# Над винно-темном море

Гарри Тертлдав

Над винно-темном море


ПРИМЕЧАНИЕ О ВЕСАХ, МЕРАХ И ДЕНЬГАХ


Я, насколько мог, использовал в этом романе веса, меры и монеты, которые мои персонажи использовали бы и с которыми столкнулись бы в своем путешествии. Вот некоторые приблизительные эквиваленты (точные значения варьировались от города к городу, что еще больше усложняло ситуацию):


1 цифра = 3/4 дюйма


4 цифры = 1 ладонь


6 пальм = 1 локоть


1 локоть = 1 1/2 фута


1 плетрон = 100 футов


1 стадион = 600 футов


12 халкоев = 1 оболос


6 оболоев = 1 драхма


100 драхмай = 1 мина


(около 1 фунта серебра)


60 миней = 1 талант


Как уже отмечалось, все это приблизительные данные. Для оценки того, насколько сильно они могли варьироваться, талант в Афинах составлял около 57 фунтов, в то время как талант в Эгине, менее чем в тридцати милях отсюда, составлял около 83 фунтов.


1


Менедем и его Кузенсострат направились к "Афродите" в главной гавани Родоса. Оба молодых человека были одеты в шерстяные хитоны длиной до бедер. Соклей был в шерстяной хламиде поверх туники. На самом деле ему не нужен был плащ; в монте-Антестерионе все еще было поздно, перед весенним равноденствием, но с ясного голубого неба светило теплое солнце. Как и все мужчины, которые часто ходили в море, два кузена ходили босиком даже по суше.


С севера дул легкий бриз. Попробовав его, Менедем опустил голову в предвкушении."Скоро будет хорошая погода для плавания ", - сказал он. Он был маленьким, гибким и очень красивым, его лицо было чисто выбрито в стиле, который Александр Македонский сделал популярным двадцать лет назад.


"Конечно", - согласился Соклей. Он провел достаточно лет, обучаясь в Афинах, чтобы иметь более резкий акцент, чем дорическое произношение, обычное на Родосе. Пренебрегая модой, он отпустил бороду. Он возвышался более чем на полголовы над своим двоюродным братом. "Я слышал, некоторые торговцы уже вышли в море".


"Я слышал то же самое, но отец говорит, что еще слишком рано", - ответил Менедем.


"Возможно, он прав". Соклей, по мнению Менедема, в целом проявил слишком много сдержанности для человека, который был всего на несколько месяцев старше его.


"Я хочу быть там", - сказал Менедем. "Я хочу что-то делать. Всякий раз, когда мы зимуем, я чувствую себя зайцем, попавшим в сеть".


"Достаточно, чтобы пережить зиму", - сказал Соклей. "То, что ты делаешь потом, позволяет тебе добиться успеха, когда ты можешь плавать".


"Да, дедушка", - сказал Менедем. "Неудивительно, что я командую "Афродитой", а ты следишь за тем, что происходит на ее борту".


Соклей пожал плечами."Боги дают одному человеку одно, другому - другое. Ты всегда готов воспользоваться моментом. Ты всегда был таким, сколько я себя помню. Что касается меня... - Он снова пожал плечами. Несмотря на то, что он был немного старше и намного крупнее из них двоих, ему пришлось привыкнуть к жизни в тени Менедема."Как ты сказал, я слежу за вещами. У меня это хорошо получается".


"Ну, там с тобой никто не посмеет поссориться", - великодушно сказал Менедем. Он повысил голос до крика и приветствовал "акатос" впереди: "Эй, Афродита!"


Плотники в хитонах и обнаженные матросы на борту торговой галеры махали Менедему и Соклею."Когда мы выходим, шкипер?" окликнул один из матросов. "Мы так долго торчали в портвейне, что у меня размякли руки".


"Мы это исправим, не волнуйся", - со смехом сказал Менедем. "Теперь это не займет много времени, я обещаю". Его острый взгляд темных глаз метнулся к плотнику на юте сорокакубитного судна. "Привет, Хремес. Как идут дела с новыми рулевыми веслами?"


"Они почти готовы, капитан", - ответил плотник. "Я думаю, они будут еще больше, чем те, что были у вас раньше. Маленький лысый старичок, сидящий в кресле с подушкой под задом, мог повернуть ваш корабль так, как вы хотели, чтобы он шел ". Он приглашающе помахал рукой. "Поднимайся и прочувствуй это на себе".


Менедем тряхнул головой, показывая, что отказывается. "На самом деле не могу этого сделать, пока судно не окажется в воде, а не вытащено, чтобы сохранить бревна сухими". Соклей последовал за ним, он направился к носу корабля. На "Афродите" было по двадцать весел с обеих сторон, что давало ей почти столько же гребцов, сколько на пятиконтере, но она была шире, чем пятидесятивесельные галеры, столь любимые пиратами: в отличие от них, ей приходилось перевозить груз.


Соклей постучал ногтем по головному кожуху "Афродиты" ниже ватерлинии. "Все еще хорошо и исправно".


"Так было бы лучше", - сказал Менедем. "Мы только что заменили его в позапрошлом году". Он также постучал по одному из медных гвоздей, крепивших свинец и просмоленную шерстяную ткань под ним к дубовой обшивке корпуса.


Наверху, на носу, другой плотник заменял потерянный гвоздь, который помогал прикреплять трехлопастную бронзаму к бревнам носовой части внутри нее. Должно быть, он услышал замечание Менедема, потому что поднял глаза и сказал: "И держу пари, ты тоже был рад, что наконец смог это сделать в позапрошлом году".


"У него здесь есть молодежь", - сказал Соклей.


"Нет, мы наконец-то вернули его и его приятелей", - ответил Менедем. "Какое-то время обычным родосцам было чертовски трудно нанять плотников для работы на них - все строили корабли для Антигона, чтобы использовать их против Птолемея".


"Это была ошибка - я имею в виду помощь Антигону", - сказал Соклей. "У Родоса слишком много дел с Египтом, чтобы мы могли встать не на ту сторону Птолемея".


"Ты можешь так сказать - ты учился в Афинах. Ты не знаешь, как там обстояли дела". Менедем нахмурился при воспоминании. "Ни у кого не хватило смелости попытаться скрестить Одноглазого Антигона, поверь мне".


Когда терны с визгом перелетели через борт, Соклей сделал успокаивающий жест. "Хорошо. Я бы не хотел пытаться скрестить его сам, раз уж ты так выразился". Раздался еще один визг, на этот раз более громкий, хриплый и гораздо ближе, чем высоко летящие морские птицы. Соклей подпрыгнул. "Клянусь египетским псом, что это было?"


"Я не знаю". Менедем потрусил прочь от "Афродиты". "Пошли. Давай выясним".


Соклей в знак протеста вскинул руки. "Наши отцы послали нас сюда, чтобы посмотреть, готов ли корабль к отплытию".


"Мы сделаем это", - бросил Менедем через плечо. "Но что бы ни производило этот шум, возможно, эллины в Италии раньше такого не видели. Я знаю, что никогда не слышал этого раньше ".


Снова раздался ужасный визг. Он звучал больше как горн, чем что-либо другое, но на самом деле это был и не горн. "Я надеюсь, что никогда больше этого не услышу", - сказал Соклей, но, как он делал очень часто, он последовал за Менедемом.


Поскольку визги, однажды начавшись, раздавались через довольно регулярные промежутки времени, для их отслеживания не требовалось собак. Они доносились с ветхого склада у причала, примерно в плетроне от theAphrodite. Владелец здания, толстый финикиец по имени Химилкон, выбежал, зажав уши руками, как раз в тот момент, когда Менедем и Состратострос подбежали.


"Привет", - сказал Менедем. "Это тот звук, который издает леопард?"


"Или какой-нибудь египетский волшебник вызвал какодаймона из глубин Тартароса?" - добавил Соклей.


Химилкон покачал головой из стороны в сторону, как делали финикийцы, когда хотели сказать "нет". "Ни то, ни другое, мои хозяева", - ответил он на греческом с гортанным акцентом. Золото сверкало на кольцах, которые пронзали его уши. Он дернул себя за курчавую черную бороду, гораздо длиннее и гуще, чем у Соклея, чтобы показать свое огорчение. "Эта проклятая птица приятна, но она сведет меня с ума".


"Птица?" Менедем поднял бровь, услышав еще один визг. "Какая птица? Тигр с бронзовым горлом?"


"Птица", - повторил Химилкон. "Я не помню названия по-гречески". Он крикнул вглубь склада: "Хиссалдомос! Достаньте клетку, чтобы показать этим прекрасным джентльменам восхитительное существо".


"Он хочет, чтобы ты купил это, что бы это ни было", - прошептал Соклей Менедему. Капитан "Афродиты" нетерпеливо склонил голову в знак согласия.


Изнутри донесся голос Хиссалдомоса: "Сейчас буду, босс". Кряхтя под тяжестью, карийский раб вынес большую, тяжелую деревянную клетку и поставил ее на землю рядом с Химилконом. "Держи".


Менедем и Соклей присели, чтобы заглянуть сквозь перекладины клетки. Очень большая птица с блестящими голубыми перьями и причудливым хохолком на макушке уставилась на них черными, как бусинки, глазами. Оно открыло свой бледный клюв и издало еще один визг, еще более ужасающий из-за того, что раздался с более близкого расстояния.


Потирая ухо, Менедем посмотрел на Химилькона. "Что бы это ни было, я никогда раньше такого не видел".


Хиссалдомос придумал греческое слово: "Это павлин".


"Это верно, обезьяна", - сказал Химилкон с гордостью, которая была бы еще большей, если бы ему не приходилось говорить, чтобы не визжать.


"Павлин!" - воскликнули Менедем и Соклей в волнении и неверии. Менедем погрозил существу пальцем и процитировал Аристофана, своего любимого драматурга: "Кто ты, птица или павлин?"


"Мы с моим рабом сказали тебе, что это был павлин", - сказал финикийский купец, который, вероятно, никогда не слышал о Птицах. "И будь осторожен с его руками. Он кусается".


"Откуда оно берется?" Спросил Соклей.


"Индия", - ответил Химилкон. "С тех пор, как божественный Александр отправился туда с армией вас, эллинов, больше этих птиц вернулось во Внутреннее море, чем когда-либо прежде. Павлин у меня здесь, а пять павин все еще в клетках на складе.Они тише, чем он, хвала Ваалу ".


"Из Индии?" Соклей в замешательстве почесал в затылке. "Но Геродот в своей истории ничего не говорит о павлинах в Индии. Он рассказывает об одежде, сделанной из древесной шерсти, и огромных муравьях, добывающих золото, и самих индейцах с их черными шкурами и черной спермой. Но ни слова о павлинах. Можно подумать, что если бы они приехали из Индии, он бы так и сказал ".


Химилкон пожал плечами."Я ничего не знаю об этом эллине, кем бы он ни был. Но я знаю, откуда берутся пикоки. И если он не говорил о них, держу пари, что он о них не знал ".


Усмехнувшись, Менедем сказал: "С этим не поспоришь, Соклей". Ему нравилось поддразнивать своего кузена, который, как он иногда думал, скорее прочитал бы о жизни, чем жил ею. Он еще раз взглянул на павлина, затем спросил Химилькона: "Что это за перья, наваленные на него сверху? Не похоже, что они растут у него из спины".


"Нет, нет, нет". Финикиец сделал легкие толкающие движения, как бы отрицая саму идею. "Это хвостовые перья. Клетка слишком маленькая, слишком переполнена".


"Весь этот беспорядок? Это хвост?" Менедем снова приподнял бровь. "У тебя есть я".


"Ничего подобного". Химилкон выпрямился, являя собой воплощение оскорбленного достоинства. "Я покажу тебе". Он повернулся к Хиссалдомосу. "Открой дверь и выпусти это, чтобы показать джентльменам. Они могут быть клиентами, а?"


Его рабу было явно все равно, были Менедем и Соклей клиентами или нет. "О, босс, имей сердце!" - причитал карианец. "Я тот, кому потом придется загонять это обратно".


"А что еще тебе нужно сделать?" Возразил Химилкон. "Она не улетит; ее размах подрезан. Продолжай, ты, ленивый ни на что не годный человек".


Бормоча что-то себе под нос, Хиссалдомос присел на корточки и расстегнул два бронзовых крючка с проушинами, которые удерживали дверь клетки закрытой. Даже после того, как он открыл дверь, павлин вышел не сразу. "Он глупый", - сказал Хиссалдомос, глядя на двух эллинов. "Я хочу сказать тебе, он действительно глуп".


Но затем, издав еще один крик, павлин, наконец, казалось, осознал, что произошло, и выбежал из клетки. Менедем воскликнул в изумлении. Он видел, что оно большое, но не представлял, насколько: его тело было размером почти с лебедя, а хвост - Химилконхад не солгал - по крайней мере, вдвое превышал его видимый размер.


"Он прекрасен", - выдохнул Соклей. Солнце металлически поблескивало на голубых и зеленых перьях тела и хвоста павлина.


Менедем склонил голову в знак согласия. "Он, безусловно, такой. Они никогда... " Он начал было говорить, что они никогда не видели ничего подобного в Италии, но прикусил язык, прежде чем слова вырвались. Если Химилкон знал, что ему очень нужна птица, цена была обязательно того выше.


"О, вон он идет!" Хиссалдомос взвыл, когда павлин пустился наутек. "Встаньте перед ним, юные господа, и остановите его!"


И Менедем, и Состратос попытались заслонить павлина, но он увернулся от них, как взбалмошная девушка от пьяного гуляки, который пытается нащупать ее на симпозиуме. А потом оно сорвалось с места, мчась, как скаковая лошадь, и визжа на бегу. Его ноги не были похожи на гусиные или лебединые; они больше напоминали Менедему ноги дрофы или фазана.Они с Соклеем устремились за ним. Подгоняемый проклятиями Химилкона, Хиссалдомосран за ними.


Павлин продолжал пытаться подняться в воздух. Он не мог летать; как и сказал Химилкон, его крылья были подрезаны. Но каждый хлопающий, трепещущий всплеск придавал ему дополнительную скорость. "Он - быстрее - нас", - Соклей тяжело дышал.


"Я знаю". Менедем тоже тяжело дышал. "Мы могли бы принять участие в нем на следующих Олимпийских играх, и он победил бы в тире". Он повысил голос до крика: "Два оболоя тому, кто поймает птицу невредимой!"


Моряки, рабочие и прохожие уже глазели на павлина или, возможно, на зрелище трех мужчин, преследующих павлина. Перспектива награды тоже послала двойную пригоршню их за птицей, набросившись на нее со всех сторон сразу.


Обнаженный матрос схватился за павлина. "Я поймал тебя!" - торжествующе воскликнул он. Мгновение спустя он закричал еще раз, на этот раз в отчаянии: "Оймой! Помогите!" Попугай пинал и загребал его своими большими когтистыми лапами. Он бил его своими замахами. И он сильно клюнул. "Оймой!" - снова крикнул он и отпустил.


"Химилкон сказал тебе, что он может откусить палец", - сказал Соклей Менедему.


"Это был не его палец", - ответил Менедем. "И ему повезло, что он его не откусил".


С тех пор никто, казалось, не горел таким желанием разделаться с павлином. С порога своего склада Химилкон крикнул: "Загоните его обратно сюда". Люди были более готовы попробовать это. Крича, размахивая руками и швыряя камешки - и оставаясь на почтительном расстоянии, - им удалось повернуть павлина так, что он устремился к финикийскому купцу, а не прочь от него.


"Она растопчет его, если он попытается поймать ее сам", - сказал Менедем, продолжая бежать за птицей.


"Он вынес что-то еще из здания", - сказал Соклей. "Похоже на другую клетку".


Когда они немного расслабились, Менедем спросил: "Это там еще один павлин?"


"Не обезьяноподобный". Ответил Соклей. "Видишь, насколько это проще?"


Павлин увидел то же самое, что и Соклей, и к тому же гораздо быстрее. Его занесло и он остановился, песок и гравий взлетели из-под его пальцев. Внезапно оно, казалось, забыло о толпе людей, преследующих его. Заметив это, Менедем тоже замедлил шаг и махнул своим товарищам, чтобы они остановились вместе с ним.


"Что оно делает?" кто-то спросил.


"Выпендривается перед павой", - ответил Соклей.


И тогда все, даже Джимилкон, воскликнули: "А-а-а!" - когда павлин поднял свой длинный хвост и широко расправил его. Голубые пятна на зеленых и желтых перьях поймали и удержали свет. Павлин медленно попятился к павине в клетке, затем повернулся, чтобы показать ей все великолепие.


"Глаза Аргоса", - тихо сказал Соклей.


"Нет никакого мифа об Аргосе и павлине", - сказал Менедем.


"Конечно, нет", - сказал Соклей. "В те дни, когда создавались мифы, кто когда-либо видел павлина? Но если бы люди знали, это был бы миф, который они бы создали ".


Пока они разговаривали, Химилкон, практичный человек, набросил сеть на растерянного павлина. Он издал испуганный крик и снова попытался убежать, но не смог. Несмотря на его борьбу, Химилкон и Хиссалдомос загнали его обратно в клетку, не нанеся ему ничего, кроме незначительных телесных повреждений.


"Пожалуйста, не выпускай его снова в ближайшее время, босс", - взмолился карианский раб, застегивая крючки и проушины, которые удерживали павлина взаперти.


"О, заткнись."Торговец занес ногу, словно собираясь пнуть Хиссалдомоса, но смягчился."Если у меня будет покупатель, я заставлю птицу повторить его шаги".


"А я через мое, клянусь Зевсом Лабрадором", - проворчал Хиссалдомос. Он хмуро посмотрел на Менедема и Соклея. "Кроме того, кто сказал, что они клиенты? Просто пара зевак, если ты спросишь меня".


"О, мы могли бы быть заинтересованы ... если цена будет подходящей", - допустил Менедем.


В схватке с Химильконом и Иссальдомосом павлин сбросил одно из своих удивительных перьев на хвосте. Менедем поднял его с земли и полюбовался им. "Три боболоя, если хочешь оставить себе", - отрывисто сказал Химилкон.


"Половина адрахмы?" Менедем взвизгнул. "За перо?" Драхма в день могла бы накормить мужчину и его семью - не в любом стиле, но это дало бы им крышу над головой и спасло бы их от голода. "Это грабеж!"


Химилкон улыбнулся. "Я вычту это из цены птицы ... если ты не против".


Как и у любого эллина, отправляющегося куда-нибудь потратить немного денег, у Менедема была пара оболоев, зажатых между щекой и зубами. Он выплюнул маленькие серебряные монеты на ладонь и вытер их о тунику. Затем он толкнул локтем своего двоюродного брата, который достал еще одну. Менедем вручил монеты Химилькону. Финикиец отправил их себе в рот. Менедем спросил: "Ну, чего ты хочешь для него - и для павов тоже?"


Некоторые из мужчин, которые преследовали павлина, вернулись к тому, чем занимались, теперь, когда он вернулся в свою клетку. Другие слонялись вокруг, наблюдая за торгом, который также мог оказаться интересным.


Химилкон задумчиво пощипал свою причудливо завитую бородку. Он вложил в это так много, что мог бы быть актером в комедии, использующим свое тело, чтобы донести то, чего не могла донести его маска. Наконец, нарочито бесхитростно, он сказал: "О, я не знаю. "Мина-птица" звучит примерно так".


"Фунт серебра?Сотня драхмай?" В то время как Химилкон старался казаться небрежным, Менедемос старался казаться испуганным. На самом деле, он был готов к худшему. Павлины, очевидно, предназначались для торговли предметами роскоши. Никто не стал бы выращивать их во внутреннем дворе лучше, чем цыплят. Как и любая торговая галера, "Афродита" специализировалась на перевозке роскоши. У нее не было возможности получать прибыль, перевозя пшеницу или дешевое вино, как это могло бы сделать пузатое парусное судно.


Менедем бросил взгляд на Соклеоса. Немного медленнее, чем следовало, вмешался его кузен: "Это оскорбление, Химилкон, чистое высокомерие. Половина этого количества была бы возмутительной, и ты это знаешь ".


Химилкон снова покачал головой взад и вперед, затем тряхнул ею, как сделал бы эллин в знак несогласия. "Ничего подобного, о лучшие. Я знаю вас обоих. Я знаю ваших отцов. Если ты купишь моих птиц, ты увезешь их куда-нибудь далеко и продашь на много дороже, чем заплатишь. Скажи мне, что я ошибаюсь ". Он упер руки в бока и вызывающе посмотрел на молодых людей.


"Без сомнения, мы попытаемся это сделать", - сказал Менедем. "Но что, если павлин умрет, пока мы будем в море? Что мы тогда продадим?" Я видел паву в ее клетке; она недостаточно хорошенькая, чтобы приносить много сама ".


"Разводи ее до петуха. Разводи всех кур, которых ты купишь - если ты купишь хоть одну; если ты не будешь продолжать пытаться обмануть меня - до петуха", - ответил Химилкон. "Как только они лягут, у вас будет много птиц на продажу".


Соклей сказал: "Но только один павлин показывает, чего хотел бы любой, кто покупает у нас птицу".


Улыбка Химилкона, возможно, продемонстрировала зубы акулы, а не его собственные, которые были квадратными и довольно сочными. "В таком случае, ты должен заплатить мне за него больше, э, не меньше".


Прихлебатели рассмеялись и захлопали в ладоши. Менедем бросил на Соклея еще один взгляд, на этот раз сердитый. Но Соклей вскинул голову так спокойно, как будто его противник не нанес решающего удара. "Вовсе нет", - сказал он. "Мина - это слишком много для павлина, и слишком много для павы".


"Без павлинов вы больше не получите павлинов", - сказал Химилкон. "В этом их ценность".


"Мы дадим тебе полторы амины за павлина и пять горошин", - сказал Менедем, гадая, как громко его отец - и отец Соклея тоже - будут кричать на него за то, что он ввязался в эту авантюру.


Не громче, чем сейчас кричал Химилькон; он был уверен в этом. "Двадцать пять драхмай за птицу?" Феникийский торговец взревел. "Ты не торговец - ты пират, грабящий честных людей. Я скорее зажарю птицу сам, чем продам ее за это".


"Пригласи нас на банкет", - холодно сказал Соклей. "Белое вино с Тасоса им бы понравилось, как ты думаешь? Давай, кузен". Он положил руку на плечо Менедема.


Менедем не хотел уходить. Он хотел остаться и поторговаться с Химильконом или, возможно, ударить фениксийца по лицу. Но когда он сердито повернулся к Соклею, он увидел что-то в глазах своего кузена, что заставило его призадуматься. Он склонил голову в знак согласия. Иногда единственным способом заключить выгодную сделку было притвориться, что это не имеет значения. "Поехали", - сказал он.


Они начали уходить. Если Химилкон будет молчать, им придется продолжать идти. Менедем этого не хотел. Сколько заплатили бы богатые эллины в Тарасе или Сиракузах за павлина?Намного больше, чем мина, или он сильно ошибся в своих предположениях.


Из-за их спин Химилкон сказал: "Поскольку я раньше имел дело с вашими семьями, я мог бы - просто мог, заметьте - позволить вам съесть шесть птиц за пять миней, хотя я бы не сделал этого ни для одного другого мужчины, рожденного женщиной".


Менедем и Соклей со всей видимостью неохоты, на какую были способны, повернули назад. Небольшая толпа прихлебателей вздохнула, переступила с ноги на ногу и устроилась поудобнее, готовясь насладиться долгим бранным торгом.


У них тоже есть один. После долгих восклицаний и многочисленных обращений к богам, как греческим, так и финикийским, двое кузенов договорились с Химильконом о пятидесяти драхмах за каждого павлина и семидесяти пяти за павлина. Как раз тогда, когда все казалось согласованным, Менедемосс внезапно вскинул голову и сказал: "Нет, так не пойдет".


Химилкон с недоумением посмотрел на него. "Что теперь?"


Подняв купленное им причудливое хвостовое перо, Менедем сказал: "Семьдесят четыре драхмая, три коболоя за павлина".


Финикиец ткнул языком в щеку, нащупывая серебряные монеты, которые он уже получил от Менедемоса. "Хорошо", - сказал он. "Семьдесят четыре драхмая, это триоболоя".


"У нас самих будет интересный груз, когда "Афродита" выйдет в море", - сказал Соклей, когда они с Менедемом возвращались из гавани в свои дома, которые стояли бок о бок рядом с храмом Деметры в северной части города.


"У отца на складе есть эти банки с чернилами", - согласился Менедем, - "и рулоны папируса с ними, и флаконы египетского макового сока тоже. И мы добавим Хиос и возьмем немного вина. Он провел языком по губам. "Нет ничего вкуснее Хиана. Оно густое, как мед, и даже слаще".


"Хиан тоже намного крепче меда", - заметил Соклей. "Это вино, которое нужно пить хорошо разбавленным".


Фыркнув, Менедемосс сказал: "Это вина того урожая, которые можно пить хорошо разбавленными, мой дорогой кузен. Что касается меня, то я люблю время от времени немного повеселиться".


Соклей вздохнул."Мне нравится пить вино. Мне не нравится разбавлять его, как варвар. Мне не нравится напиваться, ломать вещи и ввязываться в драки". Он был или, по крайней мере, пытался быть умеренным. Все философы утверждали, что умеренность - это добродетель. Судя по выражению лица Менедема, он счел это не только пороком, но и отвратительным пороком. Соклей снова вздохнул. Его двоюродный брат обладал всеми примечательными хорошими чертами: он был красив, общителен, силен, проворен.Он мог так же легко спеть песню, как вести корабль сквозь шторм, не выказывая страха.


А как насчет тебя?Спросил себя Соклей. Он пожал плечами. Никто никогда не писал "Соклей прекрасен" на стенах, когда он был юношей. Он был неплохим торговцем, но он добивался того, чего добивался, с помощью разума и терпения, а не заставляя людей, подобных ему, идти на уступки или убеждая их, что черное - это белое. Он возвышался над Менедемом, но его двоюродный брат всегда сбрасывал его, когда они снимали одежду и боролись в гимнастическом зале.


У меня хороший профессиональный стиль. Теофраст сам сказал мне об этом в Афинах, и он расточает похвалы еще меньшие, чем Аристотель, когда возглавлял Ликейон. Все так говорят.Я тоже помню, что читал. И я всегда был умен - на самом деле, даже лучше, чем умен - в цифрах.


Этого показалось недостаточно.Даже с учетом умеренности и надежности этого показалось недостаточно.Соклей снова пожал плечами. Я не могу быть Менедемом. Я такой, каким меня создали боги. Я должен максимально использовать то, что они мне дали.


Его двоюродный брат рассмеялся и указал. "Смотри, Соклей. Действительно, приближается весна. Вон геккон на стене".


И действительно, темно-коричневая ящерица прильнула к серо-коричневому глинобитному кирпичу дома бедняка. Он взобрался по стене так же легко, как это могла бы сделать муха, и схватил жука, прежде чем насекомое осознало, что оно там.


Проехав полквартала от дома с гекконом, они повернули направо, чтобы ехать на север. Это был единственный поворот, который им нужно было сделать, пока они не доберутся до своих домов. Соклей сказал: "Хвала богам, Родос расположен на сетке, как Пейрей в Аттике. Любой может найти дорогу здесь или в гавани Афин. Сами Афины?" Он вскинул голову. "Там нужно родиться, чтобы знать, куда направляешься, и даже афиняне в половине случаев не уверены. Гипподамус из Милетоса был человеком божественного ума".


"Я никогда особо не задумывался об этом", - признался Менедем. "Но большинство городов довольно скверны, не так ли? Вы не сможете добраться от гавани до гостиницы на расстоянии выстрела из лука, не спросив дорогу три раза подряд, потому что улицы идут куда им заблагорассудится, а не туда, куда вам нужно."


"Конечно, - задумчиво произнес Соклей, - Пейрей и Родос - новые города; их можно было бы спланировать. Сколько прошло, два неполных столетия с момента основания Родоса? В городе, который существовал еще до падения Трои, улицы, вероятно, повторяют путь, по которому раньше бродили коровы ".


"Гомер ничего не говорит о том, была ли Троя расположена в виде сетки", - сказал Менедем. Он остановился, чтобы посмотреть на рабыню, несущую кувшин с водой обратно в свой дом. "Привет, милая!" - позвал он. Рабыня продолжила идти, но она улыбнулась Менедему в ответ.


Соклей вздохнул. Если бы он сделал это, рабыня могла бы проигнорировать его - если бы ему повезло. Если бы ему не повезло, она осыпала бы его проклятиями. Это случилось с ним однажды, в Афинах. Как щенок, который однажды сунул нос в огонь, он не хотел, чтобы это повторилось.


Гончары, ювелиры, сапожники, кузнецы, мельники, владельцы таверн и все другие ремесленники, чей труд помогал Родосу процветать, имели свои лавки в передней части зданий, в которых также жили они и их домочадцы. Некоторые из них стойко держались за то, чем зарабатывали на жизнь. Другие периодически совершали вылазки на улицу в поисках клиентов.


"Вот, посмотри на мои прекрасные терракоты!" - воскликнул гончар - или он считал бы себя аскульптором? Соклей не знал. Ему тоже было все равно. Он надеялся, что товарищ делает горшки получше, чем статуэтки из обожженной глины. Если бы он этого не сделал, его жена и дети умерли бы с голоду.


"Выходим!" - крикнул кто-то еще, на этот раз из окна второго этажа. Соклей и Менедем поспешно отпрыгнули назад. То же сделали и все остальные, кто был поблизости. Пахучее содержимое банки из-под помоев выплеснулось на середину улицы. Кто-то, кто не отскочил достаточно быстро - и в результате забрызгал свою мантию, - погрозил кулаком окну, деревянные ставни которого теперь были снова закрыты.


По улицам ходило больше мужчин, чем женщин. Почтенные жены и девы проводили большую часть времени в женских помещениях своих домов. Они посылали рабынь за покупками и выполняли для них поручения. Женам бедняков - женщинам из семей, в которых не было собственных рабов, - приходилось выходить самим. Некоторые были наглыми или просто подписывались на это. Другие носили шали и вуали, чтобы защититься от любопытных взглядов.


"Тебе не интересно, как они выглядят? - я имею в виду, под всем этим барахлом", - сказал Менедем после того, как такая женщина прошла мимо. "Подкладываю уголь в свою жаровню, просто думая об этом".


"Если бы ты увидел ее, то, вероятно, подумал бы, что она уродлива", - сказал Соклей. "Насколько ты знаешь, она бабушка".


"Возможно", - признал его родственник. "Но, насколько я знаю, она могла бы быть Еленой Троянской, вернувшейся на землю снова, или Афродитой, живущей в трущобах среди нас, бедных смертных. В моем воображении так оно и есть ".


"Твое воображение нуждается в холодной воде, вылитой на него, как пара собак, совокупляющихся на улице", - сказал Соклей. Менедем изобразил, как получает стрелу в грудь. Он расхаживал так убедительно, что напугал осла, к спине которого паутиной кожаных ремней были привязаны четыре большие амфоры оливкового масла. У парня, ведущего осла, было несколько резких замечаний по этому поводу. Менедем не обратил на него внимания.


И Соклей чувствовал себя немного виноватым, потому что он тоже иногда пытался представить, как выглядят женщины под своими накидками и туниками, под своими шалями и вуалями. Какой мужчина не делал этого время от времени? Зачем женщинам скрываться, если не для того, чтобы подстегнуть мужское воображение?


Размышляя таким образом, он почти прошел мимо собственного дверного проема. Менедем рассмеялся и сказал: "Не ходи пока со мной. Тебе нужно пойти и рассказать своему отцу о том, что мы сделали, а я расскажу своему. Знаешь, сегодня у нас дома ужин торговцев."


Соклей опустил голову, показывая, что помнит. "Я думаю, нам тоже будет о чем поговорить - если наши отцы к тому времени не освежуют нас и не продадут наши шкуры кожевникам".


"Мы заработаем деньги на этих птицах", - решительно заявил Менедем.


"Так будет лучше", - сказал Соклей. Его двоюродный брат поморщился, затем помахал рукой и отправился к себе домой.Ничто не выводило Менедема из себя надолго. Соклей хотел бы сказать то же самое. Он постучал в дверь и подождал, пока его отец или домашний раб впустят его.


Гигес, мажордом, отодвинул засовы на дверях и широко распахнул две панели. "Приветствую тебя, молодой господин", - сказал лидийский раб. "Как формируется "Афродита"?" Он знал почти столько же о бизнесе, сколько Соклей и его отец.


"Достаточно хорошо", - ответил Соклей. "Отец дома? Мы с Менедемом купили кое-какие товары, чтобы взять с собой на запад, когда поплывем, и я хочу рассказать ему о них".


"Да, он здесь", - сказал Гигес. "Он будет рад тебя видеть; Ксантос только что ушел".


"Он был бы рад увидеть кого-нибудь другого, если бы Ксантос просто ушел", - со смехом сказал Соклей. Другой торговец был честным и надежным, но смертельно скучным.


Соклей прошел через внутренний двор по пути в андрон - мужской туалет, - где он ожидал найти своего отца. Его сестра Эринна была там, поливала какие-то растения в саду с травами из кувшина. "Привет", - сказала она. "Какие новости в городе?" Кажется, Ксантос выпил немного, но я остался дома, пока он не ушел."


"Сначала я хочу рассказать отцу о некоторых делах", - сказал Соклей. "Кроме этого, я мало что услышал. "Афродита" будет готова к отплытию, как только мы решим, что погода будет достаточно хорошей ".


Эринна вздохнула. "И тогда ты и Менедем уедете до осени". Ей было восемнадцать; она была замужем три года, но после смерти мужа вернулась в дом своего отца. Темные вьющиеся волосы, которые она коротко подстригла в знак траура, наконец-то отросли и приблизились к своей надлежащей длине.


С лукавой улыбкой Соклей сказал: "Ты знаешь, что мы уходим только для того, чтобы позлить тебя".


"Я верю в это", - сказала Эринна и вернулась к поливу трав. "Ну, иди и скажи отцу все, что ты должна ему сказать. Полагаю, я когда-нибудь услышу об этом ". Она сделала вид, что обижена.


Если Отец отреагирует так, как я боюсь, ты услышишь об этом сразу же, как только он начнет реветь", - подумал Соклей. Глубоко вздохнув, он вошел в андрон.


Лисистратос сидел в кресле, перекидывая камешки взад-вперед по счетной доске и что-то бормоча себе под нос. Отец Соклеоса поднял глаза, когда освещение изменилось, когда вошел молодой человек. Лисистратос был более чем на ладонь ниже своего долговязого сына, но в остальном был очень похож на него. Его волосы были темно-каштановыми, чем у Состратоса, - фактически, почти черными, - но в последнее время в них появилась седина, потому что он прожил более пятидесяти лет.


Он улыбнулся. Его зубы все еще были в порядке, что придавало ему вид более молодого человека, несмотря на седину. "Привет, сынок", - сказал он и махнул Соклею на другое кресло. "У меня новости".


"Эринна сказала, что ты можешь", - ответил Соклей. "На самом деле, я тоже так думаю".


"Ты идешь первым". Они сказали это вместе, и оба рассмеялись.


"Продолжай,отец", - настаивал Соклей. Это было и уважение к годам его отца, и искренняя симпатия; Лисистрат не бил его больше, чем тот заслуживал, когда был мальчиком, и не раз вообще не бил его, когда знал, что тот этого заслуживает.


Его отец склонил голову в знак согласия. "Ксантос был здесь некоторое время назад", - начал он.


"Да, я знаю - Гигест сказал мне, когда я вошел", - сказал Соклей.


"Тогда ладно.Ты же знаешь, какой Ксантос. Вы должны услышать о состоянии его кишечника и речи, которую он произнес на последнем заседании Ассамблеи - которая, должно быть, была такой же скучной, как и все остальное, что он когда-либо произносил, - и насколько мы сегодня хуже героев Троянской войны." Лисистрат закатил глаза. "Но обычно ко всем плевелам примешивается немного зерна, и сегодня тоже было".


"Скажи мне", - настаивал Соклей.


"Я буду. Ты знаешь город Амфиполь, по соседству с Македонией?"


"О, да". Соклей опустил голову. "Историк Фукидид рассказывает об этом месте в своей пятой книге. Брасидас, Спартанец, победил там Клеона Афинского, хотя они оба погибли в битве."


Его отец выглядел нетерпеливым. "Я не имею в виду Амфиполис в старые времена, сынок. Я говорю о настоящем. Ты знаешь, как Кассандрос, военачальник в Европе, удерживал Роксану и Александроса, ее сына от Александра Македонского, в здешних крепостях."


"О, да", - повторил Соклей. "Александру сейчас было бы ... сколько, двенадцать? Я знаю, что он родился после смерти Александра. Он будет достаточно взрослым, чтобы в скором времени стать настоящим царем Македонии ".


Лисистратос тряхнул головой. "О, нет, он не будет. Это были новости Ксантоса: когда-то прошлой зимой, когда слухи распространялись медленно, Кассандрос убил Александроса - Андроксана тоже, для пущей убедительности."


Соклей тихо присвистнул и поежился, как будто на андроне внезапно похолодало. "Тогда теперь только генералы ссорятся из-за костей империи Александра.Кассандр в Македонии, Лисимах во Фракии, Антигон в Анатолии и дальней Азии и Птолемей в Египте".


"И Полиперхоновер на Пелопеннесе, и этот парень Селевкос, который ссорится с Антигоном во внутренней Азии", - сказал Лисистрат. "Интересно, как долго продлится мир, который ваша четверка заключила прошлым летом. Не дольше, чем один из них увидит преимущество в том, чтобы нарушить его, или я ошибаюсь в своих предположениях".


"Ты обязан быть правым". Соклей снова вздрогнул. Ему стало интересно, что бы Фукидид подумал о мире, каким он был в наши дни. Ничего хорошего, в этом он был уверен. Во времена историка каждый полис Эллады был волен идти своим путем. Теперь почти все греческие города-государства танцевали под дудку одного македонского военачальника или другого. Родос оставался свободным и независимым, но даже его собственному полису пришлось выставить македонский гарнизон после смерти Александра.


Возможно, Лисистрат думал в том же духе, потому что он сказал: "Быть полисом в наши дни - все равно что быть сардиной в стае тунцов. Но какие у тебя новости, сынок?Надеюсь, оно веселее, чем у меня ".


"Я тоже", - сказал Соклей, гадая, как отреагировал бы его отец. Что ж, он скоро узнает. Он выпалил это в спешке: "Мы с Менедемом купили павлина и пять павлинов у финикийца Гимилькона, чтобы отвезти их в Италию на "Афродите"".


"Павлин!" - воскликнул Лисистратос. "Знаешь, я никогда в жизни не видел павлина. Я ни капельки не виню тебя и твоего кузена. Если я не видел павлина, то можешь поспорить, что никто из эллинов в Италии тоже не видел. Они заплатят через нос. Его взгляд стал острее. "И сколько ты заплатил?"


Соклей рассказал ему. Он ждал, что его отец лопнет, как горшок с закрытой крышкой, который слишком долго держали на огне, разлетится вдребезги, как Зевс эгиды.


Но Лисистрат лишь погладил свою седую бороду - жест, который Соклей скопировал у него. "По правде говоря, я не имею ни малейшего представления о том, сколько стоит павлин, да и сама пава тоже", - признался он. "Подозреваю, что никто другой тоже не знает. То, что вы, ребята, заплатили, звучит не так уж плохо, если только птицы не умрут по дороге и вам не придется выбрасывать их в море - особенно павлина ".


"Мы тоже так думали", - сказал Соклей. "Это одна из причин, по которой мы смогли победить Химилкона так далеко".


"С этим человеком можно вступить в перепалку". Лисистратос снова погладил бороду. "Скажи мне... павлин так великолепен, как все воображают?"


"Он великолепнее, чем я представлял", - ответил Соклей, почти заикаясь от облегчения, что все прошло намного гладче, чем он ожидал. "Когда он расправил хвост, чтобы покрасоваться перед павой, я никогда не видел ничего подобного".


"Хорошо", - сказал его отец. "Когда мы пойдем сегодня ужинать в соседнюю комнату, мы узнаем, что скажет по этому поводу твой дядя Филодемос".


"Да, это расскажет историю", - согласился Соклей. Филодем был старшим братом Лисистрата и старшим партнером в их торговой операции. Он также был человеком менее уверенного нрава, чем Лисистрат, точно так же, как Менедем был более обидчивым, чем Сострат. Теперь Соклей склонил голову перед своим отцом. "Если вы извините меня ..."


Он поднялся по деревянной лестнице в свою спальню на втором этаже. Одна из домашних рабынь, рыжеволосая девушка примерно возраста Эринны по имени Трайсса, спускалась вниз. Судя по ее внешности и имени, которое ей дали - оно просто означало "фракийка", - ее, вероятно, захватили недалеко от Амфиполя. Соклей улыбнулся ей. Он пару раз звал ее к себе в постель. Будучи холостяком, ему сходили с рук такие вещи, в то время как у его отца возникли бы проблемы: содержание жены и любовницы под одной крышей было верным путем к неприятностям и скандалу.


Трейсса кивнула в ответ, вежливо, но не более того. Она доставила ему удовольствие; он боялся, что обратное было не так уж верно. Конечно, он должен был беспокоиться о ее мнении, только если бы захотел.


В спальне было мало мебели: кровать с набитым шерстью матрасом, ночной горшок под ней, кресло рядом и два сундука из кипарисового дерева, меньший поверх большего. В том, что Побольше, были туники и мантии Соклея. В том, что поменьше, были его книги.Когда он был в Афинах, у него были скопированные для него полные собрания сочинений Геродота и Фукидида.


Открыв сундук поменьше, он улыбнулся пряному аромату кипариса. Как и более дорогой кедр, он помогал отгонять насекомых от шерсти, льна и папируса. Он перебирал свитки папируса, пока не нашел тот, в котором находилась пятая книга мастерского повествования Фукидида о Пелопоннесской войне. Битва при Амфиполисе положила начало книге.


Как и большинство грамотных эллинов, Соклей бормотал слова папируса про себя, пока читал.На середине повествования о битве он сделал паузу, удивленно качая головой. Независимо от того, как часто он читал Фукидида, его восхищение никогда не ослабевало.Отец Зевс, если ты будешь добр, однажды позволь мне писать вполовину так же хорошо, как тот мандид. Позволь мне думать вполовину так же хорошо, как тот человек. Он предположил, что это была своеобразная молитва, но от этого не менее искренняя.


Менедем поспешил на кухню. "Я надеюсь, Сикон, сегодня вечером у нас будет что-нибудь особенно вкусное", - сказал он.


"Что ж, я надеюсь на это, молодой господин", - ответил повар. "Я делаю все, что в моих силах, какими бы трудными они ни были". Он все время жаловался.


Судя по всему, что видел Менедем, это и мелкое воровство были болезнями поваров. С ним согласились даже юмористические поэты. Пытаясь успокоить взъерошенные перья Сикона, он сказал: "Я знаю, что сайтос будет великолепным. Так всегда бывает. Никто на Родосе не печет лучше пшеничного или ячменного хлеба, чем ты. Но что у тебя есть на завтрак "Опсон"?" Вкусное блюдо ужина не так тщательно контролировалось поваром, как основное блюдо. Если бы у рыбаков был неудачный день, теопсон пострадал бы.


"Ну, всегда есть соленая рыба. У нас ее много, потому что она хранится", - сказал Сиконсайд. "И мне удалось раздобыть немного шпрот - во всяком случае, несколько.Я обжарю их на оливковом масле и подам, посыпав сыром. Добавьте немного маринованных оливок, и оно должно получиться не таким уж плохим."


"Соленая рыба? Шпроты?Оливки?" Голос Менедема с каждым словом становился все ужаснее. "Для Опсона? Для нормального ужина? С гостями?" Он хлопнул себя ладонью по лбу. "Мы разорены. Отец убьет меня, а потом я убью тебя ". Соклей указал бы на логический изъян в этом; Менедем был уверен в этом. Ему было все равно. Это была катастрофа, не меньше.


Только когда повар поднес руку ко рту, пытаясь подавить смех, Менедем понял, что он был пьян. Сикон сказал: "Ну, тогда, может быть, эти подойдут лучше", - и смахнул влажной тряпкой морепродукты, лежащие на столешнице из шифера.


"Что у нас здесь?" - Пробормотал Менедем, а затем сам ответил на свой вопрос: - Креветки. Немного прекрасных кальмаров. Угри. И ... родосский морской окунь. О, прелесть,прелесть!" Он почти мог бы говорить о гетере, которая наконец сняла свою нижнюю тунику из шелка с Коса и позволила ему увидеть себя обнаженной. "Боги позавидуют нам сегодня вечером. Все, чем мы их кормим, - это бедренные кости, завернутые в жир, и никто не знает, какое мясо люди принесут домой после жертвоприношения. Но теперь рыба - с рыбой ты знаешь, что получишь раньше времени".


"И ты за это тоже платишь", - проворчал Сикон, ни с того ни с сего, как будто он потратил свои собственные деньги, а не деньги семьи. Менедем также не сомневался, что припрятал для собственного удовольствия кое-что из купленных морепродуктов. Кто в мировой истории когда-либо видел худощавого повара?


Но все это было по дороге. Менедем похлопал Сикона по плечу. "У тебя есть то, что тебе нужно. Я знаю, мы будем гордиться тобой сегодня вечером".


"Я буду гордиться собой сегодня вечером", - сказал Сикон. "Может быть, кому-то не понравится его собственное блюдо, и он наймет меня приготовить какое-нибудь свое угощение. Каждый оболос, который я оставляю в моем тайме, приближает меня к тому, чтобы выкупить свою свободу ".


"Если ты когда-нибудь сделаешь это, боюсь, все в доме умрут с голоду", - сказал Менедем. Пусть на этом все закончится; как и большинство рабов, Сикон работал лучше в надежде на вечную свободу.


Убедившись, что ужин не пострадает из-за еды, Менедем вернулся на андрон, чтобы сообщить об этом своему отцу. "Морская собака?" Филодем сказал, как только услышал сообщение. "Хочет разорить нас, не так ли? Ты можешь съесть это один раз и умереть счастливым, но кто может позволить себе съесть это дважды?" Тем не менее, он не казался полностью разочарованным. Он не был опсофагом, тем, кто вкушает вкус на пиру, как будто это хлеб, но он наслаждался прекрасным опсоном так же, как и любой мужчина.


Менедем сделал то же самое."И угри..." У него потекли слюнки от предвкушения.


"К банкроту", - повторил Филодем. Как и его сын, он был красивым юношей, но годы сделали его рот узким, нос острым, а глаза холодными и жесткими. Когда он обратил этот озлобленный взгляд на Менедема, его сын приготовился к побоям, хотя прошло уже несколько лет с тех пор, как отец бил его. "У Сикона не будет шанса разорить нас, - сказал Филодем. - Ты и твой кузен побьете его. Павлин!"


"Если они выживут, мы получим хорошую прибыль", - сказал Менедем.


"А если они этого не сделают, ты мог бы с таким же успехом потратить больше трех миней серебра на вино, женщин и ... и собачатину", - сказал его отец. "Ты ведешь себя так, как будто мы сделаны из денег, а не так, как будто нам нужно выходить и зарабатывать их".


"Тогда мне пойти сказать Химилькону, что он может оставить этих несчастных птиц себе?" Спросил Менедем.


Как, он знал, сделал бы его отец, Филодем вскинул голову. "Нет, нет. Ты заключил сделку. Ты не можешь пойти на попятный". Он был хитрым торговцем, но человеком суровой прямоты."Ты заключил сделку. Я только хотел бы, чтобы ты этого не делал".


"Подожди, пока не увидишь павлина, отец", - сказал Менедем. "Подожди, пока не увидишь, как он распускает свой хвост. Тогда ты поймешь".


"Я видел перо, которое ты принес домой. Я могу представить птицу", - сказал Филодемос. Его отношение было настолько безжалостным, что Менедем был убежден, что он упустил много жизненных сил. Со своей стороны, Филодемос был по крайней мере наполовину убежден, что вырастил авастрела. Он продолжал. "Интересно, как отнесутся к птицам, отваренным и фаршированным оливками".


"Я не знаю", - сказал Менедем. "Однако я скажу тебе вот что, господин: выяснение этого заставит dogfish выглядеть дешевкой".


"Хех". Его отец поднялся на ноги. Он был худощавым и мускулистым и все еще сильным для мужчины своих лет. "Нам лучше убраться отсюда и позволить рабам подготовить андрон к сегодняшней ночи".


И действительно, рабы начали приносить кушетки, на которых должны были возлежать Лисистрат, Соклей и другие гости, по двое на кушетку. Они расставили их по краю террасы. Филодем не убирался; он суетился над ними, пока они не получили кушетки именно такими, как он хотел. Менедему пришлось приложить немало усилий, чтобы не нахмуриться, когда он слушал эти приказы. Его отец обращался с ним точно так же, пока он наконец не повзрослел - и до сих пор обращался, в моменты рассеянности или когда думал, что это сойдет ему с рук.


Как только все семь лож были расставлены, Филодем повернулся к Менедему. "Ты договорился о флейтистках и акробате?" - с тревогой спросил он. "После застолья было бы не так уж много приятного, если бы у нас не было артистов".


"Да, отец", - заверил его Менедем. "Джиллис пришлет Эною и Артемиду. Они обе хорошо играют, и предполагается, что они обе веселые в постели".


Его отец фыркнул. "Вот почему я оставил эти подробности тебе. Я был уверен, что ты все о них знаешь".


"А почему бы и нет?" - с улыбкой сказал Менедем. "Я бы предпочел смеяться над Аристофаном, пить хорошее вино и баловаться с флейтисткой, чем сидеть без дела, хандря и мечтая, чтобы меня отправили в изгнание, чтобы у меня было время писать историю, как это делают мои двоюродные братья". Он щелкнул пальцами. "На чем я остановился? О, акробатка. Ее зовут Филейнис, и я видел ее выступление, прежде чем сказал Джиллис отправить ее. Она может извиваться, как плетеная буханка хлеба. Вероятно, ты мог бы найти с ней способ проделать это так, что обычная женщина разорвалась бы пополам ".


"Боги хранят наследство от сына- кокпита", - сказал Филодем. "Ты потратишь все это на флейтисток и акробаток и не оставишь своему сыну ничего, кроме долгов, которые он сможет назвать своими".


"Да проживешь ты еще много лет, отец", - сказал Менедем. "Я не тороплюсь что-либо унаследовать.И я все еще на несколько лет моложе, чем ты был, когда женился в первый раз, так что я собираюсь немного повеселиться ".


Филодем возвел глаза к небесам. "К чему идет это новое поколение? Оно не стоит половины моего".


В его поколении был Александр Великий. Он, без сомнения, собирался сказать именно это. Менедем опередил его: "Нестор тоже жаловался на новое поколение в "Илиаде", но все равно они были героями".


"Чем старше я становлюсь, тем больше смысла, на мой взгляд, в словах Нестора", - ответил его отец. "А что касается тебя, то удивительно, что ты не поешь дифирамбы Терситу".


"Гомер выставляет его крикливым дураком", - сказал Менедем. Затем, увидев блеск в глазах своего отца, он поспешно ретировался.


Соклей обернул свое изображение вокруг себя и через левое плечо. Он посмотрел вниз, пытаясь изучить эффект. Он надеялся на философичность; его борода помогла бы здесь.Но истинный философ не стал бы надевать тунику под гиматий, или иначе не накинул бы накидку поверх хитона. Сократ разгуливал в любую погоду в одной тунике. Соклей пожал плечами. Он не был Сократом. Он почувствовал холод.


Кто-то постучал в дверь. Его отец: Лисистратос спросил: "Ты готов?"


"Да, отец". Соклей открыл дверь. Его отец осмотрел его, как офицер осматривает солдата в своей фаланге. Соклей покраснел. "Я не опозорю нас".


"Нет, конечно, нет", - сказал Лисистратос, хотя его голос звучал не совсем убежденно. "Пойдем, уже закат. Давай возьмем фонарик и отправимся к моему брату ".


Им нужен был факел; в это позднее время месяца луна взойдет незадолго до восхода солнца.Еще больше гостей, также с факелами в руках, стучали в дверь Филодемоса, когда они подходили. Один из мужчин повернулся к Соклею и Лисистрату и сказал: "Приветствую вас, лучшие из лучших. Это вы купили павлина у Химилькона Феникийца?"


"Я этого не делал, Ликон", - ответил Лисистрат. "Мой сын заключил сделку вместе со своим двоюродным братом Менедемом".


Лайкон расстреливал Ацостратоса вопросами, как будто тот был пращником, стреляющим свинцовыми пулями. Пока Соклей отвечал им, другой торговец, пухлый парень по имени Телефос, подошел к двери и начал задавать одни и те же вопросы снова и снова.


К облегчению Соклея, ему не пришлось отвечать им дважды, потому что дверь открылась, и Филодем сказал: "Добро пожаловать, друзья мои. Приветствую тебя, Лисистрат. Приветствую тебя, Соклей. Входите, все вы." Он принюхался. "Конечно, входите. Вы уже чувствуете запах приготовления теопсона, и скоро оно будет готово".


Через дверной проем доносился запах жареной морской еды. Гости толкали друг друга, каждый больше другого стремясь попасть внутрь. Соклей склонил голову, обращаясь к Филодему. "Привет, дядя", - сказал он.


"Привет", - снова сказал Филодем, его голос был скорее кислым, чем нет. "Я думал, когда ты спустишься на "Афродиту", ты убережешь Менедема от бед. Вместо этого я нахожу, что ты присоединяешься. Триста двадцать пять драхмай. Фу!"


"Вообще-то, триста двадцать четыре и три оболои", - ответил Соклей. "И мы привезем еще из Италии. Я действительно думаю, что привезем". Он также был неуправляемо раздражен, что Филодем должен считать его едва ли лучше педагога, раба, который водил мальчика к учителю и обратно и приглядывал за ним, чтобы тот не проказничал по дороге.


"Я надеюсь, что да". Судя по тому, как его дядя сказал это, он мог надеяться, но не ожидал.


Менедем стоял на входе в андрон, его силуэт вырисовывался на фоне факелов и ламп внутри. "Привет", - сказал он, когда Соклей подошел.


Соклей снова принюхался.Амброзийные ароматы с кухни были не всем, что он почувствовал. "Розы?" он спросил.


"А почему бы и нет?" - ответил Менедем. Он всегда был чем-то вроде денди. "Родос - город розы. На левом борту рамы "Афродиты" выбита роза, а на другом - далеко стреляющий Аполлон. Я подумал, что сегодня вечером мне стоит украсить себя ароматическим маслом ". Он понизил голос: "Я надеялся, что это поможет подсластить и отцу, но не тут-то было. Что он сказал тебе по дороге?"


"Ничего слишком хорошего", - сказал Соклей, и его кузен поморщился. Он продолжил: "Но баргейн остается в силе. У нас все еще есть шанс посмеяться последними - до тех пор, пока птицы не заболеют ". Менедем сплюнул за пазуху своего хитона, чтобы предотвратить дурное предзнаменование. Соклей спросил: "Где ты прикажешь нам лечь?"


"Почти всю дорогу направо, конечно, на ложе рядом с отцом и мной", - сказал Менедем. "Почему? Ты думал, мы будем пренебрегать тобой?"


"Не совсем", - сказал Соклей.


Должно быть, его голос звучал нерешительно. Его двоюродный брат сказал: "Отец может сердиться на нас с тобой, но он никогда бы не оскорбил дядю Лисистратоса, переместив его, и он не может переместить тебя одного и дать твоему отцу нового соседа по койке. Насколько известно внешнему миру, у нас все хорошо - мм, достаточно хорошо - ".


"Внешний мир наверняка знает о павлинах", - сказал Соклей. "Я надеюсь, что Химилькон не ходил по винным лавкам, хвастаясь тем, что победил нас.Это было бы все, что нам нужно ".


Менедем сделал движение, как будто хотел снова спрятаться за пазуху, но воздержался. "Заходи, - сказал он. - Мы поедим, потом выпьем и повеселимся с девушками-флейтистками и акробатом. А завтра будет другой день, и мы быстро выпьем наше утреннее вино и съедим сырую капусту, чтобы облегчить наши больные головы ".


По мнению Соклеоса, лучшим способом расслабиться после ночи излишеств было выпить хорошо разбавленного вина на следующий день. Это, похоже, не приходило в голову Менедему. Двоюродный брат Соклея никогда не был из тех, кто все делает наполовину.


"Проходите, ребята, проходите", - сказал Телефос. "Если вы встанете в дверях, такой здоровенный парень, как я, не сможет протиснуться". Он похлопал себя по животу и хрипло рассмеялся.


Если бы ты проводил больше времени в спортзале и меньше с миской сладостей рядом, у тебя не было бы проблем с прохождением через дверной проем, подумал Соклей. Но они с Менедемом отправились к андрону, и Телеф последовал за ними. Отец Менедема, суетясь, как гусыня, пытающаяся уследить за всеми своими гусятами сразу, проводил пухлого певца к ложу, которое он выбрал для него.


На всех кушетках лежали подушки. Соклей занял свое место рядом со своим отцом на кушетке рядом с одним из их хозяев. Лисистрат, будучи старшим, оперся на локоть в изголовье дивана. Соклей откинулся еще ниже, так что его ноги свисали с края.


Он ткнул пальцем в подушку, пытаясь устроиться поудобнее. Это было нелегко. Тихим голосом он сказал своему отцу: "Я не из тех, кого можно назвать любителями изысканных ужинов. Моя рука затекает, и я всегда проливаю еду на свою одежду ".


Лисистратос пожал плечами."Таков обычай, а обычай..."


"Является царем всего", - закончил Соклей, цитируя Геродота, цитирующего Пиндара. Его отец кивнул головой в знак согласия.


"Хорошо, где Клеагор?" Сказал Менедем, когда только одно место на одном из семи диванов осталось незанятым. "Я вижу, снова опаздывает".


"Клеагор опоздал бы на собственные похороны", - кисло сказал Филодем.


"Ну, бывают вещи и похуже", - заметил отец Соклея. "Сказать по правде, я бы не возражал быть ближе к своим". Это вызвало смешки с трех сторон прямоугольника с открытой передней частью, в котором были расположены диваны.


"Да, дядя, но на своих похоронах ты бы не стал ждать, чтобы съесть хорошую рыбу Сикона, и надеяться, что она не подгорит", - сказал Менедем.


Как раз в этот момент суетливо появился Клеагорас. Он всегда двигался так, как будто спешил, но почему-то нигде не успевал вовремя. "Тысяча извинений, мои лучшие", - сказал он, вытирая пот со лба. "Очень хорошо быть здесь, действительно очень хорошо". Он напевал, опускаясь на свой диван. Он мог бы пробежать весь путь от своего дома до этого, но бег не принес ему особой пользы.


"Ты сделал это в кратчайшие сроки, Клеагорас, и я рад, что ты это сделал". Филодемос звучал приветливо и раздраженно одновременно. Ответная улыбка Клеагораса была застенчивой. Филодемо повернулся к рабу, который вертелся у его ложа. "Иди на кухню и скажи Сикону, что мы можем начинать". Молодой человек потрусил прочь.


Мгновение спустя в "андрон" вошли рабы моря, накрывая низкие маленькие столики перед каждым диваном.Они вынесли миски с маринованными оливками и луком, чтобы начать трапезу.Соклей взял оливку правой рукой и отправил в рот. Когда он разделался со всей терпкой мякотью, он выплюнул косточку на пол. После окончания пиршества и до начала симпозиума домашние рабы убирали мусор.


Затем подали хлеб с оливковым маслом для макания. Как и все остальные, Соклей ел хлеб левой рукой. Со своего ложа на дальней стороне андрона многословный болтун по имени Ксантос сказал: "Ты знал - у меня это точно есть, совершенно уверен - что Кассандрос убил Александроса и Роксану? Убил их обоих, говорю тебе, отправил их души в дом Аида. Они мертвы.Они оба мертвы, мертвы, как соленая рыба, в этом нет сомнений ".


Это вызвало восклицания у всех, кто еще не слышал этого. Восклицания заставили Ксантоса рассказать новость снова. Во второй раз ему потребовалось больше времени, но, насколько мог видеть асСостратос, он не добавил никаких новых деталей. Другие пирующие, казалось, заметили то же самое, потому что быстро перестали задавать ему вопросы. Это, конечно, не помешало ему начать сообщать новости в третий раз.


Лисистрат наклонился к Филодемосу и спросил: "Тебе обязательно было приглашать его?" Он зевнул, прикрыв рот рукой.


Но отец Менедема покачал головой. "К сожалению, я так и сделал. Я слышал от кого-то, кому следовало бы знать, что у него есть несколько новых духов, которые должны быть у нас на борту "Афродиты". Я думаю, он позволит мне их взять, потому что его корабли придерживаются Эгейского моря и не рискуют совершать длительные рейсы на запад ".


"Хорошо". отец Соклея вздохнул. "То, что мы делаем в поисках прибыли".


Однако мгновение спустя Ксантос замолчал: рабы внесли корзины с булочками, посыпанными семенами мака, и тарелки с креветками, обжаренными в панцирях. "Опсон!" - благоговейно произнес кто-то.


Соклей и его отец, как и Менедем и его отец, без труда разделили между собой блюда, поставленные перед их ложем. Соклей брал каждую креветку большим и указательным пальцами правой руки; если бы он ел соленую рыбу, то использовал бы и средний палец. Он не мог вспомнить, когда выучил правила - сайтос левой рукой, опсон правой; один палец для свежей рыбы, два для соленой. Но, как и любой человек с хорошими манерами, он выучил. Он подумал, были ли у кого-нибудь из пирующих манеры. Хотя двое мужчин на диване были просто знакомыми, они, казалось, соревновались, кто быстрее съест креветки.


Соклей попробовал чесночный и острый киренский сильфий, которым приправляли креветки. "Сикон снова это сделал", - сказал он Менедему, бросая пустую скорлупу на оштукатуренный пол после того, как снял остатки мяса с хвоста.


Подали еще рулетов с кальмарами в качестве гарнира. Затем рабы принесли плоские листы ячменного хлеба и кусочки угря, запеченного в сыре с луком-пореем, чтобы подать их в качестве приправы.


"Воистину, наш хозяин - принц щедрости!" - сказал дородный Телефос. Он явно считал угря последним блюдом из опсона. То же самое сделал Соклей, который присоединился к аплодисментам, когда рыба-собака вошла позже. "Король щедрости!" - Воскликнул Телефос, и никто ему не возразил.


Некоторые из пирующих оставили свой хлеб почти нетронутым, чтобы сосредоточиться на опсоне. Не Соклей; для него вкус был вкусом, а сайтос - основным блюдом. Сократ одобрил бы, подумал он, даже если бы ему досталось гораздо меньше рыбы, чем некоторым другим.


Медовые лепешки и сушеные фрукты завершили трапезу. Рабы принесли маленькие чаши с водой, чтобы гости могли вымыть пальцы, затем вынесли столы из андрона. Они повернулись, чтобы убрать ракушки, рыбные кости и хлебные крошки, которыми был усыпан пол.


Когда они вернулись, то принесли гирлянды и ленты, чтобы пирующие надели их на головы. И они принесли неглубокие двуугольные чаши с длинной ручкой, а также кувшины с вином, кувшины с водой, большую миску для смешивания, кувшин для разливки и половник. Соклей наблюдал за приготовлениями к симпозиуму со странной смесью предвкушения и страха. Винный океан Диониса мог быть таким же бурным, как водянистое море Посейдона.


Первый кубок вина ata symposion всегда выпивался чистым, а последний его кусочек выливался в честь Диониса. Менедем наслаждался сладким, богатым, сильным вкусом золотисто-хианского винограда. Позволять богу есть что-либо казалось позором и пустой тратой времени, но он вылил свое возлияние на пол вместе со всеми остальными и гимном Сангдиониса.


"Теперь, - сказал его отец, - нам понадобится симпозиарх, который проведет нас через нашу совместную ночь. Кто проведет нас над винно-черным морем?"


Все улыбнулись при упоминании "Илиады". Ксантос быстро поднял руку. Все притворились, что не замечают его; пьяный он был еще менее интересен, чем трезвый. Соклей тоже поднял руку. Именно это заставило Менедема решить поднять свою. Ему нравился его кузен, но сегодня вечером ему хотелось как следует напиться, и он знал, что Состратос прикажет хорошо разбавить вино водой и пить его из неглубоких кубков всю ночь напролет.


"Пусть это будет Бенедемос", - сказал Телефос. "Мы все видели, что он знает, как хорошо провести время". Под смех и аплодисменты он был избран.


Соклей наклонился к нему и сказал: "Мы с отцом достаточно близки, чтобы добраться домой, цепляясь за стену, как тот геккон, которого мы видели этим утром, но боги помогают нашим друзьям, которые живут дальше".


Прежде чем Менедем смог ответить на это, его отец похлопал его по плечу. "Есть репутация получше, чем у дебошира", - сказал Филодем.


"Все на своем месте", - ответил Менедем так философски, словно был Соклеем."Когда приходит время для бизнеса, для бизнеса. Когда придет время для симпозиума, вина". Он махнул рабыне. "Флейтистки и акробатка здесь?"


"Да, сэр", - ответил мужчина. "Они прибыли сюда некоторое время назад".


"Ладно, хорошо.Мы можем вызвать их после того, как проведем пару раундов". Менедем чувствовал себя генералом, выстраивающим свою армию так, как он считает наилучшим. Он хлопнул в ладоши. Все пирующие - теперь уже симпозиумы - и рабы посмотрели в его сторону. "Пусть смешают вино". Все наклонились вперед. Ассимпосиарх, он установил крепость. "Пусть это будет ... три части воды и две части вина".


"Я думал, ты собираешься сказать "равные меры" и напоить нас, как македонцев, ни в чем не уступающих", - сказал его отец. "Даже три к двум - это крепкая смесь".


Менедем ухмыльнулся."Симпозиарх высказался". Никто, кроме Филодема, не жаловался.Даже Соклей просто оперся на локоть, наблюдая, как раб смешивает вино с водой в большом кратере в центре андрона. Возможно, он ожидал, что Менедем тоже закажет равные порции.


Я должен был заказать мелкого вина, подумал Менедем. Но он тряхнул головой, отвергая эту идею. Это заставило бы всех уснуть слишком рано. Он хотел почувствовать вино, да, но он хотел получать удовольствие и другими способами, пока делал это.


Когда вино было смешано, раб налил оинохое из кратера и использовал его, чтобы наполнить кубки гостей. Он начал с самого дальнего от Менедема и его отца ложа и направился к ним.


Когда кубок Менедема наполнился, он поднял его за ручки. Даже разбавленное водой вино было сладким и крепким.Все пили вместе с ним. Куда бы он ни повел, они последуют. Осушив чашу, он указал на раба, который наполнил оинохое из кратера, а затем снова наполнил чашки.


На этот раз, прежде чем выпить, Менедем сказал: "Давайте споем что-нибудь вроде песни или произнесем речь от каждого". Речи были направлены в том же направлении, что и вино. Как только Ксантос начал декламировать, Менедем понял, что допустил ошибку: торговец передал слово в слово - а слов было великое множество - речь, которую он незадолго до этого представил Ассамблее.


"Я слышал это сегодня уже дважды", - сказал Лисистратос, осушая свой кубок быстрее, чем от него требовалось.


"Прости, дядя", - сказал Менедем. "Я не ожидал ... этого".


Соклей произнес речь Брасида в Амфиполе, объяснив: "Великие дела произошли там до дня Кассандра".


Ликон сказал: "Это афинский писатель вкладывает слова в уста спартанца, или я египтянин.Спартанцы не привыкли выступать на Собраниях, и они ворчат и заикаются вместо того, чтобы выложить все просто так ".


"Это могло быть". Соклей вежливо склонил голову перед пожилым человеком. "Никто, кроме Фукидида, никогда не знал, сколько из того, что было на самом деле сказано, вошло в его речи и сколько из того, что, по его мнению, должны были сказать люди".


"И что ты скажешь, дядя?" Менедем спросил Лисистрата.


Отец Соклеоса снял алиру со стены и, аккомпанируя себе, спел стихотворение Аркилохоса, в котором он пообещал девушке, которую соблазнял, что потратит себя на ее живот и область лобка, а не внутри нее. Участники симпозиума громко захлопали в ладоши. "Конечно, ты всегда говоришь им об этом заранее", - крикнул кто-то, и все засмеялись.


Лисистратос махнул Менедемосу. "Теперь твоя очередь".


"Так оно и есть". Менедем поднялся на ноги. "Я дам тебе "Илиаду", ту часть, где Патрокл убивает Сарпедона". Греческий, который он декламировал, был еще древнее и старомоднее, чем тот, который использовал Аркилохос:


"Тогда Сарпедон промахнулся своим сверкающим копьем.


Острие копья прошло над левым плечом Патроклоса,


Но не поразил его.Патрокл сделал свой


Вторая атака бронзой. Ни один тщетный бросок не покинул его руки,


Но это ударило как раз туда, где билось сердце в его груди.


Он упал, как дуб или маленький тополь


Или падает величественная сосна, когда мужчины -плотники - валили ее


В горах с недавно заточенными топорами для изготовления корабельного леса.


И он упал перед своими лошадьми и колесницей и лежал, распростершись,


Визжащий, хватающийся за кровавую пыль,


Как когда лев нападает на стадо и убивает


Великодушный бурый бык среди ковыляющих быков.


Бык ревет, когда его убивают львиные челюсти.


Так воинственный ликийский командир пришел в ярость после смертельной раны


От Патрокла и адресовал его другу и компаньону - "\t


Менедему не представился случай сказать то, что Сарпедон сказал Главку, потому что Ксантос взорвался: "Визей из эгиды, аргивяне убили недостаточно ликийцев во время Троянской войны. У нас все еще слишком много вонючих пиратов, всего в двух шагах от Родоса."


"Даже Геракл не смог бы бросить камень отсюда в Ликию", - сказал буквально мыслящий Соклей, но головы всех вокруг андрона опустились, соглашаясь с Ксантосом. Ликия лежала менее чем в восьмистах стадиях к востоку, и за каждым ликийским мысом можно было рассчитывать на то, что за ним скрывается стремительный пятиконтер пиратской команды или еще более стремительный полуолиал, готовый напасть на честное торговое судно.


Вместо того, чтобы продолжать, Менедем склонил голову перед своим отцом, который также выбрал Гомера: отрывок из "Одиссеи", где Одиссей со своими товарищами ослепил циклопа Полифема, предварительно хитро назвавшись Никем. Когда другие Циклопы спросили его, в чем дело, он никого не винил - ни Оутиса, ни Одиссея. Участники симпозиума усмехнулись игре слов.


"Еще один круг", - сказал Менедем рабу, ухаживающему за кратером. "На этот раз наполните кубки глубже, а затем пригласите девушек-флейтисток и акробата". Он повысил голос: "Пейте, друзья мои! У нас впереди еще много вина".


Более глубокие чашки были похожи на деловые кружки. Они и близко не были такими красивыми, как неглубокие чашки на высоких ножках, с которых начался симпозиум, но вмещали более чем в два раза больше.Менедем влил вино себе в горло. Поскольку он был симпозиархом, остальные мужчины должны были следовать его примеру.


В нем танцевали Эноа и Артемис, оба исполняли застольную песню из Афин на своих двойных флейтах. Девушки-флейтистки были одеты в шелковые хитоны, достаточно прозрачные, чтобы было видно, что они опалили волосы у себя между ног пламенем лампы. Участники симпозиума кричали и подбадривали.Мгновение спустя эти радостные возгласы удвоились, потому что Филейнис-акробатка последовала за флейтистками в андрон, идя на руках. Она была обнажена; ее намасленная кожа блестела в свете лампы.


Филодем подтолкнул Менедема локтем, когда приветственные крики участников симпозиума стали еще громче. "Девушки достаточно хорошенькие", - сказал мужчина постарше. "Я не могу этого отрицать".


"Я рад, что ты доволен", - ответил Менедем. Его отец был суровым человеком, но справедливым. "Надеюсь, шумиха не побеспокоит твою жену, там, на женской половине". Мать Менедема умерла; его отец женился на молоденькой невесте пару лет назад и надеялся на еще детей.


"Мы уже проводили здесь симпозиумы раньше", - сказал Филодемос, пожимая плечами. "Она может залепить уши воском, если шум станет слишком сильным, как это сделали люди Одиссея, проплывая мимо Тересов". Он склонил голову набок, прислушиваясь к музыке. "Они тоже неплохо играют на флейте".


"Через некоторое время один из них сможет играть на моей флейте", - сказал Менедем. "Они и в этом хороши". Его отец усмехнулся. Затем они оба громко рассмеялись. После серии перекатов через Андрон Филейнис оказалась на коленях у Соклея. Вместо того, чтобы поласкать ее или начать заниматься любовью прямо здесь и сейчас, двоюродный брат Менедема отшвырнул ее, как будто она была в огне.


"Она не кусается, Соклей", - сказал Менедем. "Нет, если только ты сам этого не захочешь". Он откинул голову и рассмеялся; он мог чувствовать вино, все в порядке.


Соклей пожал плечами."Она выбрала меня, потому что я молод, и она надеялась, что я влюблюсь в нее по уши". Он снова пожал плечами. "Боюсь, что нет".


"Хорошо, кто-нибудь еще скоро проделает свой зазубрину в ее шипе", - ответил Менедем, как будто говорил о бизнесе корабельщика, а не Афродиты. Соклей, казалось, оставался трезвым, даже когда был пьян. Бедняга, подумал Менедем.


Конечно же, Филейниссон прижалась к Ксантосу, который начал много говорить. Ты собираешься наскучить ей или надоедать ей? Менедем задумался. Когда в нем было вино, это выглядело очень забавно. Он приказал рабу обойти вокруг и снова наполнить чашки участников симпозиума. Телефос дал Артемеису выпить из своей кружки. Пока она глотала вино, волшебник запустил руку ей под тунику. "Какой у тебя гладкий маленький поросенок", - сказал он, лаская ее.


"Внутри еще вкуснее", - сказала она, взялась за спинку дивана и подняла ее в воздух обратной стороной. Телефос встал у нее за спиной и проверил ее слова.


Менедем помахал Евноа. Он был сыном хозяина. Он нанял ее и других девушек. Она поспешила к нему. "Чего бы ты хотел?" спросила она. Он сел на диване. Она присела перед ним на корточки на полу, ее голова качалась вверх-вниз, затем, по его жесту, забралась на диван и присела на него. Ее дыхание было сладким от винных паров. И внутри она тоже была гладкой.


2


Размахивая тряпкой, Эриннаран уводила паву. "Убирайся из моих трав, мерзкая тварь!" Сестра Соклеоса закричала. "Кыш!"


"Что у него в клюве?" Спросил Соклей с края двора, когда пава неохотно отступила.


"Морской ящер", - ответила Эринна. И действительно, хвост исчез в пищеводе рыбы. Эринна продолжила: "Я не возражаю, когда павлины едят ящериц и мышей. Но они также едят тмин и фенхель. Я не думаю, что ты их достаточно кормишь ".


"Я так и делаю". Соклей возмущенно указал на ячмень, разложенный в широкой чаше, из которой ели два других пава. "Они получают почти столько же, сколько рабыня. Я просто думаю, что они любят немного опсона к своим сайто, так же, как и мы ".


Эринна закатила глаза."Ну, они могут достать его где-нибудь, кроме моего сада с травами".


"Могло быть хуже", - сказал Соклей. Ужасный, отдаленно похожий на звук рога звук из соседней двери показал, что могло быть хуже. "У Менедема в доме павлин. Он делает все, что делают павы, и, кроме того, кричит в четыре раза громче".


"Я не могу дождаться, когда ты выведешь для этого всех павов", - сказала его сестра. "Я не могу дождаться, пока ты отвезешь их на "Афродиту" и уплывешь с ними далеко-далеко".


"Этому не место", - сказал Соклей. "Теперь, когда корабли начинают заходить в нашу гавань, Менедем недовольный каждым днем, когда галера остается здесь".


"Я буду скучать по тебе", - сказала ему Эринна. "Но я совсем не буду скучать по этим несчастным, несносным птицам". Павлин, которого она прогнала из сада с травами, бочком вернулся к растениям, несомненно надеясь, что она забыла о нем. Однако забыть о такой большой птице было нелегко. Эринна снова взмахнула тканью, и павлин отпрянул.


Соклей мог бы поклясться, что видел гнев в черных глазах-бусинках птицы. Он сказал: "Знаешь, тебе не обязательно самому присматривать за садом. Ты мог бы заставить рабыню сделать это ".


"Я попробовала это вчера", - мрачно сказала Эринна. "Она уделяла больше внимания своей кружке вина, чем гороху, и нам на некоторое время не хватит чеснока - либо этого, либо купите немного у людей, в чьих садах растут только улитки или гусеницы, а не эти, эти - козлята с перьями, вот что это такое".


Прежде чем Соклей смог ответить, павлин по соседству снова издал свой жалобный крик. По соседству залаяли собаки. Они тявкали изо всех сил с тех пор, как павлины прилетели в дома Соклея и Менедема. Птицы, вероятно, пахли для них как пир, а павлин особенно шумел, напоминая им, что он рядом, даже когда ветер дул не с той стороны.


Из соседней комнаты донесся еще один ужасный шум, за которым последовали не менее ужасные проклятия. "Пришлось натереть тебя оливками и сварить в кастрюле!" Менедем закричал."Поджарим тебя на медленном огне! Пусть твои павины будут по-птичьи хлопать, чтобы ты не смог пописать через свой павлиний член!"


Эринна хихикнула.Соклей почувствовал, что ему больше хочется зааплодировать. Это был не Аристофан, но Итал больше всего мог бы им быть. Затем Менедем снова закричал, на этот раз от боли.Соклею не нужно было видеть сквозь разделявшие их стены, чтобы быть уверенным, что павлин отомстил. Он задавался вопросом, лягался ли он или бил. Павлины были грозны с обоих концов - и своими бьющимися крыльями, - как, к своему огорчению, обнаружил незадачливый моряк, преследовавший павлина.


Эринна сказала: "Тебе действительно следовало удержать Менедема от покупки этих чумных птиц".


Соклей вскинул голову. "Как только Менедем вознамерится что-то сделать, Двенадцать олимпийцев не смогут его остановить. Он далеко пойдет - попомните мои слова. Конечно, ему, возможно, тоже придется действовать довольно быстро, чтобы оставаться на виду у всех мужей, которых он оскорбил ".


"О". Эринне пришлось еще раз махнуть тряпкой перед павой. Соклей надеялся, что это отвлечет ее, но этого не произошло. Заставив птицу отступить, она спросила: "Это действительно правда? Я имею в виду Менедема".


"Во всяком случае, кое-что из этого есть", - ответил Соклей.


Его сестра цокнула языком сквозь зубы. "Респектабельным женщинам приходится довольствоваться простой колбасой, если их мужья им не нравятся. Мужчины могут иметь всех женщин, каких захотят. Едва ли кажется справедливым, что они охотятся за женами, когда они могли бы окунать свои фитили с рабынями и шлюхами ".


"Я полагаю, что да". Соклей подумал о рыжеволосой фракийской рабыне. Но Эринна говорила не о нем; она говорила о Менедеме. Он сказал: "Ты же знаешь, какой наш кузен. Для него иногда половина причины что-то делать - это знать, что он не должен".


"Это могло быть". Эринна задумалась. "На самом деле, вероятно, так и есть. Но что бы он сказал о тебе, если бы у него был шанс?"


"Обо мне?" - удивленно повторил Соклей. "Наверное, о том, что я слишком скучный, чтобы о чем-то много говорить". Он зевнул, чтобы подчеркнуть суть.


"Ксантос скучный - по крайней мере, так все говорят", - ответила Эринна. "Ты просто не хочешь все время говорить о драках, выпивке и женщинах, вот и все".


Соклей подошел и по-братски обнял ее. Пава, видя, что защитница травяного сада отвлечена, бросилась вперед. Соклей и Эринна снова вместе прогнали это.Проблема в том, что большинству людей нравится слушать о драках, выпивке и женщинах, подумал Соклей. Иногда он делал это сам. И Менедем действительно мог бы очень занимательно рассказать о любом из них или обо всех.


Мне лучше бросить это, подумал Соклей, или я убедлю себя, что я все-таки скучный. Он сделал предупреждающий шаг в сторону павы. Оно попятилось, выглядя так, словно ненавидело его.


Подготовить корабль к отплытию всегда было непростым делом. Менедем был убежден, что ему пришлось труднее с "Афродитой", чем с круглым кораблем, парусным судном.Причина была проста: с сорока веслами на человека ему требовалось гораздо больше матросов, чем капитану парусного судна.


"Нам все еще не хватает пары человек", - сказал он Диоклу, своему келевсту.


Гребец кивнул головой в знак согласия, но не казался особенно расстроенным. "Мы наймем портовых торговцев, вот и все, - ответил он, - и если они пропьют свое жалованье при первом же хорошем портвейне, к которому мы подойдем, что ж, к черту их всех. В любой гавани Внутреннего моря можно подобрать еще много чего подобного".


"Я хочу как можно больше земли". Менедем указал на нос "Афродиты"."Этот таран здесь не просто для вида. На Крите разводят пиратов, как собака разводит блох, и в Италии то же самое. И война между Сиракузами и Карфагеном продолжается и продолжается, так что пунический флот, вероятно, тоже рыщет вокруг."


Диокл пожал плечами. По возрасту он был примерно на полпути между Менедемом и своим отцом, загорелый на солнце, с массивными плечами и тяжелыми руками человека, который много лет сам работал веслом. "Я смотрю на это так, - сказал он, - если за нами последует карфагенская галера с четырьмя или пятью матросами на веслах, не будет иметь значения, что пара наших гребцов не являются тем, кем они могли бы быть, потому что мы все равно утонем".


Поскольку он, вероятно - нет, почти наверняка - был прав, Менедем не стал с ним спорить. Вместо этого он повернулся к Соклеосу и спросил: "Как складывается груз?"


Его двоюродный брат протянул деревянную табличку с тремя листами, покрытую воском, на которой он написал манифест острым концом своего бронзового стилуса. Когда предметы поднимались на борт, он либо стирал их тупым концом, либо проводил по ним линию, в зависимости от того, насколько он был взволнован в данный момент. "У нас еще есть немного папируса, который нужно взять на борт, - ответил он, показывая Менедему табличку, - и павлины, и корм для них, и вино, и вода, и масло, и хлеб для мужчин".


"Нам это не так уж и нужно, - сказал Менедем, - потому что большую часть ночей мы будем заходить в настоящие порты".


"Я знаю, но нам кое-что нужно, и мы этого еще не получили", - ответил Соклей. "Будут ночи, когда мы просто вытащим корабль на берег, где бы мы ни оказались, и там могут быть штормы".


Менедем сплюнул на низ своей туники. На Диокле была только набедренная повязка, так что он не мог таким образом отвернуться от предзнаменования. Но он носил кольцо с изображением Геракла Алексикакоса, Отвращающего зло. Он потер его и пробормотал заклинание себе под нос.


"На суше я не особенно суеверен", - заметил Менедем. "Когда я собираюсь выйти в море ... Это совсем другое дело".


"Тебе лучше в это поверить", - согласился Диокл. "С морем никогда нельзя быть уверенным. Ему нельзя доверять". Он остановился - и начал. "Что это за ужасный шум?"


"О, хорошо". Менедем заговорил с заметным облегчением. "А вот и павлин".


Рабы из домов его отца и дяди отнесли птиц в клетках на "Афродиту". Им удалось привлечь изрядную толпу любопытных зрителей; мужчины не каждый день таскают по улицам Родоса полдюжины больших, хриплых птиц. И это тоже неплохо, подумал Менедем. Павлин был не единственным, кто орал во все горло. Павы тоже кричали, хотя реже и не так громко.


"Куда ты прикажешь сложить эти жалкие вещи, господин?" - спросил Менедема один из рабов.


Он посмотрел на Соклея.Менедем был капитаном; его двоюродный брат не сказал ему, как командовать "акатосом". Астоихархос, Соклея отвечал за груз. Поскольку Соклей был хорош в том, что делал, Менедем не хотел толкать его локтем.


"Мы должны беречь их настолько, насколько можем", - сказал Соклей. "Это самый деликатесный груз, который у нас есть, и к тому же самый ценный. Я хочу, чтобы они были как можно дальше от воды в трюмах. Нам лучше разместить их на самом маленьком участке передней палубы, который у нас есть."


Это заставило Менедемоса возмутиться, независимо от того, хотел он подтолкнуть своего кузена под локоть или нет."Можем ли мы разместить их там, чтобы у впередсмотрящего оставалось место для подъема на нос и выполнения своей работы?" - спросил он. "Если он не может видеть скалы впереди или приближающийся пентеконтер, целый корабль павлинов не принесет нам никакой пользы. Если бы вы могли сложить клетки ... "


"Я не хочу этого делать", - несчастно сказал Соклей. "Птицы наверху осквернили бы тех, кто внизу, и они тоже могли бы поклевать друг друга".


"Ты примешь решение?" - спросил раб во главе процессии. "Эта вонючая клетка тяжелая".


"Поднимите их и положите на носовую палубу", - сказал Соклей, говоря с большей решимостью, чем обычно. "Нам просто нужно выяснить, есть ли там место для них и для наблюдателя тоже".


Вниз по сходням и на "Афродиту" тащились рабы. Павлины кричали о кровавой расправе; им нравилось спускаться под углом еще меньше, чем когда их несли по ровной земле. Судя по тому, как рабы с грохотом опускали клетки на сосновые доски передней палубы, птицы им очень надоели.


Менедем подошел к ним сзади. "Поставьте эти клетки в два ряда, с дорожкой посередине", - сказал он. Когда рабы закончили, он оглядел результат и неохотно опустил голову. "Полагаю, сойдет", - обратился он к Соклеосу. "Но нам придется предупредить дозорных, чтобы держались средней тропы. Если они подойдут слишком близко к птицам с обеих сторон, им отклюют ноги". Он засмеялся. "Скайл и Харибдис у нас прямо здесь, на борту "Афродиты"."


"Гомер никогда не видел обезьяноподобных птиц - я уверен в этом". Соклей указал. "Вот последняя часть папируса ... и вот еще кое-что. Что в этих кувшинах, Менедем? Их нет в моем списке здесь."


"О, я знаю об этом", - ответил Менедем. "Это малиновая краска из Библоса. Отец только вчера получил их с корабля, который только что прибыл из Финикии".


"Малиновая краска ... из Библоса". Двоюродный брат Менедема говорил с преувеличенным терпением: "Сколько банок досталось дяде Филодему? Почему никто не потрудился рассказать мне о них до сих пор?" Он бросил на Менедема яростный взгляд.


"Прости", - сказал Менедем более раскаивающимся тоном, чем он ожидал. "Между прочим, там две сотни кувшинов".


"Двести джаров". Соклей все еще звучал разъяренно. "Лучше бы этого больше не повторялось. Как я должен выполнять свою работу, если никто не говорит мне, что я должен делать?" Он указал на мужчин, которые загружали промасленные кожаные мешки с папирусом под скамьи гребцов. "Отодвиньте тех, кто дальше за кормой. Мы должны освободить место для алой краски".


Менедем снова обратил свое внимание на Диокла. "Иди, приведи нам этих гребцов. Я хочу быть в море до полудня. Даже так мы, вероятно, не доберемся до Книда. Ничего не поделаешь; нам просто придется высадиться на Сайм ".


"Хорошо, шкипер". Келевстес склонил голову. "Я позабочусь об этом."Он поднялся по сходням к причалу, у которого была пришвартована "Афродита", и громким голосом крикнул гребцам.


"Весь ли наш груз у нас на борту?" Менедем спросил Соклея.


"Если только есть что-то еще, о чем ты мне не рассказывал, да", - едко ответил его кузен.Менедем тряхнул головой, отрицая даже такую возможность. Соклей не выглядел довольным, но сказал: "В таком случае, все заряжено". Он посмотрел вниз на набережную, хотя, в отличие от Менедема, не следил за Диоклом глазами."Мне было интересно, будут ли у нас пассажиры".


"Я надеялся, что мы сможем - это чистая прибыль", - сказал Менедем. "Но парусный сезон еще только начинается, так что некоторые любберы не захотят выходить в море так скоро. Мы, вероятно, раздобудем немного в Элладе. Всегда найдутся люди, которые захотят перебраться в Италию ". Он хлопнул в ладоши. "А вот и Диокл. Это было быстро".


"Интересно, что будет не так с гребцами", - сказал Соклей.


"Мы узнаем. По крайней мере, они не падают пьяными по утрам: во всяком случае, немного чего-нибудь", - сказал Менедем. "Узнай их имена, скажи им, что это день драхмы, и цена поднимется до полутора драхм, когда они покажут, что они того стоят.И тогда... - Он снова хлопнул в ладоши, на этот раз сильнее. "Тогда мы отчаливаем".


Он поспешил мимо мачты обратно на приподнятую палубу юта на корме "Афродиты", на ходу похлопав гребца по спине, а также убедившись, что банки и мешки с грузом надежно уложены под скамьями. Он наблюдал, как Соклей позаботился об этом, но все равно сдержался. "Афродита" была его кораблем; если что-то пошло не так, это была его вина.


Он взял в руки румпель и новые рулевые весла и потянул на пробу. Он делал то же самое каждый раз, когда поднимался на борт после того, как "Афродита" ушла в море: ему очень нравились рулевые весла. Плотник Хремес был прав - маленький старичок мог управляться с ними весь день и никогда не уставал. Он никогда не чувствовал, чтобы пара вращалась так плавно.


Диокл поднялся на корму рядом с Менедемом. Соклей присоединился к ним мгновение спустя, перевязывая свой планшет тонкой полоской кожи. "Давай посмотрим вперед", - позвал Менедем. Он указал на обнаженного матроса, если не считать ножа на поясе. "Аристидас, первый поворот туда. Ты плавал со мной раньше - я знаю, у тебя острый глаз. Теперь следи за павлином."


"Хорошо,капитан". Аристидас поспешил на переднюю палубу. Павлин попытался взобраться на него, но он пронесся мимо и ухватился за носовой борт. Он помахал в ответ Менедемосу.


"Принесите гангпланк", - приказал Менедем. По его выкрикнутому приказу двое длинных грузчиков отвязали канаты, удерживавшие "Афродиту" у причала, и забросили береговые льняные канаты в "акатос". С тем, что было почти поклоном Диоклу, Менедем спросил: "У тебя есть твой молоток и бронзовый угольник?"


"Я вряд ли смогу жить без них", - ответил келевстес. "У меня сорвался бы голос, если бы мне пришлось вызывать инсульт весь день". Он наклонился и поднял маленький кусочек и бронзовый квадратик, которые свисали с цепочки так, чтобы при ударе по ним получался наилучший звук. Суровые гребцы встали по стойке смирно. Диокл склонил голову к Менедему. "Когда ты будешь готов".


"Я был готов месяцами", - сказал Менедем. "Теперь и корабль готов. Поехали".


Келевст ударил молотком по бронзе. Гребцы нанесли свой первый удар. Чтобы покинуть гавань, Менедем привел в движение все весла - как для вида, так и по любой другой причине. Причал сдвинулся. Нет: "Афродита" начала двигаться. Диоклес снова взялся за молот. Еще один гребок. Еще раз. "Риппапай!" - крикнул гребец, используя свой голос, чтобы помочь людям задать ритм.


"Риппапай!" - эхом отозвались гребцы: старая песнь афинского флота, используемая в наши дни эллинами на галерах по всему Внутреннему морю. "Риппапай!! Риппапай!"


"Можно сказать, что они какое-то время не держали в руках весел", - заметил Соклей.


"Они довольно раздражены, не так ли?" Менедем согласился. Пока он говорил, двое гребцов по левому борту чуть не задели друг друга, а один по правому борту погрузил лопасть своего весла в воду, занося его для нового гребка. Менедем прикрикнул на него. "Никасион, если ты собираешься поймать краба, приготовь его таким, каким сможешь приготовить в следующий раз!"


"Прости, шкипер", - крикнул в ответ гребец, на мгновение прекратив скандирование.


Лязг! Лязг! Менедем знал, что через некоторое время он едва ли услышит, как молоток келевстеса ударит по бронзовой площади. Однако в начале каждого путешествия ему приходилось привыкать ко всему заново. Крачка нырнула в воду Большой гавани Родоса меньше, чем на выстрел из лука с "Афродиты", и вынырнула с рыбой в клюве. Чайка с криком погналась за ним, но птичка поменьше унесла добычу.


Парусное судно входило в гавань, когда "акатос" приблизился к узкому выходу между двумя молами, защищавшими его от непогоды. Менедем потянул за штурвалы, чтобы развернуть "Афродиту" немного вправо и дать неуклюжему круглому кораблю с бимсами более широкое место. Под направленным вперед кормой с гусиной головой человек на рулевом весле парусного судна поднял руку, чтобы помахать ему и поблагодарить за любезность.


"Откуда ты?" Менедем крикнул через полосу голубой воды.


"Пафос, Кипр", - ответил офицер другого корабля. "У меня есть медь и оливковое масло и несколько фигурных кедровых досок. Куда ты направляешься?"


"Я направляюсь в Италию с папирусом, чернилами, благовониями, малиновой краской и павлином", - добавил Менедем с немалой гордостью.


"Павлин?" сказал приятель с парусника. "Удачи тебе, друг. Павлины, конечно, красивые, но я их видел - они злые. Я бы не позволил им плыть на моем корабле, и это правда ".


"Что ж, за ворон с тобой", - сказал Менедем, но недостаточно громко, чтобы его услышал парень на лучеметчане. Он повернулся к Соклеосу. "Он знает об этом очень много".


Кончики двух молов отделяло друг от друга всего около трех плетей. Внутри воды Большой гавани были гладкими, как стекло. Как только "Афродита" вышла в собственно Эгейское море, легкий толчок изменил ход корабля. Диоклесс улыбнулся. "Твоя гребля может немного подзабыться за зиму, - сказал он, не сбиваясь с ритма молотком, - но ты никогда не забудешь, как стоять, когда судно слегка кренится".


"Нет", - сказал Менедемос, который произвел настройку так автоматически, что даже не заметил, что сделал это. Он почесал подбородок, затем бросил на Соклея насмешливый взгляд: борода его родственника была удобной вещью, с которой можно было подумать. "Я буду держать их всех на веслах, пока мы не обогнем остров носом. Затем, если ветер не стихнет, мы уберем парус и позволим ему делать свое дело".


Келевстес опустил голову. "Мне это кажется неплохим". Диоклес помолчал, затем спросил: "Ты ведь захочешь пробурить их по пути отсюда, не так ли? Если нам придется сражаться, практика пригодится. Так всегда бывает ".


"Конечно". Менедем опустил голову. "Да, конечно. Но давайте дадим себе пару дней, чтобы стряхнуть паутину и натереть маслом волдыри. Будет время для спринтов и время для практики тарана, поверьте мне, будет ".


"Достаточно хорошо", - сказал гребец. "Я просто хотел убедиться, что вы об этом подумали, шкипер, вот и все. Я думаю, у нас будет довольно приличная команда, как только мы проведем вымогательство. Многие мужчины на веслах гребли на триремах, вчетвером или впятером.Нет ничего лучше службы во флоте полиса, чтобы стать хорошим гребцом ".


Словно по команде в комедийном спектакле, Аристидас прокричал со своего поста на носу: "Трирема по правому борту, капитан!"


Менедем ладонью прикрыл глаза от солнца. То же сделали Диокл и Соклей.Менедем первым увидел корабль. "Вот она", - сказал он, указывая. "Трирема", вдвое длиннее "Афродиты", но едва ли более широкая, скользила на юго-восток под парусами, гребцы спокойно сидели на веслах. Когда стройная, смертоносная фигура приблизилась, он разглядел красную розу Родоса на белом полотне паруса.


"Пиратский патруль", - заметил Соклей.


"Больше ничего, кроме", - согласился Менедем. "Если только пентеконтер или гемиолия не смогут убежать, у них еще меньше шансов против триремы, чем у нас на "Афродите" против пиратского корабля. Но другая сторона медали в том, что в наши дни вряд ли захочется выставлять трирему против более крупной военной галеры."


"Клянусь Посейдоном сотрясателем земли, я надеюсь, что нет", - сказал Диокл. "Все, что от четырех футов и выше, будет иметь дополнительные бревна у ватерлинии, чтобы усилить таран, а палуба будет кишеть морскими пехотинцами. Я бы не хотел сражаться на триреме с такой большой старой черепахой с широкими бедрами, и я не знаю никого, кто бы тоже захотел."


"Когда мы, эллины, воевали с Персией - даже когда Афины воевали со Спартой менее ста лет назад - все военные корабли были триремами", - сказал Соклей. "Никто не знал, как построить что-то большее".


"Когда аргивяне приплыли в Трою, все они отправились пентеконтерсами", - сказал Менедем. "Тогда никто даже не знал, как строить триремы". Он рассмеялся над тем, как удивился Соклей, обнаружив, что его превзошли. Менедем ухмыльнулся. "Ты можешь оставить своих причудливых историков при себе. Давай мне Гомера в любой день".


"Это верно", - сказал Диокл, хотя Менедем не думал, что келевстес мог читать или писать. Но каждый, грамотный или нет, слышал "Илиаду" и "Одиссею" Бесчисленное количество раз.


Соклей, как обычно, упрямый, вскинул голову. "Гомер - это то, с чего ты начинаешь. Никто не стал бы с этим спорить. Но Гомер не должен быть там, где ты останавливаешься".


Бывали времена - скажем, за выпивкой или в компании со своим двоюродным братом, возглавлявшим выпивку и соблюдавшим умеренность, - когда. Менедем был бы рад поспорить с этим. Теперь он приказал "Афродите" бежать, и корабль пришел первым. Она проплыла мимо самой северной косы на острове Родос. Глядя на юг, Менедем мог видеть небольшую западную гавань города Родос.


"Спустить парус!" - крикнул он, и матросы повиновались. С главной реи донеслось хлопанье парусины, пока ветер не подхватил ее и не наполнил. Как и любой парус, он был сделан из сшитых вместе продолговатых кусков ткани; светлые горизонтальные линии и вертикальные штрихи придавали ему вид игровой доски.


Еще до того, как Менедемоск успел отдать приказы, люди развернули большой квадратный парус, чтобы наилучшим образом использовать ветер, дующий с севера. Они подняли подветренную половину, чтобы получить точную часть и необходимое количество парусов.


"Они хороши", - сказал Соклей.


"Это сказал Диокл", - ответил Менедем. "Они знают, что должны делать, потому что они делали это раньше. "Афродита" не такая большая, как трирема, не говоря уже о четырех-пяти или тех новых кораблях, которые строят генералы, с шестью или даже семью гребцами на ряд весел, но мы делаем то же самое, что и большие корабли.И парус есть парус, независимо от того, на каком корабле ты находишься. Единственная разница между нами и настоящим военным кораблем заключается в том, что мы недостаточно велики, чтобы нуждаться в надводном парусе ".


Его кузен лукаво усмехнулся. "Ты заставляешь меня чувствовать себя так, словно я вернулся в Ликейон в Афинах. Однако здесь не Теофраст читает лекцию по ботанике; это Менедем о мореходстве ".


Менедем пожал плечами."Если бы ваши причудливые философы захотели послушать, я бы набил им уши. Это то, что я знаю, и у меня это хорошо получается ". Как и любой эллин, он справедливо гордился тем, в чем был хорош, и хотел, чтобы все остальные тоже знали о них.


"И из-за того, что ты так хорошо знаешь эти вещи, ты думаешь, что знаешь других так же хорошо?" Спросил Соклей.


"Что это должно означать?" Менедем бросил на него подозрительный взгляд. "Когда ты начинаешь задавать такого рода вопросы, ты пытаешься заманить меня в философию, а я не хочу играть".


"Хорошо, я остановлюсь", - любезно сказал Соклей. "Но когда Сократ защищал себя в Афинах, он говорил о ремесленниках, которые знали свое дело и думали, что благодаря этому они знают все".


"И афиняне тоже кормили его цикутой - даже я это знаю", - сказал Менедем. "Возможно, ему следовало найти тему для разговора о чем-то другом".


По какой-то причине - Менедемоск не мог понять почему - это, казалось, ранило его кузена, который погрузился в угрюмое молчание. Менедем снова полностью сосредоточился на Афродите. Выжимать максимум из парусов и весел было тонким искусством, о котором большинству капитанов торговых судов с их пухлыми круглыми судами не приходилось беспокоиться. Он позволил ветру в носовой части вести "акатос" на запад, одновременно используя половину гребцов - остальные сидели на веслах - чтобы направить "таран" на носу судна также на север, к маленькому острову Сайм.


Когда остров, казалось, поднялся из моря. Диокл указал на него и сказал: "Жалкое местечко. Недостаточно воды, недостаточно приличной земли, чтобы это что-то значило ".


"Что ж, ты не ошибся", - сказал Менедем. "Если бы не губки, никто бы и не вспомнил, что это место было здесь".


Это вывело Соклатоса из состояния фанка. Он вскинул голову и сказал: "Фукидид рассказывает о морской битве между афинянами и спартанцами у Сайма и о трофеях, которые там установили теспартанцы, в последней книге своей истории. Это делает остров, как и саму историю, достоянием на все времена ". Последние несколько слов он перешел от дорического стиля к старомодному аттику; Менедем предположил, что он цитирует своего любимого историка.


Однако, услышав, как Соклей цитирует Фукидида, он оживил свою собственную память, и он также процитировал Гомера:


Нирей привел три корабля из Сайма -


Нирей, сын короля Харопоя, автор Аглая,


Нирей, который был самым красивым человеком, пришедшим под власть Илиона


О других данайцах, кроме прославленного сына Пелея,


Но он не был могущественным человеком, и за ним последовало лишь небольшое войско.'\t


Так что даже в те дни Сайм ничем особенным не выделялся ".


"Ты знаешь "Илиаду" даже лучше, чем я думал, если можешь процитировать из Каталога кораблей во второй книге", - сказал Соклей.


"Гомер, в которого можно вонзить зубы, Аристофан, над которым можно посмеяться", - ответил Менедем. "До хрипоты вместе со всеми остальными".


Прежде чем Соклей смог ответить чем-нибудь возмущенным, Диокл спросил: "Где на острове ты хочешь высадить ее на берег сегодня вечером?"


"Ты знаешь изогнутый палец земли, который торчит на юге, тот, что указывает на остров под названием Тетлуса?" Сказал Менедем. "Там есть небольшая бухта, на западной его стороне, с лучшим и мягчайшим пляжем на Сайме. Именно туда я хочу нас поместить".


"Я знаю это место, капитан, и я знаю этот пляж". Гребец наклонил голову."Я спросил, потому что собирался рассказать о них, если вы этого не сделаете".


"А город на острове находится на северной оконечности, не так ли?" Сказал Соклей. "Мы будем как можно дальше от большого количества людей - хотя на Сайме это не очень далеко".


Если Соклей снова говорил о практических вещах, а не о литературе, это устраивало Менедемосфайна. Он сказал: "Ты прав. В Сайме у нас не так уж много вариантов, во всяком случае, не тогда, когда большая часть побережья - скалистые утесы ".


Вскоре он приказал снова поднять парус, потому что "Афродита" повернула почти строго на север, как только миновала Тетлусу - прямо в зубы бризу. Он посадил больше людей обратно на весла. Солнце садилось на западе, и он не хотел пробираться в эту бухту ощупью в темноте. Он был слишком склонен неверно оценивать ситуацию и разбивать "Афродиту" о скалы. Чем рисковать, он бы скорее провел ночь на якоре в море, где гребцы спали бы на своих скамьях.Им бы это не понравилось. Им пришлось бы проделать это несколько раз, особенно во время путешествия через Ионическое море из Эллады в Италию, но это было бы хорошим предзнаменованием в первую же ночь.


Но у него еще оставалось достаточно дневного света, когда Аристидас прокричал с носа. "Там залив, капитан!" Впередсмотрящий указал на правый борт. Мгновение спустя он выдохнул "Помощь". "Папайя! Этот вонючий павлин вцепился мне в ногу!"


Теперь ты должен быть осторожен", - сказал Менедем. Он налег на рули к рулевым веслам и направил "акатос" в крошечную бухту.


На носу Аристид забросил в море утяжеленный свинцом линь, чтобы измерить его глубину. "Тенкубиц", - крикнул он. Менедем помахал рукой, показывая, что услышал. Воды было достаточно, и ее было в обрез.


По громким приказам Диокла гребцы левого борта дали задний ход, в то время как гребцы правого борта потянули обычным гребком, так что "Афродита" описала полукруг, длина которого была чуть больше ее собственной длины. Когда ее корма повернулась к берегу, келеуст крикнул: "О ö!" - и гребцы налегли на весла. "Теперь, - сказал Диоклес, - верни всю воду - в такт, имей в виду - и вытащи ее на песок". Он ударил молотком по бронзовому квадрату.


После нескольких гребков фальшивый киль "Теафродита" - из прочного бука, чтобы защитить настоящий киль под ним, - заскрежетал по песку, когда гребцы посадили его на мель. "О öп!" - снова крикнул гребец. Матросы выскочили на берег, чтобы оттащить галеру подальше от моря.


Менедем опустил голову, более чем немного довольный тем, как все прошло. "Это был хороший первый день", - сказал он всем, кто был готов слушать.


На берегу потрескивали костры. Вокруг них сидели моряки, ели хлеб, оливки и масло и пили крепкое вино. Некоторые из них натирали свои тела, и особенно воспаленные руки, большим количеством оливкового масла. Несколько рыбешек из залива и пара кроликов, которых моряки опрокинули камнями, обжаривались над огнем, придавая воздуху пикантный аромат и добавляя немного опсона к сайто и вину.


Соклей заметил своего кузена у самого большого и яркого костра. Менедем выплюнул оливковую косточку и отпил вина из той же кружки, что заказывал на симпозиуме. Сидя там на песке среди гребцов, Менедем казался таким же в своей стихии, как и самый причудливый андрон. Соклей вздохнул. За исключением, возможно, Ликейона, он так и не нашел места, где по-настоящему чувствовал свое место.


Но он должен был сделать то, что должен был сделать. "Привет, кузен", - позвал Менедем, подходя. "Чем ты занимался?"


"Проверяю, как там павлин", - ответил Соклей. "Должен тебе сказать, мне не нравится то, что я вижу".


"Что здесь неправого?" Резко спросил Менедем. Затем он сдержался и задал вопрос по-другому. "Как ты думаешь, что не так?"


Перемена разозлила Состратоса. Если его кузену не понравилось то, что он услышал, он просто дал себе оправдание ничего не предпринимать по этому поводу. Стараясь скрыть гнев в голосе, Соклей сказал: "Они выглядят изможденными. Я не думаю, что им нравится сидеть взаперти в этих клетках. Я не думаю, что это полезно для них ".


Конечно же, Менедемон покачал головой. "Скажи это Аристидасу", - ответил он. "У Пика пошла кровь, когда он клюнул его туда незадолго до того, как мы приземлились".


"Мне все равно", - сказал Соклей. "Помнишь, какими несчастными были птицы, когда мы принесли их со склада Химилкона в наши дома?" Помните, как они оживились, когда им пришлось бегать по дворам? Им нравится бегать. Моя сестра была в лохмотьях, пытаясь не допустить их в свой сад с травами. Теперь они снова в клетке, и они тоже начинают снова опускаться ".


"Они станут прекрасными". Но Менедем говорил без особой убежденности.


"Три минея, двадцать четыре драхмая, три оболоя", - сказал Соклей. "Мы хотим, чтобы они были здоровы, ты же знаешь".


Разговор о птицах не дошел до его двоюродного брата. Напоминая Менедему, как дорого обошелся павлин. Поморщившись, двоюродный брат Соклея спросил: "Как ты думаешь, что нам следует сделать?"


Серьезный, как обычно, Соклей начал: "Ну, моим рецептом было бы..."


Менедем расхохотался."Что у нас тут, Гиппократ вместо павлина? Ты уже почти добрался до говорящего Чердака. Начнешь ли ты говорить на ионийском диалекте, когда начнешь их лечить? "' E 'выбрал 'is 'orse и 'заменил 'ide offit на 'is whip'. ' Он опустил грубое дыхание в начале слов, как обычно делали ионийские эллины.


Матросы, сидевшие вокруг костра, смеялись и тыкали друг друга в ребра; Менедем ударил по диалекту лопатой. Соклей изо всех сил старался сохранить терпение. "Моим рецептом было бы, - повторил он достаточно угрожающим тоном, чтобы кузен замолчал и выслушал его, - позволить птицам летать свободно, когда это возможно".


"Что? Сейчас?" Брови Менедема взлетели вверх. "Они убежали бы, и лиса никогда бы не узнала, какой дорогой у нее был ужин".


"Ты спросишь меня, любая лиса, которая пыталась поймать павлина, пожалела бы мгновение спустя". Соклей пнул золотой песок. Теперь он был зол на себя.У Теофраста нашлось бы что-нибудь резкое, чтобы сказать о неуместности. Конечно, у Теофраста было что-нибудь резкое, чтобы сказать почти обо всем.Соклей продолжил: "Я не имею в виду здесь, особенно не ночью. Но они хотели иметь возможность немного размяться, пока мы в море, откуда они вряд ли смогли бы сбежать".


"Нет, они не могут сбежать в море, это правда - если только они не прыгнут в напиток", - разрешил Менедем. "Но они довольно глупы, поэтому могут сделать именно это.И я скажу тебе кое-что еще, что они бы сделали: они бы свели гребцов с ума. Или ты думаешь, что я ошибаюсь, о лучший?"


Его иссушающий сарказм не дошел до иссушающего Соклея, который ответил: "Большую часть времени у нас на веслах нет ни полной команды, ни чего-либо близкого к ней. Мужчины, которых нет за скамейками, могли бы отбиться от тех, кто есть ".


"Может быть". Но Менедемос звучал совсем не убежденно.


Соклей пожал плечами. "Ты капитан. Тебе решать. Но если птицы действительно заболеют, это тоже твоя вина".


"Нет. Это в руках богов". Менедем залпом допил вино и сердито посмотрел на Соклеоса."Ты уверен во всем этом?"


"Нет, конечно, я не уверен", - ответил Соклей более чем немного раздраженно."Если только ты не сломаешь ногу или что-то в этом роде, настоящий врач не уверен, что с тобой не так в девяти случаях из десяти. Но я говорю тебе то, что я заметил".


Если Менедем был достаточно пьян или жесток, чтобы указать ему, куда направляться, он мог пройти через Симето, маленький городок на северной оконечности острова, и нанять рыбацкую лодку, чтобы вернуться на Родос. Он мог ... но не смог. Афродита унаследовала богатство его семьи не меньше, чем у Менедема. Если бы он отказался от этих инвестиций, опасаясь, что Менедем пустит их в ход, ни его собственный отец, ни дядя Филодем никогда бы ему этого не простили. И как он мог винить их за это? Он не мог.


Но как он мог выносить, когда Эдем ругал его за то, что он делал то, что должен был делать, и делал это так хорошо, как только мог? Он был таким же свободным эллином, как и его двоюродный брат.Рабы должны были терпеть жестокое обращение; это была одна из причин, по которой ни один мужчина не хотел быть рабом. Он ждал, скрипя зубами от нервов.


Судя по выражению лица Менедемоса, он был готов выстрелить. Но затем, взглянув на Соклея, он проглотил все, что собирался сказать. Вместо этого он сделал еще один глоток вина из своей кружки. Когда он заговорил, то снова взял себя в руки: "Хорошо. Я полагаю, мы можем попробовать это, по крайней мере, когда погода хорошая и мы находимся в водах, где нам не нужно беспокоиться о пиратах. Но птицы возвращаются в свои клетки, как только что-нибудь начинает неприятно пахнуть ".


"Выгодная сделка", - сказал Соклей с огромным облегчением. "Спасибо".


Его кузен пожал плечами. "Время от времени я испытываю искушение забыть, почему ты сопровождаешь меня, когда я беру корабль в рейс". Его ухмылка была неприятной. Он дал Соклею то, что тот хотел; теперь он попытается заставить Соклея заплатить за это. И Соклей, выиграв очко, которое он должен был выиграть, был готов мириться с большим, чем он потерпел бы в противном случае. Затем Менедем удивил его, добавив: "Даже если я поддамся искушению, я совершу ошибку, если сделаю это".


Соклей вытаращил глаза, Менедем обычно развлекался тем, что доставлял ему неприятности, а не тем, что платил ему комплименты. На самом деле он делал это так редко, что Соклей решил, что на этот раз ему придется согласиться. Он поклонился. "Спасибо, кузен".


"Ты желанный гость". Глаза Менедема сверкнули. Может быть, это был просто свет костра, но Состратос так не думал. И, конечно же, его двоюродный брат продолжал: "Посмотри, как ты благодарен мне, когда пытаешься в спешке собрать павлинов, потому что начинается шторм".


Это не было похоже ни на что, что Соклей хотел бы сделать. И все же... "Я бы предпочел преследовать их, чем сбрасывать за борт с привязанными к ногам камнями, чтобы они утонули".


"О, ты прав, в этом нет сомнений". Но тот блеск остался в глазах Менедема."Помни, что ты только что сказал. Это то, к чему любят прислушиваться боги".


Несколько матросов склонили головы в знак согласия. Соклей считал себя современным, хорошо образованным человеком. В отличие от моряков - даже в отличие от своего двоюродного брата - большую часть своих представлений о богах он почерпнул не из "Илиады" и "Одиссеи". Но то, что сказал Менедем, вызвало у него тоже ужасное ощущение вероятности. Он плюнул за пазуху своей туники, чтобы отвратить предзнаменование.


"Ты не очень часто это делаешь", - заметил Менедем.


Соклей ответил, пожав плечами: "Сейчас мы в море. Диокл сказал это - здесь все по-другому".


"Я знаю это", - сказал Менедем. "Я удивлен, что ты готов это признать".


"Мы на море", - повторил Соклей. "И мы в море с павлинами. Если это ничего не изменит, я не знаю, что могло бы". Он пощипал себя за бороду. Поскольку он получил то, что хотел от своего кузена, смена темы выглядела хорошей идеей. Что он и сделал, спросив: "Ты планируешь завтра заехать в атКнидос?"


"Да, я планировал", - ответил Менедем. "Это хорошая гавань, и отсюда тоже хороший день пути. Пара сотен стадиев - я думаю, мы сможем немного попользоваться парусом, пока держится бриз, но ребята тоже кое-что сделают. Мы можем занести на борт немного пресной воды, купить еды . . . . Зачем? У тебя был на уме какой-то другой план?"


"Нет". Соклей тряхнул головой. "Я просто хотел спросить, не собираешься ли ты задержаться на денек и заняться там кое-какими делами".


"Нет, если только ты не найдешь что-то, что сведет тебя с ума", - сказал Менедем. "Я думаю, это слишком близко к дому. Какой смысл брать все наши дорогие товары для короткой перевозки, когда мы обязательно получим за них гораздо больше в дальнем направлении?"


"Хорошо. Мы плывем в том же направлении", - сказал Соклей.


Один из матросов у костра, тощий лысый мужчина по имени Алексион, подтолкнул Менедема локтем и сказал: "Как только мы войдем в гавань Книда, шкипер, тебе следовало бы взять с каждого по ахалкосу, скажем, за то, чтобы они посмотрели, как господин Соклей гоняется за всеми этими птицами". Он рассмеялся. То же самое сделали и другие моряки, находившиеся в пределах слышимости. То же самое сделал Менедем.


То же самое сделал и Соклей: если он нашел шутку забавной, то они смеялись не над ним ... не так ли? Но затем он задумался. "Химилкон получил от тебя половину драхмы всего за перышко из хвоста, кузен. Если бы мы брали с людей халкос или два за то, чтобы они подошли к краю набережной и посмотрели вниз на Афродиту, пока павлин выходит из своей клетки, - что ж, мы бы не разбогатели, делая это, но я уверен, что мы бы делали драхму, может быть, пару драхмай, когда бы мы это ни делали ".


Менедем тоже выглядел задумчивым. "Ты прав. Вероятно, мы бы так и сделали". Он повернулся и похлопал Алексиона по спине. "Что бы мы ни принесли в первый день, когда попробуем, это твое, за идею".


Ухмылка гребца обнажила сломанный передний зуб. "Спасибо, шкипер. Ты хорошо относишься к парню, никаких сомнений".


"Справедливо, - сказал Менедем. Соклей опустил голову, гадая, подумал бы он сам о том же. Он надеялся на это, но не был полностью уверен.


Костры догорели до тлеющих углей. Соклей завернулся в свою мантию и улегся на пляже, положив плащ под голову вместо подушки. Издалека донесся похожий на лягушачий крик козодоя. Небо было ясным, почти черным. Лишь слабый отблеск Млечного Пути освещал его у южного горизонта. Блуждающая звезда Зевса ярко сияла высоко в южном небе; звезда Ареса, более тусклая и красная, висела дальше к западу. Соклей некоторое время смотрел на них, затем зевнул, перевернулся на бок и заснул.


"Рассвет с розовыми пальчиками!" Менедем крикнул, чтобы разбудить команду "Афродиты". Метка из Хомерхада никогда не казалась более подходящей. Он удивлялся, как слепой поэт смог так точно описать все происходящее. Лучи розоватого света на востоке предвещали приход солнца, до которого оставалось не более четверти часа. Пока он смотрел, розовое начало становиться золотым.


Моряки стонали, ворчали и садились, протирая глаза. Некоторые из них продолжали храпеть.Соклей часто так делал. К разочарованию Менедема, глаза его двоюродного брата были открыты. Соклей поднялся на ноги и отошел за куст, чтобы помочиться.


"Принесите немного хлеба.Принесите немного масла. Принесите немного вина", - крикнул Менедем, когда мужчины разбудили своих спящих товарищей. "Здесь нет рабов - мы все должны работать, как только поем".


"Какие еще у тебя есть для нас радостные новости?" Спросил Соклей, зевая, возвращаясь из-за куста.


"Как только мы опустим Теафродита в воду, ты можешь выпустить павлинов - по одной или по две за раз, имей в виду, и павлина в одиночку - чтобы они могли поупражняться", - ответил Менедем. "Отчитайте столько матросов, сколько вам нужно, чтобы они не мешали людям, которые остаются на веслах и следят за парусами".


Его кузен опустил голову. "Еще раз спасибо", - сказал он. "Я действительно думаю, что птицы от этого будут вкуснее".


"Я надеюсь на это", - сказал Менедем, что было правдой; он не хотел объяснять отцу, что не смог продать павлинов, потому что все они умерли до того, как он попал в Италию. "Но есть одна вещь, еще более важная", - добавил он и увидел, как Соклей с сомнением поднял бровь. Но это также было правдой: "Я надеюсь, что корабль будет лучше для этого".


"Все будет в порядке", - уверенно сказал Соклей. Менедем прищелкнул языком между зубами и не ответил. Его кузен был умным парнем - умнее, чем я, подумал Менедем, без злобы или зависти - и первоклассным тойхархосом.Но Соклею никогда не приходилось отдавать приказы команде; он никогда не был ответственен за весь корабль и всех на нем. Он мог сказать, что все будет хорошо, но Менедем был тем, кто должен был сделать так, чтобы все было хорошо.


Просто спустить акатосбэк в море было сложнее, чем с триремой или даже пиратским пентеконтером. На "Афродите" было меньше людей, и из-за груза, который она несла, он был тяжелее пропорционально ее размерам, чем судно, предназначенное исключительно для боя. Менедем посадил полдюжины гребцов в корабельную шлюпку и протянул веревку от ее кормы к форштевню "Афродиты". Пока они гребли изо всех сил, чтобы помочь вытащенному на берег кораблю двигаться вперед, он и остальная команда упирались в его корму и борта.


Она не хотела двигаться.Вытирая рукой пот со лба, Диокл сказал: "Возможно, нам придется облегчить ее, прежде чем она вернется туда, где ей место".


"Воронам с этим", - сказал Менедем, хотя думал о том же. "Снимаем кувшины и мешки, переносим их обратно на борт - мы никогда не доберемся до Нидоса к ночи. Часы не так длинны, какими они будут летом". Зимой двенадцать часов в день были короткими, в то время как двенадцать часов ночи растягивались. Летом происходило обратное. В это время года дневные часы примерно совпадают с ночными.


"Тогда, может быть, попробуем еще раз?" спросил келевстес.


"Если только тебе не хочется плыть домой", - ответил Менедем. Диокл вскинул голову.Менедем повысил голос до крика: "Давай! На этот раз упритесь в него спиной! Еще один хороший рывок, и мы отчалим!"


Он был совсем не уверен, что говорит правду, но это было то, что морякам нужно было услышать. Он поднимался вместе с ними, его босые ноги погружались в золотистый песок. Сначала он думал, что эта попытка окажется такой же бесплодной, как и предыдущая. Но затем фальшивый киль заскрежетал, и корабль накренился вперед: не сильно, всего на одну цифру или даже не так, но немного.


Все почувствовали крошечное движение. "Мы можем это сделать!" - Воскликнул Менедем. - По моему счету ... один, два, три!"


Еще один шорох тимберонского песка. Мужчины ворчали и ругались, толкая друг друга. В маленькой бухте башни в лодке тянули так, словно у них на хвосте была пятерка полных карфагенян. "Афродита" продвинулась еще немного, потом еще немного - и затем, к удивлению Менедема, более чем немного скользнула в Эгейское море. Моряки разразились радостными криками.


"Мы проведем ночь, пришвартованные к пирсу в Книдосе, - сказал Соклей, - но в следующий раз, когда нам придется сесть на мель на песчаном берегу, давайте не будем так сильно выбрасываться на берег".


"Что ж, это не самая плохая идея, которую я когда-либо слышал", - ответил Менедем. "Тем не менее, мы хотим дать древесине высохнуть при любой возможности. Гребля - тяжелая работа, когда приходится тащить дополнительный вес, который идет на затопленное судно".


Он вошел вброд в прохладную воду залива и, проворный, как обезьяна, вскарабкался по канату и перебрался через борт "Афродиты". Соклей последовал за ним гораздо менее грациозно. Вскоре все мужчины оказались на "Афродите", а лодка акатоса была привязана к кормовому столбу, скорее для буксировки.


"Из ущелья", - сказал Менедем, - "затем вокруг южного побережья Сайма, а затем на запад и немного на север к Книдосу". Все еще мокрый, с мокрыми и прилизанными волосами, он занял свое место за рулевыми веслами и склонил голову к Диоклу."Будь так добр, келевстес."


"Вы правы, шкипер". Гребец стукнул молотком по бронзовому квадрату. "Риппапай! Риппапай!"


"Риппапай!" - эхом отозвались гребцы, подхватывая его ритм. У Менедема на веслах было всего десять человек. Он будет работать с людьми посменно, как это делал любой капитан, не слишком спешащий.


Соклей спросил: "Могу я теперь выпустить пару павов?"


"Подожди, пока мы не отойдем подальше от Сайма и не окажемся в более открытой воде", - ответил Менедем. "Мы не хотим, чтобы несчастные птицы пытались долететь до суши и оказались на морском берегу".


"Ты прав. Я об этом не подумал", - сказал Соклей. Менедем не мог представить себя делающим подобное признание, даже если бы это было правдой. Если он о чем-то и не подумал, то не хотел, чтобы об этом знал кто-то, кроме него самого. Его кузен продолжил: "Тогда скажи мне, когда придет время".


"Я так и сделаю", - сказал Менедем несколько рассеянно: большая часть острова защищала его от части ветра, который он хотел использовать. Он заказал со двора большой квадратный грот, но он трепыхался и не хотел наполняться.Даже после того, как матросы использовали браели, чтобы поднять большую часть парусины с левой стороны, он задавался вопросом, стоило ли ему вообще утруждать себя этим; казалось, это вряд ли добавило что-либо к скорости "Афродиты". Затем он пожал плечами. Мужчины подумали бы, что это помогло, даже если на самом деле это мало что дало. Поддержание их счастья тоже кое-за что считалось.


Примерно через час "Теафродит" скользнул между узкой косой в юго-западном углу Сайма и ближайшим из трех крошечных островков, которые отходили от косы. Как только корабль вышел из тени ветра Сайма, парус раздулся и натянулся. "Вот так-то лучше", - воскликнул Менедем и приказал спустить еще больше парусов, чтобы воспользоваться бризом.


"Сейчас?" - спросил Соклей: слишком много для ожидания, что Менедем даст ему слово.


Менедем задумался.Теперь, когда Сайм больше не загораживал ему обзор, он мог видеть длинную, узкую Карианпенинсулу, на конце которой сидел Книдос. Но полуостров лежал примерно в сорока стадиях к северу : достаточно далеко, чтобы казаться немного туманным, немного неразличимым. Он не предполагал, что павлины попытаются долететь до него. "Олух", - сказал он. "Давай посмотрим, что получится. Но сначала выбери своих матросов и скажи им, что они должны будут сделать".


Его двоюродный брат опустил голову. Менедем больше не давал ему конкретных инструкций; он хотел посмотреть, как Состратос справится с этим делом. Большинство моряков, которых выбрал Соклей, были людьми-оборотнями, которых Менедем тоже выбрал бы, людьми, которых он считал разумными и надежными.Но его двоюродный брат также указал на двух гребцов, которых Диокл подобрал у причала, когда "Афродита" собиралась отплыть. Возможно, он хотел пристроить их к остальным членам команды. Может быть, он просто считал их расходным материалом. В любом случае, Менедем не думал, что они понадобились бы ему для этой работы.


"Просто держите птиц подальше от людей, которые делают то, что нужно делать", - сказал Соклей. "Кроме этого, позвольте им бегать вокруг и есть все, что они смогут поймать. Через некоторое время у нас на борту "Афродиты" будет меньше ящериц, мышей и тараканов ".


Вероятно, он был прав.Менедем не смотрел на эту сторону вещей. Ни один мужчина, рожденный женщиной, не мог справиться с паразитами, которые неизбежно путешествовали с людьми и грузом. Паразиты были частью жизни; Менедем подозревал, что мыши и тараканы питались остатками амброзии на Олимпосе. Некоторые капитаны кораблей брали с собой египетских кошек, чтобы попытаться сдержать мошку, хотя он никогда не был уверен, что мерзких маленьких крикунов, пойманных достаточно, стоит того.


Его двоюродный брат наклонился на маленькую носовую палубу, чтобы отпереть клетку пава. Мгновение спустя Соклей отскочил назад с воплем "Оймои!" Он заломил руку.


"Все еще целы все твои пальцы?" Менедем крикнул с рулевого весла на юте:


По тому, как Соклей посмотрел вниз, Менедем догадался, что он проверяет, чтобы убедиться в этом самому.Его кузен опустил голову. "Я верю", - сказал он, - "хотя и не благодаря этой чудовищной птице". Он пожал один из пальцев, которые все еще держал в руке в тот момент. "Ты, ненавистная птица, разве ты не знаешь, что я делаю тебе одолжение?"


Может быть, пава прислушалась к нему. Во всяком случае, она больше не пыталась его клюнуть. Он распахнул дверцу клетки.Птица появилась. Мгновение спустя то же самое сделал еще один. Менедем и Сострат назвали эту вторую павлину Еленой, потому что павлин спаривался с ней с большим энтузиазмом, чем с другими павлинами. Теперь, когда она проходила мимо его клетки, он начал визжать достаточно громко, чтобы заставить Менедема вздрогнуть, хотя он стоял на корме "Афродиты".


Хлопая крыльями, две павы спустились по деревянной лестнице на ничем не украшенное дно акатоса. Одна из них что-то клюнула. "Это была сороконожка!" - сказал моряк. "Скатертью дорога этой ужасной твари".


Птица по имени Елена клюнула во что-то другое. Гребец взвыл: "Это была моя нога! Ты, леворукий идиот, ты должен был держать это жалкое создание подальше от меня".


"Прости, я уверен", - сказал парень, которого называли идиотом: один из новых людей Диокла, парень по имени Телеутас. Он взмахнул маленьким сачком, который держал в руках, у павы, которая не клюнула гребца дважды. Тем не менее, Менедем посчитал, что это не лучший способ смешать новичков с остальной командой.


Взвизгнул другой гребец.Моряк, который не удержал паву от укуса, греб в семьях Менедемоса и Соклея с тех пор, как они оба были маленькими мальчиками. Может быть, никто не сможет помешать павлинам устраивать неприятности. В таком случае, возможно, Соклей сделал не такой уж плохой выбор с Телеутасом и другим новым моряком, чье имя Менедем все время забывал, в конце концов.


Пава Хелен запрыгнула на свободную скамейку для гребцов и вытянула шею, чтобы посмотреть через планшир на побережье Кариана вдалеке. Знала бы она, что оно находится вдалеке? Или она забыла бы, что у нее подрезаны крылья, и попыталась бы улететь за пределы земли, которую видела?


Прежде чем кто-либо смог что-либо обнаружить, Соклей накинул на нее сеть. Он не хотел, чтобы пятьдесят драхм серебра упали в Эгейское море. Это был подходящий дом для дельфинов - Менедем видел трех или четырех, выпрыгивавших из воды по левому борту, - но не для дорогих птиц.


Хелен издала визг, которому мог бы позавидовать птенец, и ударила лапами и клювом по сетке сачка. Соклей выругался, но не позволил ей сбежать, пока не опустил ее туда, где она не смогла бы причинить себе вред.


"Предполагается, что это для поддержания здоровья птиц?" Позвал Менедем. "Похоже, ты просто разорвешь их в клочья".


Соклей бросил на него затравленный взгляд. "Я делаю все, что в моих силах", - ответил он. "Если у тебя есть какие-нибудь идеи получше - если у тебя вообще есть какие-нибудь идеи, Менедем, - предположим, ты расскажешь мне о них".


Менедем вернулся к управлению "акатосом". Его щеки горели; он надеялся, что румянец не бросается в глаза.Его двоюродный брат смотрел на него свысока за то, что он предпочитал Гомера и Бодьяристофана Геродоту и Фукидиду, и за то, что он предпочитал вино и девушек-флейтисток философским дискуссиям на симпозиуме. Но Соклей, как правило, не выходил прямо и не называл его дураком, особенно когда весь экипаж "Афродиты" мог его слышать. Конечно, Соклей обычно не был так измучен, как это было, когда он пытался пасти вспыльчивых птиц, которым не нравилось, что их пасут.


Поглощенный павлином, Соклей, казалось, даже не заметил, что он сделал. Он выпустил Хелен из сети и дал ей и другой паве еще немного времени побегать на свободе. Если бы хоть один из них осмелился подняться на палубу юта, Менедем сказал себе, что оттолкнет его, каким бы дорогим это ни было. Но его двоюродный брат и матросы не пустили павлина. Это разочаровало Менедема. Он был так зол, что ему хотелось что-нибудь пнуть.


После того, как Соклей посадил павлинов обратно в клетки, он выпустил павлина. Все моряки воскликнули: они не видели самца птицы без клетки. "Будь осторожен с этими перьями на хвосте", - предупредил Соклей. "Именно они придают птице ту ценность, которую она имеет. Если с ними что-нибудь случится - если с ним что-нибудь случится - это выйдет наружу из ваших шкур."


Менедем бы так не поступил. Говоря об этом таким образом, он думал, что это означало, что моряки не осмелились бы ничего особенного сделать с павлином. И он оказался хорошим пророком. Петух бегал вокруг, пялясь, клюя, лягаясь и визжа, и Соклею пришлось позаботиться о нем и почти полностью отловить его самому. Раздраженный своим двоюродным братом, Менедем не отдавал приказов, чтобы облегчить ему жизнь, поскольку мог поступить иначе. Если бы Соклей пожаловался, Менедем сказал бы ему, куда направляться. Но Соклей не жаловался. Он поймал павлина в сеть так же аккуратно, как рыбак поймал бы несколько анчоусов, и вернул его в клетку, не нанеся никаких ран. Даже Менедем должен был признаться самому себе, что это была хорошо проделанная работа.


Когда "Афродита" направлялась к Книдосу, Соклей по очереди дал трем другим павлинам время для упражнений. У одного из них пошла кровь у гребца. Его друзьям пришлось схватить его, чтобы он не довел птицу до безвременной кончины.


Как только последний павин вернулся в клетку, Соклей поднялся по ступенькам на палубу юта. Вид у него был изможденный. "Надеюсь, это пошло павлинам на пользу", - сказал он. "Это определенно держало меня в напряжении".


"Это то, о чем ты просил", - напомнил ему Менедем. "Если птицы действительно будут выглядеть более бойкими, ты будешь делать это каждый день".


"Боги", - пробормотал Соклей. Менедем, все еще чувствуя себя бессердечным, притворился, что ничего не заметил.Его кузен заговорил немного громче: "Они могут доставить больше хлопот, чем того стоят".


"Не тогда, когда они стоят по меньшей мере три с четвертью минаи", - сказал Менедем. Соклей застонал, негромко, но безошибочно. И снова Менедем притворился, что не слышит.


В Книдосе была прекрасная гавань. Небольшой остров находился недалеко от побережья Кариана. Часть города находилась на материке, остальная часть - на острове. Каменные молы соединили их, разделив гавань надвое. Соклей вздохнул с облегчением, когда грузчики привязали "Афродиту" к пирсу. Он предвкушал, как будет спать на кровати в гостинице.Она не будет соответствовать кровати, которая была у него дома, но это должно было стать улучшением для того, чтобы завернуться в гиматий и лечь на песок.


Лысый мужчина с пестрой птицей указал на клетки на носовой палубе и спросил: "Что у вас там?"


"Павлин", - ответил Соклей.


"Павлин", - повторил Менедем более бодрым тоном: он вспомнил план Алексиона по созданию денег, который вылетел у Соклея из головы. Он продолжал: "Павлины из дымящихся джунглей Индии. Вы можете увидеть их вблизи только для двух халкоев - шестой части оболоса". Седобородый мужчина без колебаний выложил две маленькие бронзовые монеты. Он поднялся на борт "Афродиты" и уставился на птиц сквозь решетки клеток.


Они устроили ему хорошее шоу. Двое из них попытались его клюнуть, и павлин заверещал достаточно громко, чтобы заставить его заткнуть уши пальцами. "Мерзкие твари, не так ли?" - сказал он Соклею, который остался рядом с птицами. Беспокоясь о том, как они выглядят после того, как все время провели в своих клетках, он, по-видимому, назначил себя главным хранителем павлинов наряду со всеми другими своими обязанностями.


Эти визги привлекли больше людей к пирсу. Менедем, как обычно, рассчитывая на главный шанс, поднялся по сходням и заговорил быстро, бегло и, возможно, даже правдиво о павлинах. Его скороговорки было достаточно, чтобы отправить еще больше любопытных книдийцев на Теафродит, чтобы те посмотрели сами. Он собирал халкои на пирсе; никто не ступал на галеру, не заплатив. Соклей остался возле павлинов, чтобы убедиться, что никто не попытается ткнуть их палкой, или вырвать одно из перьев павлиньего хвоста, или сделать что-нибудь еще, чего он не должен был делать. Он рассказал, что знал о птицах, и выслушал местные новости, не все из которых он слышал раньше.


Мужчины, юноши и даже несколько женщин продолжали подниматься на борт, пока солнце не село в Эгейском море. К тому времени большинство моряков - фактически все, за исключением шести или восьми охранников, выбранных Диоклом, - отправились в Книдос, чтобы посетить портовые таверны и бордели. Соклей без промедления смирился с необходимостью провести ночь на "Афродите": только дурак стал бы бродить ночью по незнакомому городу в одиночестве, не имея ничего, кроме торча, чтобы освещать себе путь.


Кое-кто из команды "акатоса" привез хлеб, масло, оливки и вино для тех, кто остался.Ужин был невелик, но лучше, чем ничего. Алексион с удовольствием пересчитал горсть мелочи, которую дал ему Менедем. "Здесь, конечно, лучше, чем драхма", - сказал он. "Большое спасибо, шкипер".


"Спасибо тебе", - сказал ему Менедем. "Ты это заслужил. Птицы принесут нам денег до конца путешествия".


"Я услышал пару интересных вещей", - сказал Соклей, макая кусок хлеба в масло, когда он сидел на деревянных брусьях палубы юта. "Я думаю, мы можем забыть о мире, который четыре генерала подписали прошлым летом".


"Не думаю, что кто-то ожидал, что это продлится долго". Менедем выплюнул оливковую косточку на ладонь, затем выбросил ее за борт. Соклей услышал тихий всплеск, когда оно ушло в воду. Краски мира померкли, когда сгустились сумерки и появилось больше звезд. Менедем спросил: "Что случилось?"


"Здесь говорят, что Протолемай послал армию в Киликию, чтобы напасть там на Антигона", - ответил Соклей. "Оправдание, которое он использует, заключается в том, что Антигон нарушил соглашение, разместив гарнизоны в свободных и независимых эллинских городах".


Менедем фыркнул.Соклей не винил его. Книдос, например, называл себя свободным и независимым эллинским городом, но он подчинился воле Антигона, как и большинство эллинских городов Малой Азии, включая Киликию на юго-востоке. Родос, вот, Родос действительно был свободным и независимым ... с тех пор, как изгнали гарнизон Александра. Это не означало, что любой из склочных македонских генералов не был бы рад снова подчинить город.


Еще раз фыркнув, Менедем спросил: "Что еще ты слышал?"


"Ты знаешь Полемея, племянника Антигона?" Сказал Соклей.


"Нет, не лично", - ответил его кузен, что заставило его в свою очередь фыркнуть. Менедем продолжил: "А что насчет него?"


"Рыбак сказал мне, что в Книдос пришел корабль из Эретрии на острове Эвбея", - сказал Соклей.


Менедем нетерпеливо опустил голову. "Он удерживал остров - и Боотию тоже: всю эту страну к северу от Афин - для Антигона последние пару лет".


"Больше нет", - сказал Соклей. "Он перешел на сторону Кассандроса со всей своей армией".


"Неужели?" Менедем тихонько присвистнул. "Держу пари, старого Одноглазого можно завязать. С какой стати, ради всего святого, ему делать такие вещи?"


"Кто может сказать?" Соклей ответил, пожав плечами. "Но сыновья Антигона - взрослые мужчины, особенно Деметриос, хотя Филиппос не может быть больше чем на несколько лет моложе нас. На какое наследство может надеяться племянник, имея в семье двух сыновей?"


"Что-то в этом есть, я бы не удивился", - сказал Менедем. "Однако, если Антигон сейчас приберет к рукам Полемея, он отдаст ему свое наследство, все в порядке: один погребальный костер чего стоит".


"Я бы не хотел, чтобы Антигонос затаил на меня такую обиду". согласился Соклей. "И, конечно, он будет воевать с Кассандром из-за этого, потому что это действительно ослабляет его в Элладе. Интересно, почему генералы вообще потрудились приготовить себе угощение ".


"Должно быть, в то время это казалось хорошей идеей", - сказал Менедем. "Чаще, чем нет, именно поэтому люди что-то делают".


Там, в сумерках - сейчас почти совсем темно - Соклей посмотрел на своего кузена. Менедем вполне мог описывать себя и свои собственные причины для того, чтобы делать то или это ... что не означало, что он ошибался насчет генералов. Соклей пытался смотреть на вещи более дальновидно. Он знал, что часто терпел неудачу, но он пытался.


"Это не должно иметь к нам никакого отношения, по крайней мере напрямую", - сказал он. "Мы также не направимся в северные районы Эллады или в Македонию".


"Не напрямую, нет", - сказал Менедем. "Но если Кассандрос пошлет флот, и Антигонос пошлет флот - они не пираты, но они оба подумают, что мы приготовили вкусную добычу. Они не пираты, но они могут быть хуже пиратов. У "Афродиты" есть некоторые шансы победить в пентеконтере, но нам нужно чудо против триремы, не говоря уже о чем-то большем."


"Может быть, сейчас самое подходящее время покинуть Эгейское море и направиться на запад", - сказал Соклей, а затем, прежде чем Менедем смог ответить. "Конечно, было бы еще лучше, если бы Сиракузы и Карфаген не сражались там".


"Нет такого понятия, как хорошие времена для торговцев", - сказал Менедем. "Во всяком случае, нет такого понятия, как безопасные времена. Во всяком случае, мой отец сказал бы то же самое, и я думаю, твой тоже".


"Возможно". Соклей зевнул, затем вздохнул. "Я надеялся на настоящую кровать сегодня вечером, и что я получу? Дерево." Он обернул вокруг себя гиматий.


Его кузен рассмеялся."Я надеялся на настоящую постель с кем-нибудь теплым и дружелюбным в ней, и что я получаю? Вуд и ты". Он тоже растянулся на палубе юта и устроился поудобнее, насколько мог. "Спокойной ночи".


"Спокойной ночи."Доски были твердыми, но у Соклея был долгий, утомительный день. Он почти сразу уснул.


Он проснулся незадолго до рассвета. Павлин, пунктуальный, как петух, возвестил о наступающем дне криком, который, вероятно, поднял с постели половину Книдо. Соклей зевнул, потянулся и перевернулся так, что оказался лицом к лицу с Менедемом. Глаза его двоюродного брата тоже были открыты. "Как ты думаешь, Диокл не спит?" - Спросил Менедем.


"Да, если только этот ужасный визг не напугал его до смерти", - ответил Соклей.


"Ha! Если бы только это была шутка". Менедем поднялся на ноги. В гиматии, служившем одеялом, и хитоне, служившем подушкой, он был так же обнажен, как в день своего рождения: ничего необычного на корабле, в порту или в море. Он повысил голос: "Диокл".


"Келевстес" усадил Слептона на скамью гребца, прислонив к обшивке "Афродиты". Он махнул в сторону юта. "Добрый день, капитан", - сказал он. "Боги, это сладкоголосая птица, которую мы везем, не так ли?"


"Сладкий, как винегар", - ответил Менедем. "Сладкий, как прогорклое масло. Сколько гребцов отправилось вчера в город и до сих пор не вернулось?"


Диоклюму даже не пришлось оглядываться, чтобы ответить: "Пять. Не так уж плохо, учитывая все обстоятельства".


"Нет, не слишком", - сказал Менедем. "Но отругай нескольких мужчин и начни прочесывать винные лавки и публичные дома. Я хочу, чтобы у нас была полная команда, когда мы отплывем, и я хочу покинуть борт через час. Ветер будет дуть нам в зубы всю дорогу до Коса, так что я не хочу отправляться туда с пустыми скамейками - мы будем грести каждый локоть пути ".


"Я позабочусь об этом", - пообещал Диоклес. "Большинство дайвов находятся недалеко от гавани, так что нам не потребуется много времени, чтобы просмотреть их. И если мы все еще человек или двое низкорослых, обязательно найдется кто-нибудь, кто захочет отправиться с нами ".


"Давайте сначала попробуем собрать наших", - сказал Менедем, и гребец склонил голову. Он пригласил с собой крупных, хорошо сложенных мужчин. У всех у них на поясах были ножи, а у некоторых еще и страховочные булавки. "Он умен", - заметил Менедем Соклеосу. "Лучший способ не нарваться на неприятности - показать, что ты к ним готов".


"Ты обязан быть правым". Обнаженный, как Менедем, Соклей подошел к планширу и помочился через борт в воду гавани. Затем он поднялся на маленькую носовую палубу, чтобы посмотреть, как поживают павлины. Павлин приветствовал его еще одним хриплым криком.


"Как они выглядят?" Менедем позвал с кормы.


"Хорошо, я полагаю", - ответил Соклей. "Мы все еще выясняем, как они должны выглядеть. С их голосами все в порядке, это точно. Я собираюсь дать им что-нибудь поесть, пока корабль все еще пришвартован к причалу ".


Он подождал, пока его кузен махнет рукой в знак согласия, затем развязал кожаный мешок с ячменем и насыпал зерна на полдюжины тарелок, по одной из которых он поставил перед каждой клеткой. Планки в дверях были достаточно широкими, чтобы птицы могли высунуть головы и поесть. Это оживляло любого, кто шел шагом, но это означало, что ему не нужно было открывать клетки, чтобы покормить павлинов.


"Они все правильно едят?" - Спросил Менедем. На суше он делал все, что ему заблагорассудится, потакая своим пристрастиям гораздо больше, чем хотел Соклей. На борту корабля ничто не ускользало от его внимания. У павлина в хвосте были глаза Аргоса; двоюродный брат Соклея, казалось, носил их в голове.


Соклей наблюдал, как птицы клюют, словно множество огромных цыплят, затем опустил голову.Менедем снова помахал рукой, показывая, что понял ответ. Нет, от него ничего не ускользнуло.


Двое пропавших гребцов вернулись сами, один с похмелья, а другой настолько пьян, что чуть не свалился с пирса, прежде чем добрался до "Афродиты". "Ты собираешься заплатить за это?" Спросил Соклей.


Его двоюродный брат тряхнул головой. "Нет, он здесь вовремя - и он тоже здесь совсем один."Злая улыбка расползлась по лицу Менедема. "Я сделаю кое-что похуже - я подожду, пока ему действительно станет больно, и тогда я посажу его на весла. Если это его не вылечит, только боги знают, что это сделает".


"Неплохое замечание", - сказал Соклей, восхищаясь его грубой справедливостью. Он задумчиво помолчал. "Это упражнение может помочь устранить путаницу в его настроении и вылечить его быстрее, чем сидение без дела".


"Возможно". Менедем усмехнулся. "Но даже если это произойдет, он не будет счастлив, пока это будет продолжаться". Соклей вряд ли мог с этим не согласиться.


Один из гребцов взбирается по пирсу к "Афродите". "Диокл просил передать вам, что мы поймали троих из них, капитан", - крикнул он. "Никаких признаков двух других".


"Они вернулись сами", - ответил Менедем. "Диокл может привести остальных потерянных овец, и тогда мы отправимся".


Матросам пришлось нести одного из своих товарищей, который напился до бесчувствия. По блеску в глазах Менедемоса Соклей понял, что его кузен задумал для этого парня, когда тот оживет. Достаточно справедливо, подумал Соклей. Упиваться вслепую - это чрезмерно. Диокл дал отбой, "Афродита" покинула гавань Книдоса и направилась на Кос.


3


"Риппапай!Риппапай!" Диокелес использовал песнопение гребца наряду с ритмом ударов молотком по бронзе. Как и предполагал Менедем, ветер дул прямо с севера, прямо ему в лицо, когда торговая галера, которой он командовал, направлялась на Кос. Парусному судну, направлявшемуся на Кос из Книдоса, пришлось бы оставаться в порту; оно не смогло бы продвинуться при встречном бризе. Он просто оставил парус туго натянутым, так что "акатос" двигался на одних веслах.


Волны, гонимые встречным ветром, разбивались о таран "Афродиты" и заостряли урез. Ударяясь о корабль лоб в лоб, они вызывали у него неприятную качку. Менедем, стоявший на приподнятой палубе юта и управлявшийся с рулевыми веслами, не особо возражал против этого, но он провел ночь на борту корабля. Несколько гребцов, которые были довольно сильно измотаны, перегнулись через планшир и покормили эгейскую рыбу.


"Смотри в оба", - крикнул Менедем впередсмотрящему на носу. "Азиатский материк принадлежит Антигону". Он снял правую руку с рулевого весла, чтобы помахать в сторону туманного материка. "Кос, однако, Кос находится под большим пальцем у Протолемаяса. И если договор, подписанный генералами прошлым летом, всего лишь прокуренный горшок, как это кажется, они могут наброситься друг на друга в любой момент ".


Он сам настороженно следил за военными кораблями и пиратскими галерами. Однако все, что он увидел, было несколькими маленькими рыбацкими лодками, покачивающимися на волнах. Пара из них распустила паруса и унеслась от него так быстро, как только могла. Он рассмеялся над этим: "акатос" слишком походил на пиратский пентеконтер, чтобы они захотели закрыть его.


"Ты тот, кто в последнее время слышал большинство новостей, кузен", - сказал он Соклею."Ты имеешь какое-нибудь представление о том, какой флот у Птолемея на Косе?"


Но Соклей покачал головой. "Прости, не слышал этого. Но лучше бы оно было большого размера, потому что на Антигоне много портов на материке и островах к северу. Он поморщился. "Знаешь, то же самое относится и к Родосу".


"У нас большой флот, и это тоже хорошо", - сказал Менедем. "Антигонос знает лучше, чем ссориться с нами, так же, как собака знает лучше, чем кусать ежа. Итак, где у тебя спрятаны эти духи?"


"По левому борту, немного в середине корабля", - ответил Соклей. "Ты думаешь обменять их на шелк?"


"Это как раз то, о чем я думаю", - сказал ему Менедем. "Эллины в Италии могут сами создавать духи. Шелк нигде, кроме острова Кос, не достать".


"Если мы сможем заключить хорошую сделку с торговцами шелком, это прекрасно", - сказал Соклей."Если нет..." Он пожал плечами. "Если нет, то нам лучше потратить серебро на шелк и приберечь духи для рынка, где они принесут нам больше".


"Ты будешь судить об этом", - сказал Менедем. "Вот почему ты здесь".


"Приятно знать, что ты думаешь, что от меня есть какая-то польза", - сухо сказал Соклей.


"Немного", - согласился Менедем, чтобы заставить своего кузена поежиться. Он указал. "И тебе бы лучше тоже присматривать за этой павой, пока она не попала в напиток".


Как и в первый день, когда его выпустили из клетки, пава запрыгнула на свободную скамейку для пикировщиков и выглядывала за борт. Менедем не знал, попытается ли птица улететь и упасть в море, но он и не хотел выяснять, как это сделать. Соклей был того же мнения. Он поймал птицу в сеть, прежде чем она успела сделать что-нибудь, о чем молодые люди, купившие ее, пожалеют.


Пава клюнула Состратоса сквозь сетку сети. "Вместе с тобой в дом Аида, ты, проклятое, отвратительное создание!" он кричал, потирая ребра через хитон. Он повернулся к Менедему. "Если бы не то, сколько мы за них заплатили, я бы хотел посмотреть, как они тонут".


"Я бы тоже", - сказал Менедем. "На самом деле, я бы держал их под собой".


"Я никогда не представлял себе плавание с ценным грузом, который я ненавидел", - сказал Соклей, выпуская павлина за гнездо, которым мачта крепилась к килю. Он предостерегающе указал пальцем на птицу. "Оставайся внизу, где тебе самое место, Фурии тебя забери!" Обращаясь к Менедему, он добавил: "Мне тоже не очень нравится груз, который не остается там, где я его оставляю".


"Птицы захотели бы, если бы ты оставил их в клетках", - сказал Менедем.


Его кузен тряхнул головой. "Мы это уже обсуждали. Я думаю, что с ними будет лучше расстаться, хотя они могут свести меня с ума к тому времени, как мы доберемся до Италии".


Менедем рассмеялся.Соклей закатил глаза. Это заставило Менедема смеяться еще больше. Но прежде чем он смог подшутить над своим кузеном еще больше, вахтенный на носовой палубе крикнул: "Сайлхо, с правого борта по носу!" Мгновение спустя он исправил это: "Сайлшо! У нее есть фок-мачта, капитан!"


"Большой", - пробормотал Менедем, вглядываясь в направлении, куда указывал палец впередсмотрящего. У него были острые глаза; ему потребовалось всего мгновение, чтобы заметить корабль. Когда он это сделал, то выругался. Он надеялся увидеть большое торговое судно, направлявшееся, возможно, на Родос, а затем в Александрию. Не повезло: эта низкая, худощавая фигура могла принадлежать только воину галле.


"Он тоже увидел нас", - крикнул впередсмотрящий. "Он поворачивает в эту сторону".


В его голосе звучала тревога. Менедем не винил его. Он тоже был встревожен. "Что нам делать, шкипер?" Спросил Диокл.


"Держи курс", - ответил Менедем. "Лучшее, что мы можем сделать, - это проявить смелость. Если бы мы были в пентеконтере или гемиолии, мы могли бы надеяться развернуться и обогнать его с подветренной стороны, но в этом акатосе у нас нет ни малейшей надежды на это - она слишком лучезарная. У нас есть полное право находиться здесь, и настоящий военный корабль не доставит нам никаких хлопот, потому что никто не хочет неприятностей с Родосом ".


Я надеюсь. Он говорил дерзко, чтобы подбодрить своих людей - и себя тоже. Но дерзость давалась нелегко, по крайней мере, когда приближалась галера, теперь под парусами и на веслах. "Орлы на парусах", - крикнул впередсмотрящий.


"Значит, он один из Птолемеев", - сказал Соклей.


Менедем склонил голову в знак согласия. "Патрулирует за пределами Коса, я полагаю".


"Слишком большим и широким, чтобы быть триремой", - заметил его кузен. "Четверкой или пятеркой".


"Пятеро", - ответил Менедем. "Три ряда гребцов, видишь? По одному человеку на каждом таламитовом весле внизу, по двое на каждом зигите и по двое на каждом транитовом весле наверху. Если бы это была четверка, она была бы двухбортной, с двумя мужчинами на каждом весле ".


"Конечно, ты прав". Соклей постучал себя по лбу тыльной стороной ладони, как он часто делал, когда думал, что поступил глупо. "Что бы это ни было, этого достаточно, чтобы съесть нас на опсон, а потом все еще быть голодным на сайтос".


"И разве это не правда?" С несчастным видом произнес Менедем. "Должно быть, сто локтей в длину, если это вообще цифра". Для торговой галеры "Афродита" в сорок локтей была респектабельного размера. По сравнению с военной галерой это была килька, запеченная рядом с акулой. Пятерка тоже была полностью экипирована; закованные в броню морские пехотинцы с копьями и луками шагали туда-сюда, их красные плащи развевались на ветру. Аутригер, через который гребли транитские гребцы, был обнесен бревнами, что делало корабль практически неуязвимым для стрельбы из лука.


"Катапульта на носу", - заметил Соклей. "По словам отца, они только начинали устанавливать их на корабли, когда мы были маленькими".


"Да, я слышал, как мой отец говорил то же самое", - согласился Менедем. Он не обращал внимания на метателя дротиков; он смотрел на глаза, нарисованные по обе стороны носа "пятерки". На "Афродите" они тоже были, как и почти на каждом корабле в Среднем море, но эти казались особенно свирепыми и угрожающими - не в последнюю очередь потому, что в данный момент они смотрели прямо на его корабль.


Один из матросов на палубе военной галеры сложил ладони рупором у рта и крикнул: "Лечь в дрейф!"


"Что нам делать, шкипер?" Снова спросил Диокл.


"Что он говорит", - ответил Менедем, наблюдая, как морская вода вспенивается белой пеной над самым верхним краем тарана "пятерки". Зеленые бронзовые плавники должны были быть шириной в локоть; они могли пробить дыру в борту "Афродиты", которая наполнила бы ее водой быстрее, чем он мог подумать. Даже если бы он был достаточно безумен, чтобы попытаться использовать свой гораздо меньший таран против ее бревен, у нее была дополнительная обшивка у ватерлинии для защиты от таких атак.


"О öп!" - крикнул фекелюст, и гребцы акатоса налегли на весла.


Пятеро поднялись, чтобы лечь вдоль борта "Афродиты". Мужчины подняли паруса, чтобы удержать огромный корабль от скольжения на юг. Палуба боевой галеры возвышалась над водой на шесть или семь локтей; лучники с нее могли стрелять в пояс "акатоса", в то время как люди Менедемоса почти ничего не могли ответить.


Парень в тунике алого цвета оглядел "Афродиту". Судя по тому, как он упер руки в бедра, то, что он увидел, не произвело на него особого впечатления. "Что это за корабль?" - требовательно спросил он.


"Афродита" с Родоса, - сказал Менедем. А затем, намеренно издеваясь, он окинул "Галлею" таким же оценивающим взглядом, каким ее офицер окинул "акатос". Для него это было не так просто, потому что ему пришлось вытянуть шею вверх, чтобы выполнить свою работу должным образом, но он справился. И, задрав нос, потому что не мог смотреть вниз, он спросил: "А ты на каком корабле?"


Возможно, захваченный врасплох, офицер военной галеры ответил: "Евтих". Корабль генерала Птолемея с острова Кос". Затем он посмотрел на Менедема, который улыбнулся в ответ. Он рявкнул: "Я не обязан отвечать на твои вопросы, а ты должен ответить на мои. Если вам повезет, - он обыграл значение названия своего корабля, - вы сможете."


"Спрашивай, - весело сказал Менедем. Краем глаза он заметил, что Соклей выглядит обеспокоенным. Соклей никогда бы не стал дразнить офицера Евтихия.Поскольку он был рациональным и рассудительным, он думал, что и все остальные были такими же.У Менедема было другое мнение. Оскорбление высокомерного осла часто было единственным способом заставить его признать тебя.


Конечно, это тоже было сопряжено с риском. Нахмурившись, офицер сказал: "По-моему, вы похожи на ненавистного богам пирата, вот на кого вы похожи. Родос? Скажи мне еще что-нибудь. Назови мне имя человека, которому ты служишь, и отдай мне свой груз, и сделай это быстро, или у тебя никогда не будет шанса сделать что-нибудь еще ".


"Я служу двум мужчинам: моему отцу Филодему и Лисистрату, его младшему брату", - ответил Менедем, теперь уже по-деловому. "Если вы не знаете о них, спросите свою команду; кто-нибудь расскажет".


И, к его облегчению, один из морских пехотинцев на борту "Евтихия" подошел к офицеру. Менедем не мог разобрать, что сказал этот парень, но кислое выражение лица офицера говорило о том, что тот действительно знал о Филодемосе и Лисистрате. С резкостью в голосе офицер сказал: "Любой мошенник может услышать одно-два имени и положить их себе в рот, когда сочтет нужным. Я не уверен, что вы тот, за кого себя выдаете. Ваш груз, и поторопитесь с этим ".


"Как можно быстрее", - ответил Менедем. "У нас есть чернила, папирус, малиновый глаз, изысканные духи и..." - Он лукаво усмехнулся. "Пять горошин и павлин".


Как он и надеялся, это заставило офицера Евтихия вскочить на пятки. "Павлин?" он зарычал. "Я тебе не верю. Если бы у тебя на борту был павлин, я бы это увидел.И если ты лжешь мне, ты пожалеешь ".


"Соклей!" - позвал Менедем. Его двоюродный брат помахал рукой. "Покажите джентльмену павлина, пожалуйста".


"Хорошо". Соклей поспешил на переднюю палубу. Он расстегнул защелки на павлиньей клетке и открыл дверь. Птица, которая в любое другое время с визгом вылетела бы наружу, осталась там, где была, и вела себя тихо. Менедем бросил взгляд на офицера на борту пятерки Птолемея. Мужчина стоял на палубе, скрестив руки на груди. Он не собирался верить ничему, что говорил Менедем, пока не увидит это собственными глазами.


Бывали случаи, когда Менедем обвинял Соклея в нерешительности, когда тот должен был действовать.Это был не один из тех случаев. Когда павлин отказался выходить из клетки, Соклей поднял клетку и выбросил птицу на носовую палубу.Затем оно взвизгнуло, взвизгнуло и потекло вниз, к поясу "Афродиты".


"Павлин", - самодовольно сказал Менедем. "Стоя на якоре, мы бы взяли с вас халкос или два, чтобы увидеть это, но здесь, в море, я даю вам зрелище бесплатно".


Возможно, ему повезло: офицер Евтихия не обратил внимания на его скороговорку. Парень уставился на птицу и ее великолепный хвост. Морские пехотинцы и другие офицеры тоже поспешили взглянуть. Такое количество людей, бросившихся к правому борту, могло бы перевернуть "Афродит", но они лишь слегка накренили гораздо большую боевую галеру.


"Павлин", - тихо повторил Менедем.


"Павлин", - согласился офицер. Поскольку матросы "Афродиты" не наблюдали за птицей так пристально, как могли бы, она клюнула гребца в ногу. Он вскочил со своей скамьи, изрыгая проклятия. Мужчины на Евтихии разразились хохотом.


"Можем мы снова посадить его в клетку?" Спросил Менедем. "Это красиво, без сомнения, но это чертовски неприятно".


"Продолжай."Офицер Евтихия рассеянно наклонил голову в знак согласия. Его глаза оставались прикованными к птице. Ему пришлось собраться с духом, прежде чем задать свой собственный вопрос: "Ты сегодня заедешь на Кос?"


"Это верно", - ответил Менедем. "Мы направляемся в Италию, и мы хотели бы взять с собой немного шелка, если сможем получить приличную цену".


"Тогда удачной торговли", - сказал офицер. Он отвернулся от Менедема и прокричал приказы своей команде. Грот и фок "пятерки" спустились со своих рей.Келевст ударил по чему-то более громкому и менее мелодичному, чем то, что использовал Бронзедиокл. Весла начали работать. Наблюдая за Евтихием, Менедем решил, что команда уже некоторое время была вместе. Они гребли очень плавно. Военная долина возобновила свой курс на юг, быстро набирая скорость, несмотря на свой огромный объем.


Как только оно вышло за пределы досягаемости стрел, Менедем позволил себе роскошь протяжно вздохнуть с облегчением.Диокл опустил голову, показывая, что понимает почему. "Это могло бы быть круто", - сказал гребец.


"Это было вульгарно", - сказал Менедем. "Но ты прав. Это могло быть еще вульгарнее. Он мог не останавливаться, чтобы задавать вопросы. Он мог бы просто опустить свои мачты и броситься прямо на нас ". Он сделал паузу, представив, как таран Евтихия обрушивается на "Афродиту", подгоняемый к ней тремя сотнями гребцов, тянущих как сумасшедшие. Мысленная картина была достаточно яркой, чтобы заставить его содрогнуться. Он попытался прогнать это из головы: "Может быть, мы могли бы уклониться".


"Может быть", - сказал Диокл. "Когда-то, может быть". Его голос звучал так, словно он не верил в это. И Менедем не стал с ним спорить, потому что он тоже в это не верил.


Снова загнав попугая в клетку, Соклей вернулся на корму. "Люди Птолемея, должно быть, нервничают теперь, когда они снова сражаются с Антигоносом", - сказал он и махнул в сторону азиатского материка по правому борту. "Множество городов, где старый Одноглазый мог бы собрать флот для вторжения на Кос. А ширина канала между островом и материком не может быть больше двадцати пяти стадиев. Его можно почти переплюнуть."


"Ты прав, и я идиот", - сказал Менедем. Соклей уставился на него, не привыкший слышать подобные вещи: Менедем скорее назвал бы его идиотом. Но не сейчас.Менедем продолжал: "Я не видел связи между Киликией и еретичем, пока ты не ткнул меня в это носом. Я, вероятно, тоже не увидел бы".


"Все части подходят друг к другу", - серьезно ответил его кузен. "В этом вся суть истории - я имею в виду, показывать, как части подходят друг к другу".


"Ну, тогда, может быть, это все-таки на что-то годится", - сказал Менедем. "Может быть". Он не совсем понимал этого, но в его голосе звучало такое же сомнение, как у Диокла, когда он говорил о шансах "Афродиты" спастись от Евтихия, если бы пятеро решили атаковать. Впрочем, он не беспокоился об этом. У него были более важные дела, о которых следовало беспокоиться: "Отправляйся на Кос, и давай посмотрим, сможем ли мы раздобыть немного шелка".


Кос, главный город острова Кос, был новым городом, даже более новым, чем Родос. Соклей знал, что спартанцы разграбили Меропис, бывший центр, во время Пелопоннесской войны после землетрясения, оставившего его наполовину разрушенным. Меропис стояла на юго-западе Коса, оглядываясь на Элладу. Новый город Кос находился на северо-восточной оконечности острова и смотрел через узкий пролив на Галикарнас на азиатском материке.


Как и гавань Родоса, гавань Ньюгорода могла похвастаться всеми современными усовершенствованиями: мол, смягчающий силу волн, и каменные причалы, у которых могли швартоваться торговые суда и военные галеры (хотя галеры обычно держались подальше от воды в корабельных сараях, чтобы их обшивка не отяжелела и не залилась водой). "Красивое зрелище, не правда ли?" Сказал Соклей, когда "Афродита" подошла к причалу. "Красные черепичные крыши города на фоне зеленых холмов дальше вглубь материка, Имеан".


"Когда у меня будет возможность посмотреть, я скажу тебе", - ответил Менедем, делая небольшой поворот левым рулевым веслом. Все его внимание было приковано к причалу, а не к пейзажу. Он повернулся к Диоклесу. "Я думаю, этого хватит. Доставь нас на астоп, как только мы подойдем сюда".


"Вы правы, шкипер". Келевстес повысил голос: "Назад весла!" Пара гребков остановила движение "акатоса" вперед. "О öп!" - крикнул Диокл, и мужчины налегли на весла, а "Афродита" неподвижно стояла в воде, всего в коротком прыжке от причала.


Моряки бросили веревки людям на причале, которые закрепили "акатос". "Кто ты?" - спросил один из коанцев. "Откуда ты?" - спросил другой. "Какие у тебя новости?" спросил третий.


Соклей не был удивлен, что они уже знали об убийствах Александра и Роксаны, и, конечно, они знали, что Птолемей вернулся к войне с Антигоном. Они не слышали, что племянник Антигона переметнулся к Кассандру, и один из них захлопал в ладоши, когда Менедем упомянул об этом. "Все, что заставляет Циклопа быть занятым где-то в другом месте, полезно для нас здесь", - сказал парень, и его друзья громко согласились.


"Напомни мне, как я попал в лавку Ксенофана, торговца шелком", - сказал Соклей.


"Это просто, сэр", - ответил один из портовых рабочих, а затем выжидательно замолчал.Мысленно вздохнув, Соклей бросил ему оболос. Он сунул его в рот, сказав: "Большое спасибо, лучший. Пройдите три улицы ", - указал он, - "затем поверните направо и пройдите две. Вы не можете пропустить это: через дорогу есть шикарный дом, полный симпатичных мальчиков ".


"Это верно". Соклей опустил голову и повернулся к Менедему. "Помнишь парней, которые дрались на улице из-за одного мальчика, когда мы были здесь прошлой весной?"


"Конечно, хочу", - сказал его двоюродный брат. "Тот маленький парень с седыми волосами потянулся за ножом, когда на него насели двое людей".


"Глупость", - сказал Соклей. "Мальчишка из борделя не стоит того, чтобы из-за него ссориться. Ему было бы наплевать ни на одну из них, за исключением того, что он мог из них выжать. Гетеры в большинстве случаев ведут себя точно так же: больше хлопот, чем они того стоят, и к тому же дороже ".


"Ты говоришь, как мой отец". Кстати, Менедем сказал это не в качестве комплимента. Он поднял бровь. "Кроме того, что ты знаешь о тайрае?"


Уши горели, Соклей поспешил по сходням на набережную. Менедем ненадолго задержался на борту "Афродиты", устанавливая график дежурств, который позволял постоянно держать на корабле достаточное количество людей для отпугивания грабителей. Задержка позволила Соклею восстановить самообладание. В отличие от Менедема - в отличие от большинства молодых людей его достатка - у него не было привычки заводить любовницу. Его кузен произнес это так, словно с ним было что-то не так. Но я никогда не встречал гетеру, которая заставила бы меня поверить, что она заботится обо мне больше, чем о моем серебре. Он не потрудился произнести это вслух. Казалось, лучше отказаться от этого, чем терпеть любой ехидный ответ, который наверняка нашел бы его родственник.


Менедем гарцевал на перекладине, как будто собирался начать танцевать кордакс. В левой руке у него был один из маленьких горшочков с благовониями. "Поехали", - весело сказал он и хлопнул Соклеоса по плечу. Он уже забыл, что дразнил своего кузена. Соклеос этого не сделал. Менедем продолжил: "При любой удаче мы сможем заключить сделку до захода солнца и вернуться на корабль, не нанимая факелоносцев".


"Ну и кто теперь беспокоится о каждом халкосе?" Сказал Соклей и насладился неприязненным взглядом, которым наградил его Менедем.


Будучи новым городом, Коса, как и Родос, был разбит на сетку. Получив указания, Соклей и Менедем без труда нашли заведение Ксенофана. Из заведения через дорогу вышел мужчина в помятой тунике и с ленивой улыбкой на лице. В остальном публичный дом казался таким мирным, как будто владелец продавал шерсть.


Пухлый карийский раб поклонился, когда Соклей и Менедем вошли в лавку Ксенофана. "Джентльмены с Родоса!" сказал он на превосходном греческом.


"Приветствую тебя, Пиксодарос", - сказал Соклей.


"Мой хозяин будет рад видеть вас такими, какой я есть, лучшие", - сказал Пиксодарос. "Позволь мне увидеть его". Он снова поклонился, лучезарно улыбнулся Соклею и поспешил в заднюю комнату.


"Как ты запомнил его имя?" Прошептал Менедем. "Ты мог бы натравить стервятника на мою печень, как Зевс на Прометея, и я бы не смог до этого додуматься".


"Разве не для этого ты взял меня с собой?" Ответил Соклей. "Чтобы следить за деталями, Имеан?"


"Он просто раб", - сказал Менедем, как будто Пиксодарос не был настолько важен, чтобы быть хотя бы деталью.


Но Соклей тряхнул головой. "Он больше, чем просто раб. Он правая рука Ксенофана. Если он доволен нами, его хозяин тоже будет доволен. Это не повредит, а может помочь ".


Пиксодар вернулся, Ксенофан следовал за ним и опирался на палку, как последняя часть ответа на загадку Сфинкса. Белая борода торговца шелком ниспадала на половину его груди. Катаракта затуманила его правый глаз, но левый оставался ясным. Он переложил трость в левую руку и протянул правую. "Добрый день, джентльмены", - сказал он, его дорическое произношение было более выраженным, чем у родосцев.


Менедем и Соклей по очереди пожали ему руку. Его пожатие было все еще теплым и твердым. "Приветствую", - сказал Менедем.


"Что это?" Ксенофан приложил ладонь к уху. "Говори громче, молодой человек. Мой слух уже не совсем тот, что раньше".


Год назад было не очень хорошо, вспомнил Соклей. Теперь, очевидно, было еще хуже. "Привет", - повторил Менедем, на этот раз громче.


Ксенофан опустил голову. "Конечно, я здоров. Если мужчина моего возраста не здоров, он мертв". Он посмеялся над собственным остроумием. Так поступил его раб. И так, покорно, поступили Соклей и Менедем. Ксенофан повернулся к Пиксодару. "Принеси нам несколько табуретов из задней части, почему бы тебе не принести? И кувшин вина тоже. Я думаю, мы немного поболтаем, прежде чем начнем торговаться".


Пиксодар приготовил две тарелки, одну для табуретов, другую для вина, немного прохладной воды для его смешивания и кубки. Он подал Ксенофану и двум родосцам.


"Спасибо", - сказал торговец шелком. Он махнул в сторону табуретов. "Произнесите заклинание", - сказал он Соклеосу и Менедему, усаживаясь на тот, который Пиксодар принес для него. Карианец тоже принес один для себя и сел рядом со своим хозяином.


Они потягивали вино и обменивались новостями. Как и остальные Коаны, Ксенофан не слышал о бегстве Полемея от Антигона. "Племянник, должно быть, увидел, что сыновья - восходящие мужчины", - заметил Пиксодарос.


"Именно так я и думал", - согласился Соклей.


Ксенофан провел рукой по бороде. "Я был бы примерно в том же возрасте, что и Одноглазый", - сказал он. "Все еще есть несколько старых тутовых деревьев, которые не повалил ветер".


"Тутовые деревья?" Спросил Соклей; он никогда раньше не слышал такой фигуры речи.


"Тутовых деревьев", - повторил Ксенофан и наклонил голову для пущей выразительности. "Назовите это шуткой продавца шелка, если хотите, сэр". Он сделал еще один глоток из своего кубка и отказался от дальнейших объяснений.


Через некоторое время - чуть раньше, чем это сделал бы Соклей, - Менедем сказал: "У меня с собой прекрасные духи, сделанные из лучших родосских роз".


Улыбка Ксенофана обнажила зубы, стертые почти до десен. "Мой друг, какими бы прекрасными ни были твои духи - а я уверен, что они очень прекрасны; мы с твоим отцом занимаемся бизнесом дольше, чем ты живешь, и я знаю, что он справляется лучше всех, - я сомневаюсь, что девушки проложили бы дорожку к моей двери, если бы я ими пользовался".


"Но они могли бы проложить дорожку к твоей двери, если бы ты их продал", - сказал Менедем. "Если уж на то пошло, симпатичные мальчики через улицу тоже могли бы".


Это рассмешило торговца шелком, но он все равно покачал головой. "Изготовление шелка, продажа шелка - это я знаю. Продажа духов? Думаю, я слишком стар, чтобы начинать осваивать то, чему не научился, когда был моложе ".


Пиксодар наклонился вперед на своем стуле. "Учитель, возможно, я мог бы..."


"Нет", - вмешался Ксенофан. "Я сказал это однажды, и я повторю это дважды. Ты знаешь о парфюмерии ничуть не больше меня. Пока я дышу, мы будем делать это по-моему ".


Будучи рабом, у карийца не было выбора, кроме как принять это. Соклей подумал о типах характера, которые Теофраст обсуждал в Ликейоне в Афинах. Один из них был последним учеником: старик, который всегда пробовал что-то новое и превращал это в комок. Ксенофан не был стариком такого сорта; он цеплялся, как лимпет, за то, что понимал.


Затем Соклею пришла в голову другая мысль. Он щелкнул пальцами и сказал: "У нас также есть малиновый глаз из Библоса. Если хочешь, мы можем обменять его у тебя на шелк. Краситель, сэр, я уверен, вы знаете."


Они с Менедемом получили бы за краску в Италии, вдали от Финикии, больше, чем могли надеяться получить здесь. Но за шелк они получили бы еще больше. Он был уверен в этом. Менедемос пробормотал: "Видишь? Это пригодится, даже если ты не знал об этом до последнего момента".


Соклей расслышал его лишь наполовину; его внимание было приковано к Ксенофану. Здоровый глаз старика загорелся. "Дай? Надеюсь, я знаю дай", - сказал он. "Тир, так вот, Тир производил лучший малиновый цвет, еще до того, как Александр разграбил его. С тех пор все изменилось; люди, которые знали больше всех, были убиты или проданы в рабство.Арадос, я считаю, получается лучшим в наши дни, а Библос стоит на ступеньку ниже ".


"Я бы так не сказал". Соклей распознал уловку для переговоров, когда услышал ее. "Арадо делает больше красителя, чем Библос, это верно. Но лучше? Я так не думаю, и я не думаю, что вы найдете многих, кто так думает ".


"Кто из нас красит шелк?" Ксенофан вернулся.


"Кто из нас продает тебя по всему Внутреннему морю?" Спросил Соклей. Они улыбнулись друг другу.Их движения были такими же формальными, такими же стилизованными, как в танце.


Пиксодарос сказал: "Мой Повелитель прав". Это тоже был неизбежный ответ. Он продолжил: "Багрянец Библоса может быть ярче, но Арадос сохраняет свой цвет лучше". Соклей вскинул голову, показывая, что он не согласен.


И снова Менедем действовал быстрее, чем это сделал бы Соклей, говоря: "В каждой банке с краской содержится около акотиля. Может быть, вина и не очень много, но это отличная порция прокипяченного сока мурекс. Сколько шелка вы могли бы обменять на банку?"


"И какого качества?" Добавил Соклей. "Есть краска, а потом есть краситель, и есть шелк, а потом есть шелк".


Они торговались, пока свет в лавке Ксенофана не померк. Пиксодар зажег лампы, которые прикусывали края надвигающейся ночи, на самом деле не отталкивая ее назад. Знакомый запах горящего оливкового масла наполнил воздух. Ксенофан начал зевать. "Я старый человек", - сказал он. "Мне нужно выспаться. Может, продолжим завтра утром? Я думаю, у нас довольно уединенно."


"Здесь поблизости есть гостиница?" Спросил Соклей. "Мы с кузеном спали прошлой ночью на юте. Сегодня вечером мы предпочли бы что-нибудь помягче".


"Это там, всего в паре кварталов отсюда", - ответил Ксенофан. "Я прикажу паре рабов принести факелы и осветить вам путь туда. И я дам тебе немного хлеба на ужин - Скайлакс будет продавать тебе вино, пока ты не захмелеешь идти, но тебе придется приносить свою еду. Он приготовит мясо или рыбу, если вы ему заплатите ".


Рабами были двое светловолосых фракийцев. Они болтали на своем непонятном языке, пока вели Соклея и Менедема в гостиницу. Их факелы не давали много света; Соклей наступил во что-то мерзкое и продолжал пытаться отскрести это со своей ноги, пока не добрался до дома Скайлакса. Они с Менедемом подарили рабам Ксенофана по паре халкоев. Факелоносцы поспешили обратно к дому торговца шелком.


Внутри гостиницы вспыхнуло еще больше факелов. Не весь дым выходил через отверстие в крыше; большая его часть удушливым облаком висела в главном зале. С ним боролся запах горячего масла: Скайлакс держал чан, кипящий над огнем. Судя по запаху, Ксенофан освещал свой дом маслом получше, чем использовалось трактирщиком для приготовления пищи.


Впрочем, его вино было неплохим, и его, казалось, не смутило, что Соклей и Менедем едят хлеб и не дают ему ничего бросить в этот бурлящий чан. Когда Соклей спросил о его комнатах, он сказал: "Два оболоя для вас двоих". Он не торговался. Когда Соклей попробовал, он просто покачал головой. "Если вам это не нравится, незнакомцы, идите куда-нибудь еще".


Двое родианцев не смогли бы этого сделать, не в незнакомом городе после наступления темноты. Соклей думал, что мог бы найти дорогу обратно на "Афродиту", но он не хотел снова спать на настиле. Бросив взгляд на своего кузена, он заплатил Скайлаксу маленькими серебряными монетами. Раб, несущий лампу, проводил Соклея и Менедема в комнату. В ней была только одна кровать. Раб поставил лампу и притащил еще одну с другого конца зала. Затем он ушел, забрав лампу с собой и погрузив комнату в стигийскую темноту.


Со вздохом Соклей сказал: "Мы могли бы с таким же успехом пойти спать. Ничего другого мы здесь сделать не могли".


"О, есть еще кое-что", - сказал Менедем. "Если бы ты была милой маленькой девочкой с флейтой ... "


"Я?" - спросил Соклей. "А как насчет тебя?" Они оба рассмеялись. Соклей ощупью добрался до кровати, снял тунику и накинул ее на себя. Он пожалел, что не догадался захватить с собой еще и накидку; из нее вышло бы одеяло получше.Но в маленькой комнате было слишком тесно и душно, чтобы сильно замерзнуть. Он повернулся, пытаясь устроиться поудобнее. Скрип с другой кровати сказал, что Менедем делает то же самое. Как только он услышал первый храп Менедема, он тоже заснул.


Кузен встряхнул его, чтобы разбудить. Слабый серый свет пробивался сквозь закрытые ставни на узком окне. "Ты говоришь, как пила, проходящая через твердое дерево", - сказал Менедем.


"Я не единственный", - ответил Соклей. "Они потрудились снабдить нас ночным горшком?Если они этого не сделали, я собираюсь помочиться в угол". Он заглянул под кровать.К своему облегчению, как метафорическому, так и буквальному, он нашел один.


Купив еще вина у Скайлакса, чтобы открыть глаза, родосцы вернулись к Ксенофану. "Добрый день, мои хозяева", - сказал им Пиксодар. "Мой хозяин все еще спит. Он сказал мне принести тебе еды, если ты придешь до того, как он встанет". Сказав это, раб-кариец ушел в заднюю часть дома. Он вернулся с хлебом и сыром.


"Спасибо", - сказал Соклей, а затем добавил: "На днях этот бизнес станет твоим, не так ли?"


"Это могло быть". Голос Пиксодароса был тщательно нейтральным. "Боги не дали моему хозяину детей, которые остались в живых, так что это могло быть".


Даже если Ксенофан освободил Пиксодароса на смертном одре, карианин никогда не стал бы полноправным гражданином Коса. Хотя его дети могли бы, в зависимости от того, на ком он женился. Жизнь - дело переменчивое, подумал Соклей - не оригинально, но верно.


Они с Менедемом и Пиксодаром вели светскую беседу, пока Ксенофан не вышел примерно через полчаса. "Я все еще говорю, что вы просите слишком много за банку краски", - начал торговец шелком без предисловий.


Менедем изобразил свою самую обаятельную улыбку. "Но, мой дорогой друг..." - сказал он. Он мог загонять птиц с деревьев и затаскивать жен в постель, когда работал над этим.


Но он не смог очаровать Ксенофана, который сказал: "Нет. Говорю тебе, это слишком. Я потратил много времени, размышляя об этом прошлой ночью в постели, и мое решение принято ".


"Тогда ладно", - сказал Соклей прежде, чем Менедем смог заговорить. Соклей был тем, кто использовал прямоту, а не обаяние, в качестве своего главного оружия. Он поднялся на ноги. "Думаю, мы пойдем к Теагену" - главному сопернику Ксенофана - "если ты не видишь причины. И если Теагенес тоже будет упрямиться, я гарантирую, что мы сможем получить более выгодную цену за краску в Тарасе или в одном из других итальянских городов, чем мы можем здесь ".


Вероятно, это было правдой, хотя шелк принес бы еще больше прибыли. Упоминание имени Феагена произвело желаемый эффект. Ксенофан выглядел так, словно откусил большой кусок протухшей рыбы. "Он обманет тебя", - пролепетал он. "Его шелк весь в пятнах.Оно и близко не такое тонкое и прозрачное, как у меня ".


"Без сомнения, ты прав, о наилучший". Соклей не сел. "Но обычно он знает, что лучше не набивать цену по дешевке, и, по крайней мере, у нас будет, что показать итальянцам. Пойдем, кузен". Менедем тоже поднялся.Они оба направились к двери, хотя Соклей отнюдь не горел желанием покончить с большей частью дневных торгов.


"Подожди". Это был не Ксенофан - это был Пиксодар. Он склонил голову вместе со своим учителем. Соклей остался там, где был. Менедем начал подбираться ближе, пытаясь расслышать, о чем они говорят, но остановил себя легким жестом Соклеоса.


"Это грабеж, вот что это такое!" Ксенофан говорил достаточно громко, чтобы услышала вся округа. Пиксодар этого не сделал. Раб - раб, который однажды сам мог бы стать хозяином, - понизил голос, но тоже продолжал говорить. Наконец, Ксенофан вскинул руки в воздух и склонил голову перед Соклеем и Менедемом. "Хорошо", - неохотно сказал он. "Сделка. Кариан прав - нам действительно нужна краска. Сотня банок для рулонов шелка, которые ты предложил прошлой ночью."


Рабы отнесли шелк к Афродите и отнесли краску обратно в лавку Ксенофана. Наблюдая, как они допивают последний из кувшинов, Менедем сказал: "Хвала богам, нашим отцам не нужно беспокоиться о том, чтобы передать рабу-варвару то, на создание чего они потратили всю жизнь".


"И я надеюсь, что нам самим никогда не придется беспокоиться об этом", - сказал Соклей, на что его родственник бросил на него очень странный взгляд.


Менедем решил не останавливаться в Галикарнасе, хотя он находился недалеко от острова Кос. Во-первых, он хотел отправиться на север, на Хиос, чтобы привезти немного знаменитого вина острова на запад. И, во-вторых, он оставил разгневанного мужа во время своего последнего визита в бывшую столицу Карии, и ему не хотелось появляться там, пока у вещей не появится больше шансов остепениться.


Вместо этого, двигаясь под парусами навстречу бризу, "Афродита" прошла вверх по каналу между материком и островом Калимнос и на ночь пристала к берегу на Леросе, соседнем острове дальше к северу. Соклей процитировал фрагмент стиха:


"Лерианцы порочны - не только один, но все до единого


Кроме Проклиса - а Проклис тоже лерианец".\t


"Кто это сказал?" Спросил Менедем.


"Фокилид", - ответил его двоюродный брат. "Это правда?"


"Надеюсь, что нет", - сказал ему Менедем. "Предполагается, что Лерос и Калимнос - это калидийские острова, о которых Гомер говорит в "Илиаде"".


"Если это так, то с тех пор они сменили владельца", - сказал Соклей, - "потому что лериане сегодня - ионийцы, колонисты из Милета на азиатском материке".


Павлин начал кричать. Менедем поморщился. "Ты не представляешь, как меня тошнит от этой зараженной птицы", - сказал он.


"О, я думаю, что да", - ответил Соклей. "Возможно, мне от этого даже хуже, чем тебе, потому что тебе приходится большую часть дня сидеть за рулевыми веслами, в то время как мне приходится изображать павлиньего пса".


Прежде чем Менедем смог указать на то, что его пребывание за рулевыми веслами действительно имело определенное значение в путешествии, кто-то окликнул их из кустов за пляжем. "Эй, что производит этот ужасный шум?"


"Ионийцы, вы видите", - самодовольно сказал Соклей. "Никаких резких вздохов".


Он сказал это не очень громко.Таким же мягким тоном Менедем ответил: "О, заткнись". Он повысил голос и крикнул незнакомцу: "Подойди и посмотри сам".


"Ты не возьмешь меня в рабство и не отправишь в чужие края?" обеспокоенно спросил лерианин.


"Нет, клянусь богами", - пообещал Менедем. "Мы торговцы с Родоса, а не пираты". В очередном мягком замечании в адрес Соклея он добавил: "В любом случае, какой-нибудь иссохший старый пастух не стоил бы того, чтобы мы его хватали".


"Достаточно верно", - сказал Соклей. "И это было бы не по-спортивному, не после того, как ты пообещал оставить его в покое".


Менедема мало заботило, что спортивно, а что нет. Но деревенщина, вышедшая из-под кустарника, была средних лет и костлявой. На нем была только туника из козьей шкуры, волосяной стороной наружу. Это само по себе заставило Менедема скривить губы; деревенщины были единственными, кто предпочитал кожу ткани. И, когда лерианин подошел ближе, ноздри Менедема тоже раздулись: парень, похоже, давно не мылся.


"Хорошо", - сказал он. "Вот и я. Что это был за визг, как будто его превращали в евнуха?"


"Павлин", - ответил Менедем. "Что касается халк, ты можешь подняться на борт и увидеть это своими глазами". Он не думал, что сможет вытянуть из местного жителя две бронзовые монеты; даже одна могла оказаться слишком дорогой.


Как бы то ни было, парень в козлиных шкурах не сделал ни малейшего движения, чтобы достать халкос. Он просто уставился на Менедемоса. "Что?" - спросил он. "Ты провоцируешь меня. Ты думаешь, раз я живу на маленьком никому не нужном острове, ты можешь сказать мне что угодно, и я проглочу это. Впрочем, меня не проведешь. Я знаю, что таких зверей не существует, по правде говоря.Следующее, что ты скажешь мне, это то, что у тебя на корабле "Адская" трехухая собака Керберос или древесная нимфа с ее дерева. Ну, ты, должно быть, думаешь, что я не в себе, и я должен сказать тебе, что это не так. Он потопал прочь, задрав нос.


"Нет, ты не сможешь одурачить его", - серьезно сказал Соклей. Словно в доказательство того, что лерианина невозможно одурачить, павлин издал еще один визг.


"Конечно, не могу", - согласился Менедем. "Он знает, что к чему, и он не собирается позволять кому бы то ни было говорить ему что-то другое".


"Он бы предпочел заставить Сократа выпить цикуту", - сказал Соклей.


"Что за этим последует?" Спросил Менедем.


"Ты сам это сказал", - ответил его кузен. "Он уже знает все, что хотел знать. Это означает, что любой, кто пытается сказать ему что-то еще, должно быть, не прав - и, должно быть, тоже опасен, потому что хочет сказать ему неправильные вещи ".


"Полагаю, что да", - сказал Менедем, пожимая плечами. "Хотя для меня это звучит как философия".


"Может быть, ты тоже больше ничего не хочешь знать", - сказал Соклей, отчего Менедемо почувствовал себя слегка уязвленным.


Когда на следующее утро взошло солнце, он криком разбудил своих людей. "Давайте вернем "Афродиту" в море", - крикнул он. "Если мы поднажмем, то сегодня ночью доберемся до Самоса.Разве ты не предпочел бы сделать это, чем снова спать на песке?"


"После этого Коанинна, я думаю, я бы предпочел остаться на пляже", - сказал Соклей. "Меньше насекомых".


"Не думай о насекомых", - сказал Менедем. "Думай о винных лавках. Думай о хорошеньких девушках". Он понизил голос. "Думай о том, чтобы вызвать у мужчин желание усердно работать, а не о том, чтобы давать им причины для расслабления".


"О". У Соклеоса хватило такта казаться смущенным. "Я сожалею". Он сделал великолепный тойхархос. Он всегда знал, где что находится и чего стоит. Он преуспел в сделке с Ксенофаном. Когда старый болван стал мулишем, он выбрал подходящее время, чтобы получить мулиш в ответ. Но попроси его быть человеком среди людей, чтобы понять, как думал обычный человек . . . У Менедемона Закружилась голова. У его двоюродного брата этого было не больше, чем у упряжки ослов хватило бы сил выиграть гонку колесниц на Олимпосе.


С мужчинами в лодке и мужчинами на суше, толкающими "Афродиту", она вернулась в Эгейское море с большей готовностью, чем после того, как причалила к Сайму. Менедем направил "акатос" на север и немного на восток, к Самосу. Он хотел, чтобы ветер повернул и зашел с юга, чтобы он мог спустить парус, но этого не произошло. На протяжении большей части парусного сезона ветры в Эгейском море будут оставаться бореальными.


"Риппапай!Риппапай!" - Крикнул Диокл, усиливая удары молотком и бронзой. У Менедема было по десять человек на веслах с каждой стороны галеры. Он планировал сменить гребцов, когда солнце перевалит за полдень, и посадить всю команду на весла, если он будет близок к приготовлению самоса ближе к вечеру.Если нет ...


Соклей спросил: "Что ты будешь делать, если мы потерпим неудачу?"


"У нас есть выбор", - ответил Менедем. "Мы могли бы отправиться в Прину, на материк. Или мы могли бы снова высадиться на берег. Или я мог бы провести ночь в море, просто чтобы напомнить мужчинам, что настанут времена, когда им нужно будет много работать ".


"Ты не хотел делать этого раньше", - заметил Соклей.


Менедемос терпеливо объяснил: "Раньше это их бы просто разозлило. Однако, если я смогу превратить это в урок, это было бы того стоить".


"Ах", - сказал его родственник и шагнул к поручням: не для того, чтобы расслабиться, а чтобы подумать о том, что сказал ему Менедем. Соклей был кем угодно, только не глупцом; Менедемоск Знал это. Но он гораздо меньше понимал, что заставляет людей работать, чем Менедемоскид. Однако, как только перед ним все было изложено, словно на грандиозном празднике в Афинах, он смог ухватить их и понять, как ими воспользоваться.


Через некоторое время Менедем прервал его размышления, сказав: "Почему бы тебе не потренировать павлина?"


"О". Соклей моргнул, отвлекаясь от созерцания и возвращаясь в реальный мир. "Я сделаю это. Прости. Я забыл".


"Корабль не затонет", - сказал Менедем, когда его кузен направился на нос. И ты будешь слишком занят, чтобы какое-то время философствовать.


За исключением тех случаев, когда выходки Соклея были забавными или его проклятия становились неистовыми, Менедем на некоторое время выводил его из себя. Он впитывал движение "Афродиты" подошвами ног и рукоятками рулевого весла в ладонях. Казалось, что он смотрит наружу глазами, нарисованными на носу торговой галеры, настолько сильно он чувствовал себя частью корабля.


На море было больше кораблей, чем было даже тогда, когда "Афродита" отправилась с Родоса несколько дней назад. Рыбацкие лодки покачивались на легкой волне. Некоторые были едва ли больше лодки акатоса. Другие, с гораздо большим количеством мужчин, свисавших с веревок через борт или тянувших за ними сети, были почти вдвое меньше самой "Афродиты". Менедемос видел большинство из них на быстро увеличивающемся расстоянии, как и накануне.Торговая галера действительно была более мощной и медлительной, чем любой настоящий пиратский корабль, но мало кто из шкиперов, управляющих рыболовецкими судами, хотел подождать, пока такие детали не станут очевидными.


Более крупные торговые суда - достаточно крупные, чтобы затмить "акатос", - тоже расправили паруса и унеслись прочь, иногда достаточно быстро, чтобы оставить за собой кремово-белый след на носу. Их капитаны командовали кораблями побольше, чем у Менедема, но у него на борту было больше людей. Как и люди, командовавшие более многочисленными рыбацкими лодками, они не были склонны рисковать.


А затем, незадолго до полудня, Менедему самому захотелось убежать в сторону, когда он заметил пятерку, величественно плывущую на юг под парусами и веслами. Вместо орла Толемая на этой военной галере был изображен македонский королевский солнечный луч как на форштевне, так и на гроте. "Птолемей и Антигон, вероятно, начнут сталкиваться нос к носу здесь вместе со своими ссорами в Киликии", - сказал Менедемосс.


"Я бы не удивился", - ответил Диокл. "И что может сделать такой свободный полис, как Родес, если они начнут?"


"Утка", - сказал Менедем, что вызвало смех келевстеса.


В отличие от "Евтихия", пятерка "Антигона" не изменила курс, чтобы осмотреть "Афродиту". Менедем наблюдал, как большой корабль скользит по волнам в направлении Коса, не испытывая ничего, кроме облегчения. Команда Птолемея не превратилась в грабителей. Может быть, Антигон тоже не смог бы. Может быть. Менедем был так же рад, что ему не пришлось ничего выяснять.


Мало-помалу из моря поднялись горы Самос и Икария, расположенные немного к юго-западу. Самосские горы, особенно гора Керкис в западной части острова, были выше своих икарийских соседей. Менедем замечал, что каждый раз, когда он приближался к Самосу, Икария, населенная в основном пастухами, едва ли стоила посещения, но до сих пор не задавался этим вопросом.


Диокл просто бросил на него сердитый взгляд, когда тот упомянул об этом. "Почему, шкипер?" сказал гребец. "Потому что так их создали боги, вот почему".


Он вполне мог быть прав. Прав или нет, однако ответ был неинтересен. Менедем подождал, пока Соклей не поднялся на палубу юта и не задал вопрос снова. Он мог шутить о философии, но иногда это приводило к оживленной беседе.


"Это они, не так ли?" Сказал Соклей, переводя взгляд с вершин Самоса на офикарийские и обратно. Затем он сделал то, чего не делал Менедем: он посмотрел на азиатский материк к востоку от Самоса. "За Милетосом есть гора Латмос, и я бы сказал, что она выше всего на Самосе".


"Я ... думаю, ты прав", - сказал Менедем; гора Латмос также была дальше, что затрудняло определение ее высоты. "Даже если это так, ну и что?"


"Я точно не знаю, но мне кажется, что острова уносят горы материка в море", - ответил его кузен. "Если это так, то логично предположить, что пики будут становиться ниже по мере того, как острова будут углубляться в море. Через некоторое время пиков больше не будет - и островов тоже".


Менедем задумался, опустил голову и послал Соклею восхищенный взгляд. "Это имело бы смысл, не так ли?"


"Мне кажется, что так и было бы", - ответил Соклей. "Я не знаю, правда ли это, имейте в виду - это не то же самое, что быть логичным".


"Для формы достаточно близко", - сказал Менедем. Его кузен поднял бровь, но не поддался на приманку.


Самос поднимался все выше над морем, в то время как солнце опускалось все ближе к воде. "Похоже, у нас все получится, шкипер", - сказал Диокл.


"Мы сделаем это, если мальчишки подставят к этому свои спины", - ответил Менедем. На самом деле, он был почти уверен, что келевстес был прав, но он хотел, чтобы гребцы работали в команде. "Позови всех к веслам и устроь им спринт, почему бы и нет?Давайте представим, что у нас на хвосте гемиолия, полная тирренцев ".


Диокл погладил кольцо с изображением Геракла Алексикакоса, чтобы отвратить дурное предзнаменование."Знаешь, это может случиться даже здесь, в Эгейском море. Эти загрязненные ублюдки больше не остаются в Адриатике. Они как тараканы или мыши - они повсюду в этом вонючем месте ".


Как и любой моряк торгового флота, Менедем знал это слишком хорошо. Он опустил голову, но сказал: "К несчастью, у них больше зубов, чем у мышей. Давай, сажай людей на весла и увеличивай гребок. Посмотрим, что у нас за команда ".


"Ты прав". Гребной мастер криком усадил всю команду на скамьи и продолжал кричать, как только они заняли свои места: "Мы собираемся протолкнуть его в порт гетто до захода солнца - и поэтому мы знаем, что можем сделать, если пираты придут за нами. Выкладывайтесь на полную, ребята. Рифмапай! Рифмапай!"


Молоток встречался с бронзой в еще более быстром ритме. Диокл тоже сильнее бил по бронзе, так что каждый звон казался более настойчивым. Гребцы не щадили себя. Тяжело дыша, их тела блестели от масла и пота, мускулистые руки работали так, словно принадлежали автоматам Гефеста из "Илиады", они работали как одержимые.


И "Афродита", казалось, рванулась вперед. Она стрелой неслась по темно-синей воде; от ее носа поднимался кремовый след. Спустя очень короткое время Менедем убедился, что они приготовят Самос.


Диокл держал весла во время спринта так долго, как мог, и отплывал так медленно, как только мог."Не так уж плохо, капитан", - сказал он. "Нет, совсем неплохо. И гребет гладко, как шелк, который ты купил. Мы знали, что у нас здесь есть хорошие люди, и это доказывает это".


"Ты прав", - ответил Менедем. "Я бы не стал спорить ни с одним твоим словом. Но скажи мне, смогли бы мы уйти с пиратского корабля?"


"Что ж..." Келевстес выглядел несчастным. "Нам бы понадобилась удача, не так ли? Они подняли ее так быстро, как только смогли".


"Я знаю, что они это сделали", - сказал Менедем. "Проблема в том, что она не совсем подходит к берегу". "Афродита" перевозила груз, а не только гребцов, которые удваивали количество сражающихся мужчин. Она также была лучезарной, чем гемиолия или пентеконтер, что означало, что в ней было больше силы противостоять морю, чем можно было ожидать от их стройных, смертоносных форм. И судно зашло глубже в воду из-за своего груза и потому, что его бревна были более пропитаны водой и тяжелее, чем у изнеженных пиратских кораблей, которые каждую ночь просыхали на пляже. Из-за всего этого были шансы, что корабль, полный пиратов, сможет напасть на них сзади.


"С нами все в порядке, если у нас есть дружественный портвейн, за которым мы можем побегать", - сказал Диоклес.


"Конечно, мы готовы.Но если мы этого не сделаем, нам придется сражаться". Менедем побарабанил пальцами по румпелю рулевого весла. "Я бы предпочел сражаться кораблем против корабля, а не человеком против человека. У них будет команда побольше, чем у нас".


"Пиратские команды по большей части не дисциплинированы", - заметил келевстес. "Они не хотят сражаться, если в этом нет необходимости. Они занимаются грабежом и похищением людей, либо с целью получения выкупа за рабов ".


"У нас много людей, которые потратили время на борту военных галер", - сказал Менедем. "Как только мы отплывем на запад от Хиоса - может быть, даже раньше - мы будем усердно работать".


"Хорошо", - ответил Диокл.


Хотя солнце было недалеко от заката, когда "Афродита" скользнула в гавань Самоса, у Менедема было достаточно света, чтобы добраться до причалов и пришвартоваться без каких-либо проблем. Храм, посвященный Гере, находился слева, там, где река Имбрасос стекала в море с гор в глубине острова. Справа находилось святилище Посейдона, которое выходило через пролив в семь стадиев на материк.


Когда портовые грузчики пришвартовали "акатос" к причалу, гребцы налегли на весла, все еще измотанные усилиями, которые они приложили во время спринта. Один из них сказал худшее, что он мог придумать: "Я, вероятно, слишком устал, чтобы захотеть пойти в город и потрахаться".


"Ну, если это так, то я слышал, что на Хиосе тоже есть девушки", - сказал Менедем.


"Вероятно, есть", - согласился моряк, - "но я ненавижу упускать шанс". Поскольку Менедемос тоже ненавидел упускать шанс, он просто рассмеялся и опустил голову.


Как Кос находился под большим пальцем у ног Толемаяна, так и Самос принадлежал Антигону. Соклей не удивился, когда пара офицеров в сверкающих доспехах подошла к причалу, чтобы расспросить об "Афродите" и о том, где она была до прибытия на Самос. Он был удивлен, когда они начали задавать свои вопросы: он с трудом понимал ни слова из того, что они говорили.


"Что это за тарабарщина?" Спросил Менедем уголком рта.


"Македонский диалект, достаточно густой, чтобы его можно было нарезать", - ответил Соклей, также шепотом. Он повысил голос: "Пожалуйста, говорите медленно, о лучшие. Я с радостью отвечу на все, что смогу понять ". Возможно, это была ложь, но македонянам не нужно было этого знать.


"Кто ... артта?" - спросил один из них, сосредоточенно нахмурив брови, его акцент был одновременно деревенским и архаичным. Так мог бы говорить Гомер, будь он возмущенным крестьянином, а не поэтом, подумал Соклей. Македонянин продолжал: "Откуда... это искусство?"


"Это Теафродит, принадлежащий Филодемосу и Лисистрату с Родоса", - сказал Соклей.Офицер опустил голову; он мог понимать хороший греческий, даже если сам не мог на нем говорить. Соклей продолжил: "Мы за Хиос, и мы остановились в Сайме, в Книдосе и на Косе".


"Тебе обязательно было говорить ему это?" Пробормотал Менедем.


"Я думаю, да", - сказал Соклей. "Может зайти кто-нибудь еще, кто видел нас в порту или на веслах от острова".


Упоминание острова Кос привлекло внимание македонян. "Что там?" потребовал ответа тот, кто мог нанести удар по настоящему греческому. "Корабли? Корабли Птолемея? Сколько кораблей у Птолемея?"


"Насколько большим?" - добавил другой, а затем поправился: "Насколько большим?"


"Я не так уж внимательно за всем наблюдал", - ответил Соклей и продолжил преувеличивать то, что он видел. Никто не солгал ему; хотя корабелы Родоса построили боевые галеры для Антигона, остров больше склонялся в сторону Птолемея. Родос отправил много египетского зерна по всему эллинскому миру.


Соклей не преувеличил настолько, чтобы македоняне, служащие Антигону, заподозрили его - достаточно, чтобы у них вытянулись лица. Они переговорили между собой; он не понял ни слова. Затем, к его облегчению, они ушли.


Рядом с ним Менедемосл издает радостный вздох, соответствующий его собственному. "Я думал, они собираются выпрыгнуть из своих корсетов, когда ты начал говорить о шестерках и семерках Птолемея на Косе", - сказал двоюродный брат Соклеоса.


"Я тоже", - сказал Соклей. "Я хотел дать им пищу для размышлений - что-то, что было не совсем правдой, но звучало так, как будто могло быть правдой".


"Ну, ты попал ногтем по голове", - сказал ему Менедем. "Если это не заставит плотников Антигоноса строить как маньяков, к черту меня, если я знаю, что могло бы".


"Я бы не возражал - но где это остановится?" Соклей задумался. "Если ты можешь построить семерки, то девять лучше? Как насчет тринадцати или, может быть, семнадцати?"


Менедем пожал плечами."Не моя забота. Думаю, и не забота Родоса. Сколько роуеров тебе понадобится в семнадцати?" Он предостерегающе поднял руку. "Нет, ради богов, не пытайся разобраться в этом. Я не хочу знать, не совсем. Сколько бы их ни было, Родос мог бы разместить одного или двух из них. Я уверен, что не больше."


Он что-то растягивал, но не настолько. Он убедил Соклея не заканчивать вычисления, которые тот действительно начал. Вместо этого Соклей спросил: "Ты не собираешься много заниматься здесь торговлей, не так ли?"


Его двоюродный брат покачал головой. "В этом нет особого смысла: обычное вино и простая керамика. Больше всего я хотел на якорную стоянку". Менедем колебался. "Однако, если бы мы могли наложить руки на те статуи в храме Геры, в Италии за них дали бы неплохую цену, ты так не думаешь?"


"Зевс, Афина и Геракл Мирона?" Соклей рассмеялся. "Я уверен, что они бы так и сделали. Но помните, Икария совсем рядом, и она получила свое название из-за того, что Икарос упал там на землю, пролетев слишком близко к солнцу. Ты бы упал и потерпел неудачу, если бы попытался собрать и эти статуи тоже ".


Менедем рассмеялся."Я знаю. Ты там волновался, не так ли?" Прежде чем Соклей смог ответить, павлин заверещал. Менедем щелкнул пальцами. "Это напоминает мне - время заработать немного денег. Ты хочешь показать людям павлина?"


"Я умираю", - ответил Соклей.


С таким же успехом он мог бы поберечь дыхание; Менедем не обращал на него внимания. Менедем обращал на него внимание только тогда, когда это соответствовало его целям. Двоюродный брат Соклея поспешил по перекладине к причалу и начал петь дифирамбы павлину. Короче говоря, он начал собирать халкои. Никто не мог взглянуть на птиц, не получив за это пару маленьких бронзовых монет. Соклей демонстрировал павлинов, пока не стало слишком темно, чтобы зрители могли их разглядеть.


"Что на сегодня?" спросил он, когда Менедем отказался от попыток заманить еще кого-нибудь на борт "Афродиты".


Халкой звякнул, когда Менедем сложил их в шаткие стопки. "Половина обола, оболос, оболос с половиной..." Закончив считать стопки, он сказал: "Драхма, четыре обола, шесть халкоев. Ничего, что сделало бы нас богатыми, но и ничего плохого тоже ".


"Шестьдесят три человека", - сказал Соклей после минутного раздумья.


"Нет, это совсем не плохо. Павлины - интересные птицы - будет интересно посмотреть, сможем ли мы доставить их в Италию, не выбрасывая за борт, например".


На этот раз его кузен не попался на приманку шутки. Вместо этого Менедем бросил на него странный взгляд."Без счетной доски я не смог бы подсчитать, сколько людей увидели птиц, чтобы спасти мою жизнь".


"Это было нелегко". Соклей сменил тему: "Ты будешь искать энинна?"


Менедем тряхнул головой. "Теперь слишком поздно. Я просто посплю на палубе. Я делал это раньше. Я могу сделать это снова ". Он махнул рукой. "Однако, если ты захочешь отправиться в город, не позволяй мне тебя останавливать. Множество моряков направляются сюда, чтобы хорошо провести время".


"Нет, спасибо", - сказал Соклей. Его двоюродный брат был тем, кто любил роскошь. Если Менедем смог бы выдержать еще одну ночь, завернувшись в свой гиматий на палубе юты, Соклей тоже смог бы. Предполагалось, что человек с философскими наклонностями должен быть равнодушен к сексуальным удовольствиям ... не так ли?


Соклей размышлял об этом, лежа, подложив под голову вместо подушки свой хитон. Несмотря на то, что он был закутан в свою мантию, ему было неудобно на досках.Ему было легче засыпать на пляже на Леросе.


Как и сказал Менедем, некоторые гребцы отправились на Самос порезвиться. Остальные дремали на своих скамьях.Некоторые из них храпели. Другие, вероятно, еще более неуютные, чем Соклей, разговаривали тихими голосами, чтобы не потревожить своих товарищей по кораблю. Соклей пытался подсесть к ним, пока, наконец, не заснул.


Однажды он проснулся посреди ночи, помочился в воду гавани и почти сразу же снова заснул. В следующий раз, когда он проснулся, был рассвет. Менедем уже сидел с почти волчьим выражением на лице. Он склонил голову к Состратосу. "Сегодня много дел", - сказал он. "Отсюда мы не доберемся до Хиоса за один день, не гребя всю дорогу. Хороший двухдневный переход. Поскольку по пути на Самос мы не провели ночь в море, я намерен сделать это, чтобы дать мужчинам почувствовать, на что это похоже ".


"Все, что тебе покажется хорошим", - согласился Соклей. "Наши отцы доверяют тебе командование кораблем. Я не видел ничего, что заставило бы меня думать, что они неправы". Сказать это ему было нелегко; Менедем часто действовал ему на нервы. Но его родственник действительно знал, что делать с "Афродитой" и как руководить ее командой. Как бы Соклей ни хотел это отрицать, он не мог.


Менедем вскочил на ноги. Он задержался ровно настолько, чтобы перелезть через борт акатоса. Затем, все еще голый, он крикнул матросам, чтобы они проснулись. Они зевали, кряхтели и терли глаза, с гораздо меньшим энтузиазмом встречая новый день, чем он.


Он смеялся над ними. "Мы направляемся к лучшему вину в мире, а вы, катамараны уипворти, жалуетесь? Я думал, что набрал команду настоящих мужчин". Его презрение заставило их подняться на ноги и начать действовать. Соклей задумался, как бы они поступили, если бы он увещевал их подобным образом. На самом деле, он не задавался вопросом. Он знал.Они бы сбросили его в Эгейское море. Будь у них добрые чувства, они могли бы потом выловить его снова.


У него были свои утренние обязанности. Он накормил павлинов ячменем и водой на завтрак.Птицы ели с хорошим аппетитом. Он видел, что в гавани ели лучше, чем когда "Афродита" пересекала открытое море. В этом не было ничего примечательного. Многие люди тоже перестали питаться в открытом море.


"Скольких людей нам не хватает, Диокл?" Спросил Менедем.


"Ни одного, капитан, если вы можете в это поверить". Келевстес в изумлении покачал головой. "Я удивляюсь этим парням, действительно удивляюсь. Вряд ли ты стоящий человек, если не можешь пойти куда-нибудь и провести с этим ночь ".


"Они тоже хотят хианского", - сказал Менедем. "Даже моряк может себе это позволить, когда покупает там, где его готовят".


Соклей сказал: "Торговцы не будут так щедры, как владельцы таверн. Они будут продавать все самое лучшее, а не то дешевое, что подают в тавернах, и будут выжимать до тех пор, пока у нас глаза не вылезут из орбит ".


Менедем ухмыльнулся атиму. "Вот почему ты здесь. Ты не должен позволять им тискать себя".


"Ха", - сказал Соклей. "Ha, ha." Он произносил слоги именно так, как будто это был диалог в комедии. "Я не могу помешать им задавить нас, и тебе лучше это знать. Если немного повезет, я смогу помешать им так сильно давить на нас".


"Хорошо". Менедем опустил голову. Сегодня утром он казался в хорошем настроении, вероятно, потому, что "Афродите" не пришлось бы сидеть в гавани, пока Диоклес выслеживал людей, которые больше думали о том, чтобы разгуляться, чем о том, как они зарабатывают деньги на разгул. Он указал на Соклея. "Возьми себе немного хлеба с маслом и вина. Я хочу выйти в открытое море как можно скорее".


"Хорошо". Соклей побарабанил пальцами по планширу. "Нам придется запастись еще кое-какими припасами, когда мы доберемся до Хиоса. Мы используем их быстрее, чем я предполагал ".


"Позаботься об этом". Менедем уже ел и говорил с набитым ртом. Соклей попытался возмутиться безапелляционному тону своего кузена, но не смог. Он был тойхархосом; заботиться о таких вещах было его работой. Возвращаясь на корму, Менедем добавил: "Чем скорее я уберусь из этого порта, тем больше он мне понравится".


"Те македоняне?" Спросил Соклей.


"Конечно, - согласился Менедем. "Мне не понравилось, как они задавали вопросы - как будто они были полубогами, смотрящими свысока на простых смертных". Он обмакнул каждый ломтик хлеба в оливковое масло и откусил большой кусок. Когда он проглатывал, его губы скривились. "Хотя полубоги лучше говорили бы по-гречески".


"Хиос не станет лучше, когда дойдет до этого", - предсказал Соклей. "Это также преклонит колени перед Антигоном".


"Ну, да, но он не сидит над Косом, как Самос", - ответил его двоюродный брат."Тамошние офицеры не будут так ... стремиться выжать из нас все, что мы знаем. Я все равно могу надеяться, что они этого не сделают ".


"Это имеет смысл", - сказал Соклей. "У тебя довольно хорошее представление о том, как работает политика".


"За что я благодарю тебя". Менедем говорил так, как будто он имел в виду именно это. Затем он добавил: "Возможно, я не знаю всего, что происходило повсюду со времен Троянской войны, но я в порядке".


"Я не претендую на то, что знаю все, что происходило повсюду со времен Троянской войны", - пролепетал Соклей. Только после того, как он закончил отплевываться, он понял, что Менедемос надеялся на это. Он резко заткнулся. Это также позабавило его родственника, что только еще больше разозлило его.


"Вперед!" - крикнул Менедем своим людям. "Давайте сниматься с якоря и отправляться в путь. Как я уже говорил вам, мы в двух днях пути от лучшего вина в мире". Это заставило мужчин работать. Это вывело "Афродиту" из гавани впереди многих маленьких рыбацких лодок, которые отплывали с острова Кос. И он прекрасно провел акатос через узкий канал между островом и материковой частью Азии.


Соклей на самом деле не думал о том, насколько узким был пролив. "Если бы у тебя были камнеметы по обе стороны от него, - заметил он Менедему, - ты мог бы сделать этот переход очень трудным и опасным".


"Осмелюсь предположить, что ты прав", - ответил Менедем. "Это тоже может случиться на днях, хотя я надеюсь, что никто из генералов Антигона не такой подлый, как ты".


Налегая на половину весел, "Афродита" прокладывала себе путь на север. Широкая полоса моря между Самосом и Никарией с одной стороны и Хиосом с другой была одной из самых неспокойных частей Эгейского моря: ни материк, ни какие-либо острова не защищали воду от ветра, дующего с севера. Торговую галеру порывисто качало, когда волна за волной обрушивались на ее нос.


Движение вызвало у Зострата головную боль. Пара матросов отреагировали более резко, перегнувшись через планшир, чтобы блевануть в Эгейское море. Может быть, они выпили слишком много вина накануне вечером. Может быть, у них просто были слабые желудки, как у некоторых мужчин.


Как и у некоторых мужчин, у Менедема на все была цитата из Гомера:


Собрание было взбаламучено, как огромные морские волны,


Открытое море Икарии, которое дует восточным и южным ветрами


Поднимись из облаков отца Зеуса".\t


"А как насчет северного ветра?" Спросил Соклей. "Это тот, кто беспокоит нас сейчас".


Его кузен пожал плечами. "Ты не можешь ожидать, что поэт все время будет совершенен. Разве это не чудо, что он так хорош большую часть времени?"


"Я полагаю, что да", - сказал Соклей. "Но нехорошо опираться на него так, как такой старик, как Ксенофан, опирается на палку. Это мешает тебе думать самостоятельно ".


"Если Гомер уже сказал это так хорошо, как только можно сказать, какой смысл пытаться сказать это лучше?" Спросил Менедем.


"Если ты цитируешь его ради поэзии, это одно", - сказал Соклей. "Если ты цитируешь его, чтобы разобраться, что правильно, а что нет, слишком много людей так делают, то это что-то другое".


"Ну, может быть", - сказал Менедем с видом человека, идущего на большую уступку. По крайней мере, он не насмехается над использованием идей философов для суждения о том, что правильно, а что нет, как он иногда делает, подумал Соклей. Это уже что-то.


Вскоре он понял, почему Менедемос не проявлял интереса к тому, чтобы подшучивать над ним: мысли его кузена повернули в другом направлении. Положив руку на плечо Диокла, Менедем сказал: "До Хиоса два дня пути, что бы мы ни делали. Может, начнем объяснять им, что к чему?"


"Неплохое предложение", - ответил келевстес. "Чем больше у нас работы, тем выше шансы, что она окупится, когда нам это действительно понадобится".


"Если повезет, нам это вообще не понадобится", - сказал Соклей. Оба, Диокл и Менедем, посмотрели на него. Он почувствовал, что должен добавить: "Конечно, нам лучше не рисковать".


Его двоюродный брат и мастер оружия расслабился. "Достаточно неприятностей приходит само собой, даже когда ты их не заимствуешь", - сказал Менедем. Он повысил голос. "Всем на весла. Мы собираемся попрактиковаться в борьбе с пиратами - или с кем еще нам доведется столкнуться в западных морях ".


Соклей задавался вопросом, будут ли мужчины ворчать из-за того, что им приходится работать усерднее, чем они бы делали, если бы гребли прямо к Хиосу. Некоторые из них так и сделали, но это было ворчание ради ворчания, а не настоящий гнев. И вот, в бурном море к северу от Самоса и Никарии акатос практиковалась в метании вправо и влево, вращении по своей длине и внезапном подводе к борту всех весел то с одной стороны корабля, то с другой. Они снова и снова отрабатывали этот последний маневр.


"Это наш лучший шанс против триремы, не так ли?" Сказал Соклей.


"Это наш лучший шанс против любой галеры больше нас - лучший, кроме бегства, Имеан", - ответил Менедем. "Это наш единственный шанс против триремы: если мы сможем использовать наш корпус, чтобы сломать большую часть весел с одной стороны его корабля, это позволит нам уйти. В противном случае у нас нет ни единого шанса ".


"Полагаю, что нет". Соклей вздохнул. "Я бы хотел, чтобы кто-нибудь сдерживал пиратов по всему Внутреннему морю, как Родос пытается сделать в Эгейском".


"Пока ты здесь, хотелось бы, чтобы флоты тоже не охотились на торговые суда, когда у них появляется такая возможность", - сказал Менедем. "Здесь, рядом с домом, мы в относительной безопасности, потому что и Птолемей, и Антигон заботятся о том, чтобы Родос был счастлив. Дальше на запад ... " Он покачал головой. Соклей снова вздохнул. "Еще об одной вещи, о которой стоит беспокоиться", - подумал он. Как будто мне и так было недостаточно.


4


Менедем проснулся в темноте, Афродита не слишком мягко ворочалась под ним. В паре локтей от нас Соклей лежал на спине на палубе юта, храпя, как пила, проходящая сквозь камень. Менедем попытался сразу же снова погрузиться в сон, но грохот его кузена и его собственный полный мочевой пузырь не позволили ему.


Менедем ничего не мог поделать с его храпом, если не считать того, что пнул Зострата и разбудил его.И Соклей был не единственным нарушителем, а только ближайшим; доброе множество пассажиров с жужжанием унеслось прочь, сделав ночь какой угодно, только не безмятежной. Впрочем, я могу расслабиться, подумал Менедем и поднялся на ноги, чтобы сделать именно это.


Когда он стоял у поручней, "Афродита", возможно, была одна на море, одна во всем мире. Блуждающая звезда Зевса собиралась зайти на западе, что означало, что время приближалось к полуночи. Луна, растущий полумесяц, уже исчезла. Все, что он мог видеть, был усыпанный звездами купол неба и еще более черная чернота ночного моря. Хиос на севере, азиатский материк на востоке . . . Он знал, что они были там, но он не мог доказать это, не по тому, что говорили ему его глаза.


Одна за другой, в бесконечной последовательности, волны вздымали корпус торговой галеры. Зыбь была больше, чем днем. Менедем надеялся, что это не означает, что шторм будет дуть с севера. В начале парусного сезона это может случиться.


"Доставь мне в целости Токиоса, отец Посейдон, и я дам тебе кое-что", - пробормотал он; у морского бога был храм на острове, недалеко от города. Молиться о хорошей погоде было все, что он мог сделать. Сделав это, он снова лег, укутался в одеяло и попытался снова заснуть. Он задавался вопросом, удастся ли ему добиться успеха, если Соклей будет издавать ужасные звуки почти у него над ухом. Он зевнул, стянул через голову толстую шерсть гиматия и высказал несколько недобрых мыслей в адрес своего кузена.


Следующее, что он помнил, солнце поднималось над далеким материком на востоке. Он перекатился, чтобы помириться с Соклеосом, только для того, чтобы обнаружить, что Соклеос уже был среди присутствующих - фактически, сверлил его укоризненным взглядом. "Я почти не спал прошлой ночью, ты так громко храпел", - сказал Соклей.


"Я был?" Несправедливость этого почти парализовала Менедема. "Ты тот, кто продолжал поднимать ужасный шум".


"Чепуха", - сказал Соклей. "Я никогда не храплю".


"О, нет, конечно, нет". Менедем наслаждался сарказмом. "И собака тоже никогда не воет на луну".


"Я не хочу", - настаивал Соклей. Менедем рассмеялся ему в лицо. Соклей покраснел. Он повернулся к Диоклу, который растянулся на скамье гребцов, где провел ночь. "Он скажет нам правду. Кто из нас храпел прошлой ночью, Одиокл?"


"Я не знаю", - ответил келевстес, зевая. "Как только я закрыл глаза, я ничего не слышал, пока не проснулся на рассвете".


"Я так и сделал". Это был Аристидас, остроглазый матрос, который часто служил впередсмотрящим. "Сразу переходим к делу, вы оба, джентльмены, были довольно шумными".


Соклей выглядел оскорбленным. Менедем почувствовал себя оскорбленным. Затем они случайно посмотрели друг на друга. Они оба начали смеяться. "Ну, вот и все", - сказал Соклей.


"С этого момента я собираюсь спать на носовой палубе", - сказал Менедем. "Тогда я могу обвинить во всем павлина". Он посмотрел на север. На горизонте не собралось ни облачка, хотя бриз посвежел. "Надеюсь, погода продержится до тех пор, пока мы не достигнем Хиоса.Что думаешь, Диокл?"


Если кто-то на борту "Теакатоса" и разбирался в погоде, то это был гребец. Менедем наблюдал, как он не просто повернулся к северу, но осмотрел весь горизонт. Он причмокнул губами, пробуя воздух на вкус, как будто пробовал прекрасное хианское вино. Наконец, после должного раздумья, он сказал: "Я думаю, у нас все будет в порядке, шкипер".


"Хорошо". Менедем высказал то же предположение, но почувствовал себя лучше, когда кто-то другой подтвердил его. Он ухмыльнулся келевстесу. "Если ты ошибаешься, ты знаешь, что я обвиню тебя".


Диокл пожал плечами. "Пока корабль проходит нормально, я не буду беспокоиться об этом". Он снова пожал плечами. "И если она не вынырнет, если я утону, я тоже не буду об этом беспокоиться, не так ли?"


Несколько матросов ласкали амулеты или бормотали заклинания, чтобы отвратить дурное предзнаменование. Соклей, как показалось, выглядел встревоженным. "Так ты думаешь, что дух человека умирает вместе с ним, не так ли?" спросил Диоклес.


Менедем воспринял подобный вопрос как приглашение к философской дискуссии. Диоклес ответил на вопрос о погоде так буднично, как только мог: "Ну, господин, люди много чего говорят: этот говорит это, а тот - то. Все, что я знаю, это то, что никто из тех, кто пошел ко дну вместе со своим кораблем, никогда не возвращался, чтобы рассказать мне, на что это было похоже ".


Это вызвало оживленный спор среди матросов, когда они вытаскивали якоря и перекидывали их с кошачьих головок на носу: еще одна часть корабельного дела, которую клетки с павлинами на носовой палубе делали еще более неудобной. Однако, по выражению Соклея, это была не та дискуссия, которую он услышал бы в своем драгоценном Ликейоне. Многие мужчины были громко уверены, что видели призраков или иногда разговаривали с ними.


Через некоторое время двоюродный брат Менедема повернулся к нему с выражением разочарования на лице. Тихим голосом Соклей сказал: "Я не хочу никого обидеть или разозлить, но я не думаю, что когда-либо за всю свою жизнь слышал столько бессмыслицы сразу".


"На суше, я уверен, я бы согласился с тобой", - ответил Менедем. "Здесь... " Как и Диокл, он пожал плечами. "Здесь половина вещей, над которыми я бы посмеялся на суше, кажутся правдой". В его смешке было меньше веселья, чем ему хотелось бы."Здесь, особенно после того, как мы провели ночь в море, я даже не знаю точно, где я. Если я не могу быть уверен в этом, как я могу быть уверен в чем-то еще?"


По крайней мере, ему удалось отвлечь Соклея. Его двоюродный брат указал на Азиатское побережье вдалеке. "Очертания береговой линии подскажут тебе, где ты находишься".


"Что ж, так и будет", - признал Менедем, - "хотя для землевладельца это ничего бы не значило. Но мы проведем некоторое время вне поля зрения суши, когда поплывем на запад, в сторону Эллады, а затем снова, когда пересечем Ионическое море в Италию. Невозможно сказать наверняка, где вы тогда окажетесь. Я бы хотел, чтобы так и было ".


Соклей нахмурился."Должно быть".


"Там должно быть всякое", - сказал Менедем. "Это не значит, что они есть". Диокл ударил молотком по своему бронзовому квадрату. Гребцы начали тянуть. "Афродита" скользила на север, в сторону Хиоса. С рулевыми веслами на тендто Менедему не нужно было беспокоиться о разногласиях со своим кузеном.


Как и Самос, Хиос расположен близко к материку. Канал между островом и Азией был шире, чем тот, который отделял Самос от берега, но также и длиннее. Волны накатывались на галеру одна за другой. Даже без настоящего шторма движение было тяжелее, чем когда-либо с тех пор, как "Афродита" отплыла с Родоса.Менедем счел разумным повторить свое обещание Посейдону, на этот раз так, чтобы слышала вся команда.


Приближаясь к городу Хиосу, который лежал на восточном побережье острова, глядя на материк примерно через сорок стадиев воды, "Афродита" с трудом прокладывала себе путь мимо храма Аполлона через пальмовую рощу, затем мимо небольшой гавани Фанай и, наконец, мимо здания с колоннадой недалеко от берега.Указывая на него, Диокл сказал: "Там святилище морского бога, шкипер".


"Я знал, где это было. Я бывал здесь раньше", - ответил Менедем. Келевст опустил голову, не стыдясь того, что придирался к нему. Как и любой моряк, он хотел убедиться, что клятва Посейдону была выполнена.


Хиос, город, мог похвастаться респектабельной гаванью. "Как ты думаешь, сколько боевых галер могло бы здесь укрыться?" Спросил Менедем.


"Если мы говорим о триремах, я бы сказал, о восьмидесяти, легко", - ответил Диокл. "Хотя из тех больших кораблей, которые они выпускают в настоящее время, меньше".


Соклей поднялся на палубу юта и указал на солнце, которое все еще висело высоко на западе. "Мы хорошо провели время", - заметил он. "Сегодня у нас будет возможность заняться некоторыми делами".


"Мы бы справились еще лучше, если бы волны не били нас по зубам на всем пути от Амоса, - ответил Менедем, - но именно с такой погодой вы, скорее всего, столкнетесь в это время года. Что касается бизнеса, вам придется начать без меня. Первое, что я собираюсь сделать, это спуститься в храм Посейдона и сделать это подношение, чтобы поблагодарить его за то, что он доставил нас сюда в целости и сохранности ".


"Что ты имел в виду?" осторожно спросил его кузен.


"Я думал о баранине", - сказал Менедем, и Соклей расслабился. Наряду с тем, что Посейдон был богом моря и сотрясателем земли, он также был богом лошадей, которых ему иногда приносили в жертву. Лошади, однако, были не по средствам никому, кроме очень богатых. Менедем, возможно, подумал бы о том, чтобы подарить Посейдону один из кораблей после прохождения через настоящий шторм, но бог не заслужил такой большой награды за то, что помог торговой галере пройти через бурные, но не по-настоящему опасные моря.


Соклей сказал: "Тогда прими свою жертву и встреться со мной у виноторговца Аристагора. Я увижу его первым. Мы можем решить позже, пойти в гостиницу или провести еще одну ночь, слушая храп друг друга на палубе ".


"Мне кажется, это неплохо", - сказал Менедем.


Ни один македонский офицер не спустился на пристань, чтобы допросить людей с "Афродиты", поскольку они вернулись на Самос. Поскольку более южный остров защищал Хиос от базы Птолемея на Косе, местный гарнизон не беспокоился о нападении рейдеров.Менедем поднялся по пирсу и вошел в город, не получив более пары кивков от портовых грузчиков и рыбаков.


Он вышел через южные ворота так же небрежно. Сельская местность между городом Хиос и святилищем Посейдона была отдана под оливковые рощи и созревание зерновых; виноград, из которого получалось знаменитое хианское вино, рос на возвышенностях в северо-западной части острова. Каналы приносили воду из многочисленных источников Хиоса на поля и в рощи, поскольку на острове не было рек, достойных этого названия.


Храм Посейдона был окружен аккуратно подстриженными лавровыми деревьями. Жрец в безупречно белом гиматии подошел к Менедему, когда тот вошел на священную территорию. "Добрый день. "Может, я помогу тебе?" он спросил: как и Самос, Хиос был островом, заселенным ионийцами.


"Я только что вошел в порт. Я хочу отдать богу агнца за то, что он позволил мне вернуться невредимым ". Менедем здесь гораздо больше осознавал свой собственный дорический акцент, чем на Родосе, где все говорили так же, как он.


"Я был бы рад помочь вам, сэр", - ответил священник. "Пойдем со мной, и ты сможешь выбрать зверя для себя".


"Я благодарю тебя", - сказал Менедем. Он выбрал новорожденного ягненка, который кормился у вымени матери; овчарка гневно и испуганно заблеяла, когда священник забрал у нее маленькое белое животное.


"Позволь мне осмотреть его, чтобы убедиться, что на нем нет изъянов". Священник осмотрел его глаза, уши и копыта. Закончив, он опустил голову. "Это приемлемо". Его тон в мгновение ока сменился с набожного на деловой. "С вас будет два драхмая, сэр".


Менедем дал ему две новгородские монеты. Он принял их безропотно; Хиос и Родос чеканили по тому же стандарту, несколько легче, чем в Афинах, и намного светлее, чем в Эгине. Священник быстро обвязал шею ягненка длинной веревкой и повел его к алтарю.


Служитель принес чашу с водой. Менедем и священник оба вымыли руки. Как только священник был ритуально чист, он также окропил водой ягненка. Затем священник, Менедем и служитель склонили головы и провели минуту в безмолвной молитве. Ягненок издал блеяние, ему не понравился огонь, потрескивающий на алтаре, и запах крови, исходящий от него.


Служитель посыпал молотого ячменя ягненка, алтарь, священника и Менедема. Священник снял с пояса нож, срезал тугой локон мягкой шерсти с головы ягненка и бросил его в пламя на алтаре.


Мужчина с флейтой, а другой с лирой заиграли, чтобы заглушить предсмертный крик жертвы.Служитель вручил священнику топор. Он убил ягненка одним быстрым ударом, затем ножом перерезал ему горло. Служитель собрал его кровь в серебряную чашу и плеснул на алтарь.


Жрец и Менедем вместе пропели гомеровский гимн Посейдону:


"Я начинаю рассуждать о Посейдоне, великом боге,


Движитель земли и бесплодного моря.


Владыка глубоководья, который также владеет Геликоном и широким Айгаем.


Боги разделили твое правление надвое, Сотрясатель Земли:


Быть одновременно укротителем лошадей и спасителем кораблей.


Приветствуй, темноволосый Посейдон, хранитель Земли.


И, благословенный, имей доброе сердце и помогай тем, кто отправляется в плавание".\t


"Он сделал это для меня", - добавил Менедем. "Я благодарю его за это".


Пока они декламировали гомеровский гимн, служитель начал разделывать маленькую тушку ягненка. Он отдал богу его порцию: бедренные кости, завернутые в жир. Когда он ставил их на огонь, от запаха горящего жира у Менедема потекла слюна во рту.Как и большинство эллинов, он редко ел мясо, кроме как после жертвоприношения.


С легкостью, рожденной многолетней практикой, служитель разделал тушу на куски мяса примерно одинакового размера. Разделка после жертвоприношения не стала более изысканной, чем эта. Слуги накололи один кусок мяса для Менедема, один для жреца и один для себя. Два музыканта вышли вперед, чтобы получить свою долю.


Все они жарили нежные кусочки баранины над огнем на алтаре. После того, как он с жадностью проглотил свою долю, Менедем спросил: "Разрешено ли выносить остальную часть туши за пределы священной территории?" В некоторых храмах это разрешалось, в некоторых - нет.


Священник тряхнул головой. "Мне жаль, но нет - это запрещено".


"Тогда ладно", - сказал Менедем. "Бог получил свою справедливую долю мифических жертвоприношений; здешние люди могут насладиться остальным".


"Многие мужчины спорили бы больше", - сказал священник. Когда он улыбался, он выглядел на годы моложе".Многие мужчины спорили больше. Да пребудет с тобой удача, родианец, и пусть Сотрясатель Земли всегда улыбается тебе ".


"Моя благодарность", - сказал Менедем и направился обратно к городу Хиос.


Виноторговец Аристагор склонил голову перед своим рабом. Когда лидиец соскребал смолу с пробки, чтобы открыть новый кувшин вина, Аристагор сказал Сострату: "Воистину, о лучший, ты должен попробовать вина разных сортов, чтобы знать, что получаешь".


"Я благодарю тебя за твою щедрость, - ответил Соклей, - но если ты продолжишь поить меня еще маленькими чашечками чистого вина, довольно скоро я буду слишком пьян, чтобы отличать одно от другого. У меня уже начинает кружиться голова ".


Аристагор от души рассмеялся, как будто Соклей пошутил. "О, ты самый забавный приятель", - сказал он. Лопнувшие вены на его носу говорили о том, что у него была большая практика разливать вино, и, похоже, это на него никак не подействовало. Он повернулся к рабу. "Разве ты еще не понял этого, Алиаттес?"


"Только что, господин", - ответил лидиец со своим певучим акцентом. Он вытащил пробку лезвием ножа, затем поднял кувшин и налил немного золотистого содержимого в то, что на самом деле было маленькими чашечками.


"Вот ты где", - сказал Аристагор Соклеосу и протянул ему один из кубков. "Итак, этот костер был заложен в год смерти Александра, значит, ему, - он сосчитал на пальцах, - сейчас тринадцать лет". Он улыбнулся легкой, дружелюбной улыбкой человека, который зарабатывает на жизнь покупкой и продажей вещей."На это уходит почти столько же лет, сколько мужчине. Давай, попробуй - не обольщайся".


Соклей потягивал сладкое, ароматное вино. Он причмокнул губами и издал вежливые одобрительные звуки.Если бы он не пытался купить все это по цене, близкой к разумной, он бы разразился радостными возгласами. "Действительно, очень мило", - пробормотал он.


"Мило?" - спросил Аристагор. "Мило?" Он изобразил негодование так же легко, как изобразил бы дружбу. "Мой дорогой друг, это подлинное ариусианское, лучшее вино на Хиосе, то есть лучшее вино в мире".


"Я сказал, что это было вкусно". Соклей снова отхлебнул, решив быть настолько умеренным, насколько мог.Это было нелегко. Вино было таким великолепным, что ему захотелось жадно пить, как скифу."Но могу ли я себе это позволить - это, скорее всего, другой вопрос. Сколько бы ты попросил за кувшин?"


"Для одного из обычных размеров, чуть больше полуметра?" Спросил Аристагор.Соклей опустил голову. Виноторговец подергал себя за бороду, в которой было несколько красноватых прядей, начинавших седеть. Наконец, голосом, тщательно подобранным к обычному, он ответил: "О, двадцать драхмай звучит примерно так".


Соклей дернулся, как будто его ужалила оса. "Я знаю, что я молод, - сказал он, - но я надеюсь, ты не примешь меня за дурака. Когда я был в Афинах, я мог купить целый кувшин Хиана за два драхмая, и в один из этих кувшинов не вмещалось больше семи кувшинов. Итак, вы запрашиваете больше - в два раза меньше - оптом, чем владелец афинской таверны в розницу. Если это не грабеж, то что же тогда?"


"Есть Хиан, потом есть прекрасный Хиан, а потом есть Ариусиан", - сказал Аристагор."Любое хианское вино стоит в три раза дороже, чем дешевая похлебка, которую готовят в большинстве мест. Я ничего не говорю о Тасосе или Лесбосе, имейте в виду: из них тоже получается неплохое вино. Но в большинстве мест?" Он сморщил нос и вскинул голову, прежде чем продолжить: "И Ариусиан для обычного хиана то же, что Хиан для обычного вина".


"При цене в двадцать драхм за кувшин боги Олимпоса не могли позволить себе выпить это, не говоря уже о простых смертных", - сказал Соклей.


"Ты сказал, что направляешься в Италию". Аристагор лукаво посмотрел. "Сколько ты можешь взять за это там?"


"Дело не в этом", - ответил Соклей. "Дело в том, сколько бы вы взяли за это, если бы я не собирался в Италию?"


"Не безголосый", - настаивал Аристагор. Он выглядел таким искренним, что Соклей не поверил ему ни на мгновение.


"Ты собираешься сказать мне, что владелец таверны здесь, в городе Хиос, платит тебе двадцать драхманов за ажар Ариусиана?" Соклей закатил глаза, чтобы показать, насколько вероятным он это считал.


"Нет, я не могу тебе этого сказать", - сказал Аристагор, но он поднял руку, прежде чем Соклей смог наброситься на него. "Причина, по которой я не могу вам этого сказать, в том, что не многие владельцы ресторанов будут носить с собой что-то настолько изысканное, потому что мужчины, которые пьют в тавернах, не особо нуждаются в этом. Но я много раз получал по двадцать драхм за банку от людей, которые хотели устроить настоящий симпозиум и угостить своих друзей закусками ".


Люди, которые хотели нанести дорогой симпозиум и заставить своих друзей ревновать, подумал Соклей.Но на этот раз Аристагор не звучал так, как будто он лгал. Несколько богатых хианцев - и, весьма вероятно, некоторые из здешних офицеров Антигона тоже - не считали стоимость, когда покупали вино. И все же... "Если у тебя много раз было двадцать драхм, - медленно произнес Соклей, - это должно означать, что бывают моменты, когда у тебя тоже меньше".


Аристагор обнажил зубы в том, что только походило на улыбку. "Разве ты не умный молодой человек?" - пробормотал он, заставив это прозвучать скорее как обвинение, чем похвала.


"И, - настаивал Соклей, - они будут покупать всего несколько амфор за раз.У вас обязательно будет скидка на количество. Даже двенадцать драхмай за банку - это возмутительно, но я готов поговорить об этом ради спора, при условии, что мы говорим о достаточном количестве банок ".


"Такая щедрость", - сказал Аристагор, и выражение его лица даже больше не напоминало улыбку. "Будь добр, вспомни, кому принадлежит вино, о покупке которого ты достаточно щедр, чтобы говорить".


О, мор, подумал Соклей. Теперь я пошел и подставил ему спину. Он не мог даже сделать вид, что знает, что допустил ошибку: это только дало бы Аристагору еще большее преимущество. Он задавался вопросом, как исправить ошибку.


Прежде чем он успел что-либо сказать, вошел раб Алиатт и объявил: "Господин, здесь другой торговец, которого зовут Менедем".


"Приведи его.Может быть, он будет более благоразумен", - сказал Аристагор. "А если нет..." Продавец вина пожал плечами. "Всего хорошего им обоим. Они могут заняться бизнесом где-нибудь в другом месте ".


"Привет", - сказал Менедем, когда лидийский раб привел его обратно в комнату, где торговались Соклей и Аристагор.


"Приветствую", - ответил Соклей отчетливо глухим голосом.


Если Менедем и заметил это, он не подал виду. Он пожал руки Аристагору, затем хлопнул Состратоса по спине так сильно, что тот едва не свалился с табурета, который дал ему Альяттеш. "Клянусь египетским псом, кузен, ты счастливчик. Я спустился в храм Посейдона и сделал свое подношение, а ты здесь поглощал нектар богов ".


Вспомнив свое собственное замечание о том, что боги не могут позволить себе вино Аристагора, Соклей закрыл рот. Аристагор сказал: "Не хочешь ли ты попробовать это сам? .." Когда Менедем склонил голову, Алиатт налил ему еще. Аристагор продолжал: "Твой ... кузен, не так ли? - твой кузен, да, "как дела" - лучший способ убедить меня, что вино не стоит того, что я говорю".


Менедем бросил на Соклейтоса взгляд из-под прикрытых век, но такой быстрый, что тот исчез почти до того, как Соклей был уверен, что увидел его. Со смехом Менедем сказал: "Что ж, в конце концов, это работа торговца, о лучший". Он пригубил ариусианское. Его глаза расширились."Нам это дешево не обойдется, не так ли?"


"Твой кузен зря старался"лучше всех, - сухо сказал продавец вина. "Но нет, мой друг, ты этого не сделаешь. Я знаю, что у меня есть, и я знаю, чего это стоит".


"Я уверен, что да". Менедем опустил голову. Он снова отхлебнул. Его глаза закрылись, как будто восторженная девушка на симпозиуме начала делать что-то необычайно приятное. "О боже. Это настоящая штука. Никто не мог ошибиться в этом, даже на мгновение. И сколько они заплатят в Италии!" Его глаза снова закрылись, на этот раз созерцая экстаз другого рода.


"Я должен сказать, что это так, и я должен сказать, что так и будет". Аристагор тоже опустил голову, а затем метнул кинжальный взгляд на Соклея.


Состратосу, со своей стороны, хотелось пронзить Менедема взглядом. Единственная причина, по которой он этого не сделал, заключалась в том, чтобы не дать Паристагору еще больше одержать верх в споре. Но, судя по всему, что мог видеть Соклей, виноторговец уже имел значительное преимущество, и Менедем, казалось, намеревался дать ему еще.


Менедем осушил маленькую чашу, которую дал ему Алиатт, и вздохнул. По жесту Аристагора раб-лидиец снова наполнил ее. "Я благодарю тебя", - сказал ему Менедем. Он отвесил Аристагору сидячий поклон. "И я благодарю тебя". Он сделал еще глоток. "Изысканно, просто изысканно. Я бы не удивился, если бы ты заплатил двенадцать драхманов за амфору, может быть, даже тринадцать."


"Мне становится двадцать", - сказал Аристагор. Но он не рассердился, как на Сострата. Обаяние Менедема немного смягчило его; он больше не смотрел свирепо, как тупоносая гадюка, готовая укусить. Соклей увидел, что он сделал неправильно - увидел, как обычно бывает в таких делах, слишком поздно.


"Я вполне могу поверить, что ты запросишь двадцать". Улыбка Менедема оставалась легкой, заискивающей."Но от Хиоса до Италии долгий путь, и у меня тоже есть расходы, а итальянцы, несмотря на то, что говорят люди, не совсем сделаны из денег. Что ты скажешь о четырнадцати драхмах за банку?"


Он уже поднимался дважды, и даже без приглашения. Двинулся бы Аристагор вообще? Если бы он этого не сделал, дал бы Менедем ему все оболы, которые он требовал? Соклей испытал ужасное чувство, которое испытал бы его кузен. Если бы они покупали вино, даже ариусианское, по двадцать драхмай за амфору, смогли бы они продать достаточно его в Италии по достаточно высокой цене, чтобы оно того стоило? Он сомневался в этом.


"Твои расходы меня не волнуют", - сказал Аристагор, и сердце Соклея упало.


"Я знаю это, господин", - сказал Менедем. Внезапно надежды Соклея начали расти. Когда бы его кузен ни говорил так серьезно, за этим следовали хорошие вещи - хорошие вещи для Эдемоса, то есть. Таким тоном он ублажал жен других мужчин, затаскивая их к нему в постель. Он продолжал: "Я так хочу иметь с тобой дело, но двадцать, кажется, совсем немного под кайфом. Я полагаю, ты встречался с моим отцом. Ты знаешь, какой он. Старомодно? Я должен так сказать!" Он закатил глаза. "Я просто не думаю, что он смог бы оставаться разумным, если бы услышал такую цифру".


Соклей ждал. Если бы он так пошатнулся, Аристагор вышвырнул бы его на улицу задом наперед. Он был уверен в этом. С Менедемом ... С Менедемом виноторговец сказал: "Ну, ты поднялся на пару драхмай. Я не думаю, что Персидская империя вернется к жизни, если я ее уроню ".


Они остановились на шестнадцатилетнем рахмае с амфорой. Соклей был бы счастливее в пятнадцать лет, но он вообще не смог заставить Аристагора двигаться. Менедем, сейчас же, Менедем Хадаристагор ел с ладони. "Пусть рабы принесут джары на мой корабль завтра утром", - сказал он.


"Я сделаю это", - сказал Аристагор. "Тем временем, ты и твой кузен можете поужинать со мной и провести ночь здесь, если хотите".


"Мы сделаем это и сердечно благодарим тебя за это", - сказал Менедем.


Соклей добавил: "Не мог бы ты отправить одного из своих рабов на "Афродите" прямо сейчас, чтобы наши люди знали, где мы будем в случае неприятностей?"


"Я полагаю, что да, хотя вы, кажется, беспокоитесь о каждой мелочи", - сказал виноторговец. От этого комментария Соклею захотелось разбить амфору о голову Аристагора, но он воздержался.


Пока Аристагор инструктировал раба, Соклей сумел пробормотать несколько слов Менедему."Я рад, что ты появился тогда, когда появился. Мне удалось разозлить его на себя, и мы бы не заключили сделку ".


"Пусть это тебя не беспокоит", - ответил Менедем. "Я почти нарушил сделку с Ксенофаном там, на Косе. Пока все так или иначе складывается, кого это волнует?"


Чаще всего Менедем ничего подобного не говорил. Чаще всего он присваивал себе все заслуги и перекладывал всю вину на Соклеоса. Он мог бы сделать это еще раз, в этом самом путешествии. На данный момент, возможно, благодарственное подношение Посейдону заставило его почувствовать себя более милосердным, чем обычно. Соклей не мог придумать ничего другого, что можно было бы объяснить. Какова бы ни была причина, он был рад, что его кузен ответил легкомысленно.


На ужин было несколько великолепных стейков из тунца, которых хватило бы, чтобы согреть сердце самого пресыщенного опсофага.На ужин также присутствовала очень хорошенькая служанка, с которой Менедем, не теряя времени, договорился. Аристагор усмехнулся. "Я позабочусь о том, чтобы у вас двоих были отдельные комнаты. Ты хочешь девушку для себя сегодня вечером, мастер Соклей?"


"Нет, спасибо", - сказал Соклей. Менедем посмотрел на него как на полоумного.Аристагор пожал плечами. Соклей не пожалел о своем выборе. У продавца вина, вероятно, не нашлось бы другой такой хорошенькой девушки, как эта, и рабыня, которой приказали лечь с ним в постель, не проявила бы особого энтузиазма, в то время как служанка, казалось, была готова забраться на ложе к Менедему и разделаться с ним на месте.


Все это имело смысл для Соклея, пока они с Менедемом не отправились спать. То ли из-за эффективности, то ли из-за жестокости, Аристагор поселил их в смежных комнатах. Стена была не очень толстой.Соклей услышал, как Менедем веселился по соседству. Судя по звукам, которые он и девушка издавали, им было очень весело. Соклей обернул свой хитон вокруг головы. Это почти ничего не сделало, чтобы заглушить любовный шум. В конце концов, он заснул, несмотря на это.


Звонкий крик удода "пу-пу-пу" разбудил Менедема где-то на рассвете. Он начал садиться и обнаружил, что не может: теплое обнаженное тело служанки накрывало его. Он улыбнулся про себя, похлопав ее по заду. Это была настоящая ночь.


Ее глаза открылись."Добрый день, Леука", - сказал Менедем.


На мгновение она выглядела смущенной. Ему стало интересно, со сколькими гостями Аристагора она переспала. Лучше не задаваться подобными вопросами, подумал он. Лейке недолго пребывала в замешательстве. "Добрый день", - промурлыкала она и томно потянулась.


"Еще по одной, прежде чем мне придется уйти?" Спросил Менедем. Она колебалась. Менедем дал ей серебряную монету, половину драхмы. "Для тебя неважно, каким путем, - сказал он, - решишь ты это или нет".


"Не просто милая, но и щедрая любовница", - воскликнула Лейк и скакала на нем так, словно была жокеем. В борделе ему пришлось бы заплатить за это намного больше, чем три оболоя; куртизанки брали за это больше, чем любым другим способом. После потных усилий предыдущей ночи езда верхом вполне устраивала его.


Он насвистывал, когда разогревал ячменную кашу и пил вино на завтрак. Соклей не насвистывал; он выглядел мрачным. "Это твоя собственная вина", - сказал ему Менедем. "Ты тоже мог бы хорошо провести время".


"Может быть, в другой раз", - сказал Соклей, как он обычно делал, когда Менедем спрашивал его, почему ему сейчас не нравится. Он ел овсянку и пил вино с такой концентрацией, которая говорила о том, что он не хотел, чтобы его беспокоили.


Но Менедем сказал: "Не проводи весь день за завтраком. Я хочу, чтобы мы вернулись в "Афродиту" до того, как рабы Аристагора принесут вино. Я не думаю, что он попытался бы подсунуть нам что-то, кроме того, о чем мы договорились, но я также не хочу выяснять, что я неправ, на горьком опыте ".


"На самом деле вы не сможете сказать, пока не откроете одну или две амфоры и не попробуете, что в них", - сказал Соклей.


"Не напоминай мне". Менедем в спешке доел свою миску с кашей.Он сидел и барабанил пальцами, пока его двоюродный брат тоже не доел. Они попрощались с Алиаттой - Аристагор спал допоздна, так как солнце уже высоко поднялось - и поспешили вниз, к гавани.


"Куда мы направимся дальше?" Спросил Соклей, когда они пробирались по узким, извилистым, грязным улицам Хиоса.


"На запад", - ответил Менедем.


Его кузен остановился, чтобы отвесить ему насмешливый поклон. "Большое спасибо, о лучший. Я никогда не должен был догадываться. Я ожидал, что мы отправимся в Италию, поплыв на север".


"Я боялся, что у тебя может быть", - сказал Менедем со смешком.


"Тогда позволь мне задать тебе несколько разных вопросов". Соклей был максимально формален, что означало, что он больше всего раздражал. "Ты планируешь остановиться в Афинах? Если вы это сделаете, это хороший рынок сбыта для нашего папируса и чернил; там, вероятно, пишут больше, чем где-либо еще в мире, за исключением, может быть, Александрии ".


"Я не собирался, нет", - сказал Менедем. "Чем больше мы продадим на дальнем западе, тем выше будут цены, которые мы получим за это. Или ты думаешь, что я ошибаюсь?"


"Нет, наверное, нет - если мы сможем продать товар", - сказал Соклей. "Если мы не сможем, мы могли бы подумать о том, чтобы остановиться в Афинах на обратном пути на Родос". Это имело хороший смысл. В таких вопросах Соклей обычно так и поступал. Но прежде чем Менедем смог что-либо сделать, чем начать опускать голову, его двоюродный брат продолжил: "Как ты планируешь продвигаться на запад? Отправитесь ли вы через Коринфский перешеек на диолкосе, или вы намерены обогнуть Пелопоннес?"


"Это хороший вопрос. Хотел бы я, чтобы у меня был на него хороший ответ", - с несчастным видом сказал Менедем."В большинстве случаев я бы предпочел, чтобы мой корабль протащили по железной дороге из Саронического залива в Коринфский, но поскольку Полиперхонт набирает обороты в Пелопоннесе, кто знает, не собирается ли какая-нибудь македонская армия прорваться через Коринф?"


"Конечно, обогнуть Пелопоннес - это тоже не выгодная сделка, особенно с лагерем наемников, который возник в конце мыса Тайнарон", - сказал Соклей. "Крит тоже не очень далеко, и пираты кишмя кишат на Крите, как насекомые из-под плоских камней".


"Хотел бы я сказать, что ты ошибался", - ответил Менедем.


"Что ты тогда будешь делать?" - спросил его кузен.


"Плыви на запад", - сказал он с усмешкой. Хмурый вид Соклея стал свирепее, чем когда-либо, что только заставило Менедемоса ухмыльнуться шире.


Менедем задавался вопросом, позволит ли Аристагор Алиатту взять на себя доставку вина и сбор денег за него, но торговец появился лично. Менедем решил, что не может винить его. Аристагор получал более четверти таланта серебра; такие большие деньги могли легко соблазнить раба отправиться в самостоятельный поход, особенно учитывая, что всего несколько стадиев воды отделяли его от родной Лидии.


Соклей отдал виноделу свои деньги, каждую мину в отдельном кожаном мешочке. "Спасибо тебе, молодой человек", - сказал Аристагор, самодовольно склонив голову, принимая последний фунт серебра. "Все, что я могу сказать, это хорошо, что твой кузен вернулся так поздно, иначе ты бы плыл без моего прекрасного ариусианского".


"Без сомнения, сэр", - ответил Соклей с показной вежливостью финикийца. "И в таком случае вы сидели бы у себя дома без нашего изысканного родианского драхмая".


"Это шутка?" - требовательно спросил Аристагор. "Ты пытаешься быть смешным со мной?"


"Вовсе нет", - сказал Соклей. Если Менедем мог судить, его двоюродный брат пытался не убивать продавца вина. "Все, что я пытаюсь сделать, это сказать правду".


"Таким образом ты никогда не сделаешь торговца", - сказал Аристагор. "Привет". Он повернулся спиной и пошел по причалу в Хиос. Менедем слышал звон серебра в мешках почти до тех пор, пока виноторговец не достиг твердой земли.


"Пусть Атана превратит его в паука, как она сделала с Арахне", - выдавил Соклей. "С Аристагором ей было бы легче, потому что он уже на полпути туда". Он дрожал от ярости; Менедем не думал, что когда-либо видел своего кузена в таком гневе. Он даже допустил ошибку в своем диалекте, назвав богиню Атаной на широком дорическом, вместо того чтобы говорить в полуаттическом стиле, который он обычно использовал.


"Полегче, там", - сказал Менедем и потянулся, чтобы положить руку на плечо Соклея. Соклей стряхнул его. Двоюродный брат Менедема был крупнее его, но Менедем обычно мог рассчитывать на его силу и изящество, которые давали ему преимущество. Не в этот раз. В ярости Состратос может дико наброситься на любую мелочь и не позаботиться о последствиях, пока не станет слишком поздно. "Полегче", - повторил Менедем, словно успокаивая испуганную лошадь. "Если ты позволишь ему залезть тебе под кожу, он победил".


Соклей сказал смертельным голосом: "Я свяжу Аристагора, его имущество и его мысли. Пусть он станет ненавистен своим друзьям. Я связываю его в пустом Тартарозе жестокими узами и с помощницей Гекаты под землей и Фуриями, которые сводят людей с ума. Да будет так".


Менедем уставился на своего родственника так, как будто никогда раньше его не видел. Спокойный, рассудительный, с мягкими манерами Сострат, разразившийся проклятием, которое охладило бы фессалийскую ведьму? Все матросы тоже уставились на него. Несколько ближайших к нему мужчин отошли в сторону. Они тоже считали Соклея мягким, кротким и неэффективным. Но если он мог призвать подобное проклятие на голову торговца, кто сказал, что он не мог бы также призвать подобное на одного из них?


Довольно нервно Диокл сказал: "Это было совершенно... что-то". Он потрогал свое кольцо.


Соклей моргнул. Румянец ярости исчез с его щек. Он выглядел как человек, чья жестокая лихорадка только что прошла. И когда он засмеялся, его смех звучал как у него самого, а не как у дикого чужака, который, казалось, захватил его на мгновение. "Так и было, не так ли?" он сказал.


"С тобой ... теперь все в порядке?" - Спросил Менедем и услышал предостережение в собственном голосе.


Соклей обдумал это со своей обычной серьезностью. Наконец, он вскинул голову. "Все в порядке? Нет. Со мной не будет в порядке, пока Хиос не скроется за горизонтом - и если бы он ушел под воду, я бы не проронил ни слезинки. Но я... я больше не сумасшедший, я не думаю ". Он дернул себя за бороду, воплощение смущения."Это было очень странно. Если бы он задержался здесь еще хоть на мгновение, я бы убил его ".


"Я заметил", - сухо сказал Менедем.


"Мне нужно подумать об этом", - сказал Соклей.


Диокл подтолкнул Менедемоса локтем. Погруженный в свои мысли, Соклей этого не заметил. Гребец сказал: "Что нам нужно сделать, так это убраться отсюда, шкипер. Я не думаю, что кто-то, кроме нас, слышал его, но я могу ошибаться ".


"Это ... вероятно, не самая худшая идея, которую я когда-либо слышал", - согласился Менедем. Он повысил голос: "Подведите канаты. Подведите сходни. Садись на весла. Мы получили то, за чем пришли, и нам больше не нужно слоняться без дела ".


Никто из матросов с ним не спорил. Судя по тому, как они бросились повиноваться, возможно, они думали вместе с Диоклом и хотели убраться с Хиоса, пока у них еще был шанс. "Афродита" покинула гавань в спешке, как будто несколько боевых галер Антигона преследовали ее по горячим следам. Но военные галеры оставались уютными и сухими в своих ангарах, как они обычно делали, когда не были в патруле.


Оказавшись в проливе между Хиосом и материком, Менедем повернул "Акатос" на юг. "Убавьте парус", - сказал он. И снова моряки поспешили выполнить его приказ. На этот раз побег не был у них на уме. Они проплыли на веслах каждый отрезок пути от Книдоса до Хиоса. Теперь за них все сделает ветер. Северный бриз наполнил парус. Бежавшая перед ним "Афродита" неслась по волнам. Ее движения были другими, более плавными, теперь, когда она больше не боролась с ними.


Но это движение было не совсем тем, чем могло бы быть. "Соклей!" Позвал Менедем.


Его двоюродный брат убеждался, что один из павлинов не сделал ничего сверх обычного, безрассудного. Ни на мгновение не отрывая глаз от павлина, он ответил: "Да? Что это?"


"Верни птицу в клетку", - сказал Менедем. "Тогда я попрошу тебя переложить те амфоры, которые мы получили от Аристагора, подальше к корме. Мне не нравится ее дифферент - она немного опустилась к носу ". Он сложил вместе большой и указательный пальцы, чтобы показать, что он не имел в виду ничего особенного.


"Мне кажется, что все в порядке", - сказал Соклей, но затем, прежде чем Менедем успел разозлиться, он продолжил: "Ты шкипер, так что будет так, как тебе удобно". Он подтолкнул паву вперед и фактически преуспел в том, чтобы загнать ее в клетку, без необходимости сначала сачковать.


Покончив с этим, он велел нескольким матросам перенести тяжелые кувшины с вином обратно на палубу юта. Ему было из чего выбирать; парус уносил "Афродиту" вперед, и весла оставались без присмотра. Несмотря на это, матросы ворчали. "У Аристагора были рабы, которые таскали эти жалкие кувшины, - сказал один из них, - и теперь мы должны это сделать".


"Если ты хочешь взять с собой своего раба, Леонтискос, он может принести и унести для тебя", - сладко сказал Менедем.


"Если бы у меня был такой, я бы привел его", - сказал Леонтискос. Но, видя, что его товарищи смеются над ним, он успокоился и помогал делать то, что нужно.


"Это намного лучше", - сказал Менедем, когда работа была закончена. "Моя благодарность вам всем". Это было ненамного лучше, но он мог почувствовать разницу; Теафродита реагировала на парус и рулевые весла с большей готовностью, чем раньше.


Соклей поднялся на палубу юта и спросил: "Теперь ты скажешь мне, что собираешься делать?"


Менедем задумался. "Я заключу с тобой сделку", - сказал он наконец. "Я скажу тебе - если ты сначала ответишь на мой вопрос".


"Продолжай", - сказал Соклей. Менедем заметил, что тот не обещал ответить - он хотел сначала услышать вопрос.


Что ж, если он не отдаст, он не получит, подумал Менедем. Тщательно подбирая слова, он сказал: "Почему ты позволил Аристагору так разозлить тебя?"


Лицо его кузена закрылось, как захлопнувшаяся дверь. "Почему?" Эхом отозвался Соклей. "Разве это не очевидно?" Его голос тоже ничего не выражал.


"Если бы это было так, я бы не спрашивал", - сказал ему Менедем.


"Нет?" Соклей закатил глаза, как будто хотел назвать Менедема идиотом, не сказав ни слова. Помня, каким вспыльчивым был характер его кузена, Менедем боролся за то, чтобы удержать Дона при себе. Когда он не клюнул на наживку, Соклей прищелкнул языком между зубами и сказал: "Хорошо, я пройду через это, как мать, обучающая своего маленького мальчика считать на пальцах".


Раздался еще один шлепок, еще один, Менедем притворился, что не заметил. Все, что он сказал, было: "Спасибо".


Соклей уставился на Эгейское море, как будто это было проще, чем смотреть на Менедема. Голосом, который Менедемос едва мог расслышать, его двоюродный брат сказал: "Этот грязный блудник сказал мне, что из меня никогда не получится торговца. Он сказал мне, что ты была единственной причиной, по которой мы заключили эту сделку. Он сказал мне, что я слишком много говорил правды, если ты можешь верить хубрисам в этом."


"И он пытался разозлить тебя, и ты позволил ему", - сказал Менедем. "Ты все еще не сказал мне почему".


"Ты глухой? Ты слепой?" Соклей вспыхнул. "Почему?" Потому что я боялся, что он был прав, вот почему."


"О", - сказал Менедем. "Послушай меня, о мой двоюродный брат: если ты позволишь кому-то подобному завести тебя, ты дурак". Но Соклей все еще стоял там, глядя на море, его спина была такой напряженной, как будто он был отлит из бронзы.Менедем знал, что сказал правду, но это была не та правда, которую его родственник должен был услышать. Он попробовал снова: "Как я и говорил тебе после того, как мы закончили торговаться: да, это я уговорил Аристагора заключить сделку, но ты привел в движение Ксенофана, когда он заупрямился против меня. Иногда срабатывает способ одного человека, иногда другого ".


Так было лучше.Менедем понял это сразу. Соклей принял позу, более похожую на человеческую. Он действительно оглянулся на Менедема, когда сказал: "Я полагаю, что так".


"Конечно!" - сердечно сказал Менедем, но не слишком сердечно, чтобы Соклей не увидел, что он подшучивает над ним, и снова не разозлился. Кем-то вроде Аристагора было легко манипулировать, потому что он принимал лесть как должное. Соклей этого не делал.Он исследовал все, чтобы увидеть, как это работает, чтобы увидеть, где лежит правда. И поэтому, все еще подбирая слова одно за другим, Менедем продолжил: "Тебе лучше поверить в это - и тебе лучше вылезти из своей скорлупы - потому что я собираюсь сообщать тебе о каждой остановке, которую мы сделаем отсюда до Италии".


"Вылез из своей скорлупы, да?" Соклей расправил плечи и сжал рот в тонкую линию, а в остальном так превосходно имитировал прудовую черепаху, что смех Менедемоса прозвучал совершенно непринужденно. Его кузен сказал: "Теперь ты тоже должен выполнить свою часть сделки".


"Кто, я?" - спросил Менедем. "Какая сделка?" Он понял, что почти справился с актерством лучше, чем намеревался; его кузен, казалось, был готов вышвырнуть его за борт.Он указал на Соклея. "Прежде чем я отвечу, скажи мне, что бы ты сделал на моем месте".


"Если бы я командовал "Афродитой", мы бы отправились через Коринф", - медленно сказал Соклей. Он почесал подбородок. "Но это не то, о чем ты спрашивал, не так ли? На твоем месте, я думаю, мы бы отправились через мыс Тайнарон".


Изо всех сил стараясь не показывать, прав Соклей или нет, Менедем спросил: "И почему это так?"


"Потому что ты думаешь, что мы наберем наемников, направляющихся в Италию: либо в Сиракузы, чтобы сражаться с Карфагеном, либо в материковые полисы, чтобы сдерживать местных варваров", - ответил Соклей. "В конце концов, пассажиры - это чистая прибыль".


"Так и есть". Менедем склонил голову в знак согласия. "И это именно то, что я намерен сделать, и по твоим причинам. Прими к сведению - в конце концов, ты не бесполезен, что бы кто ни говорил ".


"Тебе не нужно звучать таким разочарованным", - сказал Соклей. Другим тоном это означало бы, что он все еще был мрачен. Как бы то ни было, он звучал больше как обычно. Поскольку он звучал как обычно, Менедем мог забыть о нем на некоторое время, как он мог забыть о разделенной линии после того, как ее соединили. Он мог - и он сделал.


Когда он миновал южную оконечность Хиоса, он повернул "Афродиту" на запад, чтобы пересечь Эгейское море. "Акатос" шел достаточно хорошо при четвертном ветре; по его приказу матросы развернули рей, чтобы извлечь из этого максимальную выгоду, а также натянули часть парусины с подветренной стороны. "Еще немного", - крикнул он, и они снова потянули за веревки, которые приподнимали ткань секция за секцией. Он помахал рукой, показывая, что удовлетворен.


Сначала азиатский материк, а затем и сам Хиос скрылись за горизонтом и пропали из виду за кормой. Впереди не появилось ничего нового, и ничего не появится до следующего дня. Впервые за время путешествия "Афродита" отплыла за пределы видимости суши. Помимо своего корабля Менедем увидел пару рыбацких лодок, прыгающего дельфина и нескольких птиц. Кроме этого, ничего, кроме солнца, неба и моря.


Диокл сказал: "Всегда кажется немного странным, не так ли, находиться здесь в полном одиночестве?"


"Это заставляет меня желать, чтобы существовал лучший способ вести корабль в открытом океане, чем ориентироваться по солнцу и наугад", - ответил Менедем.


"Я плавал с некоторыми шкиперами, которые предпочли бы пересечь открытое море ночью. Они говорят, что лучше ориентируются по звездам, чем по солнцу", - сказал Диокл.


"Я слышал, как другие говорили то же самое", - ответил Менедем. "В один из таких случаев я, возможно, попробую это сам. Но не сегодня. Через некоторое время я хочу поднять парус на рею, посадить всех на весла и больше практиковаться в управлении кораблем ".


Келевстес одобрительно заурчал где-то глубоко в горле. "Это хорошая мысль, капитан, никаких сомнений. Это похоже на большинство вещей: чем больше мы работаем, тем лучше нам будет ".


"В солнечный день мы можем крутить так, как нам нравится, и у нас не возникнет проблем с повторением нашего курса позже", - добавил Менедемос. "Когда все туманно и пасмурно, у тебя много времени, чтобы разобраться, в какую сторону идти - приходится ориентироваться по ветру и волне, а они могут повлиять на тебя прежде, чем ты осознаешь это".


"Это правда, клянусь богами. И в шторм..." Диоклес потер свое кольцо, как будто упоминание о шторме могло вызвать взрыв.


"В шторм сначала беспокоишься о том, чтобы удержаться на плаву, а все остальное потом". Впервые за долгое время вспомнив о своем двоюродном брате, Менедем повысил голос: "Во время шторма мы выбросим павлина за борт, чтобы облегчить корабль".


"Меня устраивает, - сказал Соклей, - при условии, что ты тот, кто объясняет нашим отцам, почему мы это сделали".


Менедем сплюнул за пазуху своей туники, как будто это была более пугающая перспектива, чем шторм.Немного подумав, он решил, что да. Шторм либо пронесся бы над ним, либо потопил бы его, но отец Соклеоса, и особенно его собственный, мог бы сделать его несчастным на долгие годы.


"Земля, хо!" - крикнул Аристидас с передней палубы. Указав, он продолжил: "Земля слева по носу!"


Соклей тоже был на носовой палубе, загоняя паву обратно в клетку. Он закрыл дверь за кричащей птицей, вставил бронзовые крючки им в глаза и поднялся на ноги. Прикрыв глаза ладонью, он вгляделся в направлении, указанном пальцем впередсмотрящего. "Твое зрение острее моего", - сказал он. Однако не намного позже он тоже указал. "Нет, подожди - теперь я вижу это там". Он повернулся и крикнул на корму: "Что это за остров?"


За рулевыми веслами Менедем только пожал плечами. "Мы узнаем, когда подойдем немного ближе. Во всяком случае, к одному из Киклад. Я целился в Миконос, но не всегда попадаешь туда, куда целишься, когда теряешь из виду сушу ".


"Если это Миконос, мы увидим пару маленьких островов на юге и востоке", - сказал Аристидас Соклеосу. "Я имею в виду маленькие острова, не намного больше скал".


"Кто-нибудь живет с ними?" Спросил Соклей.


Впередсмотрящий пожал плечами. "Возможно, но это не те места, где вам захотелось бы остановиться и выяснить, если вы понимаете, что я имею в виду".


Со временем действительно появились маленькие острова. Менедем, казалось, так гордился ими, как будто сам их изобрел. "Это навигация, или это навигация?" - прокричал он, когда Соклей вернулся на палубу юта.


"Это навигация, или же удача". Соклей в последнее время был достаточно раздражен, чтобы захотеть позлить своего кузена в ответ.


Но, к своему еще большему раздражению, он не смог. Менедем просто ухмыльнулся ему и сказал: "Ты прав, конечно. Если ты думаешь, что я буду жаловаться, когда боги подарят мне небольшое состояние, ты сошел с ума ".


Это даже не оставило Эостратосу места для ссоры. Он сказал: "Мы должны пристать к острову и набрать воды. Мы опускаемся".


"Хорошо."Теперь Менедем не выглядел таким уж счастливым. Через мгновение, однако, оживился. "Я брошу якорь у берега и позволю им доставить это на лодках.Это будет проще и быстрее, чем пристать к берегу ".


"К тому же еще и дороже", - отметил Соклей.


"Отправляясь в Италию, мы тратим деньги", - беззаботно сказал Менедем. "Когда мы добираемся туда, мы зарабатываем деньги". Именно так все и должно было работать.Менедем считал само собой разумеющимся, что они будут работать таким образом. Соклей был единственным, кто должен был заставить их работать таким образом.


Он снова начал раздражаться, но сдержался. Я считаю само собой разумеющимся, что мы доберемся до Италии, чтобы я мог работать над тем, чтобы путешествие принесло прибыль. Менедемозис - тот, кто должен заставить все работать таким образом.


"Афродита" бросила якорь у Панормоса, на северном побережье Миконоса. Ее прибытие поначалу вызвало в маленьком городке больше тревоги, чем что-либо другое. Только после долгих криков Менедему удалось убедить местных жителей, что он не командует пиратским кораблем. "Они думают, что все, что ходит на веслах, кишит корсарами", - проворчал он.


"Может быть, у них есть повод так думать", - ответил Соклей. "Если это так, нам нужно быть осторожными в этих водах".


Менедем щелкнул языком сквозь зубы. "Полагаю, да. Ну, не то чтобы это было чем-то, чего мы еще не знали. С явным облегчением от смены темы он указал на город. "А вот и первая лодка".


После того, как первый лодочник - парень, который, хотя и был всего на несколько лет старше Соклея и Менедема, потерял большую часть своих волос, - доставил воду на "Афродиту" и вернулся незамутненным, на "акатос" пришло еще больше островитян. Через некоторое время Соклей повернулся к Диоклу. "Ты, должно быть, приходил сюда раньше", - сказал он, и мастер оружия опустил голову. Соклей продолжал: "Это мое воображение, или на этом острове действительно много лысых мужчин?"


"Нет, господин, это не твое воображение", - ответил Диокл. "Разве ты никогда не слышал, чтобы кто-нибудь сказал: "лысый, как миконянин"?"


"Я так не думаю", - сказал Соклей. "Конечно, теперь я, вероятно, услышу это три раза в течение следующих двух дней. Похоже, так все это работает".


"Так оно и есть", - сказал Диокл со смешком. Соклей начал говорить что-то еще, но фекелюст поднял руку. "Подожди немного, хорошо? Я хочу услышать, что этот парень в лодке говорит шкиперу ".


Соклей превзошел по рангу оружейника. Мало того, он был сыном одного из владельцев "Афродиты". Многие мужчины в таких обстоятельствах продолжали бы болтать без умолку. Мужчины, вероятно, так и сделали бы, подумал Соклей. Но он замолчал, не в последнюю очередь потому, что ему также было любопытно, что скажет местный житель.


"Это верно", - сказал парень Менедему. "Корабль примерно такого же размера, как ваш. Это одна из причин, по которой у всех нас волосы встали дыбом на затылках, когда ты плыл в город ". У него было мало волос, кроме как на затылке - он тоже был лысым.


"Ты знаешь, где он базируется?" Спросил Менедем.


"Конечно, нет", - ответил миконец, вскидывая голову. "Много пляжей, которые вместят пиратский корабль. Здесь, в Кикладах, множество маленьких островков, мест, где живет каждый, или, может быть, пара козопасов. Пиратская команда может уплыть из одного из них, и вы никогда его не найдете, разве что случайно."


"Наверное, ты прав". Менедем, похоже, был не рад, что согласился.


"Конечно, я прав", - сказал лысый мужчина с уверенностью, которая может быть только у людей, которые не очень далеко путешествовали и не очень много сделали. Он продолжал: "Вдоволь и для развратного сына шлюхи, чтобы попировать, учитывая, что все корабли привозят людей помолиться или сделать подношения Аполлону на священный Делос".


"А, Делос. Это верно", - сказал Менедем. Соклей обнаружил, что тоже опускает голову.Наряду со своим более крупным, но менее важным соседом Ренеей, Делос, известный тем, что был местом рождения Аполлона и его сестры-близнеца Артемиды, лежал к западу от Миконоса. Пираты могли легко зарабатывать на безбедную жизнь, грабя корабли, которые доставляли туда благочестивых эллинов.


"Поскольку вы не пираты, вам следовало бы быть умнее и остерегаться их", - сказал миконианин. "В противном случае вы сами можете оказаться на Делосе - я имею в виду, на рынках рабов".


"Мы будем осторожны", - заверил его Менедем. Местный житель не казался убежденным. Но и его, похоже, не очень интересовало, что случилось с кораблем, полным незнакомцев.Пожав плечами, он поплыл обратно к Панормосу.


"Так, так", - сказал Диокл. "Разве это не интересно?"


"Да,интересно". Соклей изо всех сил старался, чтобы голос звучал так же бесстрастно, как у гребца. "Не то чтобы мы не знали, что по пути встретятся пираты. И мы еще не столкнулись с этим кораблем, кем бы он ни был."


"Если боги будут благосклонны, мы тоже не будем". Диоклес потер кольцо с изображением Геракла Алексикакоса. Но затем его обветренное лицо омрачилось хмурым выражением. "Конечно, если эти пираты грабят корабли, направляющиеся на Делос, они не боятся ни богов, ни людей. В наши дни этого слишком много, если кого-то волнует, что я думаю. Раньше, до того, как так много людей называли себя философами, большинство людей уважали богов. Они не ходили вокруг да около, воруя у них."


Соклей ощетинился на это. Он уже собирался пуститься в энергичную защиту философии и философов, когда Менедем крикнул: "Поднять якоря! Спустить паруса!Давайте уедем отсюда - и все внимательно следите за пиратами, потому что по соседству должен быть один ".


"Интересно, сколько твоих гребцов взяли на борт мечи", - сказал Соклей Диоклю.


"Там будет несколько ... Я сам не знаю, сколько, не навскидку", - сказал келевстес. "У каждого будет нож. Страховочные булавки ... Твой кузен принес свой лук?"


"Я не знаю", - ответил Соклей. "Мне жаль".


Диокл издал недовольный звук посасывания. "У нас должен быть по крайней мере один на борту. Таким образом, никто не сможет начать стрелять в нас без того, чтобы мы не открыли ответный огонь". Он снова потер кольцо. "Может быть, я беспокоюсь об отражении кости, как собака из басни. Море - большое место. Может быть, нам вообще не придется беспокоиться об этих пиратах. Я надеюсь, что нам не придется ".


Когда "Афродита" отчалила от Панормоса, Соклей спросил Менедема: "У тебя есть твой лук? Текелуст беспокоится об этом." Он тоже беспокоился об этом, но не хотел признаваться в этом своему кузену. Менедем слишком часто заставлял его платить, когда он проявлял что-то, похожее на слабость.


"Он у меня", - ответил Менедем. "Надеюсь, он не единственный на борту. Чего бы я хотел, так это иметь на носу дротикометатель, подобный тем, что несут пятерки Птолемея и Антигона. Это заставило бы пиратский корабль сесть и обратить на себя внимание ". Он вздохнул. "Конечно, нам некуда это поставить, особенно учитывая, что на носовой палубе полно павлинов, и это было бы достаточно тяжело, чтобы испортить обшивку корабля. Но я все равно был бы не прочь взять с собой одну, не в такое время, как это ".


"Афродита" плыла по каналу между Миконосом и Теносом, самым большим островом на северо-западе. Делос, который казался едва ли больше, чем клочок суши, лег по левому борту после того, как "акатос" миновал Миконос. Полис Делос находился на западной стороне острова. Белый камень храмов ослепительно сверкал под теплым весенним солнцем.


Несколько лодок ходили взад и вперед между Делосом и Ренеей; пролив, разделяющий два острова, был шириной не более четырех стадиев. "Интересно, кто здесь умирает", - пробормотал Соклей.


"Что это?" - спросил Менедем.


"Интересно, кто умирает", - повторил Соклей. "Делос - священная земля, ты знаешь - слишком священная, чтобы быть оскверненной смертью. Если кому-то там плохо, они перевозят его через канал в Ренею, чтобы закончить работу. То же самое они делают и с роженицами ".


"Роды - это почти так же плохо, как смерть, когда дело доходит до загрязнения", - сказал Диоклес.


Менедем опустил голову. "Женские штучки - странное занятие. Я каждый день благодарю богов за то, что они сделали меня мужчиной". Ни Соклей, ни гребец не согласились с ним.


Пузатый парусник, приближавшийся к Делосу с северо-запада, резко отклонился от курса, когда его команда заметила длинную, стройную фигуру "Афродиты". Диокл хрюкнул от смеха. "Если бы мы были пиратами, у нас были бы они на ужин", - сказал он.


Двоюродный брат Соклея провел торговую галеру на юг мимо западного побережья Ренеи, где располагался город, еще меньший и менее привлекательный, чем Панормос Миконоса. Менедемоск прищелкнул языком между зубами. "Бедная Ренея, - сказал он, - всегда бежит второй, отставая от своей маленькой соседки. Это, должно быть, тяжело".


Ты бы не знал, не так ли? Соклей подумал. Он чуть не сказал это вслух, но в итоге промолчал.Какой был в этом смысл? Менедем мог даже не осознавать, о чем он говорил.


Далеко на юге, за пределами Эренеи, облака клубились над Паросом, образуя всевозможные невероятные узоры. Соклей просто восхищался их красотой. По мнению Диокла, вид на остров помог определить маршрут "Афродиты". "Есть одна приятная вещь в Кикладах", - сказал келевст. "Где-нибудь на горизонте всегда есть остров или два, так что вы можете определить, где вы находитесь".


"Это намного проще, чем плыть вне поля зрения суши", - согласился Менедем.


На носу у него был Аристидас с рысьими глазами в качестве впередсмотрящего, но один из матросов с правого борта прокричал: "Парус, хо!" - и указал на запад.


Как Соклей, когда Аристидас увидел Миконос, он посмотрел в том направлении, куда указывал моряк. На этот раз он почесал в затылке и сказал: "Я ничего не вижу".


"Это там", - настаивал мужчина. Через мгновение пара других матросов громко - и вооруженно - выразили согласие. Соклей продолжал всматриваться. Он прикрыл глаза, потому что продолжал ничего не видеть.


С кормы Менедем крикнул: "Всем на весла! Диокл, задай нам бодрый ритм. Посмотрим, сможем ли мы показать грязным грабителям наши пятки ".


Матросы бросились к своим скамейкам. Двое из них наступили Соклею на пятки, когда спешили мимо. Он выругался, но не от боли, а от разочарования: он все еще не мог видеть парус, из-за которого все остальные прыгали, как горошины на горячей сковороде. Он снова потер глаза. Люди говорили, что чтение может сделать тебя близоруким. Соклей никогда этому не верил. Его зрение, пусть и не самое лучшее, как у Аристидида, всегда было достаточно хорошим. Теперь он начал задаваться вопросом.


И затем, как раз в тот момент, когда "Афродита", движимая теперь парусом и веслами, казалось, собралась с силами и прыгнула вперед по винно-черным водам Эгейского моря, он заметил парус и сразу понял, почему не заметил его раньше. Он искал белый квадратик полотна на фоне голубого неба. Этот парус, однако, сам по себе был голубым, что затрудняло его разглядывание на любом расстоянии.


Теперь он нацелен."Вот пират", - крикнул он Менедему в ответ.


"В любом случае, пират есть", - согласился его кузен. "Пират это или нет, тот, о ком говорил парень с Миконоса, я не знаю, и мне все равно. Но ни один порядочный шкипер не превращает свой парус в хамелеона".


"Не только хиссаил". Теперь, когда Соклей знал, где искать, у него было гораздо меньше проблем с слежкой за другим кораблем. "Его корпус тоже окрашен в цвет моря".


"Если ты собираешься делать такие вещи, ты обычно не делаешь их наполовину", - сказал Менедем. Он повернулся к Диоклу. "Прибавь ходу, келевстес. Они догоняют нас".


"Шкипер, мы не можем плыть сильнее того, что делаем", - ответил гребец. "Фактически, мы не сможем продержаться в этом забеге очень долго".


Менедем выругался. То же самое сделал и Состратос, снова и снова. Конечно же, пиратский корабль был заметно больше, чем когда он впервые заметил его. Как и на "Афродите", ее весла поднимались и опускались, поднимались и опускались в плавном ритме, погружаясь в воду, а затем снова освобождаясь. Пираты гребли не быстрее, чем винт "Афродиты", но у них был более быстрый корабль: им не нужно было беспокоиться о перевозке грузов, только о боевых людях.


Это едва ли казалось справедливым, подумал Соклей, пересчитывая весла по левому борту "пирата", который он мог видеть лучше, чем правый борт, когда его капитан держал курс, совпадающий с курсом "Афродиты". Он пересчитал весла, пробормотал что-то себе под нос, а затем пересчитал их снова. "Менедем!" он позвал, его голос почти сорвался на крик. "Менедем!"


"В чем дело?" Его кузен, понятно, казался встревоженным. "Клянусь богами, лучше бы это было что-нибудь хорошее, если ты беспокоишь меня в такое время".


"Думаю, да", - ответил Соклей. "Если вы внимательно посмотрите на этот пиратский корабль, вы увидите, что это всего лишь триаконтер - у него по пятнадцать весел с каждой стороны, а всего получается тридцать".


"Что?" - В голосе Менедема звучало изумление. Когда он увидел пиратский корабль, все, что он попытался сделать, это сбежать, как сделал бы любой шкипер. Он не потрудился измерить его. Теперь он потрудился и снова начал ругаться. "У нас больше людей, чем у него". Он потянул румпель назад к одному рулевому веслу и вперед к другому, так что "Афродита" резко развернулась к пиратскому кораблю. Крик, который он издал, был на гораздо более резком, более широком дорическом наречии, чем он обычно говорил: "Теперь давайте возьмем его!"


Как раз в тот момент, когда "акато" повернул к триаконтеру, Менедем отдал новые приказы. Поднялся парус, туго натянутый на рее. На борту военной галеры парус и мачта должны были быть убраны, чтобы не мешать ходу в атаку, который всегда осуществлялся только с помощью весел. Менедем не смог сделать этого в "Теафродите", но он сделал следующую лучшую вещь.


Соклей не спускал глаз с пиратского корабля. Сколько раз потенциальная добыча оборачивалась против грабителей, убийц и работорговцев, которых перевозил зелено-синий корпус? Были ли они готовы сражаться? Если бы они были, и если бы они хотели сделать это кораблем против корабля, а не человеком против человека, у них был шанс, и, вероятно, хороший: этот триаконтер был и быстрее, и маневреннее, чем "Афродита".


Две галеры приближались все ближе и ближе. Едва различимые по воде, Соклей услышал крики на борту пиратского корабля. Несколько человек стояли на его небольшой приподнятой палубе на корме. Судя по тому, как они размахивали руками и потрясали кулаками, они спорили о том, что делать дальше.


Когда корабли разделяла всего пара стадиев, пират внезапно прервал свою атаку, повернув на юго-запад. Оставаясь агрессивным, Менедем пошел прямо за ним. Но меньшее и более стройное судно теперь шло прямо по ветру, и у него была лучшая скорость, чем у торговой галеры. Понемногу оно отошло в сторону.


"Могу я облегчить спину людей, шкипер?" Спросил Диокл. "Мы не поймаем этих ублюдков, как бы сильно ни тянули".


"Вперед", - ответил Менедем, и гребец замедлил ритм ударов своего молотка по бронзе. Люди сразу почувствовали расслабление. Они издали радостные возгласы. Некоторые из них убрали одну руку с весел, чтобы помахать Менедему, и он на мгновение убрал правую руку с рулевого весла, чтобы помахать в ответ. "Спасибо,ребята", - крикнул он. "Я думаю, эти негодяи не знали, с кем они имели дело, когда пытались издеваться над нами, не так ли?"


Матросы приветствовали громче, чем когда-либо. Менедем ухмыльнулся, купаясь в похвале. Соклей задумался, как бы он отреагировал, если бы люди приветствовали его подобным образом. Затем он задумался, что он мог бы сделать, чтобы люди так приветствовали его. Он был единственным, кто заметил, что пиратский корабль был всего лишь триаконтером. Никому другому даже в голову не пришло посмотреть.


Но он просто был точен. Менедем был тем, кто сделал смелый, неожиданный ход, движение, которое, как все могли видеть, спасло корабль. Ему воздали должное. Он знал, как получить кредит, и он знал, что с ним делать, как только он его получит.


Я? Соклей подумал.Я хороший тойхаркосс, вот кто я. Возможно, он хотел бы быть смелым, но это было не так. Что ж, миру тоже нужны надежные мужчины. Он говорил себе это много раз. Это было правдой, без малейшего сомнения. Это было также, без малейшего сомнения, слабым утешением.


"Ты видел, как убегают эти загрязненные ублюдки? Ты видишь, как убегают эти загрязненные ублюдки?" В голосе Менедема все еще слышалось возбуждение. Он указал вперед. Конечно же, пиратский корабль, казалось, уменьшался с каждым мгновением.


"Прощай с ними", - сказал Соклей, поднимаясь на палубу юта. "Пусть они попытаются обогнать трирему в следующий раз или одну из пяти лодок Птолемея".


Его кузен опустил голову. "Это было бы мило. Я бы не возражал увидеть, как каждого пирата во Внутреннем море продадут на рудники или отдадут в руки палача". Он подошел и хлопнул Соклея по плечу. "Это было умно с твоей стороны, учитывая, что он не был таким большим, как хотел, чтобы мы думали".


"Спасибо", - сказал Соклей, а затем: "Нам действительно обязательно посещать мыс Тайнарон? Там пиратов больше, чем вы найдете здесь, в центре Эгейского моря. Единственная реальная разница между пиратом и наемником в том, что у наемника есть кто-то, кто платит ему его драхму в день и кормит его, в то время как пират должен сам зарабатывать на жизнь ".


"Есть еще одно отличие", - сказал Менедем. "Наемник, который ищет кого-то, кто заплатит ему его драхму в день и накормит его, заплатит нам, чтобы мы доставили его в Италию. Мне нравится эта разница. Это приносит нам деньги".


"Так оно и есть", - сказал Соклей. "Но это также создает нам проблемы, или может. Те, кто слишком усердно гонится за деньгами, часто в конечном итоге сожалеют об этом".


"А те, кто недостаточно усердно бегает после него, часто остаются голодными", - ответил Менедем."Мы уже проходили через это раньше. Я не собираюсь менять своего решения. Я говорю, что прибыль стоит риска, и мы отправляемся в Тайнарон ".


Он был капитаном. У него было право делать такой выбор. Соклей задал совсем другой вопрос: "Предположим, что тем пиратским кораблем был бы пентеконтер или гемиолия, какими являются многие из них. Ты бы все равно повернул к нему?"


"Я не знаю. Возможно, так и было", - сказал Менедем. "Большинство пиратов не хотят морской битвы.Чего они хотят, так это легкой жертвы. Иногда, если ты показываешь, что готов дать им бой, тебе не обязательно это делать ".


"Иногда", - сказал Соклей. Но его кузен был прав. Пираты были не более очарованы тяжелой, опасной работой, чем кто-либо другой. Через мгновение другая мысль поразила Остратоса. "Может быть, нам следует покрасить наш корпус и заодно покрасить паруса. Если мы сами будем выглядеть как пираты, другие пираты нас не побеспокоят".


Он имел в виду это как шутку, и его кузен действительно рассмеялся. Однако мгновение спустя Менедем сказал. "Это далеко не худшая идея, которую я когда-либо слышал. Единственная проблема в том, что мы никогда больше не получим честный груз, если войдем в гавань в таком виде, как будто нам не нужно, чтобы кто-нибудь, кроме плетрона, мог нас увидеть ".


"Полагаю, что нет", - сказал Соклей. "И тогда, вместо того чтобы все время беспокоиться о пиратах, нам пришлось бы беспокоиться о том, что за нами гонятся настоящие флоты".


"Верно". Менедем снова рассмеялся, но на этот раз без особого веселья. "Это могло бы стать хорошей сделкой. По всем признакам, пиратов разгуливает на свободе больше, чем преследующих их настоящих военных кораблей ".


Соклей вздохнул."Мы живем в смутные времена".


"Как ты думаешь, им скоро станет лучше?" Спросил Менедем. Соклей снова вздохнул и покачал головой.


5


На четвертый день после столкновения с пиратами впередсмотрящий на носу крикнул: "Земля!Земля прямо по курсу!" и Менедем знал, что это должен быть мыс Тайнарон, самая южная точка на материковой части Эллады. Незадолго до этого "Афродита" прошла узкий канал с мысом Малеаи и мысом Оноугнатос по правую руку и маленьким островом Китера по левую, так что он ожидал звонка, но все равно это вызвало у него смешанное волнение и тревогу.


Мы подберем здесь несколько монет, подумал он. Мы отвезем их в Тарас - может быть, даже в Сиракузы, в зависимости от того, какие новости мы услышим, когда доберемся до Италии, - и заработаем на этом серебро. Он сделал все возможное, чтобы оставить эту мысль самой главной, но другая продолжала вторгаться. Мы заберем серебро, при условии, что уберемся из Тайнарона целыми и невредимыми.


Диокл сказал: "Даже если бы впередсмотрящий не видел земли, все эти другие корабли, направляющиеся к оконечности Тайнарона, сказали бы нам, что мы направляемся к довольно большому городу".


"Довольно большой город на оконечности мыса должен снабжаться морем", - ответил Менедем. "Там по дороге не так уж много зерна. Там по дороге почти ничего не добудешь - вот почему наемники разбили там свой лагерь."


"Совершенно верно". Диокл указал на скалистый полуостров, спускающийся к морю. "Горстка людей могла бы сдерживать армию, идущую на юг, почти вечно".


"Вот почему это место находится там, где оно есть", - согласился Менедем. "И, поскольку у Кассандроса и Полиперхона не так уж много кораблей, наемники могут делать что хотят - и наниматься к кому захотят". Он начал говорить дальше, но Соклей подбежал к нему с возбуждением на лице. Менедем не был уверен, какого рода это было волнение. Он попытался опередить своего кузена, спросив: "Хорошо, кто подсыпал духи в суп?"


"Нет, нет". Соклей так выразительно тряхнул головой, что пара прядей его волос упала свободно. Смахивая их с глаз, он объяснил: "Я собирался выпустить паву, которая вызвала Хелен на пробежку, когда я обнаружил, что она уложила ребенка!"


"Ах". Видения драхмая заплясали перед лицом Менедема. "Это хорошие новости. И если Хелен начала откладывать яйца, остальные не сильно от нее отстанут. Мы сможем продать легги по хорошей цене, как только пересечем Ионическое море. - Он почесал подбородок. Щетина скрипела у него под ногтями. "У нас есть солома, чтобы птицы могли свить гнезда?"


Соклей снова тряхнул головой. "Нет, но я могу достать несколько легких веточек из кладовой, не разбивая амфоры или что-нибудь в этом роде. Это, вероятно, было бы лучше, чем ничего ".


"Хорошо. Сделай это", - сказал Менедем. Соклей повернулся, чтобы уйти. Менедем указал на него. "Подожди. Я не имел в виду, что вы лично пойдете и сделаете это прямо сейчас. Это важно, но это не так важно. Отчитайте пару моряков и попросите их позаботиться об этом ".


"О". Все в порядке. Очевидно, Соклею это не пришло в голову. Он указал вперед."У них здесь настоящий полис, не так ли? - и к тому же не самым маленьким в Элладе."


"Нет. И, вероятно, не в самом плохо управляемом городе Эллады", - сказал Менедем. Как он и предполагал, это заставило его кузена поежиться. Задумчивым тоном Менедем продолжил: "Это действительно полис, или что-то близкое к нему. Это не просто награды, даже близко нет. У них здесь их жены, и их кумовья, и их отпрыски, и их рабы... "


"И люди, которые им что-то продают, такие же, как мы", - вставил Соклей.


"И люди, которые им что-то продают", - согласился Менедем. "Но ты не найдешь слишком много торговых лавок прямо там, в лагере наемников. Большинство трейдеров тоже прибывают сюда морем и бросают якорь на расстоянии полета стрелы от берега."


Диокл сказал: "Я надеюсь, ты собираешься сделать то же самое, шкипер".


"Я надеюсь, что я тоже", - сказал Менедем, что вызвало смех келевста и улыбку Соклеоса.Опустив голову, Менедем продолжал: "Знаешь, я хочу уехать из Тайнаронницы и обезопасить себя".


"Это было бы неплохо", - сказал Соклей. "Генералы и итальянские города - не единственные, кто набирает здесь рекрутов". Он указал на пару низких лайнкрафтов, выкрашенных в сине-зеленый цвет. "Если это не пираты, я скорее съем куриное яйцо, чем продам его".


"Даже без этой покраски они были бы пиратами", - сказал Менедем. "Хемиолии ни на что другое не годятся". На галере было два ряда весел, но верхний, или транитный, ряд заканчивался сразу за мачтой, чтобы дать команде достаточно места для установки мачты, рея и паруса, когда они уберут их для таранной атаки. Ни одна другая разновидность камбуза не была такой быстрой и так идеально подходила для приготовления.


"Я надеюсь, что они не наблюдают за нами так, как мы наблюдаем за ними", - сказал Соклей.


"Это не так", - заверил его Менедем. "Лиса не смотрит на зайца так, как заяц смотрит на лису".


"Ты так облегчаешь мой разум", - пробормотал Соклей. Менедем ухмыльнулся.


"Однако мы не ваш обычный заяц", - сказал Диокл. "Мы показали этому триаконтеру, что мы заяц в доспехах". Он усмехнулся. "Афродита - хорошее имя, имейте в виду, но я был бы не прочь поплыть на корабле под названием "Гоплолагос", просто ради того, чтобы удивлять людей".


"Никто не дает кораблям таких названий", - сказал Менедем. "Ты называешь их в честь богов, или в честь моря, или волн, или пены, или что-то в этом роде, или ты называешь их быстрыми, свирепыми или смелыми - или удачливыми, как ту пятерку Птолемеев, которых мы встретили. Я никогда не слышал о корабле с таким дурацким названием."


"Означает ли это, что такого никогда не должно быть?" Спросил Соклей с определенным блеском в глазах."Новое плохо только потому, что оно новое?"


У большинства мужчин этот блеск был бы похотью. Что касается Соклея, Менедем счел, что это, скорее всего, философия. Он вскинул голову. "Прибереги это для Ликейона, кузен.Я не собираюсь ломать голову над этим сейчас. У нас есть более важные дела, о которых стоит беспокоиться, например, о том, чтобы уйти из Тайнарона без того, чтобы нам перерезали глотки ".


Он задавался вопросом, стал бы Соклей спорить по этому поводу. Когда его кузен чувствовал себя абстрактным, реальному миру часто было трудно произвести на него впечатление. Но Соклей сказал: "Это достаточно верно. Это настолько верно, что, возможно, тебе следовало подумать об этом раньше, подумать об этом больше. Я пытался заставить тебя, если ты помнишь."


"Я действительно думал об этом. Ты это знаешь", - сказал Менедем. "Я решил, что шанс получить прибыль, подбирая людей для поездки в Италию, перевешивает риск. Это не значит, что я считаю, что риска нет ".


Диокл указал."Там храм Посейдона. Похоже, что единственное здание здесь, построенное на века, стоит рядом со всеми этими хижинами, лачугами, палатками и прочим ".


"Это храм с бронзовым изображением человека на дельфине, не так ли?" Сказал Соклей. "Я хотел бы увидеть это, если у меня будет шанс: это то, что Арион менестрель предложил ему после того, как дельфин вытащил его на берег, когда он прыгнул в море, чтобы спастись от команды корабля, на котором он был".


Келевстес бросил на него насмешливый взгляд. "Откуда ты знаешь об этой бронзе? Ты никогда раньше здесь не был, не так ли?"


"Нет, он не должен". Менедем заговорил раньше, чем это успел сделать его кузен. Он указал пальцем на Состратоса. "Хорошо, признавайся. Чей почерк говорит об этом?"


"Геродота", - застенчиво сказал Соклей.


"Ха!" - Менедем погрозил пальцем. "Я так и думал". Он снова повернулся к Диоклу. "Пусть они доставят нас на пару плетр ближе к суше, но не больше. Затем мы сойдем на берег и посмотрим, сможем ли мы найти каких-нибудь пассажиров.Подбери также несколько настоящих моряков для управления лодкой - я не хочу вернуться на пляж и обнаружить, что ее украли у нас из-под носа ".


"Вы правы", - сказал гребец. "На самом деле, если вы считаете, что не хотели бы видеть меня здесь, на борту, я был бы не прочь сам дежурить на лодке".


Менедем посмотрел на Диоклеса сверху вниз. Он опустил голову. "Насколько я могу судить, любой наемник, который достаточно глуп, чтобы порезвиться с тобой, заслуживает того, что с ним случится".


"Я мирный человек, капитан", - сказал Диокл. Медленная улыбка расплылась по его лицу. "Но я мог бы - я просто мог бы, заметьте - вспомнить, что делать, если кому-то еще не посчастливилось почувствовать себя умиротворенным".


"Хорошо", - сказал Менедем.


"ОöП!" - крикнул Диокл. Другие гребцы в лодке Афродиты налегли на весла. Лодка заскрежетала по песку. Соклей был одет только в тунику и пояс с ножом. Ступая на пляж, он пожалел, что на нем нет бронзового корсета и шлема с гребнем, поножей и щита, длинного копья и короткого меча. Доспехи и оружие могли бы заставить его чувствовать себя в безопасности. С другой стороны, их могло быть недостаточно.


"Это место без закона", - пробормотал он. "Если кому-нибудь взбредет в голову попытаться убить нас, что его остановит?"


"Да", - ответил Менедем. Соклей счел это неудовлетворительным. Но его кузен ухмылялся от уха до уха и держался развязно. Так же, как некоторые мужчины были без ума от женщин, вина или необычных напитков, так и Менедем был без ума от неприятностей. Иногда ему казалось, что он намеренно погружается в это, чтобы получить удовольствие от того, как выбраться оттуда.


К ним подошла пара наемников, одетых как Соклей и Менедем, за исключением сандалий и мечей на поясах вместо ножей. "Все", - сказал один из них на ионийском диалекте. "Что вы продаете, моряки?"


"Путь в Италию", - ответил Менедем. "Мы направляемся в Тарас. В Великой Элладе всегда происходит что-нибудь приятное". Он использовал общее название для колоний, которые эллины основали в южной Италии и на Сицилии.


"Это так". Второй наемник склонил голову. "Сколько стоит поездка?" Он говорил как афинянин - его диалект недалеко ушел от ионического, но сохранил грубое дыхание.


Менедем обратился к Состратосу. Как тойхаркхос, он установил тарифы. "Двенадцать драхмай", - сказал он.


Оба наемника поморщились. "Вы не найдете многих, кто заплатит вам столько", - сказал тот, кто говорил о Чердаке.


"Мы не можем взять много", - ответил Соклей. "У нас полный экипаж и не так много места для пассажиров. Но ты доберешься туда, куда направляешься, если отправишься с нами.Нам не придется оставаться в гавани полмесяца, если ветры будут против нас, и нас не унесет в Карфаген, если на море разразится шторм."


"Даже если все это правда, это все равно грабеж", - сказал наемник.


Он выглядел так, словно хорошо разбирался в грабежах. Скольких мужчин ты убил? Соклей задумался. Скольких женщин и мальчиков ты изнасиловал? Он не позволил ничему из того, о чем он думал, отразиться на его лице. Если бы он это сделал, наемник, вероятно, вытащил бы тот меч у себя на поясе и бросился бы на него с ним. Вместо этого он просто пожал плечами. "Никто не говорит, что ты должен платить, если не хочешь".


Ворча, оба наемника пошли дальше. Менедем сказал: "Не занимайте такую жесткую позицию, чтобы сворачивать бизнес".


"Я не буду", - ответил Соклей. "Я думаю, мы сможем взять пять или шесть пассажиров в твелведрахмай, и мы не хотим ничего большего. Если окажется, что я ошибаюсь, я немного снизойду. Но я не хочу делать это слишком рано ".


"Нет, я полагаю, что нет", - сказал Менедем. "У тебя была бы репутация девушки, которая легко обходится со своей добродетелью".


"Это верно". Сравнение было подходящим. Несколько других могли бы быть такими же, но Состратос не был удивлен, что это пришло в голову его кузену.


Помимо хижин и палаток, лагерь наемников в Тайнароне мог похвастаться тавернами и кулинарными мастерскими, а также мастерскими оружейников и фехтовальщиков. Соклей и Менедем остановились у нескольких из них, сообщив владельцам, что "Афродита" вышла из берегов и куда она направляется. Слух разнесется быстро.


Когда один из посетителей таверны услышал, что они едут с Хиоса, он удивил Соклеоса, спросив, привезли ли они вино, и удивил его еще больше, заплатив по двадцать пять драхм за амфору ариусианского без единого стона. "Я верну это", - сказал он. "Держу пари, я верну. Некоторые из этих парней не возьмут ничего, кроме самого лучшего, и их также не волнует, сколько им придется заплатить, чтобы получить это ".


Чтобы отпраздновать свадьбу, он налил Соклею и Менедемосу в кубки вина, далекого от лучшего. Соклей сделал один глоток из своего, когда земля под его табуретом дрогнула. Хлипкие стены таверны на мгновение задрожали, а затем стихли. "Землетрясение!" - воскликнул он, когда поблизости залаяла собака. "Правда, совсем небольшое".


"Хвала богам", - сказал хозяин таверны, и все остальные в заведении, включая Соклея и Менедема, склонили головы в знак согласия. Несмотря на то, что землетрясение было небольшим, сердце Соклея все еще колотилось в груди. Когда земля начинала содрогаться, нельзя было заранее сказать, прекратится ли это снова сразу - как это было здесь, как это происходило большую часть времени, - или продолжится и станет хуже, иногда настолько сильно, что сравняет с землей целый город. Все, кто жил вокруг Внутреннего моря, знали это слишком хорошо.


Менедем сказал: "Позволь мне выпить еще чашу вина". Когда хозяин таверны подал ему чашу, он вылил небольшое возлияние на земляной пол. "Это за шейкера, за то, что на этот раз не слишком сильно взболтал". Затем он осушил кубок. "А это за меня".


"Это проклятие спартанцев, вот что это такое", - сказал хозяин таверны.


"Что?" - спросил Менедем.


Соклей заговорил раньше, чем смог хозяин таверны: "Давным-давно, еще до Пелопоннесской войны, несколько илотов нашли убежище в здешнем храме Посейдона. Спартанцы вытащили их и убили. Вскоре после этого сильное землетрясение чуть не разрушило Спартафлат. Множество людей утверждали, что это была месть Посейдона ".


"Откуда ты это знаешь?" Хозяин таверны уставился на него. "Ты сказал, что ты арходианец".


"Я есть", - сказал Соклей.


"Должно быть, он прочитал это в книге", - сказал Менедем. "Он много чего читает в книгах". Соклей с трудом оценил улыбку своего кузена: была ли она гордой или насмешливой? "И то, и другое", - подумал он. Менедем спросил: "Это снова твой Палеродот?"


"Нет, это история Фукидида", - ответил Соклей.


"Книга", - сказал владелец таверны. "Книга. Ну, разве это не нечто? У меня самого нет буклетов, да и не очень-то их хочется, но разве это не нечто?"


"Разве это не что-то?" Злобным эхом отозвался Менедем, когда они с Соклеем направились в книжный магазин неподалеку.


"О, заткнись", - сказал Соклей, что заставило его кузена громко рассмеяться. Раздраженный, он продолжил: "Натурфилософы говорят, что землетрясения - это вообще не вина Посейдона, что они такое же естественное явление, как волны, поднятые ветром".


"Я не знаю, могу ли я в это поверить", - сказал Менедем. "Что могло вызвать их, если они естественные?"


"Никто не знает наверняка, - ответил Соклей, - но я слышал, как люди предполагают, что это движение газа по подземным пещерам, толкающее землю то в эту сторону, то в ту".


Он всегда думал, что это казалось не только вероятным, но вдобавок трезвым и логичным. Менедем, однако, воспринял это по-другому. Его возглас восторга заставил нескольких проходящих наемников обернуться и разинуть рты, чтобы поглазеть на него. "Земные птицы!" - сказал он. "Вместо Посейдона, Сотрясающего Землю, у нас Кьямос, Искатель Земли. Поклонитесь!" Он оттопырил зад.


"Никто никогда не превращал эйбина в бога, пока ты не сделал это только что", - сурово сказал Соклей, борясь с желанием пнуть предложенную часть. "Ты иногда жалуешься на то, как я мыслю, но ты более богохульна, чем я когда-либо был. Если спросишь меня, весь этот Аристофан затуманил твой разум".


Его кузен тряхнул головой. "Нет, и я скажу тебе, почему нет. Аристофану нравится насмехаться над богами, и мне тоже. Когда ты говоришь, что не веришь, ты это имеешь в виду ".


Соклей хмыкнул. В этом было больше правды, чем он хотел признать. Вместо того, чтобы признать это, он сказал: "Давай, давай скажем этому парню, что мы ищем пассажиров".


"Хорошо". Менедем издал очень грубый звук. "Земные птицы!" Он захихикал. Соклей пожалел, что никогда не начинал говорить о естественных причинах землетрясений.


Чтобы отомстить - и, возможно, заодно искупить свою вину, - он едва не утащил храм Менедема Топосейдона. Конечно же, там, среди подношений, стояла статуя Ариона верхом на дельфине. Соклей прищелкнул языком между зубами."Это не такая уж прекрасная работа, как я думал. Видишь, как чопорно и старомодно это выглядит?"


"Арион прыгнул в море давным-давно", - резонно заметил Менедем. "Вы не можете ожидать, что статуя будет выглядеть так, как будто скульптор установил ее там вчера".


"Полагаю, что нет", - сказал Соклей, - "но даже если так ..."


"Нет. Но я не против", - сказал Менедем. "Если бы ты переспал с Афродитой, ты бы жаловался, что она оказалась не так хороша в постели, как ты ожидал".


Если бы я переспал с Афродитой, она бы пожаловалась, что я не так хорош в постели, как она ожидала, подумал Соклей, и тогда, или стала бы она? Она, будучи богиней, разве она не знала бы заранее, каким я был в постели? Он почесал затылок. Поразмыслив над этим некоторое время, он сказал: "Проблема того, насколько боги могут видеть будущее, сложная, тебе не кажется?"


"Что я думаю, так это то, что я не имею ни малейшего представления о том, о чем ты говоришь", - ответил Менедем, и Соклей понял, что он предположил, что его кузен мог следить за разговором, который он вел сам с собой. Пока он все еще чувствовал себя глупо, Менедем продолжил: "Давайте вернемся к лодке и посмотрим, есть ли у нас пассажиры, желающие отправиться на запад".


"Хорошо", - сказал Соклей. Когда они покинули территорию храма, он вздохнул. "За исключением этого святилища, Тайнарон - самое нечестивое место, какое я когда-либо видел".


"Это не Дельфи, - согласился Менедем, - но мы бы не стали набирать наемников, направляющихся в Италию, в Дельфах, не так ли?" Соклей вряд ли мог с этим поспорить. Что он мог сделать - и что он сделал - так это внимательно следить за ворами и срезателями кошельков на всем пути до пляжа. Он приписывал свой орлиный взор тому, что они добрались до лодки целыми и невредимыми.


Двое мускулистых, загорелых мужчин со шрамами на руках, ногах и щеках разговаривали с Диоклом, когда подошли Соклей и Менедем. Гребец выглядел среди них как дома: если бы не шрамы, он сам мог бы быть одним из них. "Вот шкипер и тойхархо", - сказал он."Они расскажут тебе все, что тебе нужно знать".


"Мы слышали, что двенадцать драхмай Тосиракуз", - сказал один из наемников. "Это верно?"


Соклей тряхнул головой. "Двенадцать драхмай Тарасу", - ответил он. "Я не знаю, будем ли мы вообще заходить в Сиракузы. Невозможно сказать, пока мы не услышим, как продвигается война с Карфагеном ".


"Двенадцать драхмай в Италию - это большие деньги", - проворчал другой наемник, - "особенно когда мне приходится платить и за свою еду".


"Так все устроено", - сказал Менедем. "Так они работали всегда.Ты же не ждешь, что я их изменю, не так ли?"


Для Соклея ожидать, что все будет работать определенным образом, потому что так было всегда, было не чем иным, как глупостью. Он начал было говорить об этом, но затем резко замолчал; что касается ссоры с наемниками, то его кузен привел отличный аргумент. "Хорошо, хорошо", - сказал второй наемный солдат. "Как ты думаешь, когда ты отплывешь?"


"У нас есть место для пяти или шести пассажиров", - ответил Менедем. "Мы останемся, пока не съедим их всех или пока не решим, что не собираемся".


"Что ж, оно у тебя есть, даже если ты вор", - сказал второй наемник. "Я Филипп".


"Двое", - сказал другой эллин. "Меня зовут Калликрат, сын Эвмахоса".


"Я сам сын Мегакла", - добавил Филиппос. Он указал на "Афродиту". "Но ты сегодня не отплываешь?"


"Нет, если только мы не доставим еще трех или четырех пассажиров в отчаянной спешке", - заверил его Соклей."Нам тоже нужно разгрузить кое-какой груз. Приходи на пляж каждое утро в течение следующих нескольких дней, и мы не уедем без тебя ".


"Достаточно справедливо", - сказал Филиппос. Калликрат склонил голову в знак согласия. Они оба неторопливо покинули пляж и направились обратно к городу, который возник в Тайнароне.


"Что ж, их двое", - сказал Менедем Соклеосу. "Не так уж плохо, в первый день мы вышли на берег".


"Нет, не так уж плохо, при условии, что нам вообще сойдет с рук приезд сюда", - ответил Соклей. "Если бы это была настоящая гавань, гавань, куда заходят честные люди, нам не пришлось бы бросать якорь у берега".


"Это гавань, куда приходят честные люди", - сказал Менедем с усмешкой, которую он, без сомнения, намеревался разозлить. "Мы здесь, не так ли?"


"Да, и я все еще хочу, чтобы это было не так", - сказал Соклей. Ухмылка его кузена стала кислой. Это не помешало Менедему сесть с ним в лодку и вернуться к Афродите. Соклей поднял бровь, когда они взобрались на "акатос"."Я не вижу, чтобы ты провел ночь на берегу, честный человек".


На этот раз Менедем был тем, кто сказал: "О, заткнись", из чего Соклей заключил, что он добился своего.


На следующий день они поймали другого пассажира, критского пращника по имени Ройкос. "Я действительно рад убраться отсюда", - сказал он, его дорическое произношение было гораздо гуще, чем у теродианцев. "В этих краях все дорого, насколько это возможно, и я тратил свое серебро, ожидая, когда кто-нибудь возьмет меня на работу. Не думаю, что у меня будет много проблем уговорить их перевезти меня через море. Где-то в этих краях всегда война."


Он попытался сбавить цену с Состратоса. Соклей отказался торговаться; Ройкос ясно дал понять, что не хочет оставаться в Тайнароне. Слингер жаловался, но сказал, что тоже каждое утро спускался на пляж.


Однако в течение следующих трех дней никто не проявлял никакого интереса к поездке в Италию. Менедем ворчал и надувался на носовой палубе. Соклей попытался утешить его: "Павы откладывают все больше яиц".


"Ты был единственным, кто хотел выбраться отсюда", - огрызнулся Менедем. "Ты думаешь, ты единственный?"


Соклей уставился на него."Я думал, ты счастлив, как свинья в желудях".


"Неужели я выгляжу настолько глупо?" его кузен сказал низким голосом. "Я выставляю себя смелой перед мужчинами. Значит, я приняла тебя тоже, да? Хорошо. Мы заработаем здесь деньги, и именно за этим мы пришли, но я буду благодарить всех богов, когда мыс скроется под горизонтом ".


Пощипав себя за бороду, Соклей пробормотал: "В тебе есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд".


"Тебе не нужно звучать так обвиняюще", - со смехом сказал Менедем.


Когда на следующее утро моряки причалили к берегу, Филиппос, Калликрат и Ройкос уже ждали их. Как Соклей делал в течение последних нескольких дней, он сказал: "Не сегодня, если только нам не повезет". Наемники прорычали что-то, что не прозвучало лестно, себе под нос.


А затем Менедемо указал в сторону хижин и палаток и сказал: "Привет! Кое-кто хочет нас видеть".


И действительно, к пляжу трусцой спускался мужчина. На нем были туника и сандалии, а в холщовом мешке он нес доспехи солдата. "Ты там!" - позвал он. "Я правильно слышал, что вы плывете в Италию?"


"Да, это так", - ответил Соклей.


"Я дам тебе бакс мины, чтобы ты отвез меня туда", - сказал парень, - "при условии, что ты отплывешь сегодня".


Соклей и Менедем посмотрели друг на друга. Здесь был кто-то, кто не просто хотел поехать в Италию; здесь был кто-то, кому нужно было туда поехать. "Ты будешь нашим четвертым пассажиром", - сказал Соклей. "Мы надеялись на шестерых".


"Сколько вы берете за каждый?" - спросил вновь прибывший.


"Твелведрахмай", - ответил Соклей. Они с Менедемом обменялись еще одним взглядом, на этот раз не совсем счастливым. Если бы трое других наемников не стояли прямо там, он мог бы назвать более высокую цифру.


"Тогда ладно.Я дам тебе", - новоприбывший сделал паузу, чтобы сосчитать на пальцах, - "тридцать шесть драхмай, чтобы ты уехал сегодня". Он порылся в мешке и вытащил небольшой кожаный мешочек, который звякнул.


Филиппос и Ройкос что-то пробормотали себе под нос. Ройкос уставился на парня с толстым мешком денег, или, возможно, на сам мешок с деньгами. Наряду с серебром они увидели то же самое, что и Соклей: у любого, желающего тратить так свободно, обязательно должна была быть веская причина для такого желания. "Подожди, - сказал Соклей. - Скажи мне, кто ты и почему так спешишь покинуть Тайнарон".


Менедем выглядел кислым.Соклей притворился, что не замечает его. Каким бы кислым ни выглядел Менедем, как бы ни стремился он отделаться прибылью, Соклей не хотел уводить убийцу, скажем, от правосудия - при условии, что на этой самой южной оконечности материковой Эллады можно было найти какое-либо правосудие.


"Я Алексидамос, сын Алексиона", - ответил наемник. "Я родиец - как и ты, если то, что я слышал, верно". Соклей опустил голову. Акцент Алексидамоса был не так уж далек от его собственного. Парень продолжил: "Я, э-э, заключил соглашение с капитаном по имени Диотимос, и все его люди ищут меня или скоро будут искать".


Калликрат указал."Так ты тот парень, который напал на сына Диотимоса! На твоем месте я бы тоже убрался из Тайнарона".


Это сказало Соклеосу то, что ему нужно было знать. То же самое сказало Менедему. "Заплати моему Архосу сейчас", - сухо сказал он. "Что-то подсказывает мне, что ты не будешь так благодарен, как только мы скроем Тайнарон за горизонтом".


Алексидамос сверкнул глазами, из чего Соклей заключил, что его кузен был прав. Но наемник начал подсчитывать афинских драхмай с их знакомыми вытаращенными совами. Соклей принял монеты, не говоря ни слова, с тщательно скрываемым лицом. Аттические драхмаи были тяжелее родосских, так что он получал от Эксидамоса больше серебра, чем ожидал. Если Алексидамос не беспокоился об этом, Соклей не чувствовал себя обязанным доводить это до его сведения.


Расплатившись, Алексидамос сказал: "Теперь мы можем уйти?" Он с тревогой оглянулся через плечо.


"А как насчет нас?" хором спросили трое других наемников. Все еще в унисон они продолжили: "У нас здесь нет нашего снаряжения".


Менедем взял командование на себя. "Пойди принеси это", - отрывисто сказал он. Он повернулся к Диоклу. "Отведи этого товарища на "Афродиту". Если подумать, возьмите с собой Соклея и меня тоже.Здесь, вероятно, начнется оживление ".


"Спасибо", - сказал Алексидамос, укладывая свой мешок на дно лодки.


"Не благодари мейета", - сказал Менедем. "Если возникнет переполох и эти другие ребята не смогут подняться на борт, ты оплатишь и их проезд тоже. Я говорю тебе это сейчас, чтобы ты не сказал, что это сюрприз ".


"Это грубость", - взвизгнул Алексидамос.


"Называй это как хочешь", - холодно сказал Менедем. "Судя по тому, как я смотрю на вещи, ты можешь помешать моему бизнесу. Если ты не видишь их в таком свете, ты всегда можешь обсудить их с Диотимосом, или как там его звали. Итак - мы заключили сделку, или нет?"


"Сделка", - выдавил наемник.


"Я думал, ты в здравом уме", - сказал Менедем. Он забрался в лодку. Соклей сделал то же самое. Матросы столкнули лодку в море, вскарабкались сами и поплыли обратно к "Афродите".


Как только они поднялись на борт, Диоклес указал назад, на пляж. "Я думаю, что, возможно, мы выбрались оттуда в самый последний момент, шкипер", - сказал он.


Вместе с гребцом и Менедемом Соклей посмотрел на берег. Несколько мужчин стояли там, глядя через воду на "Афродиту". Солнце отражалось от мечей и наконечников копий. Один из мужчин что-то крикнул, но акатос стоял слишком далеко от моря, чтобы его слова были услышаны. Даже если Соклей не мог их слышать, он не думал, что кричавший делал Алексидамосу какие-то комплименты.


"Жаль тех других парней", - сказал Соклей Менедему. "Как мы собираемся убрать их с пляжа, если эти солдаты продолжают ошиваться поблизости?"


Менедем пожал плечами."В любом случае у нас в итоге будет одинаковая еда".


"Я думаю, тебе тоже следует попытаться достать их", - сказал Алексидамос, что нисколько не удивило Соклеоса: он бы тоже не захотел платить лишние тридцать шесть драхманов. В его клетке на носовой палубе заверещал павлин. Алексидамос подпрыгнул. "Клянусь египетским псом, что это?"


"Павлин", - ответил Соклей. "Оставь это в покое".


"Павлин?" - эхом повторил Алексидамос. "Правда?"


"Действительно". Соклей снова посмотрел в направлении пляжа. Он не был уверен, но ему показалось, что он видел возвращающихся Филиппоса, Калликрата и Ройкоса: по крайней мере, трое новоприбывших смотрели в сторону торговой галеры. Пощипав себя за бороду, он поманил Менедема. Они склонили головы друг к другу и некоторое время разговаривали тихими голосами.


Немного позже четверорукий и Алексидамос сели в корабельную шлюпку. Шлюпка направилась к одному из пиратских кораблей сине-зеленой окраски, стоявших на якоре в нескольких плетрах от них. Диотимос и его хулиганские мальчишки поспешили вдоль берега вслед за лодкой. Она остановилась позади пиратского корабля. Когда она вернулась на "Афродиту", были видны только гребцы. Они снова взобрались на акатос.


Разъяренные наемники на пляже кричали на пиратский корабль, сложив ладони рупором. Пират крикнул в ответ. Казалось, ни одной из сторон не повезло понять другую.


Соклей рассчитывал на это. Тихо он сказал гребцам: "Я думаю, вы можете попробовать забрать остальных прямо сейчас. Скажите им, чтобы двигались быстрее. Если они этого не сделают, или если люди Диотимоса создадут проблемы, разворачивайся и возвращайся ".


"Это правильно", - сказал Менедем. "Это в самый раз".


Как и Диокл раньше, он возглавил эту экспедицию к берегу. Он не позволил лодке сесть на мель.Вместо этого трое наемников, которые хотели отправиться в Италию, вышли вброд в море; гребцы помогли им сесть в лодку. Они были на обратном пути к Теафродиту, когда Диотимос и его приятели рысцой вернулись по песку к ним.


Наверх поднялись гребцы, на торговую галеру. Наверх поднялись Ройкос, Калликрат и Филипп. И всплыл Алексидамос, который пролежал на дне лодки с тех пор, как она воспользовалась пиратским кораблем, чтобы на мгновение укрыться от людей Диотимоса. Он сжал руку Соклея."Очень ловко. Очень умно. Тебе следовало бы стать адмиралом".


Соклей тряхнул головой. "Я оставляю подобные вещи моему кузену". Он взглянул в сторону Менедемоса, собираясь предложить, что отправиться в плавание прямо сейчас было бы хорошей идеей.Но Менедем уже прошел на нос. Он убеждал людей у якорных канатов подтянуть якоря к кошачьим головам. Он был достаточно сообразителен, чтобы понять, что хотел здесь сделать, без каких-либо предложений со стороны Соклатоса. И это вполне устраивало Состратоса.


* * *


Через три дня после того, как "Афродита" покинула пейзаж Тайнарон, она отплыла на северо-запад от Закинтоса. "Я мог бы быть Одиссеем, возвращающимся наконец домой", - сказал Менедем, указывая поверх носа феакатоса. "Впереди Кефалления, а Итаке как раз к северо-востоку от нее".


"Но ты не собираешься останавливаться ни в одном из этих мест и не отправишься в Коркиру, - сказал Соклей. - Ты собираешься нанести удар прямо через Ионическое море в Италию". Он вздохнул. "А ты человек, который так сильно любит Гомера".


Менедем рассмеялся и указал на него пальцем. "Ты не сможешь меня обмануть. Тебе наплевать на торговлю. Ты просто хочешь увидеть острова. Мне пришлось утащить тебя с Закинтоса".


"Это интересное место", - ответил его двоюродный брат. "Это все еще лесистый остров, как говорит поэт. И люди говорят на интересном диалекте греческого".


"Интересно?" Менедем вскинул голову. "Половину времени я не мог понять, о чем они говорили. Это почти так же плохо, как македонский".


"У меня не было с этим особых проблем", - сказал Соклей. "Это просто старомодно. Но ты уверен, что не хочешь отправиться вдоль побережья и пересечь море там, где оно самое узкое? Таким образом, мы проведем на воде всего одну ночь, максимум две, и, плывя напрямик, мы будем вне поля зрения суши в течение пяти или шести дней ".


"Я знаю. У меня есть свои причины". Это должно было быть все, что Менедем хотел сказать; в конце концов, он был капитаном "Афродиты". И Соклей не стал спорить, по крайней мере, словами. Но он поднял бровь, и Менедем поймал себя на том, что объясняет: "Во-первых, большинство торговых судов плывут из Коркиры в Италию просто потому, что это кратчайший путь".


"Вот именно", - сказал Соклей. "Тогда почему ты делаешь что-то другое?"


"Потому что все пираты вокруг - эллины, эпейроты, иллирийцы, тирренцы - знают, что делают певцы, и они кружат над проходом, где Адриатика открывается в Ионическое море, как стервятники над мертвым быком. Даже если это путешествие через открытое море будет более продолжительным, оно должно быть более безопасным ".


"Ах". Соклей развел руками. "В этом действительно есть смысл. Ты сказал, что это была одна из причин. У тебя есть еще?"


"Тебе незачем допрашивать меня", - сказал Менедем.


"Без сомнения, ты прав, о наилучший". Соклей мог быть самым раздражающим, когда был максимально иронично вежлив. А затем он нанес еще более хитрый удар: "Однако, если что-то пойдет не так, наши отцы устроят тебе допрос, и это будет их делом.Не лучше ли тебе попрактиковаться в ответах на мне?"


Мысль о том, что ему придется все объяснять отцу, заставила Менедема сплюнуть за пазуху своей туники.Он сказал: "Я уверен, ты хочешь, чтобы я рассказал тебе для моего же блага, а не для твоего". Соклей выглядел невинным. Он выглядел таким невинным, что Менедем расхохотался. "Другая причина, по которой я не хочу останавливаться в Коркире, заключается в том, что это, пожалуй, самое унылое место в мире".


"Неудивительно, что после всех войн оно проиграно", - сказал Соклей. "И это было то место, где началась Пелопоннесская война, которая разрушила всю Элладу. Но Коркира в наши дни свободна и независима ". Он снова поднял бровь - больше иронии.


"Да, Коркира свободна и независима, все верно". Менедем тоже поднял бровь и процитировал вошедший в поговорку стих: "Коркира свободна - сри, где хочешь".


Его кузен фыркнул. "Ну, ладно. Может, это и к лучшему, что ты не поехал на побережье. Ты бы продекламировал это в таверне после того, как выпил немного вина и получил ножевое ранение."


Поскольку он, вероятно, был прав, Менедем не стал с ним спорить. Вместо этого он сказал: "Я просто хотел бы, чтобы ветер не был нам по зубам. Нам придется грести всю дорогу. Но оно всегда приходит с северо-запада отсюда во время парусного сезона."


Поскольку пассажирский борт и клетки с павлинами занимали большую часть передней палубы, на кормовой палубе было больше народу, чем обычно. Филиппос сказал: "Ты войдешь прямо в гавань Тараса, не так ли?"


Менедем не смеялся громко. Соклей тоже. Но Диокл смеялся, и Алексидамос Андхойкос тоже. Они знали, что такое неточное искусство навигации. Повернувшись к своему коллеге-наемнику, Ройкос произнес, растягивая слова на своем широком дорическом наречии: "Не плавай целым флотом, говоришь мне?"


"Какое это имеет отношение к чему-либо?" Спросил Филиппос.


При этих словах Менедем охнул. Он ничего не мог с собой поделать. Он тоже был не единственным. Он сказал: "Лучший, я плыву на северо-запад. Я держу свой курс так верно, как умею. И если погода продержится, мы достигнем итальянского побережья в пределах пары сотен стадиев от Тараса в любом случае, а затем поплывем вдоль него в город. Если погода не продержится... - Он пожал плечами. Ему не хотелось говорить об этом или даже думать об этом.


Филиппос выглядел таким же ошеломленным, как мог бы выглядеть маленький мальчик, впервые узнавший, откуда берутся дети. Интонациями, говорившими о том, что ему трудно поверить в то, что он только что услышал, он спросил: "Но почему ты не можешь попасть прямо туда, куда идешь?"


Терпеливо, сдерживая новый смешок, Менедем ответил: "Довольно скоро земля скроется из виду. Как только мы окажемся там, что нам остается делать дальше? Солнце - звезды ночью - ветер и волны. Вот и все. У меня нет волшебного указателя, который указал бы мне, в какой стороне север. Я хотел бы это сделать, но Гефест никогда никому не показывал, как это делается ".


"Если бы я знал это, я бы остался в Тайнароне, пока не нашел генерала, который отправил бы меня в свою армию", - сказал несчастный наемник.


"Добро пожаловать, того, обратно", - сказал Менедем. Филиппос просветлел, но только до тех пор, пока не добавил: "При условии, что ты сможешь заплыть так далеко".


"Возможно, долфины понесли бы его, как они понесли Ариона", - услужливо подсказал Соклей.


"Ты смеешься надо мной", - сказал Филиппос, что было правдой. Менедем подтолкнул его к корме "Афродиты". Там он стоял, глядя мимо кормового поста в сторону Закинтоса, который неуклонно уменьшался на юго-востоке и, наконец, исчез за горизонтом. Филиппос все равно продолжал смотреть.


Менедем воображал себя скорее Прометеем, чем Эпиметеем: он смотрел вперед, а не назад. Пушистые белые облака плыли по небу с севера на юг. Море было низким; "Афродиту" немного качнуло, потому что она направлялась прямо на волны, но движения было недостаточно, чтобы заставить даже такого увальня, как Филиппос, перегнуться через борт.


Менедем тихим голосом спросил Диокла: "Как ты думаешь, погода продержится до переправы?"


Гребец пожал плечами. "Тебе лучше обратиться с просьбой к богам, чем ко мне. Я думаю, у нас есть неплохие шансы - вряд ли можно желать ничего лучшего, чем то, что у нас есть прямо сейчас.Но сезон парусного спорта тоже еще только начинается".


"Не могли бы вы отправиться в Коркиру?" Спросил Менедем. "Мы все еще могли бы вернуться в том направлении".


Диоклес снова пожал плечами. "Если произойдет удар, скорее всего, мы будем в море в любом случае. И у нас гораздо меньше шансов наткнуться на пиратов, пересекающих границу - в этом вы абсолютно правы, шкипер. Шесть оболоев в одну сторону, драхма в другую. Вы не отправляетесь в море, если не готовы время от времени рисковать ".


"Это достаточно верно". Менедем собирался сказать что-то еще, когда его отвлек вопль с передней палубы.Алексидамос стоял там, засунув палец в рот. Менедем повысил голос, чтобы его услышали. "Оставь павлина в покое, или ты пожалеешь".


"Я уже сожалею". Алексидамос осмотрел свой раненый палец. "Я не представлял, что оскверненные твари могут так клевать. У меня идет кровь".


"Перевяжи себя сам или попроси матроса сделать это за тебя". Менедем не проявил сочувствия. Сколько бы ни заплатил Алексидамос, каждый павлин стоил больше. "Тебе повезло, что с этого момента тебе не придется встречаться со своими девятипалыми врагами".


"В таком случае я бы пошел с тобой в суд", - сказал Алексидамос.


"Иди правым курсом", - весело сказал Менедем. "Ты вмешиваешься в мой груз, и у меня есть свидетели - вся команда". Алексидамос послал ему кислый взгляд. Менедем уставился на него в ответ. Если наемник думал, что сможет запугать его на его собственном корабле, то он был глуп. Может быть, мне следовало отдать его этому Диотимосу, несмотря на то, что я вытянул из него три билета, подумал Менедем. В нем нет ничего, кроме неприятностей.


Но затем Менедем вмешался. Любой пассажир, который создавал слишком много проблем на борту корабля, мог, к сожалению, не добраться до места назначения.


Диокл думал вместе с ним. "Было бы очень жаль, если бы этот парень упал за борт, не так ли?" пробормотал он. "Мое сердце просто разорвалось бы".


"Не могу этого сделать, если он действительно этого не заслужит", - ответил Менедем. "В противном случае парни начнут болтать в тавернах, и через некоторое время никто не захочет идти с тобой на море".


"Я полагаю, что да", - сказал гребец. "Хотя, если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что никто не будет сильно скучать по этому парню".


"Не искушай меня, Диокл, потому что я бы совсем не скучал по нему", - сказал Менедем. Фекелюст рассмеялся и опустил голову.


Менедем держал на веслах двадцать человек, меняя смены каждые два часа, чтобы все гребцы были свежими. К тому времени, как солнце село впереди, они, возможно, были одни в море. Носовые якоря с двойным всплеском погрузились в воду. Гребцы ели хлеб, оливки и сыр и пили вино. Наемники сделали то же самое."Мы действительно собираемся провести несколько дней в море?" Спросил Алексидамос."Боюсь, я захватил недостаточно съестных припасов. Может, мне повесить рыболовную леску за борт?"


Да, иначе умрете с голоду, подумал Менедем. Но Соклей сказал: "Мы будем продавать вам пайки из запасов экипажа по четыре оболоя в день".


"Ты все еще нападаешь на метрипл, не так ли?" Сказал Алексидамос с мерзкой улыбкой.


"Предполагается, что пассажиры привозят с собой еду - все это знают. Если вы этого не сделаете..."Соклей пожал плечами. "Чья это вина?"


"Мне пришлось покинуть Тайнарон в довольно большой спешке", - отметил Алексидамос.


Соклей снова пожал плечами. "И кто в этом виноват?" - ответил он, безупречно вежливый, совершенно невозмутимый. Алексидамосу потребовалось мгновение, чтобы понять, что его надули. Когда он это сделал, он прорычал проклятие и опустил руку на рукоять своего меча.


"Помни, где ты находишься, друг", - сказал Менедем. Он подумал, придется ли ему сказать что-то еще, если наемник с Родоса окажется слишком тупым, чтобы нанести удар. Но Алексидамос огляделся вокруг и нигде не увидел ни одного дружелюбного лица.Он также не увидел нигде ни пятнышка земли на горизонте. Его рука отдернулась от меча, как будто рукоять была горячей.


Менедем отправил Калликрата и Филиппоса спать на носовую палубу; они не проявляли никаких признаков того, что могут причинить беспокойство. Поскольку два других наемника делили ют с ним, Состратосом и Диоклом, там было тесно. Несмотря на это, всем им было где растянуться. Гребцам на своих скамьях приходилось прислоняться к обшивке корабля, чтобы не упасть во время сна.


Когда Менедем проснулся на следующее утро, волны были больше, чем раньше. Бриз посвежел и принес с севера еще больше облаков. Восход солнца тоже был хуже, чем ему хотелось бы видеть.


"Возможно, мы приближаемся к удару", - сказал он Диоклу, надеясь, что гребец скажет ему, что он ошибался.


Но Диокл опустил голову. "Мне тоже так кажется, шкипер. Одно но: нет подветренного берега, на который можно было бы пристать. Между нами и ближайшей землей немало стадионов. Если мы выдержим это, все будет в порядке ".


"Давайте сразимся", - сказал Менедем. "Нам лучше сделать это, а потом надеяться, что нам не понадобится". К своему ужасу, Диокл снова опустил голову.


Когда он отдал приказ, матросы, которые не гребли, поспешили подчиниться. Из этого он сделал очевидный вывод: они тоже думали, что надвигается шторм. "Убедитесь, что клетки с павлинами хорошо закреплены", - крикнул Соклей. "Мы не можем позволить себе выбросить ни одну птицу за борт". К тому времени, как люди закончили с ними, паутина тросов прикрепила их к кораблю.


Филиппос подошел к Менедемосу. "Это ... собирается взорваться?" - Что? - нервно спросил наемник.


"Только собирающий облака Зевс знает наверняка", - ответил Менедем, наблюдая, как большие темные тучи собираются на севере и расползаются по небу. "Тем не менее, мы не хотим рисковать". Филиппос опустил голову и ушел. Менедем не знал, насколько обнадеживающим он был, но у него было не так уж много уверенности, которую он мог предложить. Другие наемники не задавали ему вопросов. Они могли сами увидеть, что могло произойти.


"Вот что плохо с парусным спортом в Ионическом море", - сказал Диоклес. "Шторм начнет нарастать в верхней части Адриатического моря и просто пронесется вниз".


"Как ты думаешь, насколько плохо это будет?" Спросил Менедем: гребец ходил в море примерно с тех пор, как был жив, и он ценил опыт Диокла. Только после того, как вопрос преодолел барьер из его зубов, он задумался, не ищет ли он сам какого-нибудь утешения.


Диокл пожал плечами."Мы узнаем. Я видел небеса, которые мне нравились больше, но ты тоже не всегда можешь предсказать время".


Ветер продолжал усиливаться и менял направление, пока не налетел прямо с севера. Дул холодный ветер, как будто, откуда бы он ни начался, зима еще не решила уступить место весне. Волны нарастали и били с большей силой теперь, когда они были не совсем лобовыми. "акатос" немного отклонялся от курса при каждом ударе. Калликрат прижал руку ко рту и бросился к поручням. Улыбка Менедема не была приятной. Будет хуже, прежде чем станет лучше. Он мог это видеть.


Примерно через час начался дождь. К тому времени все небо, за исключением голубой полоски на юге, стало грязно-серым, как спина овцы. Это последнее напоминание о хорошей погоде исчезло мгновением позже. Дождь, бивший в лицо Менедему, был холодным и противным. Он делал все возможное, чтобы "Афродита" держала курс на северо-запад, но без солнца, на которое можно было ориентироваться, он гораздо меньше представлял, насколько хороши его лучшие качества.


Подумав вместе с ним еще немного, Диокл сказал: "Навигация ушла в Тартарос, не так ли?"


"Можно сказать и так". Но Менедем изо всех сил старался, чтобы его голос звучал бодро: "Италия - большое место. Мы, вероятно, не будем скучать по этому".


Келевстес наградил его смешком. "Это хорошо, капитан. Я скажу вам, чего бы я сейчас не пропустил: я бы не скучал по пребыванию в порту".


"Если бы плавание было легким все время, это мог бы сделать любой дурак". Менедем наслаждался качающимися бревнами под ногами, сопротивлением, которое море оказывало рулевым веслам. Ему особенно понравились эти рулевые весла. Он снова обнаружил, какую тонкую работу проделали Хремес и другие плотники. Он был в состоянии удерживать "Афродит" на желаемом курсе - курсе, который, как он думал, ему нужен, судя по изменению ветра и волн - с гораздо меньшими усилиями, чем потребовалось бы до ремонта.


Вдалеке пурпурное копье молнии вонзилось с неба в море. Диоклес потер кольцо с изображением Геракла Алексикакоса, когда сквозь шипение и плеск дождя прогремел гром. Менедем пожалел, что у него тоже нет кольца. Молния могла так легко привести к кораблекрушению, и корабли, казалось, притягивали ее.


Еще одна вспышка, на этот раз ярче. Еще один раскат грома, на этот раз громче. Менедем сделал все возможное, чтобы выбросить их из головы. Он ничего не мог с ними поделать. Волны все сильнее и сильнее ударяли в борт "акатоса". Через некоторое время морская вода начала переливаться через планшир.


"Хотел бы я, чтобы у нас было больше свободного пространства", - сказал Менедем. "Эта пятерка Птолемеев сможет пережить шторм, который затопит нас".


"Эта пятерка Птолемеев вернулась в Эгейское море", - ответил Диокл. "На него, вероятно, светит солнце".


"За ворон с ним", - сказал Менедем. Диокл поднял бровь. Менедем повторил это снова, на этот раз громче. Диокл опустил голову, показывая, что понял. Ветер начинал выть и заставлять гудеть такелаж. Менедем склонил голову набок, оценивая ноты, доносящиеся с авансцены и бэкстейджа. Они звучали не так, как если бы им грозила опасность уступать дорогу ... пока.


Соклей поднялся на палубу юта. Как и все остальные на борту "Афродиты" - включая меня, без сомнения, понял Менедем, - он выглядел как утонувший щенок. Вода капала с его носа и кончика бороды. Он что-то сказал, или, по крайней мере, его губы шевельнулись, но Менедем не смог разобрать ни слова. Видя это, Соклей рявкнул ему на ухо: "Как у нас дела?"


"Мы плывем", - крикнул Менедем в ответ. Это не было каким-то особенным утешением, но, как и в случае с Филиппосом, это было то, что он должен был дать. Он снова крикнул: "Как поживает павлин?"


"Мокрый", - ответил его кузен. "Слишком много влаги может повлиять на настроение человека и вызвать у него воспаление легких. Мы должны надеяться, что этого не случится с птицами".


Менедем скривился, не потому, что Соклей был неправ, а потому, что он был прав. Когда дело касалось павлинов, надежда была всем, что он мог сделать. Он ненавидел это. Он хотел быть способным к тому, чтобы что-то происходило. Как капитан корабля в море, он обычно мог делать именно это. Но как он мог что-либо сделать с расстройством пищеварения или с тем, что вызывало болезнь? Он не мог, и он знал это. Лучшие врачи могли сделать очень немногое. И поэтому... он надеялся.


"Клетки закреплены достаточно хорошо?" спросил он. Он мог бы что-нибудь с этим сделать, если бы захотел.


Но Соклей опустил голову. "Корабль затонет прежде, чем они освободятся".


"Не говори таких вещей!" Воскликнул Менедем. Он благодарил богов, что был единственным, кто мог это услышать. Если повезет, ветер унесет это так, что даже боги не смогут этого услышать.


"Будем ли мы думать?" В голосе Соклеоса не было страха. Как обычно, в его голосе звучал интерес, любопытство. Это могла быть философская дискуссия, а не та, чей ответ определил бы, будет он жить или умрет.


"Я так не думаю", - ответил Менедем. "Во всяком случае, если шторм не станет еще хуже, чем этот". Но становилось все хуже, ветер дул все сильнее, линии завывали все пронзительнее. Он понятия не имел, как долго продолжался шторм; он не мог определить время без движения солнца по небу, а солнце уже давно скрылось.


Он развернул "Афродиту" по ветру. От этого качка усилилась; ему казалось, что корабль взбирается на холмы и каждые несколько ударов сердца соскальзывает в долины. Но таяние ослабло, а таран и урез воды означали, что "акатос" отгружал не так уж много воды.


И так торговая галера прокладывала себе путь на север. Пара больших волн действительно обрушилась на форштевень, но только пара. Соклей пробился вперед. Его машущая рука сказала Менедему, что павлин все еще жив. Менедем хотел помахать в ответ, но не осмелился убрать руку с рулевого весла даже на мгновение.


Небо становилось все чернее. Сначала Менедем испугался, что шторм усиливается. Затем он понял, что это всего лишь наступление ночи. "Хочешь, я произнесу тебя по буквам, шкипер?" - спросил Диокл. "Ты уже довольно давно этим занимаешься".


Пока Келевст не заговорил, Менедем не осознавал, насколько он устал. Но он долгое время стоял на одном месте. У него болели ноги. То же самое сделали его руки и плечи; рулевые весла передавали все удары моря прямо через него. Когда он начал отвечать, то обнаружил, что вместо этого зевает. "С тобой все будет в порядке?" спросил он.


"Думаю, да", - ответил Диокл. "Если я почувствую, что выдыхаюсь, я попрошу одну из башен, чтобы она немного с ней справилась. У нас есть двойная горстка людей, а возможно, и больше, которые провели достаточно времени на борту корабля, чтобы время от времени брать в руки рулевые весла. Все, что ты захочешь сделать, это держать судно прямо по ветру, верно?"


"Я не хочу, чтобы эти волны били нас в борт", - сказал Менедем. "Мы можем оказаться на концах наших балок".


Диоклес снова потер свое кольцо. "Ты прав. Тогда отдохни немного, если сможешь".


Менедем сомневался, что смог бы это сделать, учитывая, что "Афродиту" так сильно качало, а дождь лил как из ведра. Несмотря на это, он улегся на палубе юта. Он не потрудился завернуть. Какой смысл в такую погоду? Он закрыл глаза. . ..


Когда он открыл их, было все еще темно. Он не думал, что спал, пока не заметил, что движение на камбузе ослабло. Все еще шел дождь, но уже не такой сильный. "Который час?" спросил он человека, стоявшего на рулевых веслах.


"Где-то в середине ночи, капитан - я бы сказал, около шестого часа", - ответил мужчина - не Диокл, а дородный матрос по имени Агесиппос.


"Как долго оружейник отсутствовал?" Спросил Менедем.


"Эти рулевые весла у меня уже около часа", - ответил Агесиппос. "Он отдал их мне вскоре после того, как погода начала немного стихать".


"Это похоже на него". Менедем зевнул и потянулся. Он все еще чувствовал себя оскорбленным, но мог вернуться к исполнению обязанностей. "Афродита" была его кораблем. "Я заберу их сейчас, Хагезиппос. Сам немного поспи. Растянись там, где я был, если позаботишься".


Моряк тряхнул головой. "Тебе все равно, я вернусь на свою скамейку. Вот так я привык спать, когда мы в море".


"Как тебе будет угодно". Менедем хлопнул моряка по обнаженному плечу, когда Агесиппос спустился в трюм "акатоса". Пощечина прозвучала громче, чем он ожидал: его рука была влажной, как и плоть Агесиппоса.


Когда дождь утих, сквозь него донесся мужской храп. Гребцы, которые не были за веслами, схватились за остальное, за что могли. Менедем удивился, как "павлин" преодолел шторм.Он вгляделся в нос корабля, надеясь разглядеть длинные, угловатые очертания Соклея, выделяющиеся на фоне неба. Не увидев своего кузена, он почувствовал раздражение. Он знал, что это глупо - Соклей тоже имел право на отдых, - но он ничего не мог с собой поделать.


Из-за того, что он был раздражен, ему потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы понять, что он может видеть звезды, там, на севере. Дождь превратился в брызги, а затем прекратился. Облака пронеслись мимо Теафродита. К тому времени, как розовощекий рассвет начал расчерчивать небо на востоке, бури, возможно, никогда и не было.


Диокл открыл глаза, увидел Менедема за рулевыми веслами и сказал: "Ну, я мог бы знать, что ты будешь там. Когда ты забрал их обратно из Агесиппоса?"


"Где-то посреди ночи", - ответил Менедем, пожимая плечами. "Это то, что он мне сказал, и как я могу угадать ближе?"


"Ты не можешь", - согласился келевстес. Он встал, потянулся, как Менедем, и огляделся. "Хорошая погода после шторма".


"Я бы предпочел, чтобы это было до, а не после", - сказал Менедем. Диокл рассмеялся. Легко смеяться под голубым небом над спокойным морем. Менедем тоже рассмеялся.


По нескольку за раз просыпались матросы. То же самое сделал Соклей, который спал между рядами павлиновых клеток. "Они все кажутся здоровыми", - крикнул он Менедему. Затем он снял свой хитон, чтобы дать ему высохнуть, и ходил голый, как большинство матросов. Это показалось Менедему хорошей идеей, поэтому он сделал то же самое. Обнаженная кожа оказалась намного удобнее, чем намокшая шерсть.


Когда вся команда проснулась, Менедем приказал тем, кто не греб, вытащить несколько деревянных ведер, которые несла "Афродита", и начать вычерпывать воду, которую она приняла во время шторма. Доставать воду по ведру за раз было медленной, тяжелой работой, но лучшего способа сделать это он не знал, как и никто другой.


Наемник Филиппос сказал: "Где мы находимся, капитан? У меня все перевернуто с ног на голову из-за этого ужасного шторма".


"Мы где-то в Ионическом море", - ответил Менедем. Филиппос выглядел так, как будто хотел получить более точный ответ. Менедем тоже хотел выпить; опять же, он не знал, где его взять. "Я не смог бы сказать тебе больше, чем это, если бы погода оставалась идеальной. Если мы поплывем на северо-запад, то поднимемся над материковой частью Италии. Как только мы это сделаем, я обещаю, мы найдем Тараса. Достаточно справедливо?"


"Я полагаю, что да". Наемник, казалось, не был убежден. Содрогнувшись, он продолжил: "Разве это не был худший удар, который ты когда-либо испытывал за все дни своего рождения?"


"Даже не закрывайся". Менедем вскинул голову. "Нам не нужно было опускать рей", - он указал на длинный рангоут в верхней части паруса, - "давайте начнем выбрасывать груз за борт, чтобы убедиться, что мы остались на плаву. Это был не маленький шторм, но есть вещи и похуже ".


"Да поразит меня Зевс, если я когда-нибудь в жизни ступлю на другую лодку", - сказал Филипп и спустился с ютной палубы на "акатос" по пояс, прежде чем Менедем смог отчитать его за то, что он назвал корабль лодкой.


Соклей провел в Асе не так много времени, как Менедем. Он также был более вдумчивым человеком, более склонным воображать вещи, которые могли пойти не так, как надо, чем его двоюродный брат. Из-за обоих этих факторов шторм казался ему хуже, чем Менедему.


На этот раз ему почти понравилось то внимание, которое он должен был уделить павлину. Пока он был занят, ему не приходилось так много думать. Он не мог позволить птицам упражняться, пока матросы вычерпывали воду. У них не было бы много места, чтобы бегать, и они бы доставляли неудобства самим себе. Ему не нужно было давать им воды, по крайней мере какое-то время; во время шторма они выпили ее вдоволь. Но он мог насыпать ячменя в миски для их завтрака, что он и сделал. Его настроение поднялось, когда птицы налетели на молодняк. Это был самый верный признак того, что шторм не причинил им вреда.


И он мог проверить яйца в клетках павов. Будучи дотошным человеком, каким он и был, он точно знал, сколько отложила каждая пава. Один, к его досаде, сломался в день закладки, выпав из гнезда на доски передней палубы. Он представил, что драхмай сломался вместе с ним. Сколько заплатил бы богатый человек, который не смог заполучить в свои руки ни одного павлина, за яйцо? Он не знал, не до конца, но ему не терпелось узнать.


Проверять гнезда было проще всего, когда павы покидали их, чтобы покормиться. Хелен отложила пять яиц в свою клетку. Для Соклатоса это имело смысл. Павлин совокуплялся с ней больше, чем с кем-либо другим, именно так она и получила свое имя.


"Раз, два, три, четыре..." Соклей нахмурился. Он наклонился ближе к клетке, рискуя получить удар от Хелен. Он увидел только четыре яйца. Он не видел никаких кусочков скорлупы, которые указывали бы на то, что яйцо выпало из гнезда во время шторма. Перекладины были слишком близко друг к другу, чтобы яйцо вообще могло вылететь из клетки. Его морщины углубились, когда он перешел к следующей клетке.


Покончив с павлином, он поспешил обратно на ют, расталкивая всех, кто вставал у него на пути. Его лицо, должно быть, сказало что-то раньше, чем он сам, потому что Менедем спросил: "Что здесь неправого?"


"Нам не хватает трех яиц", - ответил Соклей. "Одно из клетки Елены, одно от птички со шрамом на ноге и одно от самой маленькой птички".


"Ты уверен?" Спросил Менедем. И снова выражение лица Соклея, должно быть, говорило за него, потому что его кузен сказал: "Неважно. Ты уверен. Я вижу это. Они не выпали и не разбились во время шторма?"


"Нет. Я думал об этом". Соклей объяснил, почему он не думал, что этого произошло. Менедем наклонил голову, показывая, что согласен. Соклей продолжал: "Нет, кто-то ушел и украл их. Сколько может стоить павлинье яйцо? Неважно - мы не знаем точно, но больше, чем немного. Мы можем быть уверены в этом. И это деньги, которые принадлежат нам, а не какому-то вору. Мы это заслужили". Его чувство порядка было оскорблено не меньше, чем чувство справедливости. То, что кто-то еще должен пытаться воспользоваться всей тяжелой работой, проделанной Менедемом и им самим, привело его в ярость.


"Мы вернем их", - сказал Менедем, а затем, менее радостно: "Я надеюсь, что мы их вернем. Когда ты в последний раз их пересчитывал?"


"Вчера утром", - ответил Соклей.


"Перед бурей". Голос Менедема все еще звучал недовольно. "С тех пор на носовой палубе побывало много людей, которые либо закрепляли клетки, либо просто смотрели на павлинов. Все пассажиры проявили к ним интерес." Он потер подбородок. "Интересно, не слишком ли заинтересовался один из них".


Тихим голосом Соклей сказал: "Я знаю, на кого бы поставил".


"Я тоже", - также тихо сказал Менедем. "Любому, кому понадобилось подняться на борт в такой ужасающей спешке, нельзя доверять, ни капельки. А Алексидамос - родосец.Он, вероятно, лучше других понимает, чего стоят эти яйца. Что ж, мы это выясним ". Он повернулся к Диоклесу, который слушал. "Назови десять человек, которым ты доверяешь больше всего. Если они на веслах, поставь на их места других. Для этой работы должно хватить страховочных булавок и ножей, но никто не собирается поднимать шум, когда мы будем обыскивать его снаряжение ".


"Что мы будем делать, если поймаем вора?" Спросил Соклей.


"Если это один из грабителей, мы дадим ему пару шишек, и он лишится своего жалованья, и мы высадим его на берег в Тарасе - и скатертью дорога всякой дряни", - ответил Менедем. "Если это один из пассажиров ... что ж, мы что-нибудь придумаем". Видя выражение лица своего кузена, Соклей не захотел бы быть вором.


Диокл собрал своих матросов на корме. Он наклонил голову к Соклею и Менедему, чтобы показать, что они готовы. Соклей повысил голос. Он не смог заставить его нести себя так, как это сделал Менедем, но ему удалось: "Были украдены три павлиновых яйца. Мы собираемся их поискать. Мы найдем их и накажем вора.Каждый человек достанет свое снаряжение, начиная с пассажиров ".


Он обвел взглядом четырех наемников. Филиппос и Калликрат выглядели изумленными. Алексидамос Андхойкос не выказал никакого выражения. Ройкос был вторым подозреваемым Соклея. Он не совершил ничего незаконного, о чем знал Соклей, но для родосцев критяне были ворами и пиратами, пока не доказано обратное.


Ройкос также стоял ближе всех к Диоклу и его поисковой группе. "Давай посмотрим твой вещмешок", - сказал ему мастер оружия.


"Я прослежу, чтобы ты ничего не взял", - сказал Ройкос и вручил Диоклу вересковый мешок. Келевстес и пара матросов начали рыться в нем.


Соклей, тем временем, не спускал глаз с других наемников. "Пусть будет так", - обратился он к Калликрату, когда тот двинулся к своему мешку. "Придет твоя очередь". Алексидамос спокойно стоял, наблюдая за происходящим, как будто это не имело к нему никакого отношения. Разве это не интересно? Соклей подумал. Может быть, я был неправ. Возможно, Менедем тоже был таким. Увидеть, что его кузен ошибается, могло почти стоить удара по его собственной гордости из-за совершенной ошибки.


Диоклес оторвал взгляд от оружия, туники, мантии, килта и своего маленького мешочка с монетами."Здесь нет яиц".


"Калликрат следующий", - сказал Соклей.


Неохотно наемник передал келевстесу мешок со своими мирскими пожитками: кирасой, понож, шлемом, шерстяным головным убором, который помещался внутри шлема, мечом, деревянной игровой доской с фигурами из слоновой кости и парой костяных кубиков, а также кожаным мешком. Диокл моргнул, когда поднял его. "Там должно быть три-четыре минеи", - сказал он.


"Это мое, каждый его волос", - прорычал Калликрат с предупреждением в голосе.


"Никто не говорил, что это не так", - ответил гребец и поставил чашу. "Здесь тоже нет яиц". Калликрат заметно расслабился.


"Теперь, Алексидамос", - крикнул Менедем с рулевого весла.


Наемник, заплативший тройную плату за проезд на борт "Афродиты", указал на свой мешок. Один из матросов вернул его Диоклу. Он достал меч Алексидамоса, его поножи и шлем, в который был завернут защитный головной убор.Соклей наклонился и приподнял угол ткани. Под ним лежали три больших серовато-белых яйца, одно из них в крапинку. "Ах ты, ублюдок", - мягко сказал Алексидамос, как будто Соклей выбросил двойную шестерку на игральных костях Калликрата. "Я думал, мне это сойдет с рук".


"Ты должен был, иначе ты бы этого не сделал", - ответил Соклей. "Конечно, ты, должно быть, тоже думала, что тебе это сойдет с рук, когда связалась с тем капитанским подручным".


"Конечно, я так и сделал", - сказал наемник. "И я бы тоже так сделал, если бы этот маленький дурачок с широкой задницей держал рот на замке".


Соклей оглянулся на Менедема. "Это твой корабль, кузен. Что нам с ним делать?"


"Если бы я выбросил его за борт, никто бы по нему не скучал", - сказал Менедем. Это было правдой, и более чем правдой. Никто, кроме экипажа "Афродиты" и трех других пассажиров, даже не знал, что случилось с Алексидамосом, и, похоже, никого из них это не волновало. Менедем почесал в затылке. "Сколько у него там серебра, Диокл?"


"Давай посмотрим". Келевстес порылся в холщовом мешке, пока не нашел денежный мешок Алексидамоса. Он взвесил его. "Не так много, как у Калликрата, но пару миней, запросто".


"Интересно, сколько принадлежит ему по праву и сколько он украл", - сказал Соклей.


"Клянусь богами, это великолепно", - сказал Алексидамос.


"Ты не в лучшем положении, чтобы тебе поверили", - отметил Соклей.


"Нет, ты не такой", - согласился его кузен. "Вот что я сделаю. За кражу у перевозчика я оштрафую тебя на мину серебра. Диокл, отсчитай сто драхманов. Возьми афинских сов, как он платил нам раньше, или черепах из Айгины: мы приготовим анис, тяжелую мину. И мы будем держать его в оковах, за исключением тех случаев, когда он поест или успокоится, пока мы не увидим землю. Затем мы высадим его одного на берег, где бы он ни оказался, и попрощаемся с ним тоже".


"С таким же успехом ты мог бы убить меня сейчас", - пробормотал Алексидамос.


"Если это то, чего ты хочешь, ты это получишь". В голосе Менедема не было колебаний. Если уж на то пошло, в нем чувствовалось нетерпение. Алексидамос быстро вскинул голову. "Нет?" - переспросил Менедем. "Очень плохо". Он убрал руку с рулевого весла в знак приветствия матросам. "Свяжите его".


Они подчинились, не обращая внимания на вопли боли и протеста мерсенария. Диоклес пересчитал монеты. Они музыкально звякнули, когда он складывал их в стопки по десять штук. Соклей отнес яйца обратно в клетки для павлинов на носовой палубе. Его дважды поклевали, когда он заменял их. Что касается Диокла, то он был бы рад, если бы несколько драхмаев, или даже больше, исчезли от его собственного имени. Возможно, гребец так и сделал бы. Диокл был практичным человеком во всех смыслах этого слова.


Алексидамос продолжал ныть и жаловаться, пока Менедем не сказал: "Если ты не заткнешься, мы наложим на тебя агаг. Ты сделал это с собой, и у тебя нет причин стонать.После этого наемник действительно успокоился, но выражение его лица было красноречивым.


Летучие рыбы выпрыгивали из воды и скользили по воздуху. Одна неудачливая рыба, вместо того чтобы упасть обратно в море, приземлилась на колени гребцу. "Разве это не мило?" сказал парень, хватая его. "Впервые мой опсон пришел ко мне".


Дельфины тоже выпрыгивали из воды. Соклей вспомнил, что Арион отправился из Тараса в путешествие, где дельфины вынесли его на берег у мыса Тайнарон. Когда он сказал это Менедему, его двоюродный брат ответил: "Ну, конечно. Вот почему индейцы изобразили на своих монетах человека верхом на дельфине".


Соклей издал раздраженный звук. Он забыл об этом, и ему не следовало этого делать. Он сказал: "Теперь, когда мы спасли корабль, могу я снова начать тренировать павлинов? Мы захотим, чтобы они показали себя в лучшем виде, когда доберемся до Тараса".


"Да, головорез", - сказал Менедем. "Похоже, это действительно пойдет им на пользу".


И действительно, казалось, что птицам не терпится носиться вверх и вниз по всей длине "Афродиты". Через некоторое время Соклей уже не так стремился бегать за ними. Но он и матросы, которых он выделил ему в помощь, остались с павлинами. Каждый получил свое упражнение и вернулся в свою клетку. Соклей надеялся, что пребывание вдали от павов не повредило яйцам, которые украл Салексидамос.


Когда он торопил Пасталексидамоса за павлином, наемник проворчал: "Кто бы мог подумать, что кто-то будет следить за тем, сколько яиц снесла каждая несчастная птица?"


"Я слежу за разного рода вещами", - ответил Соклей. Алексидамос предложил кое-что, за чем он мог уследить. Он ухитрился наступить вору на ногу.Алексидамос выругался. Соклей сказал: "Я говорил тебе, что слежу за всеми видами вещей", - и пошел дальше, чтобы следить за павлином.


Так продолжалось до тех пор, пока во второй половине шестого дня пути с Закинтоса впередсмотрящий на носу - это был не Аристидас, а Телеутас, один из людей, которых Соклей нанял в последний момент, когда они отплывали с Родоса, - не выкрикнул: "Земля, хо! Впереди земля, плыви!"


Со своего поста за рулевыми веслами Менедем сказал: "Это неплохо. Это совсем неплохо. Шторм почти не замедлил нас". Он повысил голос, чтобы позвать Телеутаса: "Ты можешь разглядеть, что это за земля? Это, должно быть, Италия, но где мы находимся вдоль побережья?"


"Извините, капитан, но не мне вам говорить", - ответил моряк. "Я впервые в этих водах".


Соклей тоже смотрел на северо-запад, как и все остальные на борту "Афродиты", за исключением мужчин на веслах, которые, естественно, смотрели в другую сторону. Он еще не мог разглядеть землю. Он стоял на носу корабля, рядом с павой, которая запрыгнула на скамью гребца. Пава тоже посмотрела в сторону носа, но только на пару ударов сердца. Затем, воспользовавшись минутным отвлечением Соклея, оно взмыло в воздух и, хлопая крыльями, устремилось как будто к тому далекому берегу.


Движение привлекло внимание Состратоса - просто слишком поздно. "Оймой!" - в ужасе закричал он и схватил птицу. Одно хвостовое перо - одно тусклое, никчемное хвостовое перо - это все, что ему нужно было показать за отчаянный выпад. "Оймой!" - снова крикнул он, когда "павлин" ушел в море примерно в десяти локтях от "Афродиты".


"Назад весла!" - крикнул Диокл. "Остановите ее!" Соклей стянул через голову тунику и сам запрыгнул на скамью гребцов, готовый нырнуть вслед за павой - в отличие от большинства моряков, он умел плавать. Но, прежде чем он успел войти в воду, пава, которая плавала с удивительной силой, издала пронзительный крик и исчезла. Он так и не узнал, кто ее забрал - тунец? акула? один из игривых дельфинов? - но она исчезла. Поднялось несколько пузырьков. Это было все.


"Продолжайте", - сказал Менедем гребцам ледяным от потрясения голосом. "Ты вполне можешь идти дальше". Когда они возобновили свой обычный гребок, Менедем добавил еще одно слово - "Соклей" - и жестом пригласил его вернуться на ют.


Алексидамос рассмеялся, когда мимо него поспешил Состратос. Даже не останавливаясь, Соклей тыльной стороной ладони ударил наемника по лицу. Он поднялся по лестнице на палубу юта, как будто собирался предстать перед мечом. Диоклес молча отступил с его пути. Когда он подошел к Менедему, он сказал: "Говори, что ты хочешь сказать. Делай, что хочешь. Что бы это ни было, я это заслужил".


"Все кончено", - сказал Менедем. "Дело сделано. Я все время думал, что нам повезет, если мы доберемся до Италии со всеми павлинами. Мы были близки к этому. Хвала богам, мы не потеряли павлина". Он хлопнул Соклея по спине. "Мы продадим птиц, которые у нас еще остались, за немного больше, вот и все. Забудь об этом ".


"Спасибо тебе", - прошептал Соклей. Затем, к своему собственному изумлению и смятению, он разрыдался.


6


Лодка Афродиты прошла сквозь легкий прибой и пристала к берегу в паре сотен стадиев к юго-востоку от Тараса - таково было лучшее предположение Менедема о причале. Он наклонил голову к паре гребцов. "Уведите этого ублюдка", - он указал на Алексидамоса, - " и развяжите ему руки. Пусть он сам позаботится о своих ногах. Это займет у него некоторое время - мы крепко связали его ".


"Что, если варвары найдут меня до того, как я освобожусь?" - Спросил Алексидамос. У него был синяк под глазом в том месте, куда его ударил Соклей.


Я думаю, что перерезал бы ему горло именно тогда, подумал Менедем. Он сказал: "Не повезло. Тебе некого винить, кроме себя. Я тоже должен сохранить твое снаряжение. Если ты скажешь еще одно слово, я это сделаю ".


Алексидамос заткнулся. Матросы вытащили его из лодки, как мешок с ячменем. Они сбросили его сумку с канвой рядом с ним; его оружие и доспехи звякнули друг о друга. Мужчина освободил свои руки. Затем матросы и Менедем снова столкнули лодку на воду, забрались в нее и поплыли обратно к "Афродите", которая находилась в двух или трех стадиях от берега.


"Кто такие здешние варвары?" спросил моряк.


"Я думаю, что салентинои живут в этих краях", - ответил Менедем. "Они очень похожи на иллирийцев, по другую сторону Адриатики".


"Значит, мерзкие ублюдки", - сказал моряк. "Надеюсь, они действительно придут за Алексидамосом. Что еще хуже, он с Родоса, как и мы".


"Мне все равно, откуда он родом", - сказал Менедем. "Я только надеюсь, что никогда больше его не увижу".


Когда они подошли к "Афродите", Соклей подал Менедему руку и помог ему взобраться в феакатос. "Спасибо", - снова сказал двоюродный брат Менедема. "Я думал, ты собираешься ... я не знаю, что я думал, ты будешь делать, когда птица взлетит на борт".


Менедем тоже не знал, что он будет делать, когда пава прыгнет в Ионическое море. Его первым побуждением было сделать что-то гораздо более радикальное, чем то, что он сделал. Он объяснил, почему не сделал этого: "Прямо сейчас ты наказываешь себя сильнее, чем я мог бы, если бы пытался в течение года".


"Это правда". Соклей поколебался, затем добавил: "Я знаю, что это правда. Я не знал, знаешь ли ты это".


"Ну, я вижу". Менедем оглянулся на берег. "Я не вижу Алексидамоса. Должно быть, он вырвался на свободу. Очень жаль". Затем он посмотрел на заходящее солнце."И мы тоже не доберемся до Тараса к ночи. Это тоже очень плохо".


"Я не предполагаю, что ты собираешься вытащить нас на берег на ночь?" Сказал Соклей.


"Вряд ли!" - воскликнул Менедем. "Ты думаешь, я сумасшедший или просто глупый? Эти итальянские варвары набросятся на нас, как лиса на кролика". Только когда уголок рта его кузена слегка приподнялся, Менедем понял, что его обвели вокруг пальца. Он обвиняюще ткнул пальцем. "Ты подставил меня для этого".


"Я не знаю, о чем ты говоришь". Соклей, возможно, и убедил присяжных, но он не убедил Менедема.


Здесь, недалеко от материка, ветер больше не дул устойчиво с северо-запада.Менедем приказал спустить парус на рее. Матросы бросились выполнять приказ.Они потратили много времени, сменяя друг друга на веслах, и были рады позволить бризу немного подтолкнуть "акатос" вперед. "Афродита", вероятно, плыла бы быстрее, если бы Менедем заставил людей грести, но он не беспокоился об этом. Они не достигли бы Тараса до захода солнца, если бы он попытался запечатлеть по человеку за каждым веслом. Раз так, он был доволен тем, что плыл по течению вместе с переменчивым бризом.


"Эй, парус!" - крикнул Аристидас и указал на море.


"Может быть, мы увидим, к чему привели все эти занятия греблей", - сказал Диоклес.


"Может быть", - сказал Менедем. Призыва впередсмотрящего было достаточно, чтобы вернуть команду к полной боевой готовности. Ему это понравилось.


Но парус, когда они подошли ближе, оказался принадлежащим маленькой рыбацкой лодке. Менедем расслабился. Так же как и его команда. Рыбаки попытались спастись бегством, как обычно делали рыбаки, заметив "Афродиту". Ветер, однако, выбрал именно этот момент, чтобы потерпеть неудачу. Менедем посадил нескольких человек на весла и легко перестроил лодку.


Когда перепуганные рыбаки узнали, что он намеревался торговать, а не грабить, они почувствовали такое облегчение, что дали ему столько кальмаров, что хватило бы накормить всю команду до изнеможения, в обмен на пару кувшинов вина - не "голден Ариусиан", а "грубо-красного", которое мужчины пили в море. Обжаренные в оливковом масле на маленьких брынзиках, обжариваемых на углях, кальмары пахли восхитительно. У Менедема потекли слюнки. В животе заурчало.


"Сайтос - это очень хорошо, - сказал он, - но мы можем быть опсофагами в свое удовольствие этой ночью".


"Я буду есть хлеб с кальмарами", - запротестовал Соклей.


Но Менедем набросился. "Ха! Из твоих собственных уст ты выносишь приговор. Если бы ты не собирался стать опсофагосом, ты бы ел кальмаров с хлебом".


Соклей обдумал это, затем опустил голову. "Виновен, конечно". Он ухмыльнулся."Почему бы и нет? У нас их предостаточно". Он отправил в рот маленький кусочек.


Солнце все еще стояло низко на востоке на следующее утро, когда "Афродита" прибыла в Тарас. Там на воде было много кораблей: рыбацкие лодки, подобные той, чью команду они напугали, крепкие торговые суда и пара патрульных пятерок. Одна из боевых долин подошла, чтобы поближе осмотреть акатос.


"Мы теафродиты с Родоса", - сказал Менедем с некоторым раздражением, когда офицер начал задавать вопросы. "Мы не прелюбодействующие пираты, и я начинаю уставать от того, что меня принимают за пирата". Он сложил ладонь рупором за ухом. "Что это? Груз? У нас есть прекрасное хианское вино - самое лучшее - а также папирус и чернила, андродийские духи и шелк Коан для ваших дам. И у нас есть павлин и куриные яйца, подобных которым вы никогда не видели здесь, в Великой Элладе ".


"Мы надеемся, что они никогда их не видели", - тихо сказал Соклей.


Судя по тому, как изумленно воскликнул тарентинский чиновник, эта надежда, похоже, сбывалась. "Вперед, Афродита", - крикнул парень, когда к нему вернулось самообладание. "Проходи в Маленькое море и пришвартуйся там, где тебе удобно. Удачной торговли".


"Спасибо". Менедемон позволил себе смягчиться. И у него возник собственный вопрос: "Какие новости в войне между Сиракузами и Карфагеном?"


"Нехорошо для эллинов", - ответил тарентинец. "Из того, что мы слышали, Карфаген, возможно, способен осадить Сиракузы, возможно, даже по суше и морю одновременно. Я не знаю, что Агафокл может сделать, чтобы спасти свой полис на этот раз ".


"Это нехорошо", - сказал Менедем, на что офицер на борту "пятерки" опустил голову. Менедем повернулся к наемникам, которых он привел на запад с мыса Тейнарон."Если вы хотите отправиться в Сиракузы, вам придется добираться туда самостоятельно.Не похоже, что мы отправимся на Сицилию в этом сезоне ".


"Нет, если ты умен, ты этого не сделаешь", - согласился тарентинский офицер. "Если Сиракузы падут, это даст Карфагену власть над всем островом, и тогда он может следующим прийти за нами. Я бы хотел, чтобы Александр не умер до того, как смог отправиться на запад и разбить карфагенян так же, как он разбил персов ".


Как и любого родосца, Менедема больше беспокоили македонские маршалы, оставшиеся со времен Александра. Но он вежливо сказал: "Это очень плохо", - и добавил: "Как обстоят дела в греческих городах вдоль западного побережья Италии?" Война между Сиракузами и Карфагеном их не беспокоит, не так ли?"


"Не очень много - они слишком далеко", - ответил тарентинец. "Однако самниты и римляне все еще ссорятся в тех краях. Но это сухопутная война, и она не должна вас беспокоить - ни у одной из групп варваров нет особых возможностей для полета."


"Спасибо", - сказал Менедем. Тарентинец даже не подумал о пиратах. В пятерке ему и не нужно было, если только он не охотился на них. Но любой торговец, который отправлялся в итальянские воды - любой торговец, который рисковал далеко от Родоса, если уж на то пошло, - должен был помнить о них.


Три ее гребца плавно работали в унисон, пятеро заскользили прочь от "Афродиты". Менедем помахал Диоклу. Гребец ударил молотком по своему бронзовому квадрату. Гребцы "Великолепной галеры", которые отдыхали, пока их капитан разговаривал с офицером-матросом, снова принялись за гребли. Менедем провел корабль через узкий проход в Малое море, закрытую лагуну, которая превратила Тарасп, возможно, в самую прекрасную естественную гавань во всей Великой Элладе.


Сам Тарас лежал на восточной косе суши, образующей вход в лагуну. Маленькие лодки, некоторые из них были достаточно близко, чтобы Менедем мог видеть сети, которые они оставляли в воде, усеивали спокойную поверхность Маленького моря. "Как ты думаешь, они действительно что-нибудь ловят?" Спросил Соклей, поднимаясь на палубу юта. "Осталось ли что-нибудь поймать после того, как они рыбачили здесь так долго и упорно?"


"Должно быть что-то такое, иначе они бы не пытались", - сказал Менедем.


Его кузен обдумал это, затем медленно опустил голову. "Я полагаю, ты прав, но никто из них не разбогатеет".


"Когда это хоть один рыбак где-нибудь разбогател?" Вернулся Менедем. "Знаете, как зарабатывать на жизнь". Соклей согласился с этим гораздо быстрее, чем с предыдущим мнением Менедема.


Диокл указал. "Смотри, шкипер - там есть пирс, где мы можем пришвартоваться. Видишь его? Я имею в виду тот, что недалеко от корабельных сараев, где держат свои галеры сухими".


"Да, я вижу". Взгляд Менедема скользнул по гавани. "Выглядит неплохо, и никто другой, похоже, тоже не жалеет об этом". Он потянул одно рулевое весло вперед, другое назад и направил "акатос" к пирсу.


"Полегче там, полегче", - сказал Диокл гребцам, когда "Афродита" подошла к борту. "Назад веслами ... еще пара гребков, остановите ее плавно. Еще одно ... Оöп!" Башни отдыхали. Портовые грузчики рысцой поднялись по пирсу к "Афродите". Моряки на носу и корме бросили им канаты. Они закрепили "акатос".


"Что ты несешь?" спросил один из них на широком дорическом диалекте, на котором говорят в большей части Великой Эллады.


"У нас есть папирус и чернила", - ответил Менедем громким голосом: слушали не только грузчики, но и обычная толпа зрителей. "У нас самые изысканные духи, изготовленные из родосских роз. У нас есть прекрасные шелка Коан и прекрасное хианское вино - не просто хианское, заметьте, но ариусианское". Это вызвало гул среди тарентинцев, хотя Менедем сомневался, что кто-нибудь из людей, стоящих на пристани, мог позволить себе такое великолепное вино. Он принял драматическую позу. "И впервые в этой части света у нас на продажу появились петушки-обезьяны, пять ... э-э... четыре павлина и яйца для получения большего количества павлинов".


Это вызвало еще один гул, но меньше, чем он надеялся и ожидал. Мгновение спустя чей-то вопрос объяснил, почему гул стал приглушенным: "В любом случае, что это за штука такая павлин?"


Прежде чем Менедем смог ответить, существо, о котором шла речь, издало один из своих ужасных, хриплых визгов.Улыбаясь, он сказал: "Это павлин".


"Вы продаете его за красивую песню, верно?" - спросил шутник из толпы, чем вызвал смех тарентинцев.


Менедем тоже рассмеялся.Он сказал: "Я покажу тебе, почему мы это продаем. Соклей... - Он помахал своему двоюродному брату, который уже поднялся на носовую палубу. Это будет бесплатное шоу, не похожее на те, что они устраивали на других остановках. Они надеялись заняться здесь бизнесом.


"Дамы и джентльмены", - сказал Соклей, возясь с крючками и проушинами на клетке, - "смотрите - павлин!" Он распахнул дверцу. Птица, однако, отказалась вылетать. Это вызвало еще больше смеха. Соклей пробормотал что-то нелестное в адрес каждой когда-либо вылупившейся птицы. Заботясь о павлинах на протяжении всего путешествия, в конце концов не сумев удержать одну из них от прыжка в море, он возненавидел их с чистой, непорочной ненавистью, которая намного превосходила неприязнь к ним Менедема. "Смотрите на павлина!" - повторил он и приготовился вырвать птицу изо всех сил.


Но, как обычно, порочный, он выбрал именно этот момент, чтобы появиться сам по себе. И затем, вместо того, чтобы бегать вокруг и доставлять себе неприятности, как это часто бывало, он посмотрел на людей на пирсе, как актер, смотрящий на толпу в театре, - и, как актер, взявший реплику, расправил свои хвостовые перья так широко, как только мог.


"Ааааа!" Именно этот звук надеялся услышать Менедем, когда объявил, что у них есть павлины на продажу. Было немного поздно, но сойдет.


"Это, конечно, красивая птичка, но что в ней хорошего?" - спросил кто-то.


"Если ты достаточно хорошенькая, тебе не нужно быть никем другим", - ответил Менедем. "Что хорошего в красивой гетере?"


Шутник снова заговорил: "Я не буду делать этого с павлином!"


Он снова рассмеялся.У Менедема не было готового ответа. Но Соклей сказал: "Полис с павлином, несомненно, более великолепен, чем без него. Тебе будут завидовать все другие города Великой Эллады, а также местные варвары ". Менедем опасался, что ответ был слишком серьезным, но, похоже, все прошло хорошо.


"Сколько ты хочешь за это существо?" - спросил парень, чей поношенный хитон делал его самым неподходящим кандидатом на покупку.


"Ах, это было бы замечательно", - лукаво заметил Менедем. "Предположим, ты спросишь человека, который покупает его, и посмотрим, получишь ли ты прямой ответ".


"Отличный шанс", - печально сказал тарентинец. Менедем улыбнулся. Так оно и есть, подумал он: шанс потолстеть. И я намерен извлечь из этого максимум пользы.


В центральном районе Тараса улицы были выложены аккуратной гипподамовой сеткой. Дальше на запад они разбегались в разные стороны, как и по всему городу в старые времена. Соклей снял дом прямо на границе между сеткой и переулками. Что касается павлинов, он бы продал их с корабля или с прилавка на агоре, но он не хотел держать их в клетке больше, чем это было необходимо. Их также можно было бы с большей выгодой выставлять напоказ, расхаживая по центральному двору, чем прячась за деревянными рейками.


"И, - сказал Менедем, - для нас это гораздо более удобное соглашение".


"Я сделал это не поэтому", - сказал Соклей.


"Я знаю". Менедем ухмыльнулся ему. "Это не делает это менее правдивым".


Соклей начал раздражаться. Однако, прежде чем начать лекцию, он сдержался - это было именно то, чего от него хотел его кузен. "Хорошо", - мягко сказал он, и Менедем выглядел разочарованным.


"Может быть, нам тоже следовало бы завести прилавок", - сказал Менедем.


"Если наши товары не будут продвигаться так хорошо, как нам хотелось бы, я куплю один", - сказал Соклей. "Но на данный момент, я думаю, что пройтись по агоре и сообщить людям, где мы находимся и что у нас есть на продажу, будет достаточно хорошо. Мы уже перевезли много теариусианского - и весь этот папирус тоже ".


Менедем громко рассмеялся. "Разве этот Смикринес не говорил, что собирается написать историю? Ты должен был заставить его пообещать, что для тебя сделают копию, когда он закончит".


"Если бы я думал, что он сделает это, я бы сделал", - ответил Соклей.


"Если бы ты подумал, что бы он сделал?" Спросил Менедем. "Закончить работу или сделать копию, как только он это сделает?"


"И то, и другое", - сказал Соклей. "Писатели - народ ненадежный". Он знал, что это правда. В конце концов, сколько всего он написал сам? Что он хотел сделать, так это оставить после себя работу, способную соперничать с работами Геродота и Фукидида, но что он делал? Продавал вино, шелк, павлинов, папирус и духи.


Ты путешествуешь, сказал он себе. Геродот объездил весь мир, чтобы узнать все из первых рук, а Фукидид объехал всю Элладу и познакомился с людьми по обе стороны Пелопоннесской войны. Если вы не видите вещей и не узнаете о людях, ваша история вряд ли может быть хорошей.


Это было некоторое уединение, но только некоторое. Чтобы Менедем не догадался, что у него на уме - и, возможно, чтобы он сам не зацикливался на этом, - Соклей сказал: "Я сам отправляюсь на рыночную площадь".


"Ты просто хочешь заставить меня некоторое время присматривать за павлином", - сказал Менедем, и в этом тоже была доля правды. Но кузен Соклея хлопнул его по спине. "Тогда идиот. Я тебя не виню. Ты присматривал за ними всю дорогу от Родоса до сюда".


Агора Тараса находилась в нескольких кварталах к югу от арендованного дома, недалеко от Ионического моря - тарентинцы называли его Большим морем, в отличие от Малого моря, которое было их защищенной лагуной Харбор. Рыбаки продавали там свои товары. То же самое делали гончары, ткачи, воблеры, плетельщики сетей и все другие ремесленники, которые работали в городе. То же самое делали торговцы из других эллинских полисов и итальянцы из-за рубежа с шерстью и дублеными шкурами, медом и другими продуктами из-за границы.


Некоторые клиенты тоже были итальянцами. Многие из них были одеты в туники и мантии, как эллины, и их нельзя было отличить от тарентинцев, пока они не открывали рты и не говорили по-гречески с акцентом. Другие, однако ... Посреди перечисления посуды, которую Афродита привезла с Родоса, Соклей прервался и спросил одного из них: "Простите, сэр, но как вы называете то одеяние, которое вы носите поверх своего хитона?"


"Это называется атога", - ответил итальянец на хорошем греческом. "Я свободнорожденный гражданин, поэтому у меня есть право носить это".


"Я понимаю. Спасибо", - сказал Соклей. "Ты не возражаешь, если я спрошу, как ты это носишь?"


"Вы, эллины, всегда любопытны, и к тому же к самым странным вещам". Глаза итальянца прищурились. "Ну, почему бы и нет?" Должен сказать, ты спрашиваешь достаточно вежливо ". Он снял тогу и показал ее Соклею на вытянутых руках.


"Какая необычная форма для куска ткани", - воскликнул Соклей. "Мы, эллины, используем только прямоугольники, которые просты. Это ... широкий восьмиугольник, за исключением того, что две его стороны изогнуты, а не прямые. Теперь у меня другой вопрос: почему ты носишь мантию такой странной формы?"


"Это наш обычай", - ответил незнакомец, пожимая плечами. "Многие люди здесь, в Италии, носят тогу. Мы, самниты, так делаем, и луканцы тоже, и даже наши враги римляне дальше на север. Что касается того, как мы это носим ... "


Он сложил тогу пополам в самом широком месте, затем перекинул ее через левое плечо так, чтобы один угол был на уровне его левой ноги. Он завернул оставшуюся часть одежды обратно под правую руку и снова через левое плечо, затем медленно повернулся, чтобы Соклей мог видеть, как огромная мантия прикрывает его.


"Большое тебе спасибо", - сказал ему Соклей. "Надеюсь, ты не будешь возражать, если я скажу, что воспроизведение кажется гораздо менее ... обременительным".


"Нет, я не возражаю", - ответил самнит. "Я сам часто ношу гиматий. Но я Херенний Эгнатий, человек, пользующийся некоторой известностью среди моего народа, и поэтому я иногда надеваю тогу, чтобы показать, кто и что я такое ".


По мнению Соклея, варвар, приезжающий в эллинский город, должен был хотеть выглядеть как можно более похожим на эллина. Он назвал свое имя и пожал итальянцу руку. Затем задумчиво погладил бороду. Если этот амниец с громоздким именем был важен, он вполне мог быть богат. И если бы он был богат... "Сэр, как я говорил на всей агоре, среди всего, что мы с моим кузеном привезли с востока, есть прекрасное хианское вино - на самом деле ариусианское; лучшее из лучших - и несколько павлинов. Я уверен, что ни одному самниту сегодня не посчастливилось иметь павлина. На самом деле, птицы, которых мы привезли, первые в своем роде в Великой Элладе ". Он не был абсолютно уверен, что это правда, но он так думал - и никто в Тарасе, казалось, не видел такого раньше.


"Я кое-что смыслю в хорошем вине", - сказал Геренний Эгнатий. "Но что это за птица - обезьяна?" Он тщательно произнес незнакомое название. "Если у меня будет одна из этих птиц, покажет ли это, что я человек не из простых?"


"Так и будет, Обест один - так и будет". Соклей деликатно кашлянул. "Поскольку эти птицы редки, вы поймете, что мы не продаем их за несколько бобов".


"Конечно", - сказал самнит. "Один из признаков отличия мужчины - это то, что он может позволить себе. Твой корабль в гавани Малого моря?"


"Да, но Менедем - мой двоюродный брат - и я сняли дом здесь, в Тарасе, чтобы лучше демонстрировать павлинов мужчинам, которые, возможно, захотят их купить", - сказал Соклей.


Геренний Эгнатий держался очень прямо. Он был по меньшей мере на ладонь ниже Соклея, но, как и Менедем, вел себя так, как будто был выше. "Отведи меня туда", - сказал он. "Моя тога вызвала у тебя любопытство. Твои... павлины делают то же самое для меня".


Соклей подумал о том, чтобы еще немного походить по агоре, но потом задумался, зачем. Он пытался заинтересовать покупателей, и вот он ... возможно, у него есть один. Это стоит выяснить, решил он и склонил голову к самниту. "Пойдем со мной".


Аристидас выглядел удивленным, когда постучал в дверь арендованного дома. "Я не ожидал, что вы вернетесь так скоро, сэр", - сказал он.


"Этот иностранный джентльмен", - Соклей кивнул Гереннию Эгнатию, - "интересуется павлинами".


Как раз в этот момент павлин начал кричать. Глаза Херенния Эгнатиуса расширились. "Что это за ужасающий шум?" он спросил.


"Это запахи, которые издают павлины". Соклей пожалел, что ему так скоро пришлось это признавать. Он также жалел, что Менедем выбрал именно этот момент, чтобы крикнуть: "О, заткнись, ты, жалкое, оскверненное существо!"


Херенниус Эгнатиус изобразил тонкую улыбку. Как тот забавный человек в гавани, он сказал: "Я так понимаю, вы продаете их не за красоту их песни?"


"Ну ...нет". И снова Соклей признал то, что вряд ли мог отрицать. Он попытался заговорить: "Пойдем со мной во внутренний двор, и ты поймешь, почему мы их продаем".


Он провел итальянца через прихожую в довольно тесный дворик в центре дома. Там стоял Менедем, уперев руки в бока, и сердито смотрел на павлина.Может быть, он задремал, и это его разбудило. И там стоял сам павлин, полностью расправив свой глазчатый хвост, демонстрируя себя павину, который не обращал на него никакого внимания. Может быть, именно поэтому он кричит, подумал Сократ - в некотором смысле павлин не так уж сильно отличался от человека.


"О", - тихо сказал Геренний Эгнатий, а затем что-то на своем родном языке - осканском, как предположил Соклей. Звуки не так уж сильно отличались от греческих, хотя, конечно, Соклей не мог понять слов. Через мгновение самнит пришел в себя и вернулся к греческому: "Теперь я понимаю.Какова твоя цена?"


"Прежде чем мы поговорим о подобных вещах, позвольте мне представить вам моего двоюродного брата Менедема, сына Филодемоса", - сказал Соклей. "Менедем, здесь у меня Херенний Эгнатий, который интересуется павлинами".


Менедем мгновенно превратился из ворчливого в обаятельного, пожал итальянцу руку и сказал: "Очень рад с вами познакомиться, сэр. Могу я предложить вам кубок вина? Боюсь, это всего лишь местный винтаж, хотя, если вы захотите наш ариусианский, я мог бы достать вам образец."


Геренний Эгнатий покачал головой; как это было с финикийцем Химильконом и многими другими варварами, для него это означало "нет". "Для меня вполне подойдет местное вино. Я ищу способ выделиться. Многие торговцы привозят в Италию прекрасное вино; некоторые даже привозят его в Самниум. Но я никогда не видел такой птицы, как эта ". Его глаза то и дело возвращались к сверкающему полихромному великолепию оперения павлина.


"У нас есть только один павлин". Менедем поднял большой палец вверх, чтобы подчеркнуть это."У нас есть четыре павы, и у нас есть - сколько сейчас яиц, Соклей?"


"Двадцать девять", - ответил Соклей: он был тем парнем, который следил за происходящим. "Первые из них должны начать вылупляться менее чем через полмесяца".


"Спасибо."Менедем опустил голову и продолжил: "Тогда двадцать девять яиц. Если вы не сделаете нам экстраординарного предложения по поводу павлина, мы предпочли бы продать вам обезьянью шкурку или несколько яиц, чтобы вы могли завести собственное стадо в ... ?"


"Я живу в Каудиуме". Самнит снова покачал головой и указал на павлина."Это та птица, которую я хочу. Я также куплю пава, чтобы самому разводить павлинов".


У него не было недостатка в грубости. Мягко Соклей сказал: "Как сказал тебе мой кузен, тебе пришлось бы сделать экстраординарное предложение, потому что мы, вероятно, не смогли бы так много выручить за других павлинов и яйца без павлина, чтобы показать, что покупатель действительно получает".


"Я понимаю", - сказал Геренний Эгнатий. "Я также понял твоего кузена.За пару птиц я заплачу пять миней серебра деньгами Тара".


"Пять миней". Соклей изо всех сил постарался, чтобы его голос звучал задумчиво, а не восхищенно. Это была гораздо большая сделка, чем у Менедема, и он заплатил за все шесть павлинов. Конечно, самниты не знали, сколько они заплатили.


Не успела эта мысль прийти ему в голову, как Менедем сказал: "Прости, господин, но мы должны получить прибыль. Десять миней за пару было бы, но пять?" Он покачал головой. Если ему и было трудно скрыть свой восторг, он этого не показал.


"Я уверен, что ты получил бы прибыль от десяти миней", - сказал Геренний Эгнатий. Началась торговля. Все происходило по знакомым линиям - за исключением того, что самнит не осознавал, насколько велико было его начальное предложение. Соклей и Менедем позаботились о том, чтобы он тоже ничего не понял: они торговались с ним так упорно, как будто первое предложение было запредельно низким. Сражаясь за каждую драхму, они заставили его думать, что это так.


"Тарентинедрахма легче или тяжелее нашей?" Спросил Менедем, когда торговец подошел к концу.


"Немного тяжелее", - ответил Соклей, которому пришлось менять деньги - и платить фифи за то, что он это сделал.


"Ну что, тогда возьмем восемь минаев, пятьдесят драхманов?" Сказал Менедем.


Но теперь Соклей был тем, кто вскинул голову. "Нет. Я думаю, восемь миней, семьдесят пять драхманов - это меньшее, что мы можем взять. Я вообще ненавижу спускаться ниже девяти миней. Он скрестил руки на груди и одарил Геренния Эгнатия таким каменным взглядом, на какой был способен. Он не думал, что самнит откажется от сделки - парень уже уговорил себя купить птиц, а это означало, что он должен был уговорить людей, которым они принадлежали, продать их.


И, конечно же, Геренний Эгнатий кивнул, показывая, что согласен. "Я заплачу тебе восемь минаев, семьдесят пять драхманов Тараса за павлина и павину", - сказал он и протянул руку. Соклей и Менедем по очереди обхватили его. Самнит сказал: "Позволь мне вернуться в дом моего друга-гостя. Мои рабы и я принесем тебе деньги сегодня днем".


"Этого хватит", - сказал Соклей, и Менедем опустил голову. Соклей продолжил: "Если ты не возражаешь, что я спрашиваю, зачем ты вообще привез сюда столько денег, тоТарас? Это не могло быть из-за павлинов".


"Нет", - сказал Геренний Эгнатий. "Я пришел сюда, чтобы купить красивую женщину и привезти с собой ее обратно. Но твои птицы еще лучше выделят меня среди моих соседей.Любой может купить шикарную женщину, но павлина может получить не каждый ".


"Я понимаю", - сказал Соклей, и он тоже понял. Карьерист, вот кто он такой. Соклей должен был бороться, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. Кто бы мог подумать, что в захолустном итальянском городке появились социальные карьеристы?


С предвкушением в голосе Херенний Эгнатий добавил: "Я бы хотел, чтобы Геллий Понтий сразился со мной сейчас". Он поклонился Соклею, а затем Менедему. "Спасибо, джентльмены. Увидимся сегодня днем".


Как только он ушел, Менедем сказал: "Аристидас!"


"Что это?" - спросил моряк, служивший швейцаром.


"Поспеши к Теафродиту", - ответил Менедем. "Собери шесть или восемь матросов и доставь их сюда так быстро, как только сможешь. Пусть они принесут мечи - не ножи, а шпаги - и наденут шлемы, если они у них есть. Не теряйте времени - двигайтесь."


Аристид опустил голову и исчез. Соклей сказал: "Ты не думаешь?"


"Что он попытается разделать птиц, вместо того чтобы заплатить за них?" Менедем пожал плечами. "Тесамниты - воины, что означает, что они становятся грабителями, если видят возможность. Если он не увидит возможности, я думаю, он будет мягким, как разбавленное вино, и сладким, как мед ".


Соклею не пришлось долго раздумывать над этим, прежде чем он сказал: "Вероятно, ты прав. Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть".


"Именно так я и думал", - сказал Менедем. "Я тоже собираюсь надеть свой меч.А тебе следовало бы достать свой и пристегнуть его".


"Я?" Соклеосу это и в голову не приходило. "Но я безнадежный дубина, когда дело доходит до драк".


"Ты это знаешь, и я это знаю, но Геренний Эгнатий этого не знает", - сказал Менедем. "Все, что он знает, это то, что ты выше, чем кто-либо может себе позволить, и что у тебя на поясе будет меч. Никто, кто не видел, как ты работаешь в спортзале, не хочет с тобой проблем ".


Очевидный вывод заключался в том, что любой, кто видел Соклея на его упражнениях, не стал бы сильно беспокоиться о нем. Поскольку очевидный намек был правдой, он сказал не больше, чем: "Позволь мне порыться в моем снаряжении. Надеюсь, я не оставил клинок на "Афродите"."


"Лучше бы тебе этого не делать!" - воскликнул Менедем.


"Тарас - цивилизованный город", - с достоинством сказал Соклей. "Разве я варвар, да еще вооруженный внутри полиса?" Но затем, автоматически взглянув на другую сторону вещей, он продолжил: "Конечно, Тарас - не обычный полис, как те, что были в Элладе, не с италийскими варварами по ту сторону границы. И дальше на север есть несколько городов, которые когда-то были эллинскими, но их захватили итальянцы ".


"Спасибо за урок истории, но прибереги его для другого раза", - сухо сказал Менедем."Что тебе нужно сделать сейчас, так это найти тот меч".


Соклей порылся в двух вещевых мешках, которые он захватил с корабля. К своему собственному удивлению, он обнаружил меч на дне второго. Бронзовые ножны хлопнули по его левому бедру после того, как он надел пояс с мечом. Он чувствовал, что ему следует немного наклониться вправо, чтобы компенсировать вес клинка и ножен.


Менедем, напротив, выглядел весьма впечатляюще воинственно с мечом на бедре. "Чего бы я хотел, так это иметь копье гоплита", - сказал он. "Но нет особого смысла брать его с собой на борт корабля, не так ли?"


Кто-то постучал в дверь арендованного дома. "Если это самнит, который здесь так скоро, я бы хотел, чтобы у тебя тоже было копье", - сказал Соклей. Но это был не он - это был Аристидас, вернувшийся с "Афродиты" с полудюжиной мужчин, среди которых был Диокл.


"Значит, вы продали пару птиц, не так ли?" - спросил гребец. "Полагаю, из этого получится отличная серебряная тарелка. Я ни капельки не виню тебя за то, что ты хотел убедиться, что получишь это ". Вместо меча у него была крепкая дубинка с железным наконечником.Соклей не захотел бы противостоять ему.


Пара матросов выглядели немного измотанными вином, но все они, казалось, были готовы к драке, если до этого дойдет. Соклей надеялся, что этого не произойдет. Но его кузен был прав: готовность к неприятностям делала их менее вероятными.


Полчаса спустя раздался еще один стук. Соклей снова открыл дверь. Там стоял Геренний Эгнатий. У него тоже был меч на бедре. Четверо коренастых, широкоплечих мужчин за его спиной не были похожи на рабов - они были похожи на солдат. Все они носили шлемы, трое из бронзы, один из железа. У одного из них действительно было копье; у остальных были мечи. Увидев клинок на поясе Соклея, самнит сказал: "Я не хочу, чтобы меня ограбили, когда я таскаю деньги по улицам".


"Конечно, нет", - спокойно ответил Соклей. Он отступил в сторону. "Войдите".


Слуги самнита и матросы с "Афродиты" переглянулись. Геренний Эгнатий спокойно обошелся с вооруженными эллинами. "Я вижу, вы люди, которые никому не позволяют несправедливо использовать вас", - сказал он. "Это очень хорошо".


"Не то чтобы ты сделал бы такое", - сказал Соклей, не слишком приподняв бровь.


"Конечно, нет", - вежливо ответил Геренний Эгнатий. "Возможно, это и к лучшему, что у нас нет недопонимания".


"Действительно". Брови Соклея поднялись немного выше. "Я надеюсь, что ты захватил деньги, а также своих слуг, на тот случай, если они тебе понадобятся".


"Я так и сделал". Если Геренний Эгнатий и заметил сарказм Соклея, он не подал виду. Он обратился к одному из своих людей в Оскане. И снова Соклей был поражен тем, насколько звуки этого языка были похожи на звуки греческого, хотя он не мог разобрать ни одного слова. Самниту пришлось повториться, во второй раз повысив голос; его слуги были так же очарованы первым видом пика, как и он сам. Демонстрация птицы даже удержала их от того, чтобы посылать матросам с "Афродиты" множество немых вызовов.


Кожаный мешок, который самнитский слуга вручил Соклею, был приятно набит серебром. "Благодарю тебя", - сказал Соклей. Судя по пожатию плеч самнита, парень не знал греческого. Соклей повернулся к Гереннию Эгнатию. "Как только я пересчитал монеты, птицы твои".


Отсчет 875 драхмай занял некоторое время. В мешке было меньше 875 монет, поскольку в нем находились дидрахмы и тетрадрахмы, а также серебряные монеты стоимостью в одну драхму. Не все из них были тарентинскими монетами; изрядное количество пришло из Сиракуз. Соклей пошел в заднюю комнату и взвесил сиракузскую драхму против тарентинской. Когда монета из Сиракуз оказалась тяжелее, он вернулся и продолжил считать, не сказав больше ни слова.


Наконец, он опустил голову. "Это полная плата за павлина и за одну павину", - официально сказал он и протянул руку Гереннию Эгнатию. Так же формально, как и Самнит, он обнял ее.


"Как мне отнести птиц обратно в дом моего друга-гостя?" Спросил Геренний Эгнатий.


"Если хотите, я могу продать вам клетки, в которых мы привезли птиц из Эллады", - ответил Соклей. "Или, если хочешь, можешь накинуть им на шеи веревки, чтобы они не убежали. Я бы не стал просто гонять их стадом по улицам Тара - они могут бегать так же быстро, как и человек ".


Геренний Эгнатий снова выпрямился. Говоря так гордо, как мог бы эллин, он сказал: "Я думаю, пятеро мужчин могут управлять двумя птицами". Он сменил язык. После пары фраз Оскана его последователи кивнули. Они подумали, что смогут справиться и с павлином.


Соклей пожал плечами."Птицы твои, о лучший. Делай с ними, что тебе заблагорассудится. Ты задал мне вопрос, и я ответил на него, как мог."


Возможно, у пары самнитов был опыт выпаса гусей, поскольку им удалось без особых проблем выпроводить павлина за дверь и вывести его на улицу. Соклей закрыл за ними дверь. Когда он вернулся во двор, Менедемосс сказал: "В любом случае, две несчастные птицы исчезли".


"Им тоже много прощаний", - сказал Соклей. "Может быть, мы поскорее избавимся от остальных."Оба кузена склонили головы.


Гилиппос был толстосумом, сколотившим состояние на вяленой рыбе. Его андрон был большим и, по отарентинским стандартам, великолепно украшенным, хотя Менедему картины на обоях, кушетки и даже кубки для вина в мужской спальне казались безвкусными и занятыми. Сам Гилиппос тоже был безвкусным, с тяжелыми золотыми кольцами на нескольких пальцах.


Он погрозил одним из этих пальцев Менедему, который полулежал на ложе рядом с ним. "Ты был молодцом, продав этому варвару единственного павлина, который у тебя был", - сказал он.


Менедем ответил: "Он хорошо заплатил мне. Его серебро не хуже любого другого". Лучше, чем было бы у вас, подумал он, потому что вы были бы осторожны, чтобы дать мне точный вес металла, о котором мы договорились, и ни на волос больше. Если бы все города были чеканены по одному стандарту, жизнь была бы проще. При таких обстоятельствах парень, который прилагал усилия в своих отношениях с деньгами, имел преимущество перед человеком, который этого не делал.


Гилиппос снова погрозил пальцем. Его рабы уже убрали тарелки с ужином - он подал кальмаров, осьминогов, устриц и угрей с сайтосом: никакой сушеной рыбы для его гостей, - но церемония, которая должна была последовать, еще не началась. Он сказал: "А сцена, которую он устроил на улицах, когда доставлял павлина в дом, где он остановился! Мой дорогой друг, вы не смогли бы сделать большего для повышения спроса на птиц, даже если бы пытались в течение года. Все видели павлина, и все хотят его ".


Соклей разделил ложе с Менедемом. Как обычно, Менедем взял на себя руководство, хотя его двоюродный брат был старше. Соклей не жаловался; он никогда этого не делал. Однако теперь он заговорил: "Этот парад был идеей самнитов, а не нашей. Я предложил продать ему две клетки с павлинами. Я даже предложил ему использовать веревки, чтобы птицы не разбегались в разные стороны. Он не стал слушать."


"И вот, - добавил Менедем с усмешкой, - он заставил половину людей в Тарасе гоняться за его драгоценным павлином - и за павой тоже. Ты прав, лучший, - он наклонил голову к Гилиппосу, - мы не смогли бы привлечь больше внимания людей к птицам, если бы сделали что-то специально".


"Ты, конечно, не мог". Поставщик сушеной рыбы посмотрел мимо Менедема на Соклея."Что касается попытки что-то сказать итальянцу, ну..." Он тряхнул головой. "Я не думаю, что это возможно. Самниты упрямы, как мулы, и римляне к северу от них такие же плохие. Неудивительно, что они снова упрямятся ".


"Опять?" Соклей выглядел заинтересованным. Менедем распознал нетерпение в голосе своего кузена - он надеялся, что тот узнает о каком-нибудь неясном эпизоде истории, которого не знал раньше. Конечно же, Соклей продолжил: "Они сражались раньше?" Это был, как предположил Менедем, безобидный порок.


"Да, поколение назад", - ответил Гилиппос. "Римляне выиграли ту битву, и самниты снова вступили с ними в войну десять или двенадцать лет назад. Недавно они выиграли крупную битву, но римляне были слишком упрямы, чтобы сдаться, так что с тех пор они просто ругаются друг с другом ".


Другой гость "Гилиппоса", тарентинец с лицом, похожим на вяленую рыбу хозяина, сказал: "Самниты, которые захватили некоторые из наших полисов в Кампании, в наши дни почти цивилизованны".


"Что ж, так и есть, Макробиос, некоторые из них". Но на Гилиппоса, похоже, это не произвело особого впечатления."И некоторые из эллинов, которым приходится жить под их властью, тоже почти цивилизованны, если вы понимаете, что я имею в виду. Греческий с осканским акцентом уродлив, независимо от того, исходит ли он из уст самнита или эллина ".


"Это звучит лучше, чем греческий с латинским акцентом", - сказал Макробиос.


"Что такое Латин?" Менедем и Соклей задали вопрос одновременно.


"Язык, на котором говорят римляне", - ответил Макробиос с рыбьим лицом. Он поднял руку с растопыренными пальцами. "Мы говорим пенте. Когда самниты имеют в виду пять, они говорят "помпе" - не сильно отличается, а? Так что вы можете понять самнита, когда он говорит по-гречески."


"Что Геренний Эгнатий говорил не так уж плохо", - согласился Менедем.


"Но когда римляне имеют в виду пять, они говорят квинке", - Макробиос произнес слово варваров с явным отвращением. "Я спрашиваю тебя, как может тот, кто издает подобные звуки, выучить хороший греческий?"


"Однако некоторые из этих кампанских городов неплохо устроились, даже если ими правят самниты", - сказал Менедем. "Я подумывал о том, чтобы забрать "Афродиту" таким образом после того, как закончу здесь все дела, какие смогу".


Макробиос пожал плечами."Конечно, как ты захочешь. Возможно, я увижу тебя снова позже. С другой стороны, возможно, я тоже этого не сделаю". Его ясный намек заключался в том, что, возможно, после этого никто больше не увидит Менедема.


С некоторым раздражением Менедем спросил: "Как ты думаешь, было бы разумнее отправиться в Сиракузы? Клянусь богами, я так не думаю".


"Ну, я тоже", - признал тарентинец. "Если Агафокл не предпримет чего-нибудь экстраординарного, я не вижу, как он сможет удержать Карфаген от захвата своего города. И он правит Сиракузами уже семь лет, так что я не знаю, что он может сделать такого, чего еще не сделал ".


"Тогда ты видишь мою проблему", - сказал Менедем. "Я не собираюсь разворачиваться и отправляться прямиком обратно в Элладу, когда покину Тарас, так что еще я могу сделать?"


"Поверь мне, я рад, что это не моя забота". Макробиос наклонился вперед. "Скажи мне, какую цену ты просишь за павлиновые яйца?"


"Тридцать драхманов", - сразу ответил Менедем; они с Соклеем побывали в этой местности и продали пару яиц по такой цене. "Судя по их размеру, я бы также сказал, что для них лучше подойдет утка или гусь, чем курица".


"А предположим, я потрачу тридцать драхманов, и яйцо не вылупится? Что тогда?" Потребовал Макробиос.


Настала очередь Менедема пожать плечами. "Боюсь, это тот шанс, которым ты пользуешься. Я не бог, чтобы заглядывать внутрь яйца и определять, хорошо оно или плохо".


"Скоро у нас появятся билеты на продажу - и по гораздо более выгодной цене", - добавил Соклей. "Вы сможете сэкономить немного денег, если захотите немного поиграть".


"Я уверен, ты попросишь чего-нибудь возмутительного", - пробормотал Макробиос.


Менедем улыбнулся своей самой ослепительной улыбкой. "У вас есть некоторые сограждане, которые так не думают. У вас даже есть сосед-варвар, который так не думал. Если ты хочешь быть среди первых, О лучший, ты должен заплатить цену. Если бы у нас был второй корабль с павлином в Тарас, мы не смогли бы запросить и близко столько - потому что на первом корабле было бы ".


Макробиос выглядел таким несчастным, что его можно было принять за рыбу на крючке. Но он сказал: "Дом, о котором ты говоришь, находится к северу от рынка, не так ли? Может быть, увидимся завтра."Прежде чем Менедем успел ответить, Макробиос указал на дверь. "А, вот и рабы Гилиппа с вином".


Менедем указал на insurprise. "Это кувшины с нашим ариусианским".


"Я продал их его мажордому сегодня днем", - сказал Соклей немного самодовольно. "Ты с кем-то ссорился из-за павина".


"Кратс горшечник", - тихо ответил Менедем: человек, о котором шла речь, откинулся на несколько диванов в сторону. "Он не согласился бы на нашу цену".


"Ну, мажордом Джилиппоса так и сделал. Он так странно разговаривает, что, возможно, он один из этих римлян ".Соклей наклонился вперед, чтобы прошептать на ухо Менедему: "А теперь мы выпьем немного вина, которое мы только что продали. Мне это очень нравится".


"Я тоже", - усмехнулся Менедем.


Раб Гилиппоса налил немного ариусиана в метаниптрон, из которого они выпили первый, аккуратный, тост за симпосион и совершили возлияние Дионису. Гости одобрительно замурлыкали. Менедем подумал, будут ли они достаточно благодарны, чтобы избрать его симпозиархом, но вместо этого они выбрали Кратеса. Менедем не был удивлен или оскорблен; горшечник был одним из их круга, пока он был гостем.


Кратес был солидным мужчиной лет под тридцать или чуть за сорок, достаточно красивым, чтобы за ним, вероятно, много ухаживали в юности. "Ариусиан, да?" - сказал он, и Гилиппос наклонил голову и помахал Менедему и Соклеосу, чтобы напомнить людям в андро, откуда это пришло. Кратес встал и заявил: "Поскольку вино такое изысканное, пусть его смешают один к одному с водой".


Все захлопали.Менедем громко рассмеялся. Повернувшись к Соклеосу, он сказал: "Это не его вино, так почему бы ему не смешать его щедро?"


"Мы все собираемся быть очень, очень пьяными". В голосе Соклея звучало неодобрение. "Я не помню последний симпозиум, на который я ходил, где они смешивали его один к одному. Это слишком крепко".


"Тогда неудивительно, что ты не помнишь". Менедем снова рассмеялся. Его кузен выглядел раздраженным из-за намеренного недопонимания. Менедем бывал в хороших местах, где вино равномерно смешивалось с водой. Они не были похожи на те, что в доме его отца или дяди, но по-своему были забавными. Он спросил Гилиппоса: "Где тот дом, который называется "трирема"?" Я знаю, что это где-то в Великой Элладе. Это здесь?"


"Тетрирем"? Эхом повторил Соклей. "Я этого не знаю".


"Хочу", - сказал их хозяин. "Нет, это не здесь - это в Акрагасе, на южном побережье Сицилии. Участники симпозиума так напились, что подумали, что попали в шторм на море, и начали выбрасывать мебель из окон, чтобы облегчить корабль. Когда люди услышали шум, они пришли посмотреть, что происходит, и начали таскать диваны, столы и стулья, а парню, в чьем доме это было, потребовалось немало времени, чтобы вернуть вещи обратно, как только он протрезвел. " Он ухмыльнулся. "Это то, что я называю симптомом".


Он, казалось, не возражал против того, что Крат заказал крепкое вино. Там, в Элладе, италики славились развратом. Соклей по-прежнему выглядел чопорно-несчастным. Менедему нравились симпозиумы его отца, но ему нравились и более дикие виды. Оглядываясь на своих родственников, пока рабы смешивали вино, он сказал: "Я не думаю, что тебе придется вспоминать своего Еврипида сегодня вечером".


"Вероятно, нет", - согласился Соклей, - "хотя за его стихи выкупили некоторых афинян, захваченных сиракузянами в Пелопоннесской войне".


Вместо давно ушедшего в прошлое Менедема посетила мысль о кубке крепкого вина, который протянул ему раб Гилиппоса - невысокий, широкоплечий итальянец. Прежде чем выпить, он сделал паузу, чтобы насладиться киликсом. Его чистая форма свидетельствовала об Афинах столетней давности, но желтая и фиолетовая глазурь, сопровождавшая обычные красные, белые и черные цвета, и его очевидная новизна говорили об обратном. Он кивнул Кратесу. "Работа из вашего заведения?"


"Ну, да, собственно говоря", - ответил горшечник с довольной улыбкой. "Как хорошо, что ты догадался".


"Это хороший пирог", - сказал Менедем. Кратес не купил сегодня пава, но он может вернуться.


Он снова улыбнулся. "Спасибо". Он попробовал вино. Его брови приподнялись. "О, это очень вкусно. Я люблю местные вина - не поймите меня неправильно, - но по сравнению с ними они кажутся уксусом. Если вы не возражаете, если я спрошу, сколько заплатил Джилиппос?"


"Соклей?" - переспросил Менедем; он и сам не знал.


"Я совсем не возражаю", - сказал его двоюродный брат. "Он заплатил сорок восемь драхмай теамфора".


Менедем подождал, пока Кратес поморщится. И Кратес поморщился, но не слишком сильно. "Это круто", - сказал он, но затем снова отхлебнул. "Хотя я понимаю, почему он заплатил за это". Пара других участников симпозиума также издали восторженные звуки.


"Ты поймешь, о наилучший, нам на Хиосе досталось недешево", - сказал Менедем, - "и, конечно, единственным недостатком торговой галеры является высокая стоимость заработной платы экипажа. Я действительно не представляю, как я могу спуститься ". Он продал за меньшую цену мыс Тайнарон, но Тайнарон был намного ближе к Хиосу. И родителям не нужно было знать, за что он это там продал.


Вошли две флейтистки, одна с одной флейтой, другая с двумя. На обеих были короткие туники из тонкого, просвечивающего полотна. Прежде чем они начали играть, Менедем крикнул им: "Приветствую вас, девушки! Кто ваш хозяин? Возможно, ему захочется узнать, что у меня на продажу есть прекрасный Коансилк, такой прозрачный, что мужчины будут задаваться вопросом, носишь ли ты вообще что-нибудь. Возможно, таким образом вы бы тоже получили несколько дополнительных чаевых для себя ".


"Мы принадлежим человеку по имени Ламахос, сэр", - ответила девушка с двойной флейтой. "Вы можете найти его недалеко от храма Посейдона". Она вздохнула. "Я бы хотела носить шелк".


"Спасибо,милая". Менедем послал ей воздушный поцелуй. "Ты бы хорошо в нем смотрелась". Она подчеркнуто улыбнулась ему. Он тоже улыбнулся, даже если не считал ее особенно хорошенькой. Хорошенькая она или нет, из добровольной рабыни получился бы гораздо лучший партнер, чем из той, которая всего лишь делала то, что должна была делать.


Соклей сказал: "Я не знаю, как ты это делаешь, но ты всегда это делаешь. Ты заставил ее есть из твоей ладони".


"Это не так уж трудно", - ответил Менедем. "Ты мог бы сделать это сам, если бы настроился на это".


"Я не слишком высокого мнения о ее внешности", - сказал Соклей. Менедем ожидал, что он скажет что-то в этом роде. Его кузен, казалось, чаще всего находил причины, чтобы не проводить много времени.


"Разошлите вино по кругу еще раз", - сказал Кратес рабам Гилиппоса. - Конечно же, этот симпозиум будет посвящен выпивке. Симпозиарх помахал девушкам-флейтисткам. "Давайте и мы послушаем музыку". Девушки поднесли флейты к губам и начали играть песню о любви в плачущем лидийском стиле. Это была незнакомая Менедемоску мелодия, но пара гостей начали подпевать ей.


Он наклонился к хозяину. "Это тарентинская песня?"


Джилиппос покачал головой. "Я думаю, это происходит из региона, городка прямо напротив Сицилии на итальянском побережье. Тем не менее, последний год или около того это было в моде в Великой Элладе ".


"Интересно, как я упустил это, когда был в этих краях прошлым летом". Менедем пожал плечами."Такие вещи случаются".


Пока две девушки-флейтистки играли, в андрон вошел красивый молодой жонглер. Он был обнажен; его намасленное тело блестело в свете факелов. Глаза Гилиппоса и нескольких других гостей жадно следили за ним, пока он подбрасывал в воздух мячи, ножи и чашки.


Менедем повернулся к Состратосу. "Он совсем неплох. Как бы тебе понравилось, если бы он поиграл с твоими мячами?" Его двоюродный брат сделал глоток вина. Он фыркал и брызгал слюной, производя хорошее впечатление человека, задыхающегося насмерть. Менедем рассмеялся. Он поднял свой кубок, чтобы показать рабам, что он пуст. Один из них поспешил наполнить его.


Пока жонглер переходил от стола к столу, Кратес поднялся со своего ложа и подошел к Гилиппосу."Что дальше?" он спросил. "Есть ли у вас танцовщицы там, во дворе?"


"Конечно, хочу", - ответил Гилиппос, - "пара кельтов из кельтской страны по эту сторону Альп. Ты готов к их появлению?"


"Я думаю, да", - сказал Кратес. "Люди становятся веселее, и ничто так не оживляет обстановку, как пара обнаженных девушек". Он обратился к одному из рабов Гилиппоса, который подошел к дверному проему и крикнул в темноту за ним.


Участники симпозиума захлопали в ладоши и заулюлюкали, когда танцоры, грациозные, как леопарды, прыгнули в андрон и начали вращать колеса телеги. Менедем присоединился к аплодисментам, но больше ради вежливости, чем по чему-либо другому. Девушки были приятной формы, но бледные, как рыбьи брюшки, с волосами цвета нетронутой меди - совсем не в его вкусе. Обе они также были на несколько пальцев выше его.


Он сделал глоток из своей чашки вина, затем наклонился к Соклею. "Не знаю, как ты, но я бы не хотел спать с женщиной, которая выглядит так, будто может меня побить".


Соклей не ответил.Взглянув на своего кузена, Менедем засомневался, слышал ли он его вообще. Соклей смотрел на двух рыжеволосых танцовщиц так, словно они были первыми обнаженными женщинами, которых он когда-либо видел в своей жизни, выражение его лица было чем-то средним между благоговением и неприкрытой похотью. "Разве они не прекрасны?" пробормотал он, больше для себя, чем для кого-либо другого.


"Забавно выглядит, если хочешь знать мое мнение", - ответил Менедем. Это заставило Соклея обратить на него внимание и посмотреть на него так, как будто он никогда не слышал ничего более идиотского за все дни своего рождения.Менедем похлопал его по плечу. "Неважно. Некоторые мужчины скорее стали бы охотиться за мальчиками. Некоторым нравятся худые женщины, другим - округлые. Если ты хочешь попытаться приручить одного-двух диких кельтов, вперед. В любом случае, ты крупнее их."


"Они... необычные", - сказал Соклей. Менедем только пожал плечами. Что было необычным, с его точки зрения, так это то, что Соклей проявлял интерес к женщинам на симпозиуме. Гораздо более вероятно, что он не хотел иметь с ними ничего общего.


"Наслаждайся", - сказал ему Менедем. "Для этого они и существуют". Он допил вино в своем кубке, затем поставил киликс и поднялся на ноги. Андрон, казалось, слегка покачнулся, когда поднимался. Ариусиан был силен с самого начала, и если разбавить его только своей порцией воды, он все еще оставался очень крепким. Он поклонился Гилиппосу и вышел во внутренний двор, чтобы расслабиться.


Каким бы ярким ни был свет на торшере в мужском туалете, он не проникал далеко за дверь.Менедем на мгновение остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте снаружи, затем подошел к дальней стене и задрал тунику. Позади него обрывки песни, сопровождавшей музыку флейтисток, становились все более хриплыми. Затем множество мужских голосов разразилось громким, непристойным приветствием. Он знал, что это означало: по крайней мере, одна из девушек начала что-то делать для одного из мужчин. Он надеялся, что она выбрала его кузена. Соклей заслуживал большего удовольствия, чем обычно получал.


Когда Менедем повернул того обратно к андрону, женщина, находившаяся всего в нескольких локтях от него, удивленно ахнула. "Кто ты?" - спросила она. "Что ты здесь делаешь?"


Должно быть, она не заметила его в полумраке, пока он не пошевелился. Он тоже ее не видел. "Я Менедемос, сын Филодемоса, один из гостей Гилиппоса", - ответил он."А кто ты, дорогая?"


"Меня зовут Филлис", - сказала она ему. "Я спустилась из женского туалета подышать свежим воздухом, потому что там наверху так жарко и душно, и я не могла уснуть из-за всего этого шума от симпозиума. Я не ожидал, что кто-нибудь внутри меня заметит ".


"Мне пришлось избавиться от части выпитого вина". Менедем попытался разглядеть, как она выглядела, но в тусклом свете ему не очень повезло. Хотя она была не выше, чем он, - наоборот, - и голос у нее был молодой. "Как насчет того, чтобы покувыркаться, дорогой? Не хочешь прислониться к стене?"


Она тихо рассмеялась."Ты быстро работаешь, не так ли?" - сказала она, а затем, снова хихикая, "Почему бы и нет? Иди сюда, где темнее - и поторопись".


"Я бы последовал за тобой куда угодно", - сказал Менедем. Она отвела его в угол, где действительно было темно, затем наклонилась вперед и наклонилась. Менедем встал позади нее и потянул за ее хитон, затем задрал свой. Он вошел в нее сзади, его руки сжимали ее ягодицы. Она издала негромкий мяукающий возглас удовольствия, который обеспокоил бы его больше, если бы андрон не был таким шумным - и если бы он не растратил себя мгновением позже.


Филлис быстро привела свою одежду в порядок. "Мне нужно вернуться наверх", - сказала она. "Ты был милым".


"Позволь мне дать тебе половину драхмы", - сказал Менедем.


Она оглянулась на него через плечо, торопясь к лестнице. "Ты думал, я одна из домашних рабынь?" Ее смех состоял из вздоха, без голоса, но все равно был полон веселья. Тряхнув головой, она сказала ему: "Я жена Гилиппа". Она поспешила вверх по ступенькам и исчезла.


Менедем уставился ей вслед, разинув рот, как будто она ударила его камнем по голове. "О, клянусь богами, - пробормотал он, - как мне влезть во все это?" Но ответ на этот вопрос был слишком очевиден - и входить в нее было очень приятно.Он тоже рассмеялся, хотя было бы не так смешно, если бы его хозяин узнал.


Когда он возвращался на андрон, Гилиппос спросил: "Что ты там так долго делал?Трахал одну из рабынь?"


"Фактически, да", - ответил Менедем - он не мог похвастаться перед мужем, которому только что наставил рога. Ответ вызвал восторженные возгласы большинства зрителей. Он покачал бедрами вперед и назад, что вызвало еще больше возгласов."Она сказала, что в женской половине было слишком жарко, но я и там сделал довольно жарко".


"Находчивый Одиссей", - сказал Гилиппос.


Но твоя Филлис - не Пенелопа, подумал Менедем. Он подумал, взял бы он ее, если бы знал, что она жена магната из вяленой рыбы. Он недолго размышлял. Он не был философом, но он знал себя довольно хорошо. Он не заходил в Галикарнас, потому что некий известный тамошний торговец сделал бы все возможное, чтобы убить его за то, что он хорошо провел время с женой этого парня.


Раб подал ему новый кубок вина. "Спасибо", - сказал он. "Похоже, мне придется выпить это стоя - для меня сейчас нет места на моем ложе". Соклей и рыжеволосая кельтская танцовщица с ним оба были крупными людьми, и из-за того, как они метались, диван едва хватал места для них двоих, не говоря уже о ком-то еще. Флейтистки и жонглер развлекали других гостей, в то время как другая танцовщица, потная и несчастная, стояла, прислонившись к стене: кроме Соклея, казалось, никого особо не интересовал огромный партнер по постели-варвар.


К тому времени, как Соклей закончил то, что делал, Менедем почти допил свое вино. Он восхищался выносливостью своего кузена. Как, очевидно, и кельтская девушка. "Я не думала, что найду такого мужчину среди эллинов, действительно, и не думала", - сказала она по-гречески с музыкальным акцентом. Лицо Соклея озарилось так, что казалось, он светится ярче факелов. То, что это вполне могло быть чисто профессиональной похвалой, казалось, никогда не приходило в голову обычно столь рациональному кузену Менедема.Менедем также не собирался просвещать Соклея. Со счастливым человеком было легче иметь дело, чем с мрачным.


С улицы доносились звуки веселья. Кто-то постучал в дверь дома Гилиппоса. Когда одна из домашних рабынь открыла его, во двор, а затем в андрон ввалилась другая группа участников симпозиума. Венки и ленты украшали их волосы; с ними вошли еще танцовщицы. Они казались более молодой, шумной и пьяной толпой, чем большинство гостей Джилиппоса.


К тому времени Гилиппос был уже достаточно увлечен своими кубками, чтобы не обращать на это внимания. "Добро пожаловать, добро пожаловать, трижды желанный гость!" - воскликнул он и позвал своих рабов, чтобы принесли еще вина.


Соклей проснулся на следующее утро с головой, которую он с радостью променял бы на что-нибудь маленькое, никчемное и тихое, не то чтобы кому-то понравилась его голова в ее нынешнем плачевном состоянии. Он смутно помнил, как, пошатываясь, возвращался в арендованный дом рука об руку с Менедемом, сопровождаемый парой факелоносцев, каждый из которых пытался выделиться больше другого, и у обоих это получалось слишком хорошо.


Затем он вспомнил кельтскую девушку. Внезапно его голова перестала так сильно болеть. Может быть, ему понравилась ее внешность, потому что он переспал с рыжеволосой фракийской рабыней, принадлежавшей его семье.И, возможно, он переспал с ними обоими, потому что рыжеволосые женщины нравились ему. Он усмехнулся, вставая с постели и накидывая свой хитон. Это звучало так, как будто это могло быть темой одного из диалогов, которые Платон вложил в уста Сократа, даже если это было непристойно.


Когда он вышел во двор, Менедем рассыпал ячмень для павлина. Менедем подумал о том, что чувствовал Соклей. Тем не менее ему удалось улыбнуться. "Привет", - сказал он. "Это была отличная ночь, не так ли?"


"Так оно и было", - согласился Соклей. "Мне бы не помешало немного вина - хорошо разбавленного вина - чтобы снять головную боль".


"Я уже делал это", - сказал его кузен. "Это немного помогает - не сильно".


"Ничто так не помогает от похмелья". Соклей пошел на кухню, зачерпнул немного воды из гидрии и налил ею вино в чашу. Сделав несколько глотков, он вышел обратно во внутренний двор. "Я подумал, что мог бы пойти и найти сегодня дом этого Ислам Махоса, узнать, не хочет ли он купить немного нашего шелка, чтобы украсить своих девушек".


Он старался, чтобы его голос звучал лабораторно небрежно, но недостаточно небрежно. Менедем посмеялся над ним. "Я знаю, чего еще ты добиваешься. Ты хочешь еще раз взглянуть на ту Келт, которая была у тебя у Гилиппоса, - может быть, еще раз взглянуть и на нее тоже. "


"Ну, а что, если Идо?" Теперь Соклей знал, что его голос звучал смущенно. Он хотел управлять своими похотями, а не позволять им управлять им. Но он действительно хотел снова увидеть девушку, и он был бы не прочь снова затащить ее в постель - совсем нет.


"Со мной все в порядке", - экспансивно заявил его кузен. Менедем редко задумывался о том, кто одержал верх - он сам или его похоть. Он улыбнулся очень понимающей улыбкой."Прошлой ночью я тоже все сделал правильно для себя, большое вам спасибо".


"Что? Быстрый удар в темноте с рабыней?" Спросил Соклей. "С каких это пор есть чем похвастаться?"


Менедем огляделся.Не увидев поблизости никого из матросов "Афродиты", охранявших арендованный дом, он наклонился к Соклею и заговорил шепотом: "Она не была рабыней, хотя я подумал, что она была, когда спросил ее. Она была женой Гилиппоса ".


"... Жена Гилиппоса?" Соклей повторил эти слова так, как будто никогда не слышал их раньше и ему было трудно понять, что они означают. Затем он хлопнул себя ладонью по лбу."Ты идиот! Он мог бы убить тебя, если бы поймал. Он мог бы засунуть одну из этих больших редисок тебе в задницу. Он мог бы сделать все, что ему заблагорассудится, особенно учитывая, что ты здесь иностранец."


"Спасибо. Это та лекция, которую мой отец прочитал бы и мне", - сказал Менедем. "Я сказал тебе, я не знал, что она не рабыня, пока она не проткнула свою задницу, и после того, как я проткнул ее копьем. Ты знаешь, что я хочу сделать сейчас?"


"Что?" - с опаской спросил Соклей.


"Я хочу продать Джилиппосу павлиновое яйцо в дополнение к яйцу кукушки, которое я, возможно, положил в его гнездо". Ухмылка Менедема была лисьей и совершенно бесстыдной.


Тем не менее, Соклей испускает вздох облегчения. "Я боялся, что ты скажешь, что хочешь снова пойти за ней".


"Я бы не возражал", - сказал Менедем, и Соклей подумал, не разбить ли кубок о его голову. Но затем его двоюродный брат вздохнул и продолжил: "Хотя, возможно, у меня не будет другого шанса, мне еще больше не повезет. Жены должны держаться особняком. Это то, что делает их такими соблазнительными, ты так не думаешь?"


"Конечно, нет!" Воскликнул Соклей, и Менедем рассмеялся над ним. Он с достоинством заявил: "Я собираюсь выйти с шелком. Постарайся, чтобы тебя не убили до моего возвращения, если будешь так добр ".


Менедем усмехнулся на весь мир, как будто Соклей шутил. Соклей хотел, чтобы это было так. Его двоюродный брат всегда был таким: если кто-то говорил, что у него чего-то может не быть, он желал этого еще больше из-за того, что это было запрещено. Однажды взяв жену Гилиппоса, не зная, кто она такая, он мог захотеть вернуться в дом этого человека и сделать это снова, на этот раз обдуманно. Соклей плюнул в грудь гистуника, чтобы предотвратить дурное предзнаменование. Менедем снова рассмеялся, как будто мог видеть мысли в голове Соклейоса. Бормоча что-то себе под нос, Соклей взял кусок шелка Коан и поспешил покинуть арендованный дом.


Храм Посейдона находился всего в нескольких плетрах от дома; он без труда нашел его. Когда он спросил дорогу оттуда, парень, которому он задал вопрос, погрузился в то, что было почти пародией на глубокую задумчивость. "Место Ламахоса? Я должен знать, где это, я действительно должен ... " Он замолчал, нахмурив брови.


Соклей дал ему пару халкоев. Его память заметно улучшилась. Он давал быстрые, точные указания. Соклей повернул направо, повернул налево, и вот оно.


"Привет,друг", - сказал мужчина, чье суровое лицо и настороженный взгляд не соответствовали теплоте, которую он пытался вложить в свой голос. "Ну, ну, ты здесь рано этим утром. Некоторые девушки еще спят - у них была напряженная ночь прошлой ночью. Впрочем, я могу выставить их из постели, если ты хочешь чего-то особенного.- Он оглядел Соклея с головы до ног. "Ты парень с длинными ногами. Тебе могла бы понравиться пара самых хорошеньких кельтов, которых ты когда-либо видел. Они крупные девочки, но полные огня".


"Ты, должно быть, Беламахос", - сказал Соклей, и хозяин борделя опустил голову.Соклей продолжил: "Прошлой ночью я познакомился с твоими кельтскими девушками".


"Правда?"Глаза Ламахоса загорелись. Соклеосу было нетрудно думать вместе с ним. Если бы Он, Соклеос, был на симпозиуме, он был бы преуспевающим. И если он оказался здесь так рано, то, вероятно, был одурманен по крайней мере одним из кельтов - что могло принести пользу только тому, кто ими владел. "Если ты хочешь встретиться с ними снова, друг, я буду рад раздобыть их для тебя".


Я уверен, что ты бы так и сделал, подумал Соклей. Ламахос тоже был не так уж неправ, но Соклей не хотел, чтобы он это понял. И поэтому, так небрежно, как только мог, он сказал: "Может быть,позже. Настоящая причина, по которой я пришел сюда, заключалась в том, что прошлой ночью я заметил, что твои флейтистки были одеты в тонкое полотно".


"Ну, и что насчет этого?" Дружелюбие Ламахоса испарилось, как гиматий в жаркую погоду.


"Они сшили бы больше для себя и больше для тебя, если бы носили шелк". Соклей показал ему рулон ткани Коан, который он принес с собой.


"Ах". Теперь Ламахос выглядел задумчивым. Это тоже был бизнес, хотя и не совсем тот бизнес, который он имел в виду. Он указал. "Пойдем во внутренний двор, чтобы я мог взглянуть на это блюдо при солнечном свете".


Он провел Соклея через главный зал для приемов, где девушки сидели вокруг в ожидании клиентов. Некоторые из них были одеты в льняные туники, как флейтистки прошлой ночью. Другие были полностью обнажены. Пока они сидели, большинство из них пряли шерсть в нитки - если они не могли заработать деньги для Ламахоса одним способом, они могли бы сделать это другим.


"Привет, братишка!" - крикнула одна из них Соклею и захлопала ресницами. Ее обнаженные груди тоже покачивались.


"Заткнись, Афродизия", - сказал Ламахос. "Он здесь не за куском. Он здесь, чтобы продать мне немного шелка".


Рассказывать об этом шлюхам оказалось ошибкой. Судя по их возбужденным визгам, все они хотели надеть тонкую экзотическую ткань. Соклей показал застежку. Женщины потянулись к ней.Ламахос выглядел кислым, но пригласил Соклеоса во внутренний двор, как и обещал.Соклеос снова продемонстрировал это. "О, смотрите!" - сказала одна из девушек. "Вы можете видеть это насквозь. Сколько бы мужчины не заплатили, если бы мы отправились в асимпозион в таком виде!" Другие шлюхи громко согласились.


Ламахос выглядел встревоженным. Даже при том, что женщины были рабынями, они могли сделать его жизнь невыносимой. "Ну, и что ты хочешь за это?" он зарычал на Соклеоса.


"По пятнадцать драхм за каждый болт", - ответил Соклей. "В каждом болте много шелка для ахитона, и твои девушки вернут цену в течение нескольких месяцев".


Женщины выставляют напоказ то, что Ламахос пытается торговаться, подрезая сухожилия. Они подняли такой шум, что разбудили флейтисток и танцовщиц, которые были на симпозиуме Джилиппоса прошлой ночью. Флейтистка, которая дала Менедему имя своего учителя, и рыжеволосая танцовщица, с которой Соклей развлекался, обе помахали ему рукой.Они и другие девушки присоединились к протестам по поводу шелка.


Несмотря на этот протест, Ламахос сделал все, что мог, но он не мог заставить Соклея опуститься ниже тринадцати рахмай на двадцать болтов. "Ты соблазнил моих девочек, вот что это такое", - сказал он несчастным голосом.


"В долгосрочной перспективе ты заработаешь деньги", - снова сказал Соклей. Поскольку владелец борделя, казалось, был готов заплатить и не спорил, он заключил, что Ламахос придерживается того же мнения.И тут пришло вдохновение. "Если ты сделаешь кое-что для меня, я уменьшу общую сумму на пять драхмай".


"Что это?" - спросил Ламахос.


Соклей указал на кельтскую девушку. "Позволь мне зайти и отведать Майбиа" - имя, которое она ему дала, не очень подходило к устам эллина - "когда захочу, и так долго, как я буду в Тарасе в этом году".


Ламахос поджал губы, раздумывая. "Я должен сказать "нет". Таким образом я бы вытянул из тебя больше пяти драхм".


"Ты мог бы", - ответил Соклей. "С другой стороны, ты мог бы и нет. Ты должен знать, что я не из тех, кто безумно тратится на женщин".


Это снова заставило Ламахоса выглядеть несчастным. "Должен сказать, у тебя не тот вид. Ты, вероятно, тоже ушел бы просто назло мне, не так ли?" Соклей только улыбнулся.Ламахос побарабанил пальцами по своему бедру. "Хорошо, адил, до тех пор, пока ты не причинишь ей вреда или не сделаешь ничего, что уменьшит ее ценность.Если ты это сделаешь, я отдам тебя под суд, клянусь богами ".


"Я бы не стал", - сказал Соклей. "Я не из тех, кто причиняет боль рабам ради развлечения. На самом деле, я даже спрошу ее, все ли в порядке". Он повернулся к Майбии.


Она пожала плечами. "Почему бы и нет? Прошлой ночью ты не был жесток, даже с вином внутри, и твое дыхание не воняет". От такой незначительной похвалы - если это была она - у Зострата загорелись уши. Кельтская девушка продолжила: "И если ты хочешь меня настолько, чтобы торговаться за меня, я ожидаю, что ты будешь время от времени давать мне кое-что, чтобы я была милой".


"Я... ожидаю, что буду". Соклей не знал, почему его удивило такое корыстолюбивое отношение.С чем Майбии пришлось торговаться, кроме тех услуг, которые она оказывала?


Ламахос протянул руку. Соклей пожал ее. "Выгодная сделка", - сказали они вместе. Хозяин продолжал: "Я заплачу за этот засов сейчас, а за остальным приходи в дом, который ты снимаешь, сегодня днем или завтра".


"Достаточно хорошо", - сказал Соклей. "Ах... Тебе следует знать, что у нас есть несколько отважных моряков, которые следят за происходящим".


"Все это знают из-за самнита", - сказал Ламахос. "Я не собирался грабить тебя". Но он улыбнулся, как будто Соклей сделал ему комплимент, подумав, что он мог бы. В тех кругах, в которых он вращался, возможно, это было комплиментом.


7


Менедем, вероятно, пошел бы в дом Гилиппоса даже без уважительной причины. Он знал это о себе по собственному опыту: именно так у него возникли проблемы с певицей, которой он наставил рога в Галикарнасе. Но у него было здесь совершенно веское оправдание - фактически, два совершенно веских оправдания, которые он носил в холщовом мешке.


Когда он постучал в дверь Гилиппоса, мажордом торговца сушеной рыбой, итальянец с каменным лицом, какого-то сорта по имени Титус Манлий, сказал: "Приветствую вас, сэр. Мой хозяин ждет тебя ". Он действительно говорил по-гречески с акцентом, отличным от акцента Эренния Эгнатия, так что, возможно, Соклей был прав, предположив, что он римлянин.


Когда Менедем шел через двор к андрону, его взгляд, естественно, остановился на темном углу возле лестницы, где Филлис наклонилась перед ним. Угол сейчас не был темным, конечно, не из-за того, что на него падало теплое солнце южной Италии. Менедем надеялся мельком увидеть жену Гилиппа, но был разочарован в этом. Он пожал плечами, входя в "андрон". Он все равно не был уверен, что смог бы отличить ее от рабыни. Все, что он действительно знал, это то, что она была невысокой и молодой - и дружелюбной, очень дружелюбной.


"Привет", - сказал Гилиппос. "Выпей вина. Съешь немного оливок". Он указал на чашу на круглом трехногом столике перед ним.


"Спасибо."Менедем отправил одну в рот, разгрыз мякоть зубами и языком и выплюнул косточку на гальку мозаичного пола.


Гилиппос указал на мешок с канвой. "Так это и есть цыплята, да?"


"Либо то, что орИ поймал там какодаймона", - с усмешкой ответил Менедем.


Поставщик вяленой рыбы усмехнулся. "Давайте посмотрим на них".


"Правильно". Менедем перевернул мешок на полу. Оттуда высыпались два павлиновых птенца."Вот, я принес им немного ячменя". Менедем рассыпал зерна по мозаике. Цыплята начали удовлетворенно клевать. Они были вкусным блюдом, крупнее только что вылупившихся цыплят, коричневатые сверху и светло-коричневые снизу. Тихие звуки, которые они издавали, тоже были громче и резче, чем у обычных птенцов, хотя и далеко не такими хриплыми, как у взрослых павлинов.


"Я вижу, они могут позаботиться о себе сами", - сказал Гилиппос, и Менедем опустил голову."Полагаю, что они бы ... большинство птиц такого сорта могут", - продолжал торговец рыбой; он был не дурак. "И все же приятно видеть своими глазами. А теперь - ты знаешь, как отличить павлинов от горошин, когда они такие маленькие?"


"Прости, но я не могу", - ответил Менедем. "Это первые цыпочки, которых я тоже увидел, ты, наверное, помнишь. В любом случае, в GreatHellas у вас будет что-то уникальное ".


"Парень, который получил что-то уникальное в Великой Элладе, довольно скоро покинет Великую Элладу: ненавистный богам самнит, которому ты продал выращенного павлина", - проворчал Гилиппос.


"Он и за это заплатил", - ответил Менедем. "Я и близко не прошу столько за самые маленькие". Он съел еще одну оливку и выплюнул косточку. Один из цыплят проглотил его. Менедем задумался, сможет ли он питаться из ямки или будет использовать ее как желудочный камень.


"Ну, и сколько ты просишь?" Спросил Гилиппос.


"Полторы мины за штуку", - беспечно сказал Менедем.


"Сто пятьдесят драхманов?" Взвыл Гилиппос. "Клянусь египетским псом, родианец, либо ты сумасшедший, либо думаешь, что я сумасшедший".


Торговцы всегда начинали с таких криков. Менедем продал двух птиц за две тарентинские минеи, примерно столько, сколько хотел получить. "Мой кузен проклянет меня, когда я вернусь в дом, где мы остановились", - пожаловался он, не желая, чтобы Гилиппос знал, как он был доволен.


Гилиппос рассмеялся."Он, наверное, тратит деньги, которые ты зарабатываешь, трахаясь с этим варваром с уродливой кожей цвета сыворотки и волосами цвета меди. Он желанный гость для нее, спросишь ты меня ".


"Я с тобой". Менедем тоже рассмеялся. Его гораздо чаще обвиняли в растрате серебра на женщин, чем его кузена.


"Кстати об этом", - продолжал Гилиппос, - "кто из домашних рабов был у тебя на симпозиуме? Никто из них не признается в этом, и они обычно хвастаются такими вещами ".


Менедемоса пронзила тревога, хотя он изо всех сил старался не показывать этого. Один из цыплят подошел и для пробы клюнул его в палец ноги. Он быстро соображал, прогоняя его прочь. "Я не спрашивал ее имени", - сказал он, выпрямляясь. "Было темно - я даже не могу сказать тебе, как она выглядит. Но я скажу юности: я дал ей три оболоя".


"Ах. Могло быть и так". Торговец вяленой рыбой выглядел мудрым. "Полагаю, она думает, что я бы отобрал это у нее. Ей следовало бы знать лучше - я не скряга, не такой, как некоторые люди, которых я мог бы назвать, - но с рабами никогда не угадаешь."


"Верно". Менедем вздохнул с облегчением. Гилиппос его не подозревал. Гилиппос также не подозревал свою собственную жену. Может быть, Филлис умела хранить свои дела в секрете, или, может быть, она не сбивалась с пути истинного, пока не встретила Менедема. Он предпочел последнее объяснение.


"Знаешь, - сказал Гилиппос, - я предложил Гереннию Эгнатию десять минаев за павлина, но он не взял. Я все еще говорю, что неправильно позволять ему вот так уйти с призом вместо того, чтобы продать его эллину ".


"Что ж, о наилучший, если бы ты предложил мне десять миней, у тебя во дворе прямо сейчас был бы павлин. Поскольку ты этого не сделал..." Менедем пожал плечами.


Гилиппос бросил на него кислый взгляд. До того, как Геренний Эгнатий купил павлина, он и не думал, что тот стоит десять миней или даже пять. Он хотел этого больше, потому что это было у кого-то другого.Менедем считал, что и сам имеет право выглядеть кислым. Он бы с удовольствием получил десять миней за птицу. Из-за большого количества гребцов плавание на "Теафродите" обходилось намного дороже, чем обычному торговому судну. Две цыпочки, которых она только что продала Джилиппо, стоили примерно трехдневной зарплаты для команды.Соклей был тем, кто больше всего бормотал над счетной доской, но Менедем тоже беспокоился о получении прибыли.


Однако вместо того, чтобы нахмуриться, он одарил Гилиппоса широкой дружелюбной улыбкой, такой очаровательной, что тэтарентин не мог не улыбнуться в ответ. Гилиппос не улыбнулся бы, если бы знал, о чем думал Менедем: "Я снова пересплю с твоей женой, клянусь богами. Я хочу ее еще больше, потому что она у тебя?" Что, если я сделаю?


Гилипп позвал Тита Манлия. Его дворецкий ушел, чтобы вскоре вернуться с кожаным мешком, приятно полным серебра. Менедем открыл мешок и начал пересчитывать монеты."Ты мне не доверяешь? Обиженным тоном осведомился Гилиппос.


"Конечно, я доверяю тебе", - вежливо солгал Менедем. "Но несчастные случаи могут случиться с каждым.С деньгами, которые открыто стоят между нами, нет места сомнениям."Вскоре он уже говорил: "Сто девяносто три ... девяносто пять ... Из этого приятного толстого тетрадрахма получается сто девяносто девять ... а ластдрахма - двести. Все так, как и должно быть".


"Я же тебе говорил". Голос Джилиппоса все еще звучал раздраженно.


"Так ты и сделал". Менедем начал зачерпывать монеты обратно в мешок. "Когда ты продаешь свою рыбу, лучшая из лучших, ты всегда принимаешь платежи своих клиентов за доверие?"


"Эти воры? Маловероятно!" Но Гилиппос не видел, не хотел видеть, что кто-то может считать его чем-то меньшим, чем образцом добродетели. Менедем вздохнул, пожал плечами и попрощался.


Тит Манлий закрыл за собой дверь, как будто был рад видеть, что он уходит. Раб-италик, казалось, не одобрял его. Менедем усмехнулся. Из того, что он видел, мажордом, похоже, не одобрял никого, кроме, возможно, своего хозяина. Некоторым рабам приходилось быть такими: они были более преданными семьям, которым служили, чем половина членов этих семей.


Менедем не пошел прямо обратно в дом, который он делил с Соклеем. Вместо этого он зашел за угол, чтобы посмотреть на окна второго этажа. Женская половина была бы там, наверху. Филлис и домашние рабыни делали все, что делают женщины, когда их закрывают от любопытных глаз мужчин: пряли, ткали, пили вино, сплетничали, кто бы мог сказать, что еще?


Ставни были откинуты, чтобы впустить немного воздуха в женские комнаты. Глядя вверх с пыльной улицы, Менедем мог видеть только потолочные балки, покрытые пятнами дыма от жаровен, которые должны были спасать от холода зимой. В качестве эксперимента он насвистел одну из мелодий, которые девушки-флейтистки играли в ночь симпозиума.


Женщина подошла к самому ближнему окну и выглянула на него. Она была маленькой, темноволосой и молодой - не слишком красивой, на взгляд Менедема, но и не уродливой. Была ли она той, кто прислонилась к стене ради него? Он начал звать ее по имени, но остановил себя. Он беззвучно произнес это одними губами: Филлис?


Она опустила голову. Ее собственные губы беззвучно шевельнулись: Менедем? Он низко поклонился, как мог бы поклонился Толемаю, или Антигону, или другому из генералов Александра. Она улыбнулась. Ее зубы были очень белыми, как будто она прилагала особые усилия, чтобы сохранить их такими. Она сказала что-то еще. Менедем не мог разобрать, что именно. Он изо всех сил старался выглядеть комично смущенным. Должно быть, это сработало, потому что Филлис поднесла руку ко рту, чтобы удержаться от смеха. Затем она повторила свои слова, еще более преувеличенно шевеля губами.


Завтра вечером. На этот раз Менедем понял, о чем она говорила. Он послал ей воздушный поцелуй, помахал рукой и поспешил прочь. Когда он оглянулся через плечо, сворачивая за угол, ее уже не было.


Ты сумасшедший. Он мог слышать голос Соклеоса в своей голове. Ты глупый маленький самонадеянный козел отпущения, и ты заслуживаешь того, что с тобой случится. Это был не голос Соклея; это был голос его отца, и в нем было нечто большее, чем просто злорадное предвкушение.


Ему было все равно. В течение многих лет он старался не слушать Соклея, а его отец вернулся на Родос. Если я смогу пробраться сюда и достать его, я сделаю это, клянусь Афродитой. Это был его собственный голос, и он слышал его громче и сильнее, чем любой из двух других.


Майбия смотрела на Ацостратоса с расстояния, возможно, в полторы ладони; кровать, которую они делили в заведении Ламахоса, была не слишком широкой. "Конечно, и ты такой богатый и все такое, - сказала она, - так почему бы тебе не купить меня для себя самой?"


Соклей услышал идеи, которые понравились ему гораздо, гораздо меньше. Ему понравилось с кельтской девушкой даже больше, чем он ожидал. Если ей и не нравилось с ним, она искусно это скрывала.


Конечно, она вполне могла искусно скрывать это. Какая девушка в борделе не надеялась избежать этого, став игрушкой богатого мужчины? Он провел рукой по ее гладким, бледным изгибам. Она замурлыкала и прижалась к нему. "У меня есть кое-что для тебя", - сказал он.


"А ты, сейчас?" Майбия не говорила по-гречески ни по каким правилам грамматики, известным Соклею, но ее странные обороты речи только делали язык более интересным. "И что бы это могло быть?"


"Это может быть что угодно", - ответил Соклей, как всегда точный. "Это..." Он наклонился и поднял маленький сверток из шерстяной ткани, завернутый в две нитки, который лежал на утрамбованном земляном полу вместе с его туникой и сандалиями. "Это, или, скорее, это". Он протянул Мейбии сверток.


Она нащупала его. Своими длинными, заостренными ногтями она быстро распутала узел, который он завязал, чтобы держать его закрытым. "Ах!" - воскликнула она, увидев серьги внутри. "Они сейчас золотые или не латунные?" Прежде чем Соклей смог ответить, она откусила одну. Она взвизгнула от восторга. "Конечно, и они золотые! Какой ты милый человек! Каким я могу быть после того, как поблагодарил тебя?"


"О, ты мог бы кое о чем подумать", - легко ответил Соклей, хотя его сердце бешено колотилось в предвкушении.


И она сделала. К тому времени, как они закончили, он был готов, пошатываясь, вернуться в арендованный дом и проспать долгое время. Когда он надевал свой хитон, Майбия сказала: "Ты мог бы делать это каждый день, если бы купил меня сейчас".


"Если бы я делал это каждый день, я бы вскоре упал замертво", - сказал Соклей.


"Не такой большой и сильный мужчина, как ваша честь", - сказала она, тряхнув головой, отчего медные локоны разлетелись в стороны.


"Я имел в виду это как похвалу для тебя", - сказал он, что заставило ее взглянуть на него из-под опущенных век и соблазнило его не уходить, независимо от того, насколько насыщенным он был. Но, хотя его тело могло быть удовлетворено, его любопытство никогда не было удовлетворено. Он спросил: "Как ты стал рабом? Почему ты не на севере Италии, замужем за кельтибером?"


"Действительно, и я могла бы быть, если бы не три римских торговца, плохой кессой для них навсегда", - ответила она. "Я был в поле, присматривал за коровами - это работа молодого человека, но у моего отца не осталось в живых сыновей, - когда они появились на дороге. Они увидели меня и решили, что я стою дороже, чем все, что им нужно продать. Они заманили меня поближе, спросив, где они могут быть после того, как найдут воду, затем схватили меня и унесли. Было недалеко вывезти меня из кельтской страны, и они увезли меня, не предупредив ни одного человека из моей деревни.Они изнасиловали меня, и они продали меня и" - она пожала плечами - "Вот я и здесь".


Соклей опустил голову. Большинству рабов, не рожденных для рабства, было что рассказать о подобных ужасах.


Майбия продолжала: "Я смотрю на этого Тита Манлия, который является мажордомом Гилиппоса, и мне смешно знать, что это может случиться и с римлянином - хотя, скорее всего, те, кто поймал его, не задрали его тунику, он такой уродливый и все такое".


"Так, значит, он римлянин?" Сказал Соклей. "Должен тебе сказать, я не могу разобраться во всех этих различных итальянских племенах. Маловероятно, что кто-то из них когда-нибудь достигнет многого ".


Когда он поцеловал Мейби на прощание, она прильнула к нему и прошептала: "Разве тебе не хотелось бы сейчас догнать меня рядом с собой?"


Одна из его бровей приподнялась. Он сказал: "Моя дорогая, ты очень мила и очень забавна в постели. Я собираюсь сказать тебе кое-что, что поможет нам лучше ладить: не пили меня.Чем больше ты говоришь мне что-то сделать, тем больше вероятность, что ты заставишь меня отказаться от этого. Ты понял это?"


"Да", - тихо сказала она. Искра гнева вспыхнула в ее зеленых глазах, но она сделала все возможное, чтобы скрыть это, добавив только: "Ты классный, не так ли?"


"Значит, люди продолжают рассказывать мне", - сказал Соклей и пошел своей дорогой.


Она хочет, чтобы я влюбился в нее, думал он, возвращаясь к дому. Мужчины, которые влюбляются, тратят кучу денег и совершают всевозможные другие глупости. Менедем, казалось, влюблялся по крайней мере в одну женщину в каждом городе, который он посещал. Жизнь торговца, никогда не задерживающегося надолго на одном месте, вероятно, уберегла его от еще больших неприятностей с некоторыми из них, чем он обнаружил.


Менедем сиял, когда Соклей вернулся в дом. Он также пел одну из песен с симпозиума в доме Гилиппоса. Соклей обвиняюще ткнул в него пальцем. "Ты снова хочешь поиметь жену торговца рыбой!"


"Я не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь, мой дорогой друг". Менедем мог быть самым раздражающим, когда пытался казаться самым невинным.


"Не так уж много, ты и не должен", - сказал Соклей.


"О, успокойся", - сказал его кузен, а затем, поменявшись с ним ролями: "Пока ты покупал безделушки для своей любовницы и валял дурака, я занимался бизнесом. Кратес наконец-то заплатил нашу цену за пава".


"Это хорошо", - сказал Соклей. "У нас осталось всего две жалкие штуковины "снег" и все эти цыпочки". Маленькие птички носились по всему двору, пищали и клекотали, клевали зерно, жуков и ящериц и, то и дело, друг друга.


"Я купил гуся, чтобы помочь павам сидеть на яйцах, которые еще не вылупились", - сказал Менедемосс. "Из всего, что я видел, они не самые лучшие матери".


"Нет, они этого не сделали", - согласился Соклей. "Хорошо, что цыплята могут позаботиться о себе почти сразу после вылупления, потому что им это необходимо". Он взглянул на гусыню, которая действительно проявила больше интереса к сидению на яйце, чем любой из двух оставшихся павов. Вздохнув, он продолжил: "Мне жаль, что одна глупая птица прыгнула в море".


"Я тоже, - ответил Менедем, - но ни один из нас ничего не может с этим поделать сейчас". Он поднял бровь. "Ты собираешься купить эту маленькую Келт - нет, клянусь богами, она не маленькая: я имею в виду ту большую Келт - и взять ее с собой?"


"Она хочет Метона", - сказал Соклей.


"Конечно, шедоес", - сказал Менедем. "Если бы ты застрял в борделе, разве ты не захотел бы выбраться?"


"Это был бы довольно отчаянный владелец борделя, который поместил бы меня среди своих симпатичных мальчиков", - заметил Соклей и вызвал смех у своего кузена. Он продолжил более серьезным тоном. "Она очень хорошенькая ..."


"Если ты так говоришь", - вмешался Менедем.


"Я думаю, что да, что делает это правдой для меня", - сказал Соклей. "Она хорошенькая, и у нее полно причин хорошо относиться ко мне, и..."


Менедем снова перебил: "Чего ты еще хочешь?"


"Кто-то, кто так относится ко мне, даже если у нее нет для этого особых причин", - ответил Соклей. "Но мы говорили не обо мне. Мы говорили о тебе, по крайней мере, до тех пор, пока ты не сменил тему. Ты и эта Филлис... "


"Да?" - сказал Менедем, когда сделал паузу.


"Неважно", - пробормотал Соклей. Менедем снова поднял бровь, на этот раз в недоумении. Но Соклей понял, что только что опроверг свой собственный аргумент.У жены Гилиппа не было особых, корыстных причин одаривать Менедемоса своими благосклонностями. Она все равно это сделала. Неудивительно, что он стремился вернуться к ней.Еще раз вздохнув, Соклей сказал: "Ради богов, будь осторожен. Я не такой моряк, как ты; я не хочу в одиночку тащить "Афродиту" обратно в Мореодес."


"Я так рад, что ты заботишься". Менедем усмехнулся. "Когда это я не был осторожен?"


"На ум приходит Галикарнас", - сухо сказал Соклей.


"Я сбежал", - ответил его кузен.


"Так ты и сделал, но ты не можешь вернуться туда", - указал Соклей. "И мы не готовы покидать Тарас в спешке, как это было в Галикарнасе. Ты можешь навлечь неприятности на корабль, а не только на себя ". Он надеялся, что это пройдет через Томенедемоса, если ничего другого не случится.


Но Менедем просто подошел, похлопал его по спине и сказал: "Все будет хорошо.Вот увидишь".


Соклей вскинул руки в воздух. Он не собирался переубеждать своего кузена. "Осторожно", - повторил он. Он пожалел, что задумался о разнице между женщиной, которая отдавала себя, потому что хотела, и той, которая делала это за деньги. Теперь он не чувствовал себя вправе убеждать Менедема утолить свою похоть в Абротеле, каким бы целесообразным ни был этот совет.


Менедем ухмыльнулся атиму. "Я расскажу тебе все об этом утром".


"Не думаю, что захочу это слышать", - сказал Соклей, отчего ухмылка Менедема стала шире. Но затем Состратос подумал: "Я надеюсь, у тебя будет возможность рассказать мне утром". Он спрятал руку за пазуху своей туники, чтобы предотвратить это предзнаменование, даже если бы не произнес этих слов вслух. Менедем выглядел озадаченным. Соклей ничего не объяснил.


Солнце, казалось, собиралось садиться целую вечность. Менедем был уверен, что накануне оно зашло гораздо раньше. Как только сумерки, наконец, исчезли с неба на западе, он подошел к двери арендованного дома и сказал: "Я выйду ненадолго".


Аристидас стоял на страже у двери. "Тогда увидимся позже, шкипер", - сказал он. "Ты не собираешься нанять одного-двух факелоносцев?"


"Нет. Я знаю, куда иду", - ответил Менедем. Аристидас рассмеялся, имея довольно хорошее представление о том, что это могло означать. Менедем, однако, не шутил. Он потратил часть дня, прогуливаясь по улицам и переулкам, которые пролегали между этим домом и Гилиппосом. Если бы что-то пошло не так - "Афродита, предотврати это", - подумал он, - и ему пришлось бы бежать, он не стал бы бежать вслепую.


Надеюсь, что не буду. Это была первая мысль, пришедшая ему в голову, когда он вышел на улицу. Ничто не выглядело так же, как при дневном свете. Ему пришлось оглядеться вокруг, чтобы найти блуждающую звезду Зевса - сейчас она была значительно ниже на юго-западе, чем ранним вечером, когда "Афродита" впервые отчалила от Родоса, - чтобы взять себя в руки и вспомнить, в какую сторону идти.


Он считал углы, направляясь к дому Джилиппоса. Смогу ли я это сделать, если я веду свою жизнь? он задумался, а затем сердито тряхнул головой. Я становлюсь таким же нервным ассостратосом. Он попытался представить, как его кузен уходит заниматься любовью с женой другого мужчины. Через мгновение он снова вскинул голову. Картина отказывалась складываться в его сознании.


Тем не менее, он продолжал считать повороты. Теперь он не бежал, спасая свою жизнь. Он двигался тихо, осторожно, стараясь не привлекать ничьего внимания. Немногие мужчины с благими намерениями прогуливались после наступления темноты по полису. Еще меньше людей ходили без факелоносца или, иногда, с группой факелоносцев, чтобы освещать себе путь. Когда Менедем услышал шаги, приближающиеся по улице, которую он собирался пересечь, он нырнул в самую глубокую тень, какую только смог найти, и стал ждать. Мимо прошли двое мужчин, разговаривая тихими голосами. Он не думал, что они говорили по-гречески. У него не было желания знакомиться с ними и выяснять наверняка.


Это был дом Гилиппоса? Он склонил голову набок и изучал его, поглаживая при этом подбородок. Кожа казалась гладкой; он побрился в тот день, используя ароматическое масло, чтобы смягчить бакенбарды. Немного подумав, он решил, что это не так; линия крыши казалась неправильной. Но он был близок к цели, если только не ошибся в расчетах - в этом случае Филлис обиделась бы, а Соклей почувствовал облегчение.


"Вот оно!" прошипел он. И он даже вышел на улицу под окном, к женскому кварталу. Свет лампы пробивался сквозь щели ставен. Если бы я не мог так хорошо плавать по морю, я бы считал себя счастливчиком. Он насвистывал мелодию, которая раньше привлекла внимание Филлис.


Некоторое время ничего не происходило. Менедем продолжал насвистывать. Затем, в передней части дома, дверь открылась со скрипом деревянных досок по утрамбованному земляному полу парадного зала. Менедем поспешил внутрь. Дверь за ним закрылась.Женщина - должно быть, домашняя рабыня, поскольку говорила по-гречески с акцентом - сказала: "Иди наверх. Она будет ждать".


Менедем уже спешил через двор к лестнице: он достаточно хорошо знал, где она находится. Он прошел больше половины подъема, прежде чем остановился в темноте. Что, вероятно, пришло в голову его кузену, прежде чем войти в дом Гилиппоса, который теперь поразил его. Что, если это была ловушка? Что, если бы вместо Филлис или вместе с Филлис там ждал Гилиппос, а с ним друзья с ножами, мечами или копьями? Они бы заполучили его туда, где все его обаяние не принесло бы ни малейшей пользы.


Конечно, если они ждали там, наверху, посмеиваясь про себя, Менедем уже был там, где они хотели. Что ему теперь было делать, развернуться, броситься вниз по лестнице и выбежать за дверь? Он тряхнул головой. Разве божественный Ахиллеус поступил бы так?Смог бы находчивый Одиссей?


У находчивого Одиссея хватило бы ума с самого начала попасть в такое положение, подумал Менедем. Находчивому Одиссею, в отличие от Гилиппоса, также посчастливилось жениться на верной жене.


Колебание на лестнице длилось не более пары ударов сердца. Затем, словно злясь на себя за то, что зря тратил время, Менедем помчался в женский квартал. Одна дверь была слегка приоткрыта. Лампа в комнате - если он правильно сориентировался, в комнате, из которой Филлис смотрела на него, - проливала тусклый, мерцающий свет в коридор. Он подошел к той двери и прошептал ее имя.


Его собственный ответ прозвучал уверенно: "Менедем?"


Он открыл дверь, проскользнул внутрь и закрыл ее за собой. Она лежала в ожидании на кровати, ее покрывало большое изображение. Его глаза бегали туда-сюда. Никакого Джилиппоса. Безоружные друзья. Все было так, как и должно было быть. Несмотря на это, он не мог удержаться от вопроса: "Где твой муж?"


"Его брат проявляет симпатию", - ответила Филлис. "Какая-нибудь маленькая рабыня даст Гилиппосу то, что он хочет сегодня вечером. И поэтому... " Она отбросила в сторону покрывало. Она была обнажена под ним, ее тело в свете лампы было бледным, как молоко. "Ты можешь дать мне то, что я хочу".


"Я сделаю все, что в моих силах". Менедем стянул через голову свой хитон. Ложась рядом с ней, он спросил: "Рабы не проболтаются?"


Филлис вскинула голову."Вряд ли. Я обращаюсь с ними лучше, чем Гилиппос. Если он вернется домой рано, они предупредят нас". Она потянулась к нему. "Но я не хочу думать о Джилиппосе, не сейчас".


Как и у любого мужчины среди эллинов, у Менедема была привычка использовать женщин для собственного удовольствия. Здесь была женщина, использующая его для своего. Он улыбнулся, когда его рот опустился на ее грудь.Возможно, она использует его для своего удовольствия, но он тоже получит немного. Она зарычала глубоко в горле и прижала его голову к себе.


Вскоре она присела на четвереньки на краю кровати. Когда Менедем начал выбирать способ, который позволил бы ей не беспокоиться о зачатии, она вскинула голову. "Это всегда больно", - сказала она. "И я бы предпочел, чтобы там проросло твое семя, чем его".


"Хорошо". Менедем раздвинул ноги немного шире и начал заново. Он кончал медленно, растягивая собственное удовольствие - и, кстати, удовольствие Филлис. Вскоре она прижималась к нему с такой силой, с какой он входил в нее. Она издала тихий плачущий крик, похожий на тот, который она издала во дворе в ночь симпозиума. Мгновение спустя Менедем тоже израсходовал себя.


Будучи молодым человеком, ему понадобилось совсем немного времени, чтобы прийти в себя. Когда он начал снова, Филлис удивленно посмотрела на него через плечо. "Гилиппос бы уже занемог", - сказала она.


"Кто?" - ответил Менедем. Они оба рассмеялись.


И снова он не торопился.Для первого раунда он сам выбрал; для второго ему пришлось. Даже после того, как у Филлис вырвался кошачий вопль удовольствия, он продолжал и продолжал, приближаясь к своему собственному пику.


Он был почти там, когда открылась входная дверь в дом Гилиппоса. "Хозяин!" - воскликнула домашняя рабыня громче, чем ей было нужно. "Что ты делаешь там, так скоро?"


Вздох Филлис, на этот раз, не имел ничего общего с восторгом. Когда ее муж прорычал: "Мы с моим братом-идиотом поссорились, вот что", - она отпрянула от Менедема.Он протестующе зашипел, но тут у самого подножия лестницы раздался голос Гилиппоса: "Я подбил ему глаз, разложившейся, бессильной обезьяне".


"Оймой!" - воскликнула домашняя рабыня. Она продолжила: "Господин, я думаю, госпожа уже спит. Она не ожидала увидеть вас до завтрашнего утра".


"Тогда ее ждет сюрприз", - сказал Джилиппос и начал подниматься по лестнице.


Менедем схватил свой хитон. Филлис указала на окно, когда задувала лампу. Внизу, во дворе, рабыня спросила Гилиппа о чем-то еще, пытаясь задержать его. Менедем не расслышал, что это было. Он выбросил тунику в окно, затем выбрался сам. Вместо того, чтобы просто прыгнуть, он на мгновение повис на подоконнике, держась за руки, прежде чем отпустить их и упасть на улицу: это сделало падение как можно короче.


Несмотря на это, он превратился в ананкле, когда ударил. Изо всех сил сдерживая возглас боли, он схватил хитон, когда Гилиппос заговорил из спальни Филлис: "Что это было? Здесь грабитель пытался проникнуть внутрь?"


Когда Менедем, прихрамывая, завернул за угол так быстро, как только мог, он услышал ответ Филлис: "Я думаю, это была просто собака, о мой муж".


"Довольно большой для собаки. И довольно неуклюжий для собаки", - с сомнением сказал Гилиппос. Должно быть, он выглянул в окно, потому что мгновение спустя продолжил: "Я не вижу никакой собаки. Но я тоже не вижу никакого грабителя, так что, полагаю, все в порядке. "Возможно, он отвернулся от окна и вернулся к своей жене - его голос был тише, чтобы Менедем услышал, когда он продолжил: "Иди сюда".


"Я повинуюсь", - сказала Филлис так скромно, как будто никакие другие мысли никогда не приходили ей в голову, никакой другой мужчина никогда не входил в ее тело.


Сегодня вечером Гилиппос не получил того, что хотел от флейтистки или танцовщицы, поэтому он возьмет от своей жены все, что сможет, подумал Менедем, натягивая обратно свой хитон. Он сам не получил от Филлис всего, чего хотел. Невнимательный к Филиппос, промелькнуло у него в голове. Почему он не мог подождать еще немного, чтобы затеять ссору со своим братом?


Он сориентировался.Дом Гилиппоса находился в центральной части Тараса, в той части, где аккуратная сетка улиц заменяла беспорядочное переплетение переулков, расходящихся во все стороны, обозначая остальную часть города. Это упростило задачу. Как только Менедем выяснил, в какую сторону идти на запад, он начал считать повороты. Его лодыжка болела, когда он перенес на нее вес, но он терпел.


У него был один неприятный момент: трое или четверо крепких мужчин, явно не желавших ничего хорошего, прошлись по улице с севера на юг как раз перед тем, как он пересек ее. Но он оставался в тени и изо всех сил старался двигаться бесшумно. Они продолжали идти, даже не повернув головы в его сторону. Он тихо вздохнул с облегчением, подождал, пока не убедился, что они проехали, и направился к арендованному дому.


Когда он постучал в дверь, он ожидал, что Аристидас будет тем, кто удостоверится, что он - это он сам, а не грабитель, слишком умный для его же блага. Но вместо этого он услышал голос своего двоюродного брата: "Это ты, Менедем?"


"Миндаль!" - дрожащим высоким фальцетом произнес Менедем. "Кто хочет купить мой соленый миндаль?"


Соклей открыл дверь. "Если бы я хотел миндаль, я бы купил его в скорлупе и расколол о твою твердую голову", - сказал он. "Ты вернулся раньше, чем я думал. Никакого ночного дебоша?"


"Боюсь, что нет", - сказал Менедем, входя. Соклей закрыл за собой дверь. Он продолжил: "Я хорошо провел время. Тебе не нужно беспокоиться об этом ". Он все еще хотел, чтобы Джилиппос подождал немного дольше, прежде чем возвращаться домой от своего брата, но прыжок из окна, неудачное приземление и необходимость хромать заставили нотквайта закончить свой второй раунд казаться гораздо менее срочным, чем это было некоторое время назад.


Слишком наблюдательный для своего же блага Соклей заметил хромоту даже при слабом свете единственного факела, горевшего во дворе. "Что с тобой случилось?" - спросил он. "Знает ли Джилиппос, кто ты?"


"Нет, он не знает", - ответил Менедем. "Он даже не уверен, что я кто-то такой, если ты понимаешь, что я имею в виду. Он подрался на своей симпозии и в гневе ушел.Вот почему мне пришлось выброситься в окно ".


"Тебе повезло, что ты не сломал ногу или, может быть, шею", - сказал Соклей. "Действительно ли женщина стоит такого риска?"


"Если бы я так не думал, я бы не пошел туда, не так ли?" - немного раздраженно сказал Менедем. Оглядываясь назад, он полагал, что рисковать не стоило, но он скорее предстал бы перед персидским палачом, чем признался в этом своему упрямому кузену. Если Филлис хотела, чтобы он нанес ей еще один визит, он знал, что просто может это сделать.


"Глупость", - сказал Соклей.


"Да, о камень". Менедем использовал почетное обращение с намерением ранить. Благодаря коварству Соклея, ему это удалось. Он сказал: "А теперь, если ты меня извинишь, я собираюсь поспать. Это была напряженная ночь". Стараясь идти как можно прямее, он направился в спальню. Его лодыжка жаловалась. Соклей тоже. Он проигнорировал их обоих.


Домашняя рабыня борделя Атламахоса покачала головой, как обычно делали варвары. "Майбиаду не хочет видеть тебя сегодня", - сказала она.


"Что?" Соклей уставился на нее так безучастно, как будто она говорила на осканском или латыни, а не на очень хорошем греческом. "Она не может этого сделать!" Пожав плечами, рабыня просто повторила за собой. Соклей начал проталкиваться мимо нее. Позади нее появилась пара других рабов - мужчин: крутых парней, похожих на вышибал. Он одернул себя. "Тогда позволь мне поговорить с Ламахосом". Женщина кивнула и ушла.


"Приветствую тебя,друг", - сказал владелец борделя, его улыбка была все такой же широкой и, по мнению Соклея, все такой же фальшивой.


"Приветствую", - ответил Соклей. "У нас была сделка, ты знаешь".


"Да, я знаю". Ламахос пожал плечами. "Женщины забавны , это все, что я могу тебе сказать".


"У нас была сделка", - повторил Соклей: для него это было свято. Ламахос снова пожал плечами.Соклей нервно хрустнул костяшками пальцев. "Она сердится на меня? Если я чем-то обидел ее, я извинюсь".


Ламахос повернулся к рабыне. "Пойди узнай". Она снова кивнула и поспешила прочь в направлении комнаты Майбии.


Когда она вернулась, она обратилась к Соклею: "Она говорит, что дело не в этом. Она говорит, что тебе следует вернуться завтра. Может быть, тогда".


Осознание поразило. Она играет в гетеру. Девушка в борделе должна была принимать своих клиентов, когда они приходили, делать то, что они хотели, когда они этого хотели. С другой стороны, высококлассная куртизанка обладала внешностью, шармом и остроумием, позволяющими подчинять мужчин своим требованиям, а не их. Это, конечно, делало их еще более соблазнительными - если тебе приходилось их уговаривать, это показывало или казалось, что показывало, что они действительно хотят тебя.


Неужели я позволю ей уйти с этим? Соклей подергал себя за бороду. Может быть, Майбия думала, что он действительно влюбился по уши, и в этом случае он потерпел бы от нее все, что угодно. Если она так думала, то ошибалась. Что, по мнению Менедема, привлекало его в незнакомом домашнем уюте, как не любовь? Он вскинул голову. Он не мог представить, что влюбится в кого-то, с кем не мог серьезно поговорить ... А кругозор Майбии был не шире, чем можно было ожидать от девушки, похищенной из кельтской деревни и проданной содержателю борделя.


Это все еще не давало ответа на его вопрос. Он дал Ламахосу скидку на шелк в обмен на бесплатный доступ к девушке. Он предполагал - нет, он был уверен - Ламахос мог бы заставить Мейбию отдаться ему сейчас. Но это только сделало бы ее угрюмой, а Состратос не был одним из тех, кому нравилось обижать своих девушек. Если бы это было так, он бы чаще спал с фракийской рабыней дома.


Или он мог бы попросить Ламахоса вернуть скидку в пять драхм. Он мог бы - но владелец борделя посмеялся бы ему в лицо и посоветовал обратиться в суд. шумиха и перья доставили бы ему больше хлопот, чем денег, и каковы были его шансы добиться справедливого суда, даже против содержательницы борделя, в чужом государстве?


"Ну?" - спросил Ламахос. "Может, мне пойти вытрясти из нее эту чушь?"


"Нет, неважно", - ответил Соклей - прямой вопрос принял решение за него. "Я вернусь завтра".


Когда он повернулся, чтобы уйти, он увидел презрение в глазах Ламахоса. Владелец борделя пытался скрыть это за своей дружелюбной маской. Его рабыни не беспокоились. "Отхлестанный киской", - сказал один из них другому, недостаточно тихо, чтобы Соклей не услышал. В ушах у него защекотало, но он продолжал идти.


Вернувшись в арендованный дом, Менедем сказал то же самое. "Жалуйся сколько хочешь на меня и Филлис, - добавил он, - но это ничто по сравнению с тем, чтобы позволить рабу-варвару водить тебя за член".


"Нет, нет, нет - ты не понимаешь", - сказал Соклей. "Это не так. Я не схожу по ней с ума, как это бывает у мужчин, когда они влюблены в женщину. Клянусь богами, я не такой ".


"Тогда почему ты не зашел прямо туда и не трахнул ее?" потребовал ответа его кузен. "Ты позволяешь себе выглядеть дураком перед хозяином шлюхи".


"Может быть, немного", - признал Соклей, хотя это было больше, чем немного. "Но я не собираюсь покупать девушку и забирать ее с собой. Таким образом, ее владелец начнет думать о ней как о ком-то, кто мог бы быть гетерой: в конце концов, разве она не обвела вокруг пальца торговца с Родоса? Ей будет легче после того, как я уйду. Может быть, у нее даже появится шанс купить себе халяву ".


Его кузен бросил на него насмешливый взгляд. "Ты бы никогда не поймал меня на том, что я валяю дурака ради какой-то рабыни".


"Ты, наверное, не застал бы меня за этим занятием на Родосе", - сказал Соклей. "Здесь, Интарас", - он пожал плечами, - "кого это волнует?"


Менедем не казался полностью убежденным. "Я все еще думаю, что она держит тебя за яйца, а ты выдумываешь оправдания".


"Думай, что хочешь", - ответил Соклей. "Ты увидишь".


Но когда на следующий день он отправился к Амахосу, у него были все признаки озабоченного любовника. Он вздохнул с облегчением, когда домашний раб сказал, что Майбия соизволит его увидеть. "Я принес ей подарок", - сказал он и показал рабыне маленький пузырек из мутно-зеленого стекла.


"Может быть, ей это понравится", - сказала рабыня, но в ее глазах читалось презрение.


Майбия ждала в комнате, где они соединились раньше. Соклей ожидал, что она будет обнажена, но на ней был хитон из шелка Коан, который купил у него Ламахос. Ее соски соприкоснулись с тонкой тканью; он мог видеть сквозь нее их розовую окраску.Внизу тонкий шелк показал ему ложбинку между ее ног - как и большинство женщин, живших среди эллинов, она опалила волосы, которые росли вокруг нее.


"Ты выглядишь ... прелестно". Голос Соклея прозвучал хрипло даже в его собственных ушах. Возможно, он и не был безумно влюблен в кельтскую девушку, но это не означало, что он не хотел ее. О, нет, это совсем не означало этого.


"Действительно, и я рада, что ты так думаешь", - сказала она, вызывающе покачивая бедром. Она указала на стеклянный флакон. "И что у тебя там может быть для меня?"


Соклей начал говорить, что у меня может быть что угодно, но он уже использовал эту шутку раньше. Некоторые люди повторяли это бесконечно, даже не замечая, что они это делают. Он не был - он надеялся, что не был - таким дураком. Другие сорта? Возможно. Он протянул ей флакон. "Это розовые духи с Родоса", - ответил он.


Майбия открыла, понюхала и вздохнула. "Это сладко - как ты". Она нанесла немного, затем закрыла флакон и обвила руками его шею. Он мог чувствовать ее тело сквозь шелковый хитон, как будто она тоже была обнажена.


Вскоре она была. Следующее короткое время прошло действительно очень приятно, по крайней мере, для Форсостратоса. Майбия поцеловала его в кончик носа, затем наклонилась и одарила еще одним, похожим поцелуем. "Вот, видишь?" она промурлыкала. "Неужели я не стоила того, чтобы меня ждать?"


Это вернуло Соклея к тому, ради чего он пришел в бордель - к одной из причин, по которой он пришел в бордель - быстрее, чем он ожидал. Он сел в постели и погладил Майбию по волосам, что было отвлекающей ошибкой. "Есть кое-что, что тебе нужно понять", - сказал он.


"И это?" Майбия нашла свой собственный способ отвлечься. Она взглянула на него с озорством в глазах. "Как скоро твое копье будет готово теперь пронзить мою плоть?"


"Нет". Соклей тряхнул головой. Чтобы доказать, что он говорил серьезно, он сел в кровати и отодвинулся от нее. "Что тебе нужно понять, так это то, что я далеко не так безудержен для тебя, как думают Ламахос и его рабы, и ты не выжмешь из меня все до капли, как бы сильно ни старался. На самом деле, чем больше ты будешь стараться, тем больше ты меня разозлишь ".


Его тон дошел до нее. Она была корыстолюбива - учитывая, что дала ей жизнь, она должна была быть корыстолюбива, - но она не была глупа. Озорство на ее лице сменилось страхом."Тогда почему ты просто не попросил их трахнуть меня?" угрюмо спросила она."Я знаю некоторых, кто получил бы от этого удовольствие, конечно, и я получаю".


"Я бы не стал", - сказал Соклей. "Вот сделка: я не куплю тебя, несмотря ни на что.Я уже говорил тебе об этом. Но я позволю тебе играть со мной в гетеру и вести себя по-своему - до тех пор, пока ты не будешь делать это достаточно часто, чтобы вызвать у меня раздражение. Это даст тебе больше шансов продолжать играть гетеру после того, как я оставлю Тараса, не так ли?"


Майбия изучала его так, как будто никогда по-настоящему не видела его раньше. Может быть, и нет. Возможно, надежда и жадность помешали ей заметить личность внутри мужчины, который наслаждался ее телом. "Не просто крутой, но и хладнокровный, как лягушка, ты!" - воскликнула она.


Соклей пожал плечами. В большинстве случаев он принял бы это за комплимент. "Я могу быть только таким, какой я есть", - сказал он. "Между тем, ты не ответил на мой вопрос: разве это не так?"


"Конечно, и это так", - серьезно сказал рыжеволосый Кельт. "Приходится принимать любого рогатого эльфа, который войдет ..." Она вздрогнула. "Если бы ты была в мальчишнике, тебе бы это понравилось?"


Обращаясь к Менедему, он ответил: "Если бы я был в борделе для мальчиков, не думаю, что получил бы много прибыли".


Она рассмеялась. "Кто бы это сказал?"


Он снова пожал плечами. "Что может быть важнее правды?"


Это снова рассмешило Майбию. "Здесь, в борделе, что может быть менее важным, чем правда? Если бы мы сказали мужчинам, что мы о них думаем, если бы мы сказали Ламахосу, что мы о нем думаем, как долго бы мы продержались?" Не успела она заговорить, как стала выглядеть встревоженной. Если бы Соклей передал ее слова содержателю борделя, что бы он сделал с ней?


Он не собирался этого делать, но она не могла знать, что он задумал. Ему было интересно, что на самом деле девушки, которые устраивали симпозиумы лайвли, думали о мужчинах, которые их использовали. Этот вопрос раньше не приходил ему в голову; если только он не сильно ошибся в своей догадке, он иногда приходил в голову любому эллину. Наверное, лучше не знать, подумал он. Он нечасто пользовался преимуществами таких женщин - Майбия была исключением.Удержит ли это его от того, чтобы сделать это снова, если какая-нибудь другая девушка приглянется ему?Правда, напомнил он себе. Нет, скорее всего, этого не произойдет.


Рассказывать это кельтской девушке показалось ему не слишком мудрым. Он действительно спросил: "Есть ли у нас цена на тех условиях, которые я тебе предложил?" Возможно, он продавал шелк или папирус.


"Мы сделаем это", - сразу же ответила Майбия. Она протянула руку. Он пожал ее. Ее кожа была намного красивее, чем у него, но ее рука была такой же большой, как у многих мужчин, а пожатие твердым.Да, это действительно было похоже на коммерцию. Но это была коммерция особого рода, потому что она продолжила: "Если я хочу выполнить свою часть сделки, вам нужно выполнить свою", - и вернулась к тому, чем занималась. На этот раз Соклей не перебил ее. Он положил руку ей на затылок, не совсем прижимая к себе, но побуждая ее продолжать.


Ему не нужно было скрывать, что он казался удовлетворенным, когда уходил от Ламахоса. Владелец борделя тихонько усмехнулся, когда Соклей проходил мимо. Он подумал, что Соклей был в порядке и действительно подсел. Соклей тоже усмехнулся. Он знал, что это не так.


Когда он вернулся в арендованный дом, он был удивлен - и немного встревожен - обнаружив там Гилиппоса и его римского мажордома. "Менедем сказал мне, что ты сделал любимчиком эту рыжеволосую девку", - сказал торговец сушеной рыбой. "Я сам думаю, что она выглядит странно".


"Мне нравятся необычные вещи", - сказал Соклей, а затем: "Что привело вас сюда, сэр?"


"Я решил купить еще пару цыплят павлина", - ответил Джилиппос. "Я хочу иметь больше шансов завести хотя бы одного павлина".


Маленькие птички с писком носились по двору, время от времени останавливаясь, чтобы склевать жука, или кусочек зерна, или другого цыпленка. Соклей подумал, как бы Гилиппос отнесся к тому, чтобы иметь четырех взрослых павлинов у себя во дворе, но это была забота тарентинца, а не его.


Менедем поймал пару цыплят. Он захромал обратно к Гилиппосу, говоря: "Выбор, конечно, за тобой, о лучший, но я думаю, что эти два камня - самые большие и прочные, которые у нас есть прямо сейчас". Словно в подтверждение своих слов, один из них клюнул его в руку. Он выругался.


Гилиппос рассмеялся."Они действительно кажутся живыми", - сказал он. "Что ты сделал со своей ногой?"


Соклей начал с вопроса, затем попытался притвориться, что ничего не слышал. Менедем непринужденно рассмеялся. "Споткнулся о собственные ноги - их и камешек, - ответил он. - Я чувствую себя дураком. Мы пережили сильный шторм в Ионическом море, возвращаясь из Эллады, и я твердо стоял на ногах, как бы ни качалась палуба и какой бы мокрой она ни была. Высади меня на сушу, и я пойду и сделаю это ".


"Не повезло", - согласился Гилиппос. Соклей наблюдал за ним краем глаза. Был ли он коварен? Он тоже был торговцем; Соклей не мог сказать наверняка. Гилиппос сказал: "Я куплю ту, которая тебя клюнула, но сбегай и за той, пятнистой, вон там, для меня".


Пестрый цыпленок не хотел, чтобы его задавили. Менедему пришлось догонять его. Гилиппос наблюдал за ним, пока вертолет кружил вокруг. Лицо торговца сушеной рыбой почти ничего не выражало, но Соклею не понравилось то, что он увидел. Гилиппос уделял слишком много внимания поврежденной лодыжке своего кузена. Сколько шума произвел Менедем, когда проходил мимо окна второго этажа? Достаточно, чтобы вызвать подозрения Гилиппа, когда он увидел хромающего знакомого? Очевидно.


Наконец, после долгих ругательств Менедем поймал маленького павлина. Он принес его Гилиппосу, сказав: "Вот, пожалуйста, господин. Насколько я понимаю, теперь, когда оно у вас получилось, вы можете его поджарить ".


"Не по этим ценам". Гилипп повернулся к Титу Манлию, который спокойно стоял там, наблюдая за Менедемом вместе с ним. Соклей вообще не мог прочитать выражение лица раба. Знал ли он? Если знал, сказал ли он своему хозяину? Гилиппос сказал: "Заплати ему деньги".


"Да, господин". Римлянин мог бы быть говорящей статуей. Он протянул Менедему кожаный мешок. "Та же цена, что и за двух последних цыплят".


"Я должен брать больше. Это птицы покрупнее", - сказал Менедем.


Гилиппос бесцеремонно покачал головой. "Вряд ли".


Менедем взглянул в сторону Состратоса. Соклей тоже слегка качнул головой, как бы говоря, что он не думал, что Менедему это сойдет с рук. С легким вздохом Менедемосс сказал: "Ну, неважно. Позволь мне пересчитать монеты, и ты сможешь улететь восвояси".


Соклей сел на землю рядом с ним, чтобы ускорить подсчет. Тарентинцы чеканили драхмай ручной работы, с закованным в доспехи всадником, держащим дротик на одной стороне, и человеком верхом на дельфине - на другой. Некоторые люди говорили, что это был Арион, другие - что это был герой, в честь которого был назван полис Тараса.


"Все здесь", - сказал Соклей Гилиппосу, когда подсчет был закончен. "Мы вам очень благодарны".


"У тебя есть то, чего я больше нигде не получу", - ответил Гилиппос. Он кивнул Титусу Манлию. "Пошли". Они ушли, неся по одному цыпленку каждый.


Как только дверь за ними закрылась, Соклей сказал: "Я думаю, он знает или, по крайней мере, подозревает. Ты видел, как он наблюдал за тобой?"


"Я сомневаюсь в этом", - сказал Менедем. "Что за мужчина будет вести дела с тем, кто спал с его женой?"


"Есть люди такого сорта", - сказал Соклей. "Вернувшись в Афины, Теофраст назвал их ироничными людьми: из тех, кто общается с людьми, которых презирает, которые дружелюбны к людям, которые клевещут на них, и восхваляют в лицо людей, которых они оскорбляют за их спиной. Они опасны, потому что никогда не признаются ни в чем, что творят ".


"Такие люди не являются настоящими эллинами, если хочешь знать, что я думаю", - сказал Менедем.


"Что ж, я согласен с тобой, - ответил Соклей, - но это не значит, что их не существует.И это не значит, что они не опасны".


Менедем отмахнулся от своих слов. "Ты слишком много беспокоишься".


"Я надеюсь на это, - сказал Соклей, - но, боюсь, ты беспокоишься недостаточно".


Менедем действительно перестал заходить в дом Гилиппоса, хотя проверка птенцов павлина дала бы ему прекрасный повод для визита. Он думал, что Соклей ошибся - Джилиппос не производил впечатления человека, лишенного самоуважения настолько, чтобы оставаться вежливым с нарушителем, - но он решил не рисковать понапрасну. "И если Филлис захочет попробовать еще раз, она знает, где меня найти", - подумал он.


Он продал последнего взрослого птенца вместе с четырьмя цыплятами богатому фермеру, который жил недалеко от Офтараса. "За ворон со мной, если я знаю, что с ними сделаю", - сказал приятель, - "но я думаю, было бы забавно, если бы павлин расхаживал с важным видом по сараю. Я увидел того, которого купил Самнит, и решил, что хочу одного самнита. Я полагаю, что мои шансы заполучить одного павлина из всех цыплят довольно высоки ".


"Конечно". Менедем не собирался с ним спорить, не тогда, когда он раскладывал хорошее серебро для птиц. "И ты можешь разводить их и продавать птиц сам и возвращать то, что ты мне платишь, и даже больше".


"Это верно. Я могу", - сказал фермер. Менедем не был так уверен, что сможет. Как только эти цыплята подрастут, множество людей в Тарасе и его окрестностях займутся разведением и продажей павлина. На продажу будет выставлено гораздо больше птиц. Цены неизбежно упадут. Но если фермер не мог увидеть этого сам, Менедем не чувствовал себя обязанным указывать ему на это.


Тарентинец привез с собой повозку, запряженную волами, и пару клеток. Та, что для павы, была немного мала, но он усадил ее в нее. Он тронулся в путь, скрип оси тележки был почти таким же хриплым и раздражающим, как визг павина.


Соклей водил шариками взад-вперед по счетной доске. "Как это выглядит?" - спросил Менедем.


"Не так уж плохо", - ответил его кузен. "Мы получим кругленькую прибыль, когда вернемся домой". Соклей оторвал взгляд от четок. "Теперь, когда ты продал последнюю часть выращенного павлина, планируешь ли ты плыть обратно на Родос?"


"Еще нет, Бизей", - ответил Менедем. "Не похоже, что мы сможем добраться до Сиракуз, когда карфагеняне так сильно давят на них, но я подумывал о том, чтобы провести "Афродиту" вверх по западному побережью Италии в направлении Неаполя. Как часто тамошним городам выпадает шанс купить хианское вино, папирус, чернила и коанский шелк? Они должны платить бешеные деньги."


"В тех водах полно пиратов", - заметил Соклей.


"В наши дни повсюду полно пиратов", - сказал Менедем. "Мы это уже проходили". Но Соклей на самом деле не спорил, не так, как он спорил против остановки на мысе Тайнарон. Его тон был скорее тоном человека, указывающего на риски ведения бизнеса. Менедем добавил: "Поскольку мы поплывем на север, как только пройдем между Италией и Сицилией, может быть, мы встретим еще таких рыжеволосых женщин, которые тебе нравятся".


Как он и предполагал, это заставило его кузена вспылить. "Не говори со мной о женщинах, учитывая, чем ты занимался", - сказал Соклей. "Нам лучше быть готовыми к отплытию в любой момент, на случай, если Гилиппос наверняка узнает".


"Мы, - самодовольно сказал Менедем, - всегда рады быть на шаг впереди. "Я дал знать Диоклесу, поэтому у него всегда есть люди, готовые вытащить команду из погружений.Они тоже не могут столько пить и развратничать на полторы драхмы в день, как могли бы, когда им возвращали зарплату ".


"Верно", - сказал Соклей. "Возможно, это и к лучшему. Мужчины, которые так шумят, часто умирают молодыми".


"И мужчины, которым это не нравится, тоже часто умирают молодыми, не так ли?" Сказал Менедем со своей самой невинной улыбкой. Соклей одарил его кислым взглядом в ответ. Менедемоск похлопал своего двоюродного брата по спине. "Я ненадолго отлучусь".


"Надеюсь, не к Гилиппосу", - воскликнул Соклей.


"Нет, нет. Мне нужно повидать канатоходца. Диокл нашел на корабле несколько оборванных веревок, и я хочу позаботиться об этом", - ответил Менедем.


"Он надежный человек, Диокл", - сказал Соклей. "Из него вышел бы хороший капитан, и я бы сказал своему отцу то же самое".


"Мы могли бы поступить и хуже, если бы у нас на борту не было владельца", - согласился Менедем. Он направился к двери. "Увидимся позже. Я не должен задерживаться".


"Хорошо", - ответил Соклей отсутствующим тоном. Он уже снова перебирал четки вверх-вниз. Он уделял счетной доске столько же внимания, сколько и своим драгоценным книгам. Когда они поглощали его, Зевс мог незаметно для него метнуть молнию на локоть в сторону.


Забавляясь выходками своего двоюродного брата, Менедем поспешил в сторону мастерской канатоходца. Он лежал недалеко от лагуны, чья великолепная гавань послужила причиной существования Тараса, недалеко от верфей тарентинского флота - и недалеко от самой "Афродиты".


И поторговаться с изготовителем оказалось проще, чем ожидал Менедем. Снасти здесь стоили лишь немногим более половины того, что было на Родосе. Тарентинцы делали большую часть своих веревок из пеньки, а не из льна, но это не беспокоило Менедемоса; они были сопоставимы по прочности и весу. Он вышел из магазина вполне довольный собой.


На самом деле он был настолько доволен собой, что не заметил четверых мужчин, следовавших за ним, так скоро, как следовало бы. Они не делали ничего особенного, чтобы помешать ему заметить их. Они шли по улице вслед за ним плечом к плечу, и люди, идущие в противоположном направлении, поспешно расступались с их пути.


На самом деле это был протестующий возглас одного из тех людей, который заставил Менедема оглянуться и увидеть четырех громил. Когда они поняли, что он заметил их, они пошли быстрее, сокращая расстояние между собой и им и давая понять, что он был их целью.


Двое из них носили на поясах ножи. Один держал палку, которая могла бы послужить отличной дубинкой. У Четвертого не было видимого оружия, но это мало успокоило Менедемоса.


Я всего лишь стадион или Софи из дома, и я пробежал спринт почти достаточно хорошо, чтобы отправиться на Олимпос, подумал он. Если я смогу обогнать их ...


Он уже собирался бежать, когда из-за угла перед ним появились трое других головорезов такого же вида.Один из них указал в его сторону. Он и раньше беспокоился. Теперь он был напуган. Они были не просто бандитами, которые выбрали его наугад, и с таким же успехом могли бы выбрать кого-нибудь другого. Они хотели именно его, что означало, что они были обязаны хотеть сделать что-то особенно ужасное именно с ним. В его голове промелькнуло то, что Соклей был прав. Это беспокоило его почти так же сильно, как и туземцев.


Он сделал пару быстрых шагов к троим, стоящим перед ним. Но даже когда они раскрыли руки, чтобы схватить его, он развернулся и бросился на четверых сзади, крича во всю глотку. Они тоже закричали от удивления - чего бы они ни ожидали от него, это было не то.


Один из них прыгнул на него. Он одновременно увернулся и ударил ногой. Парень со стоном упал.Крепыш с палкой замахнулся. Это нанесло Менедему жгучий удар по спине, но затем он вырвался и побежал как одержимый обратно к гавани.


"За ним, придурки!" - сказал один из громил. "Не дайте ему уйти!" - добавил другой. Сандалии хлопали у них на ногах, когда они бросились бежать. Тогда один из них доказал, что у него есть не только мускулы, но и ум, потому что он крикнул: "Стой,вор!"


Менедем не остановился.Он протиснулся мимо прохожего, который попытался остановить его. Его босые ноги взбивали пыль при каждом шаге. Он был рад, что парусники редко носят обувь даже на берегу - он всегда участвовал в гонках без нее и был убежден, что так бегает быстрее. Теперь он бежал не ради собственной гордости или славы своего полиса. Он бежал ради своей жизни. Его лодыжка ныла. Он не обратил на это внимания.


"Стой, вор!"Этот крик снова раздался у него за спиной. Но люди больше пялились, чем хватали.Менедем бежал дальше, дыхание вырывалось из его горла со всхлипами. Он не мог оглянуться, чтобы сказать, догоняют ли его преследователи. Еще удар сердца, и он мог бы налететь на кого-нибудь или провалиться ногой в яму в земле и растянуться ничком.Если бы он это сделал, это был бы его конец.


Там было Маленькое море, и там были пирсы, торчащие в зелено-голубую воду Тарас'лагуна. Лес мачт вырос из кораблей, пришвартованных вдоль тех причалов.Теперь Менедему пришлось замедлить ход. Где была "Афродита"? Справа или слева? Если бы он пошел в неправильном направлении, у него никогда не было бы другого шанса совершить ошибку.


Там! Корабельные мастерские дальше к востоку подсказали ему направление. И большинство судов в гавани были либо маленькими рыбацкими лодками, либо пузатыми каруселями. Немногие имели размеры торговой галереи и изящные линии. Она находилась всего в паре причалов слева.Менедем снова пустился бежать - и как раз вовремя, потому что шаги позади него быстро приближались. Теперь он хромал, но продолжал идти, как мог.


Сколько человек должно было подняться на борт "акатоса"? Без сомнения, достаточно, чтобы отпугнуть грабителей; Диокл был педантичен в таких вещах. И их будет - Менедем надеялся, что их будет - достаточно, чтобы дать отпор негодяям, сидящим у него на хвосте.


Разнорабочие и обычная толпа бездельников на набережной показывали пальцами и выкрикивали, когда Менедем мчался мимо них. Они указали на него и снова закричали мгновение спустя, когда преследователи устремились за ним. Чайки с криками взмыли в воздух. Скворцы издали металлические крики тревоги и улетели, прямые, как стрелы, их крылья быстро взмахивали, солнечный свет отражался от их переливчатых перьев.


Ноги Менедема застучали по доскам пирса, который вел к "Афродите". Он бросился вниз по сходням на палубу юта. "Клянусь богами, капитан!" Сказал Диоклесс. Гребной мастер соединял пару строк. Он и кучка матросов на корабле, разинув рты, смотрели на Менедема.


Задыхаясь, чтобы набрать воздуха обратно в легкие, Менедем указал на головорезов, наступавших на торговую галерею. "Эти достойные побоев негодяи напали на меня на улице", - задыхаясь, произнес он, не упомянув наиболее вероятную причину, по которой они напали на него. "Я прорвался через них и добрался сюда".


"О, они это сделали, они это сделали?" Диокл поднялся на ноги. На поясе у него висел нож. То же самое сделали большинство других моряков на борту "Афродиты". Те, кто этого не сделал, быстро схватили страховочные булавки и другие орудия разгрома. Диокл одарил местных туземцев хмурым взглядом, который растопил бы любого из гребцов "акатоса", как пчелиный воск в огне. "Чего бы вы, мальчики, ни хотели, вам лучше пойти и найти это где-нибудь еще".


Негодяи остановились в восьми или десяти локтях от носа "Афродиты". Они начали спорить между собой. "Ну и к черту его!" - громко сказал один из них. "Я взялся за эту работу не для того, чтобы у меня разболелась голова. Я взялся за нее, чтобы дать другим парням поблажек. Если ему это не нравится, он может отправиться в Тартарос за меня всю." Он ускакал.


Двое других повернули к "акатосу". Один из матросов ударил куском дерева, который он складывал, по ладони другой руки. Звук, казалось, заставил задуматься. Они снова склонили головы друг к другу. Еще двое ушли. Осталось четверо. Четверых было недостаточно, чтобы противостоять людям на "Афродите". Они тоже ушли, оглядываясь через плечо, когда уходили.


"Ты кому-то в Тарасе не нравишься", - заметил Диокл. Менедем опустил голову. Мастер оружия спросил: "Есть идеи, кому?"


"У меня есть кое-какие идеи, но ничего, что я мог бы доказать", - сказал Менедем. Диокл хмыкнул. Знал ли он? Некоторые из матросов, которые были в доме, могли посплетничать. Насколько Менедем знал, сплетни могли дойти до Гилиппоса. Или Гилиппос мог сделать свои собственные выводы из хромоты Менедема, как и опасался Соклей. На самом деле это не имело значения.


Теперь, когда он больше не бегал, у него появилось время снова обратить внимание на свою лодыжку. Лучше бы он этого не делал.Когда он посмотрел на нее, то увидел, насколько она распухла. Это было так же плохо, как и выглядело. Как я справился с этим? он задавался вопросом. Но ответ на этот вопрос был прост. Ты мог делать что угодно, пока альтернатива была хуже.


Диокл спросил: "Ты хочешь, чтобы несколько мальчиков вернулись с тобой в дом?"


"Теперь, когда ты упомянул об этом, да", - ответил Менедем, и гребец усмехнулся. Менедем тоже попытался рассмеяться. Это было нелегко, не с огнем в лодыжке, а также с ударом наотмашь, когда негодяй ударил его палкой.


Он пожалел, что у него нет собственной палки. На борту корабля матросы быстро нашли кусок дерева, которого хватило бы на одного, по крайней мере, достаточный, чтобы позволить ему вернуться в арендованный дом.Он придавал этому весу столько веса, сколько мог, и так мало, как мог, своей больной ноге.


Медленно поднимаясь по пирсу, он выдавил из себя улыбку и сказал: "Посмотри на меня. Я - последняя часть ответа на загадку Сфинкса".


"Хех!" - сказал один из матросов. "Эта загадка не так уж сложна. Если мы увидим любого из тех негодяев, которые напали на тебя, шкипер, мы оставим их на четвереньках, даже если они не младенцы." Другие мужчины с Менедемосом склонили головы. У всех у них были ножи. Все они держали правую руку на рукоятях - нет, все, кроме Дидимоса, который был левшой. У него был близнец-правша, который тоже был моряком, хотя и не на "Афродите".


Менедем не видел никого из хулиганов на обратном пути к дому, где остановились он и Соклей.Кто-то, кого он не узнал, стоял недалеко от двери, когда он и его сопровождающий завернули за угол, но этот парень повернулся и ушел, прежде чем Менедемос смог выяснить, что у него на уме, если вообще что-нибудь у него было.


Он пригласил матросов выпить вина. Соклей, который все еще бормотал что-то над счетной доской, удивленно поднял глаза. "В помощь чему все это?" он спросил.


Стараясь сохранить легкомысленный тон, Менедем ответил: "У меня были небольшие проблемы, когда я возвращался от хлебопека".


"А ты?" Соклей поднял бровь, характерный жест. Он указал на матросов. "Похоже, у тебя было больше, чем немного".


"Ну, может быть", - допустил Менедем. Он рассказал историю в нескольких лаконичных словах, не упомянув ни Гилиппоса, ни Филлис.


"Я рад, что вы все правы", - сказал его кузен, когда он закончил. Глаза Соклеоса говорили: "Я же тебе говорил". Так оно и было, и он тоже был прав. Это не сделало Менедемоса счастливее оттого, что он оказался под его пристальным взглядом.


Менедем взял чашку вина и для себя, и смешал в ней совсем немного воды. Его колену от этого не стало намного лучше - это могло сделать только время, - но ему стало лучше.Он дал матросам по драхме на каждого (что заставило Соклея снова пробормотать что-то невнятное) и отправил их обратно на "Афродиту".


Позже, когда они с Состратосом оба сидели в тесном маленьком андроне дома, его двоюродный брат сказал: "Знаешь, тебе повезло, что ты все еще дышишь".


"Да, эта мысль приходила мне в голову", - признал Менедем.


"Тогда зачем ты это сделал?" Спросил Соклей.


"Зачем я что сделал?Сбежал? Потому что я хотел продолжать дышать, вот почему", - ответил Менедемос.


Соклей раздраженно фыркнул. "Ты принимаешь меня за дурака? Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду. Почему ты пошел к Филлис во второй раз?" Первое не в счет; ты не знал, что она не была рабыней, до тех пор, пока это не произошло ".


"Большое тебе спасибо", - сказал Менедем. Соклей снова фыркнул и посмотрел так свирепо, что Менедем почувствовал, что должен ответить ему. Он старался изо всех сил: "Почему? Потому что мне это нравилось, и это было весело, и я думал, что это сойдет мне с рук".


"Я уверен, что в Галикарнасе молодежь тоже думала о том же", - сказал Соклей. "Сколько уроков тебе понадобится, прежде чем ты поймешь, что это ошибка?" Что должно случиться с тобой, чтобы это пришло тебе в голову?"


"Я не знаю", - угрюмо сказал Менедем. Его отец проделал бы лучшую работу, поджарив его над углями, но не намного. У Филодема был более резкий нрав - на один ближе к Менедему, - но Соклей казался более самодовольным.


"В один прекрасный день какой-нибудь муж поймает тебя на месте преступления, и тогда..." Соклей полоснул себя по горлу. "Некоторые сказали бы, что ты сам напросился".


"Если бы у меня уже было это, если бы я кончал, он бы не застал меня с поличным". Менедему удалось улыбнуться, несмотря на то, как сильно болела его лодыжка.


"Ты невозможен", - сказал Соклей, и Менедем склонил голову, как бы соглашаясь. Его двоюродный брат спросил: "Готовы ли мы отплыть в срочном порядке?"


Это был деловой вопрос, что бы его ни породило. Менедем снова опустил голову. "Да".


"Хвала богам", - сказал Соклей.


* * *


Ламахос ухмыльнулся, когда в его заведение вошел Асостратос. "Должен ли я узнать, хочет ли Майбия тебя видеть?" спросил он.


"Да, если ты будешь так добр". Соклей изо всех сил старался не обращать внимания на презрение хозяина борделя.Ламахос указал на раба. Она направилась обратно к спальне кельтской девушки. Соклей крикнул ей вслед: "Скажи Майбии, что мы отплываем завтра". Рабыня, итальянка, кивнула, показывая, что слышала.


Ламахос положил руки на бедра. "Я подумал, не захочешь ли ты купить ее, чтобы взять с собой", - сказал он; под "удивлялся" он, несомненно, имел в виду "надеялся". "Очевидно, она тебе больше, чем нравится. Я мог бы предложить тебе хорошую цену".


"Нет, спасибо". Соклей тряхнул головой. "Брать ее на борт торговой галеры - это просто больше хлопот, чем того стоит".


"Сделка..." - начал Ламахос.


Прежде чем он смог приступить к своей рекламной кампании, вернулась рабыня и сказала Менедему: "Она увидится с тобой". В ее голосе тоже слышалось легкое презрение. Майбия была рабыней в абротеле, но диктовала условия свободному человеку. Если это не было позором, то что было?


"Подумай об этом", - сказал Ламахос, когда Соклей поспешил в сторону комнаты Кельта. "Может быть, ты мог бы попросить своих матросов присоединиться, если ты не хочешь ее для себя. Они могли бы разделить ее на море ".


"Плохо для дисциплины", - бросил Соклей через плечо. Владелец борделя, подумал он, стал бы превосходным евнухом. Если бы парень, который резал, отрезал бы и его язык тоже ...


Он открыл дверь в комнату Майбии. Такие кровожадные мысли вылетели у него из головы. На ней была туника из шелка Коан, в которой она выглядела даже более соблазнительно, чем обнаженной."Это правда, что Фабия сказала мне, что ты скоро уедешь?" - спросила она.


"Да, это правда". Соклей закрыл за собой дверь. "Я буду скучать по тебе", - продолжил он. "Я буду скучать по тебе больше, чем думал".


"Но не настолько, чтобы быть после того, как взял меня с собой". Майбия вздохнула. Сквозь тонкий шелк на этот вздох стоило посмотреть. "Несмотря на то, что ты сказал и все такое, я надеялся, что ты сможешь. Я был бы добр к тебе, Соклей; ты знаешь, что я бы так и сделал".


Она будет добра к нему до тех пор, пока он будет поддерживать в ней желаемый стиль, или пока она не найдет кого-то, кто будет поддерживать в ней более высокий стиль. Он не винил ее за то, что она хотела сбежать из Ламахоса. Кто бы не стал? Но он все равно покачал головой. "Прости. Я рассказал тебе, как обстоят дела. Я не лгал тебе ".


"Это правда", - сказала она, и Соклей почувствовал то же удовлетворение, которое испытываешь, играя в игру по правилам и все равно выигрывая. Майбия быстро перебила его: "Конечно, и это правда, но не та, которая приносит мне хоть какую-то пользу, совсем. Я все еще застрял здесь, все еще здесь, чтобы быть застрявшим из-за любого испанца, у которого есть серебро, чтобы заплатить за это. И почему тебя это должно волновать? Ты повеселился."


Насколько игра по правилам имела значение, когда эти правила складывались в твою пользу? Она была всего лишь женщиной, всего лишь варваром, всего лишь рабыней; она не имела права заставлять его чувствовать себя таким виноватым. Но каким-то образом она это сделала. "Вот", - грубо сказал он и вручил ей свой прощальный подарок: пять тяжелых тарентинских тетрадрахмалов. "Надеюсь, это лучше, чем ничего". Он хотел сказать это с сарказмом; это прозвучало скорее как извинение.


Майбия взяла серебряные монеты и заставила их исчезнуть. Если повезет, они исчезнут и из Ламахоса. "Лучше или ничего?" спросила она. "Конечно, и это так. На что я надеялась?" Она вздохнула и покачала головой, затем посмотрела на него краешком глаза. "И я полагаю, ты захочешь этого еще раз, ради всего святого?"


"Что ж..." Соклей не смог оторвать глаз от ее сладко изогнутого тела. Я мог бы отказать себе, подумал он. Это заставило бы меня чувствовать себя добродетельным.Затем он посмеялся над абсурдностью добродетели в борделе. И он действительно хотел ее, добродетель или нет. Он пошел на компромисс с самим собой: "Как тебе заблагорассудится. Серебро твое в любом случае".


"Что за странные люди, Соклей", - заметила Майбия. Он не мог сказать, означало это похвалу или проклятие. Мгновение спустя она стянула через голову тонкий хитон, и ему стало все равно, так или иначе. "Почему бы и нет?" - спросила она, шагнув в его объятия. "Лучше тебя и множества других, о которых я не могу и подумать". И снова он задумался, была ли это похвала или что-то другое.И снова, он недолго беспокоился по этому поводу.


Он думал, что доставил ей удовольствие, когда они легли вместе. Однако потом она начала плакать.Он неловко погладил ее. "Прости", - сказал он. "У меня действительно есть того".


"Я знаю", - воскликнула она. "И я должна остаться". Ее слезы капали на его обнаженное плечо. Они были горячими, как расплавленный свинец.


"Ничего не поделаешь", - сказал Соклей. "Может быть, с этого момента все будет лучше. Мы пытались сделать все так, чтобы так оно и было. "Да, я тоже пытаюсь спасти свое собственное сознание, - подумал он.


"Может быть". Но по голосу Майбии было не похоже, что она в это верит, и совесть Соклея оставалась незапятнанной.


8


По правую руку от Менедема было побережье Италии, он крепко сжимал рулевые весла "Афродиты", палуба юта мягко покачивалась под его босыми ногами, и Менедем снова почувствовал себя как дома. "Клянусь богами, как хорошо вернуться в море".


"Я полагаю, что да". Соклей не казался убежденным.


"Ты стал еще мрачнее с тех пор, как мы покинули Тарас вчера утром". Менедем посмотрел на своего кузена. "Ты тоскуешь по той рыжеволосой девушке. Глупо поднимать такой шум из-за рабыни."


"Ты умеешь говорить о глупостях", - огрызнулся Соклей: это привлекло его внимание."Как себя чувствует твоя лодыжка в эти дни?"


"Все идет довольно хорошо", - беспечно ответил Менедем. "Меня это почти не беспокоит, если только не повернуть совсем не в ту сторону". Это преувеличило его улучшение, но не на много. Он получил свой собственный выпад: "По крайней мере, я никогда не представлял, что влюблен в Филлис".


"Я не был влюблен в Майбию", - сказал Соклей. "Она надеялась, что я буду влюблен, но я не был.Я не настолько глуп, как это".


"Ну, тогда в чем твоя проблема? Она была так хороша в постели?"


"Никогда не бывает скучно - я скажу это", - ответил его кузен. "Мне действительно неловко оставлять ее там, чтобы она снова принимала всех желающих".


"Действительно, все желающие", - сказал Менедем, и Соклей бросил на него злобный взгляд. Пытаясь вместе с Соклеем проявить немного здравого смысла, Менедем продолжил: "Думаешь, она думает, что ты был таким замечательным?"


Его кузен покраснел.Слегка заикаясь, он ответил: "Во всяком случае, мне нравится так думать".


"Конечно, понимаешь.Но мыслишь ли ты здраво? Для девушки в борделе мужчина - это просто другой человек, член - это просто еще один член". Менедем злобно посмотрел на Соклея."Или ты еще один Арифрад?" Он нашел способ сделать девушек из братьев счастливыми с ним ". Ухмыляясь, он процитировал из "Ос" Аристофана:


" 'И Соарифрадес - очень умный парень.


Его отец поклялся, что ни у кого другого не научился,


Но научился сам, благодаря своей мудрой природе


Поработать языком в публичном доме, заходя туда раз за разом".\t


Соклей выглядел возмущенным. "Я бы не стал делать ничего подобного", - сказал он.


"Я надеялся, что нет, лучший", - сказал Менедем. "Но если эта девушка действительно влюблена в тебя, я подумал, не назвал ли ты ей какую-нибудь странную причину". Он снова процитировал Аристофана, на этот раз из "Рыцарей":


"Тому, кто не испытывает полного отвращения к такому человеку


Никогда не будешь пить с нами из одного кубка вина".\t


"И со мной тоже". Соклей поднял бровь. "Я читаю историков и пытаюсь вспомнить то, что, по их словам, поможет нам в торговле. Ты читал Аристофана, и что ты помнишь? Самые грязные места, вот что."


"Если ты собираешься читать Аристофана, это то, что стоит запомнить", - сказал Менедем. "И я тоже читал Гомера, и в нем нет ничего непристойного". Он с вызовом посмотрел на Соклеоса. Его кузен был настолько заражен радикальными современными идеями, что мог бы даже попытаться поспорить об этом.


Но, к удивлению Менедема, Соклей опустил голову. "С Гомером все в порядке".


"И с Аристофаном тоже все в порядке", - решительно сказал Менедем. "Он просто отличается от поэта". Где бы ни жили эллины - а в наши дни это действительно обширная территория, после того как Александр открыл весь восток, - Гомер был поэтом.


"Ты ищешь ссоры", - сказал Соклей. Менедем не отрицал этого. Если ссора могла вывести Соклея из состояния паники, Менедем был готов устроить ему такую. Но его родственник только рассмеялся. "Я действительно не хочу сегодня ссориться, если тебе все равно".


"Хорошо", - сказал Менедем. Хотел Соклей повздорить или нет, его голос немного больше походил на самого себя. И если бы он больше походил на себя, его можно было бы позабавить: "Иди вперед и посмотри, как поживают птенцы павлина. Ты же знаешь, что они все еще твои малыши".


"Мои малышки?" - воскликнул Соклей с умеренно высоким осуждением. "Павлин был желанным гостем для своих дам, насколько я могу судить. Все, что я когда-либо хотел с ними сделать, это поджарить их, а не трахнуть." Щелкнув языком между зубами от абсурдности этой идеи, он направился на носовую палубу.


Менедем тихонько усмехнулся себе под нос. Соклей действительно казался немного счастливее. И с каждым ударом сердца Тарас все дальше отставал от Афродиты. Чем дольше Соклей был вдали от Маибии, тем больше вероятность, что он перестанет думать о ней. Может быть, он найдет себе другую девушку, которая ему понравится. Это помогло бы.


Теперь у Соклея было много помощников: свежий ветер с севера означал, что "Афродита" подняла паруса, гребцы встали со своих скамеек и могли свободно гоняться за цыпочками. Диокл указал на юго-запад и спросил: "Вы намерены зайти в Кротон, шкипер?"


"Я этого не планировал", - ответил Менедем. "Полагаю, это большой город, но это не то место, где много чего происходит". Келевстес поднял бровь, но ничего не сказал. Он знал свое место; он не стал бы прямо говорить своему капитану, что считает его неправым. Но выражение его лица было достаточно красноречивым, чтобы заставить Менедемоса остановиться и задуматься. "О", - сказал он. "Ты хочешь узнать, как продвигается война, прежде чем мы попытаемся обогнуть Италию и направиться через Сицилийский пролив, не так ли?"


"Может быть, неплохая идея". Голос Диокла был сухим.


"Что ж, возможно, - признал Менедем. "Хорошо, мы остановимся в Кротоне. Кто знает? Может быть, мы что-нибудь продадим".


Кротон мог похвастаться единственной настоящей гаванью между Тарасом и Регионом - и, чтобы достичь Региона, "Афродите" пришлось бы обогнуть самую юго-западную оконечность Италии и выйти в переулок. Если бы у сиракузян или карфагенян были корабли по соседству, это было бы нездоровым поступком.


Менедем взялся за рулевые весла, чтобы изменить курс на юго-запад. По его команде матросы развернули реи, чтобы наилучшим образом воспользоваться бризом на новом курсе. Если бы он не отдал команду, они могли бы сделать это сами. Они знали, что хотели делать, и выполнили это без всякой суеты.


Вход в гавань выходил на северо-восток, так что мужчинам даже не пришлось садиться за весла, чтобы доставить "Афродиту" в порт. Но вода внутри гавани оставалась неспокойной, поскольку Кротон не был городом, оснащенным всеми последними усовершенствованиями, и не построил молов, способных противостоять силе моря. Множество лодок и даже кораблей тоже было просто вытащено на пляж, но Менедему удалось найти место на одном из пирсов.


"Что слышно с Сицилии?" он окликнул тощего парня, стоявшего на набережной.


"Кто ты, и какие у тебя новости?" вернулся кротонец, его дорический акцент очень напоминал тарасовский.


"У нас закончились роды", - сказал Менедем. Он назвал свое имя и рассказал о смерти Роксаны и Александра и о бегстве Полемея от Антигона, своего дяди.Местные впитывали новости с востока, как губка воду. Когда Менедем закончил рассказывать, он повторил свой вопрос: "Какое слово пришло с Сицилии?"


"Ну, карфагеняне все еще держат Сиракузскую гавань довольно крепко закрытой", - ответил кротонит. Менедем опустил голову. Он ожидал этого; если бы это было не так, он увидел бы больше сиракузских кораблей в Тарасе. Портовый бездельник продолжал: "У варваров тоже есть армия, которая движется, чтобы осадить это место".


"Похоже ли это на падение?" С тревогой спросил Менедем; это было бы катастрофой.


Пожав плечами, кротонит сказал: "Кто знает? Говорят, Агафокл быстро расправился со своими врагами в городе".


"А?" Менедем навострил уши. "Скажи мне".


"Богатым людям в Сиракузах никогда не нравился Агафокл", - сказал местный житель. Менедем опустил голову; он знал это. Кротонит продолжил: "Он сказал, что все, кто не готов выдерживать осаду и страдать, должны убираться из города, пока обстановка благоприятная. Что ж, многие из тех, кто его терпеть не мог, поднялись и ушли - и как только они ушли, он послал за ними группу наемников и убил их всех. Как только они были мертвы, он конфисковал их имущество и освободил всех их рабов, которые, по его мнению, могли сражаться в его армии ".


Опустившись на талию Теафродита, Соклей тихо присвистнул. "Это один из способов оставить свой город позади".


"Так оно и есть", - сказал Менедем. "Возможно, не тот путь, который я бы выбрал, но один из способов. Я скажу Юни: никто, кто думает, что Агафокл не прав, не посмеет открыть рот, чтобы сказать об этом, по крайней мере, в ближайшее время он этого не сделает ".


"Нет", - согласился Соклей. "Но тогда никто не был бы склонен спорить с ним, пока карфагеняне находятся за стенами. Ни один полис не может позволить себе фракционную борьбу с врагом у ворот ". Выражение его лица стало мрачным. "Конечно, неспособность позволить себе борьбу не означает, что ее нельзя иметь. Я могу думать о... "


Кротонит прервал то, что могло бы превратиться в историческую лекцию, указав вниз, на ноги Состратоса, и спросив: "Что это за забавно выглядящая маленькая птичка там?Какая-то разновидность куропатки?" Сколько вы хотите за это? Держу пари, это будет вкусное блюдо, хорошо тушеное с луком-пореем и сыром ".


"Это павлинчик", - ответил Соклей. "Ты можешь съесть его за полторы мины". По мере того, как птицы становились больше, росла и запрашиваемая цена.


"Драхма с половиной, говоришь? Это не так . . ..


Голос кротонца затих, когда он осознал, что на самом деле сказал Соклей. У него отвисла челюсть. Глаза вылезли из орбит. "Вы, люди, безумнее, чем Дионис сотворил Пенфея", - заявил он и зашагал вверх по пирсу к суше, задрав нос.


"Я напугал его", - сказал Соклей.


"Может быть, может быть, нет", - ответил Менедем. "Посмотри, как он разговаривает с тем другим парнем и указывает на нас. Слухи разойдутся. Если найдутся кротониты, у которых денег больше, чем здравого смысла, мы все сделаем правильно ".


"Всегда кто-то из этих людей", - сказал Соклей. "Они просто должны решить, что мы - то, чего они хотят".


К разочарованию Менедема, ни один богатый купец или фермер не пришел на "Афродиту" до захода солнца. Лишь несколько моряков отправились в город, чтобы напиться до бесчувствия или найти ближайший бордель. Большинство людей потратили все свое серебро за долгое пребывание на Тарасе и, казалось, были достаточно счастливы оставаться рядом с "Акатосом": Соклей поднялся на палубу юта, чтобы разложить гиматий. Поймав взгляд Менедемоса, он посмотрел в сторону нагромождения зданий, из которых состоял Кротон, и открыл рот, чтобы заговорить.


Менедем прервал его: "Даже не начинай. Я не знаю здесь ничьей жены, и я также не пытаюсь встретить здесь ничью жену".


"Я ничего не сказал". Соклей звучал невинно, но не совсем достаточно. Он улегся на гиматий, завернулся в него, чтобы держать москитов на расстоянии, и продолжал ничего не говорить. Менедем одобрил это. Он услышал, как его двоюродный брат начал храпеть. Через некоторое время он перестал слышать Соклея, что, по-видимому, означало, что он сам немного похрапывал.


Он резко проснулся перед рассветом, когда кто-то громким, резким голосом спросил: "Это действительно цыплята-окуни, которых вы продаете?"


"Э-э... да", - сказал Менедем, зевая. Он высвободился из своего плаща и встал, не обращая внимания на свою наготу - эллины гораздо меньше беспокоятся о голой коже, чем большинство людей. "Кто ты?"


"Я Гиппаринос", - ответил кротонит, как будто Менедем должен был знать, кто такой Гиппаринос. "Дай мне посмотреть на этих птиц. Если они мне понравятся, я куплю парочку.Я слышал, ты хочешь по мине за штуку ".


"Мина с половиной", - сказал Менедем. Гиппаринос взревел от возмущения, настоящего или притворного, так искусно, как причудливая куртизанка имитирует пик наслаждения. Менедемос наклонился вперед и вытащил пару цыпочек.


Гиппаринос уставился на них. "Эти уродливые маленькие существа действительно превращаются в павлинов? Почему у вас нет взрослых птиц?"


"Да, они превращаются в павлинов - или павианинов", - сказал Менедем. "У меня нет ни одной взрослой птицы, потому что я продал их все в Тарасе - и я получил за них намного больше, чем по полторы амины за штуку".


Гиппаринос нахмурился.Менедем был бы разочарован, поступи он как-нибудь иначе. Он спросил: "Кто-нибудь еще в Кротоне пытался купить этих птиц?"


"Воистину, нет, о камень", - ответил Менедем. "И ни у кого другого не будет такого шанса, ибо мы намерены отплыть, как только рассветет".


"У меня будут "единственные", не так ли?" Гиппаринос чуть ли не радостно потер руки. Он звучал очень похоже на Геренния Эгнатия, но Менедем никогда бы не сказал ему об этом: сравнение его с варваром могло бы нарушить сделку. Кротонец опустил голову в внезапном решении. "Я возьму два".


"По мине с половиной за штуку?" Спросил Менедем, чтобы убедиться, что не возникло недопонимания.


"По полторы мины за штуку", - сказал Гиппаринос. Он снял с пояса кожаный мешочек и поднял его левой рукой. Менедем поднялся по сходням на пирс, держа по цыпленку в каждой руке. Гиппаринос махнул рукой. Мужчина - вероятно, раб - подошел с плетеной корзиной, в которой можно было унести птиц. До того, как Менедем смог вызвать кого-либо с "Афродиты", Соклей пришел по собственной воле. Наличие равных сторон во многом помогло предотвратить несчастье.


Когда Менедем взял мешок, ему показалось, что он весит около трех миней. Он тихонько усмехнулся; Гиппаринос, конечно же, слышал, какова его цена. Менедем протянул мешок Соктосу. "Пересчитай это быстро - ты хорошо разбираешься в цифрах".


"Как скажешь."Его двоюродный брат складывал груды серебряных монет на вымазанных смолой досках причала.Он действительно считал деньги быстрее, чем мог Менедем. Спустя очень короткое время он поднял глаза и сказал: "Не хватает шести драхм. Вы можете сами убедиться". Конечно же, в последней стопке было всего две дидрахмы.


Гиппаринос рассмеялся."Ты собираешься ссориться из-за шести маленьких монет?"


Менедем встречал такого мелкого рубаку чаще, чем мог сосчитать. Он опустил голову."На самом деле, да. Мы договорились о цене. Если вы хотите птиц, вам придется заплатить ".


Бормоча что-то себе под нос, кротонит нашел пропавшего драхмая. Менедем совсем не удивился, обнаружив, что тот способен. Гиппаринос пошел вниз по пирсу, раб следовал за ним с корзиной. Соклей тихо сказал: "Надеюсь, они оба окажутся павами".


"Это было бы неплохо", - согласился Менедем. "Ты вернул деньги в мешок?Чем скорее мы уедем, тем счастливее я буду".


Когда "Афродита" обогнула мыс Ираклион, самый южный участок суши в Италии, Соклей воскликнул в изумлении и указал на запад. "Это действительно гора Эйтне, через все это расстояние?" спросил он.


"Больше ничего, кроме", - ответил Менедем, как будто именно он был ответственен за размещение вулкана там и за то, чтобы он стал виден задолго до того, как в поле зрения появилась остальная Сицилия.


"Как далеко мы от горы?" Соклей задумался.


"Я не знаю". - В голосе Менедема звучало нетерпение. Соклей находил такие детали очаровательными, но они мало что значили для него. Он высказал то, что, очевидно, было предположением: "Пятьсот стадиев, может быть, больше".


"Ах", - сказал Соклей вместо того, чтобы снова воскликнуть. "Если бы мы летели с юго-востока, где никакая земля не закрывала бы вид до последнего момента, мы могли бы видеть это гораздо дальше, не так ли?"


"Я полагаю, что так", - равнодушно ответил Менедем. "Это было бы логично, не так ли?"


"Конечно, так и было бы", - сказал Соклей. "Если бы мы знали, какой высоты была гора и с какого именно расстояния мы могли ее видеть, мы могли бы подсчитать размер мира".


Его кузен пожал плечами. "Ну и что?"


"Неужели тебя не волнует знание вещей ради самого знания?" Требовательно спросил Соклей. Они с Менедемом уже много раз спорили на эту тему раньше. Он знал о том, как это произойдет, точно так же, как он знал о том, что попробует Менедем, когда они будут бороться в гимнастическом зале. В гимнастическом зале Менедем почти всегда бросал его, несмотря на это. Когда они боролись с идеями, у него было больше шансов.


Конечно же, Менедемосс сказал: "Если знание чего-то принесет мне деньги или поможет мне переспать, меня это волнует. В противном случае... " Он снова пожал плечами.


Прежде чем Соклей успел разорвать его на части от риторических высказываний, один из матросов на носу взвизгнул и сделал вид, что собирается пнуть павлиньего птенца, который только что клюнул его в лодыжку. "Оймой!" Крикнул Соклей. "Не делай этого, Телеутас! Если ты обидишь эту птицу, это будет стоить тебе почти всей зарплаты, которую ты получишь за этот круиз".


"Тогда оштрафуй вонючую птицу за то, что причинила мне боль", - угрюмо сказал Телеутас. "Я истекаю кровью".


"Ты будешь жить", - сказал Соклей. "Обвяжи это какой-нибудь тканью, если это действительно больно. Я сомневаюсь, что это так. Взрослые птицы доставали меня больше раз, чем я могу вспомнить, и клевки нигде не клюют так сильно." Еще более угрюмо Телеута вернулся к тому, чем он занимался до того, как был ранен.


Боже, я казался бессердечным, подумал Соклей, мысленно прислушиваясь к короткому разговору. Как и Менедем, он пожал плечами. Гребцов было легко найти, и они стоили драхму и полдня. Цыпленок павлина, с другой стороны, принес бы полторы мины серебра, может быть, даже две мины.


У него было и другое применение.Один из матросов рядом с Телеутасом сказал: "Смотри - он только что съел скорпиона.Это причинило бы тебе боль похлеще, чем птица". Телеутас хмыкнул. Но он больше не пытался пнуть цыпочку.


Соклей подумал о том, чтобы вернуться к спору с Менедемом. В конце концов, он решил не утруждать себя.Вместо этого он поднялся на носовую палубу и выглянул за форштевень горы Эйтне. Оно было голубым с расстояния и бледным у вершины, где, несмотря на время года, лежал снег. От него не поднимался дым; из него не извергались камни и расплавленная порода, как это случалось много раз в прошлом. Соклей не захотел бы жить в тени горы, которая могла позволить разразиться катастрофе даже без предупреждения.


Он вернулся на ют, где Менедем поворачивал "Афродиту" с юго-запада на юго-запад, чтобы подойти к Сицилийскому проливу. Вместо того, чтобы возобновить спор, прерванный цыпленком павлина, Соклей спросил: "Ты действительно думаешь, что Циклоп Полифем жил на склонах Эйтне?"


Этот вопрос заинтересовал Менедемоса, даже если он не касался денег или девушек. Соклей думал, что так и будет; его двоюродный брат действительно дорожил Гомером. Менедем ответил: "Я полагаю, это вполне могло быть так. Люди всегда помещали Скайл и Харибду в Сицилийский пролив, так что Циклоп должен был быть где-то поблизости".


"Но ты думаешь, что люди должны перенести монстров из "Одиссеи" в реальный мир?" - настаивал Соклей. "Никто, кроме Одиссея и его товарищей, никогда их не видел".


"Египет находится в реальном мире, и Одиссей побывал там, или говорит, что побывал", - решительно сказал Менедем."Так что это в реальном мире, и ты знаешь, что он туда побывал".


"Но он не говорит о монстрах в Египте или Итаке", - сказал Соклей. "Я думаю, ты узнаешь, где он видел монстров, когда найдешь сапожника, который зашил свой мешок ветров".


"Я бы хотел", - ответил Менедем. "Если бы я мог вызвать южный ветер, когда мы поднимались по тропе, все было бы проще. А так нам придется грести".


"Завтра", - сказал Соклей, глядя, как солнце опускается к горе Эйтне.


"Скорее всего, на следующий день или даже через день или два после этого", - сказал Менедем. "Я также намереваюсь зайти в Регион, на итальянской стороне пролива. Возможно, там мы поймаем пару детенышей павлина".


Избавление от павлинов понравилось Соклею, и он опустил голову. Закат застал Афродиту у мыса Лейкопетра, который отмечал итальянскую сторону входа в Сицилийский пролив: белые камни утесов прямо над морем дали мысу его название. Менедем предпочел провести ночь в море, и ни Эностратос, ни кто-либо другой не захотели с ним спорить, потому что высадка "акатоса" здесь пригласила бы всех бандитов на десятки стадиев вокруг напасть на нее.


После того, как якоря упали в море, моряки заказали твердые булочки из ячменной муки в качестве сито, на десерт - соленые оливки и рассыпчатый сыр. Они запили ужин дешевым вином, которое Соклей купил в Тарасе. На суше он бы отвернул нос от этого напитка. Соленый воздух и легкая качка корабля каким-то образом улучшили его.


Диоклес выплюнул оливковую ложку через перила в море. "Я не думаю, что ветер переменится", - сказал он.


"Ни то, ни другое", - ответил Менедем. "Если бы мы были на обычном торговом судне, нам пришлось бы долго ждать и лавировать. При нынешнем положении вещей ... Что ж, именно за это мы платим гребцам ".


На следующее утро люди на веслах немного поворчали; им было легко с тех пор, как они покинули Тара, потому что ветер дул с ними всю дорогу. Но молоток Диокла и бронзовый квадрат задали им нужный ритм. Менедем посадил грести только по десять человек с каждой стороны: нет смысла изматывать команду. "Афродита" вошла в региональную гавань задолго до полудня.


Поскольку Менедем намеревался провести день в городе, Соклей отправился на агору, чтобы сообщить людям о прибытии торговой галеры и рассказать им, что у него и его двоюродного брата есть на продажу. Несколько мужчин направились к причалам, чтобы купить цыплят, или вино, или духи silkor, или что-то из других товаров, которые акатос привез с востока.


И, будучи тем, кем он был, Соклей также потворствовал собственному любопытству. "Скажи мне, - обратился он к апоттеру, который выглядел достаточно умным, - почему у этого города такое название, как оно есть?"


"Что ж, незнакомец, я слышал пару историй об этом, и я должен сказать тебе, что я сам не знаю, какая из них правдива".


"Продолжай", - нетерпеливо сказал Соклей. "Я всегда рад встретить кого-то, кто признает, что он не знает всего".


"Хех", - сказал горшечник. "Держу пари, что это тоже случается не слишком часто". Это заставило Соклея громко рассмеяться. Местный продолжал: "В любом случае, говорят, что название происходит от слова, означающего "разрушаться", потому что у нас в этих краях было много землетрясений, и потому что похоже, что Сицилия откололась от Италии".


"Это имеет смысл", - сказал Соклей; "Регионский" легко может быть производным от "регнуми". "Айсхилос говорит что-то похожее, не так ли?" он заметил. Не дожидаясь ответа, он продолжил: "А что за другая история?"


"Некоторые люди говорят, что название происходит из того или иного итальянского языка, потому что regium или что-то в этом роде означает королевский на этих языках", - ответил горшечник.


"Как ты думаешь, что из этого правда?" Спросил Соклей.


"Я скорее поверю, что эллины сами назвали это место, чем в то, что мы позаимствовали слово у варваров", - сказал гончар. "Я бы скорее поверил в это, имейте в виду, но я не могу этого доказать".


"Достаточно справедливо", - сказал Соклей. "На самом деле, более чем справедливо". Он ушел, надеясь, что вспомнит об этом, когда, наконец, настанет день, когда он сможет написать свою историю.


Этот день не наступил бы, если бы он не вернулся, чтобы сообщить жителям Региона, что у "Афродиты" на продажу выставлены цыплята павлина. Конечно, этого не произойдет, подумал Соклей: Менедем убьет меня, если я не выполню свою работу.


Ближе к вечеру он вернулся на галеру "Мерчант". Если жители Региона к тому времени не знали о павлине, то это было не потому, что он им не сказал. "Повезло?" он позвал Менедема, когда тот поднимался по пирсу.


"Я продал два", - ответил Менедем. "Продал их тоже двум разным людям, и это было почти так, как будто они торговались друг с другом, чтобы посмотреть, кто сможет показать, какой он богатый человек, заплатив больше. Я приблизился к пяти минеям: возможно, вы подумали, что каждому из них досталась самая последняя птица ".


"Это великолепно". Соклей хлопнул в ладоши. "Мы продали двух птиц по цене трех, более или менее, или заработали пару дополнительных дневных заработков для всей команды".


"Меня так и подмывает задержаться здесь еще на один день", - сказал его кузен. "Может быть, в Регионе есть еще какие-нибудь богатые дураки - я имею в виду клиентов".


"Ну, почему бы и нет?" Сказал Соклей. "Мы можем позволить себе это сейчас. И даже если мы продадим только по обычной цене, мы все равно выйдем вперед".


"Это правда". Менедем опустил голову. "Тогда хорошо. Я сделаю это".


На следующее утро с первыми лучами солнца Соклей вышел на рыночную площадь. Он не только рассказал о грузе Теафродита, но и крикнул: "Люди Региона, двое ваших товарищей уже купили птенцов павлина. Ты хочешь, чтобы они были единственными в этом городе, кому посчастливилось владеть этими прекрасными птицами?"


Мужчины, достаточно богатые, чтобы покупать цыплят павлинов, возможно, сами не придут на агору, но их рабы наверняка придут. И он обнаружил, что заставить людей ревновать к своим соседям - один из лучших способов заставить их расстаться со своим серебром.


Задумчиво пощипав себя за бороду, он добавил: "У нас также есть прекрасные духи, изготовленные из родосских роз. Сколько женщин в Регионе хотят, чтобы от них приятно пахло для их мужей?" Сколько из них хотят, чтобы от них приятно пахло для чьих-то мужей? пронеслось и у него в голове, чего наверняка не произошло бы, если бы у его кузена был другой характер.


Опять же, женщины, которые могли бы купить родосские духи для себя - будь то респектабельные матроны или богатые хетайры, - не часто посещали агору, но их рабы посещали. Соклей обратился с этим призывом к тамошним рабыням. Он улыбнулся про себя, когда пара из них поспешила покинуть рыночную площадь. Для пущей убедительности он также сделал дополнительный акцент на шелке Koan.


На закате он вернулся на галеру "Славный", как и накануне. "Как у нас дела?" - крикнул он Менедему, спускаясь по сходням на корабль.


"Птиц больше не продавали". Но Менедем казался вполне довольным и минуту спустя объяснил почему: "Однако у нас была пробежка по шелку и духам. Одна модная гетера явилась сама, в вуали, как жена богатого человека. Когда она сняла вуаль, чтобы поторговаться... " Его глаза стали большими. "Афродита, она была великолепна! Если бы она дала мне что-нибудь из того, что было у нее под хитоном, я бы разрешил ей пользоваться ароматом бесплатно".


"Я верю в это", - едко сказал Соклей. "Я также думаю, что позволил бы тебе объяснить своему отцу, как получилось, что у нас в итоге не оказалось этого парфюма и мы не получили за него никаких денег".


Выражение лица его кузена сменилось ужасом. "Ты мерзкий парень, ты знаешь это?"


"Спасибо", - сказал Соклей, что никак не улучшило настроение Менедема.


Они покинули Регион на следующее утро. Соклей ожидал, что Менедем отправится вдоль итальянского побережья, но вместо этого его кузен предпочел пересечь Сицилийский пролив в Мессену. "Почему нет?" Сказал Менедем, когда Соклей бросил на него любопытный взгляд. "Мы преуспели в Регионе. Нет причин, по которым мы не можем сделать это и там".


"Нет, я полагаю, что нет", - сказал Соклей, но затем добавил: "До тех пор, пока война незаметно не зашла так далеко на север".


"Мы бы услышали в Регионе", - ответил Менедем, что, вероятно, было правдой. Он не смог удержаться от насмешки: "Ты всегда суетишься".


"Если бы ты послушал, как я суетился там, в Тарасе, твоей лодыжке было бы лучше", - возразил Соклей, и Менедем изобразил, что получает рану.


Со своего обычного поста на носу Аристидас указал на правый борт и крикнул: "Там что-то забавное". Мгновение спустя он нашел подходящее для этого слово: "Водоворот!"


Несколько матросов встревоженно вскрикнули. Еще больше тех, кто не греб, поспешили к поручням, чтобы самим взглянуть. Диокл сказал: "Ты время от времени заставляешь их заходить в эти воды. Я полагаю, это течение. Большинство из них ничего особенного не значат."


"Они могут опустить корабль на дно моря за меньшее время, чем нужно, чтобы сказать", - дрожащим голосом произнес молодой гребец.


"Конечно, большой может", - сказал гребец. "Но вон тот? Не говори глупостей. Это ненамного больше, чем получается, когда смешиваешь воду и вино в кувшине под названием "адинос". Это успокоило моряков и заставило некоторых из них улыбнуться; само название судна означало "прядильщик". Соклей восхищался сообразительностью Диокла.


После того, как Менедем увидел, что это не встревожит людей, он начал декламировать из двенадцатой книги Одиссеи:


"Мы плыли вверх по проливу, сокрушаясь.


Ибо там был Скайлле, а на другой стороне божественная Харибда,


Чудесное существо, проглотившее воду соленого моря.


Уверяю вас, когда ее вырвало, она довела его до кипения


И размешал его, как обычно, в металлической кастрюле на большом огне.


Пена падала на высокие скалы по обе стороны.


Но когда она глотнула воды соленого моря


Каждое место, где она останавливалась, попадало в поле зрения: гулкая скала


Появилась, о чудо, и темная песчаная земля - и зеленая


ими овладел страх".\t


Нервный молодой матрос указал на водоворот и спросил: "Шкипер, вы думаете, это настоящая Харибда?"


Прежде чем Менедем смог заговорить, это сделал Соклей: "Если это так, то ее слишком часто мыли в горячей воде, потому что она усохла". Это вызвало смех у мужчин и привлекло агрина и волну от Менедема. Соклей мысленно похлопал себя по спине за то, что придумал правильные слова в нужное время, а не опоздал на два дня. Он гордился такими моментами и желал, чтобы они случались чаще.


"Афродита" проплыла в паре плетр водоворота. Если бы не проницательные глаза Аристидаса, никто бы не узнал, что она там была. Примерно через час великолепная галера вошла в маленькую серповидную бухту, на южной стороне которой находился город Мессена.


Как только корабль причалил к пирсу, Соклей упомянул о водовороте одному из портовых грузчиков, который крепил веревку. Парень опустил голову. "Вам повезло, что вы остались живы", - сказал он. "Есть много кораблей, которые были погружены на дно носом вперед. Их выбросило на берег, разбитых на куски, к югу отсюда ".


Некоторые из матросов снова выглядели обеспокоенными. Соклей сказал: "По-моему, звучит как история, способная напугать незнакомцев". Грузчик бросил на него кислый взгляд. Он пришел к выводу, что был прав.


Как случалось в любом порту Внутреннего моря, на пристани у Теафродита собралась небольшая толпа любопытных. Менедем начал расхваливать товары, которые акатос привез в Мессину. Он также поделился лакомыми кусочками новостей с востока. В свою очередь, мессенцы рассказали ему все, что им было известно о войне, бушующей южнее, на сицилийском побережье. К сожалению, они знали не больше, чем жители Региона.


Соклей спросил: "Что ты будешь здесь делать, если карфагеняне действительно возьмут Сиракузы?"


Это вызвало недовольное молчание в толпе. Наконец, тощий седовласый мужчина сказал: "Надеюсь, они позволят нам заплатить дань и не введут гарнизон".


"Только не я!" - сказал молодой человек. "Если будет похоже, что карфагеняне собираются захватить всю Сицилию, я убираюсь отсюда. Я не собираюсь рисковать с этими сукиными детьми, только не я. Ты знаешь, что происходит, когда они грабят город?" Он мелодраматично содрогнулся.


Без сомнения, карфагеняне творили ужасные вещи, когда брали город. То же самое делали эллины.Соклей подумал о том, что Александр сделал с Тиром вскоре после своего рождения. Эта история циркулировала уже в течение целого поколения, и ее рассказы не прекращались. Соклей сам слегка поежился. Как и любой другой родосец, он надеялся, что никто из оставшихся в живых генералов Александра не обратит благосклонного взгляда на его полис.


По обычаю эллинов, мессенцы, стоявшие на пирсе, разделились на фракции и начали спорить друг с другом. Вскоре они почти не обращали внимания на Афродиту: их собственная ссора казалась более занимательной. Соклей подтолкнул Менедемоса локтем. "Почему бы тебе не сбегать по трапу? Я пойду на агоруи посмотрю, смогу ли я организовать какое-нибудь дело".


"Хорошая идея", - сказал его родственник.


К тому времени, как Соклей поднялся на пирс, местные жители выкрикивали оскорбления друг другу. У пары из них руки были на рукоятях ножей, хотя никто еще не доставал оружия. Но с криками "Предатель!" и "Лжец!", летающими взад и вперед, сколько времени прошло, прежде чем кто-то это сделал? Соклей осторожно пробирался по краю толпы и направился вверх по пирсу к суше.


Он пробыл на этой сухой земле не более нескольких ударов сердца, прежде чем понял, что ему будет трудно найти агору. Гипподамус и его идеи никогда не приходили в Мессену. Улицы, переулки и аллеи не тянулись прямыми линиями и не пересекались под прямым углом.Они делали все, что им заблагорассудится, изгибаясь, извиваясь и загибаясь назад. Если бы Соклей скрылся из виду из гавани, он был бы потерян в считанные мгновения.


Он был рад, что понял это до того, как это произошло. "Как мне добраться до агоры?" он спросил амана в грязном хитоне, ведущего осла, украшенного гирляндами из очень простых глиняных горшков.


Мужчина ничего не сказал. Он просто остановился посреди улицы - случайно преградив путь Эостратосу - и ждал. Соклей пошевелил языком, чтобы вытащить одну из оболоев, которые он спрятал между внутренней стороной щеки и нижними зубами. "Спасибо, приятель", - сказал парень с ослом, когда Соклей протянул ему мокрую блестящую монетку. "То, что ты делаешь, это ты ..."


Соклей заставил его пройти через это дважды, затем повторил инструкции, чтобы убедиться, что он все правильно понял. "Это верно?" спросил он, когда тот закончил.


"Конечно, приятель", - сказал мессенец, а затем добавил слова, которые так часто становились роковыми для надежд незнакомца: "Ты не можешь пропустить это". Соклею захотелось плюнуть себе за пазуху, чтобы предотвратить предзнаменование. Но это оскорбило бы местного жителя, который остановил своего осла у глинобитного фасада дома, чтобы Соклей мог проехать мимо.


"Второй поворот направо, третий налево, первый поворот направо", - пробормотал Соклей и, к своему удивлению, оказался на рыночной площади. Он подумал, сможет ли снова вернуться в гавань, и оглянулся на переулок, из которого только что вышел. "Первый поворот налево, третий направо, второй поворот налево", - сказал он, а затем повторил это пару раз, чтобы это запечатлелось в его памяти.


"Привет,незнакомец!" - крикнул кто-то из-за корзины, наполненной сушеным горошком. "Откуда ты и что продаешь?"


Спев свою песню в Регионе накануне, Соклей начал петь ее снова. Он обменялся новостями с мессенцами, хотя, как и на пирсе, они не сообщили ему ничего, чего бы он уже не слышал. Здесь, даже больше, чем в Регионе и гораздо больше, чем в Тарасе, люди, хотя и интересовались происходящим на востоке и борьбой между маршалами Александра, думали о других, более насущных вещах. "Как ты думаешь, есть шанс, что этот Птолемей или Антигон придут на запад и раз и навсегда расплатятся с ненавистными богам карфагенянами?" - спросил продавец жареных кальмаров.


"Сомневаюсь", - честно ответил Соклей. У всех вытянулись лица. Он пожалел, что не был более дипломатичным. Менедем, несомненно, был бы.


К нему подошел мужчина средних лет в ахитоне из очень тонкой, очень мягкой шерсти и сказал: "Я правильно расслышал, ты говорил, что на борту твоего корабля были духи?"


"Ты, конечно, это сделал, духи из лучших родосских роз". Соклей изучал мессенца.У мужчины был холеный, преуспевающий вид: как раз из тех, кто держит любовницу с дорогими вкусами. "Если хочешь, можешь сказать своей гетере, что это произошло прямо от Афродиты. Тебе не обязательно говорить, что это название моего корабля".


По тому, как заговорили местные, Соклей понял, что его предположение оказалось верным. "Ты умный парень, не так ли?" - сказал мессениец. "Сколько ты просишь за эти драгоценные духи?"


"Для этого тебе нужно вернуться в гавань и поговорить с моим кузеном", - ответил Соклей."Менедем намного умнее меня." На самом деле он так не думал, по крайней мере, когда дело касалось большинства вещей, но Менедем был, по крайней мере, таким же хорошим противником. И у Соклея был скрытый мотив: "Может быть, ей тоже понравится цыпленок птицы-обезьяны, или, может быть, ты захочешь купить одного для своего собственного дома, чтобы твоя жена была счастлива, даже если ты сделаешь своей гетере хороший подарок".


Мессенец потер подбородок, который был очень гладко выбрит : еще один признак богатства, а также непритязательности. "Ты умен", - сказал он. "Ты выглядишь молодо для замужества, так откуда ты знаешь такие вещи?"


"Нет, я не женат", - согласился Соклей, - "но я также не ошибаюсь, не так ли?"


"Нет, хотя я бы хотел, чтобы ты им был. Цыпленок павлина, а? Это заставило бы Носсиса на некоторое время замолчать".


Конечно, так и будет, подумал Соклей. Вскоре птица будет шуметь больше и хуже, чем даже самая сварливая жена. Он оставил это при себе; мессенец достаточно скоро узнал бы, если бы купил. Все, что Соклей сказал, было: "Ну, тогда ты здесь", как будто это было решено. Судя по тому, как мессенец вышел с агоры и направился в сторону гавани, возможно, так оно и было.


Соклей продолжал забирать товары на борт "Афродиты", пока солнце не опустилось за холмы позади Мессены. Затем он направился обратно к торговой галере. Пытаться найти дорогу через незнакомый полис в темноте было последним, что он хотел делать.Он помнил повороты, которые ему указывал парень в рваном хитоне, и не заблудился в лабиринте, которому мог бы позавидовать Минос.


Там была гавань, винно-черное море за ней, усеянное рыбацкими лодками, почти все они сейчас направлялись в порт. Там был акатос, достаточно большой и поджарый, чтобы напугать рыбака до полусмерти. И там, махая рукой Соклею, спускавшемуся по пирсу к кораблю, был Менедем. Соклей помахал в ответ и спросил: "Как все прошло?"


"Лучше, чем я ожидал", - ответил его кузен. "Продал цыпленка павлина, немного духов и немного шелка Коан, и все это ловкому парню, который был не слишком ловок, чтобы выручить больше серебра, чем мог бы иметь".


"Если он тот мужчина, за которого я его принимаю, то он купил духи для гетеры и цыпочку для своей жены". Соклей ухмыльнулся. "Интересно, кому достанется шелк".


"Не моя забота - он может разобраться с этим сам", - сказал Менедем. "Я также продал немного папируса и чернил маленькому тощему мужчине, который сказал мне, что собирается написать эпическую поэму о войне между Сиракузами и Карфагеном".


"Удачи ему", - сказал Соклей. "Если варвары победят и направятся на север, к Мессене, у него не будет много времени для своих гекзаметров. И если Агатоклессу каким-то образом удастся отбросить карфагенян, что ж, Сиракузы тоже не стесняются наращивать свой вес ".


"Верно". Менедем опустил голову. "Но я не могу придумать ничего особенного, что Агатоклескл мог бы сделать. А ты можешь?"


"Нет", - признал Соклей. "И все же, когда Ксеркс вторгся в Элладу, я не думаю, что он думал, что эллины тоже смогут что-то сделать против него".


"Это тоже достаточно верно", - ответил Менедем. "Все равно, я не сожалею, что мы отправимся на север, подальше от этой войны. Пытаться отбиться от четверки или пятерки с нашим маленьким акатосом - проигрышная ставка ". Он сплюнул себе за пазуху, чтобы предотвратить дурное предзнаменование. Поскольку Соклей полностью согласился, он сделал то же самое.


Мыс Пелориас, расположенный над Мессеной, обозначал самую северо-восточную точку Сицилии. Когда судно находилось за кормой по левому борту "Афродиты", Менедем обратил все свое внимание на Тирренское море впереди. То, что он избежал войны между Сиракузами и Карфагеном, не означало, что он или его корабль были свободны дома. Вероятно, он не попал бы сюда на большие военные галеры. Но Тирренское море, не в последнюю очередь потому, что поблизости не было большой военно-морской мощи, кишело пиратами.


"Смотри в оба", - крикнул он рысьеглазому Аристиду на носу. "Пой, если увидишь какой-нибудь парус или мачту". Моряк помахал рукой, показывая, что понял.Менедем повернулся к Соклеосу, который нес вахту на корме."То же самое относится и к тебе".


"Я знаю", - сказал его родственник обиженным тоном.


"Что ж, постарайся запомнить", - сказал Менедем. "Не позволяй своему уму блуждать, как ты ... когда начинаешь думать об истории". Он начал было говорить, как ты, когда пава прыгнула в море, но сдержался. Если он не бросил это в лицо Соклею, когда это случилось, то сделать это сейчас вряд ли казалось справедливым. Судя по кислому взгляду, который послал ему кузен, Соклей прекрасно понимал, чего он не сказал.


По правому борту под летним солнцем подрумянивалось итальянское побережье. Менедем носил широкополую шляпу, чтобы не запекаться подобным образом. Несмотря на это, по его лицу струился пот. Еще больше пота стекало по его торсу и рукам, оставляя влажные темные пятна там, где он сжимал рукоятки рулевого весла.


Он вел "Афродиту дальше" в открытое море, пока береговая линия не превратилась в коричневое пятно низко над горизонтом. Так его было бы труднее заметить. Несколько рыбацких лодок, покачивавшихся на волнах между торговой галерой и берегом, не заметили его: парус был плотно прижат к рее, когда галера под парусами двигалась на север. Если бы я был пиратом и хотел тебя, ты была бы моей, подумал он. Несколько лодок заметили "Афродиту" и удрали от того, что они сочли опасным, так быстро, как только могли.


Он поворачивал на северо-восток, к гавани Гиппониона - не самой роскошной якорной стоянке, но лучшей, которую он мог надеяться найти, - когда Аристид крикнул: "Поднимай паруса! "Сайльо" на левый борт!"


Прикрывая глаза от послеполуденного солнца, Менедем всматривался в море. Все больше и больше моряков указывали на него, и вскоре он заметил парус. Он был хорошего размера, что предупредило его, что он может принадлежать пирату. И оно было цвета где-то между небесно-голубым и морским зеленым, что доказывало, что капитан корабля, которому оно принадлежало, не очень хотел, чтобы его видели.


"Я покажу ему, сын шлюхи", - пробормотал Менедем себе под нос. Он повысил голос до крика: "Всем, хватайте оружие, а затем за весла!" Как только у гребцов были наготове мечи, ножи и дубинки, он повернул "Теафродита" к незнакомому кораблю и сказал Диоклу: "Увеличь гребок".


"Ты прав, шкипер", - ответил келевстес. "Ты собираешься попытаться прогнать его, как ты сделал с тем пиратом в Эгейском море?"


"Именно это я и собираюсь сделать", - сказал Менедем. "И если он хочет боя, что ж, клянусь богами, мы дадим ему его".


Вскоре он смог разглядеть корпус пирата так же, как и его парус. То, что парус всегда появлялся в поле зрения раньше корпуса, заставляло некоторых людей думать, что мир круглый. У Менедема были свои сомнения по этому поводу. Если бы оно было круглым, разве не вытекла бы вся вода? Он так и не нашел бы там ответа, который удовлетворил бы его.


Вопрос не беспокоил его долго. Оценить врага было гораздо важнее."Он пентеконтер!" Соклей крикнул с пояса.


Менедем опустил голову. "Понятно", - ответил он. Значит, у пирата было пятьдесят гребцов против его собственных сорока, а корпус - длинный, как у акулы, и тощий, как у волка. Другой корабль рассекал воду, как нож. Менедем сразу увидел, что скорость у него была лучше, чем у "Афродиты".


Но есть ли у него камни для боя? Менедем ставил на кон свой корабль, свой груз, свою свободу, свою жизнь, что у пирата их нет. Большинство морских налетчиков ничего так не хотели, как ограбить жертв, которые не могли сопротивляться. Что было лучше, чем прибыль без риска? Однако, если бы этот пират оказался исключением, он мог бы закончить жизнь голым и закованным в цепи на невольничьем рынке в Карфагене ... или на дне моря, где маленькие крабы заползали бы в глазницы его черепа, чтобы полакомиться всем, что смогли бы найти внутри.


На пиратском корабле мужчины кричали и грозили кулаками приближающейся "Афродите". Некоторые крики были на греческом, другие - на том или ином местном языке. Матросы "Афродиты" изрыгали проклятия и непристойности в ответ. Обнаженный пират встал со своей скамьи и показал свои интимные места команде "Афродиты", как будто он был мужчиной на агоре, делающим себя отвратительным рабыням и женам бедных фермеров, которые пришли туда за покупками и посплетничать.


"Я видел уколы и покрупнее на мыши!" - Крикнул Диокл, не промахнувшись с ударом молотка и бронзы. Пират-эксгибиционист резко сел; должно быть, он достаточно понимал по-гречески, чтобы эта стрела попала в цель.


А затем вся команда "Афродиты" разразилась радостными криками: на расстоянии полета стрелы пиратский корабль сильно накренился на правый борт, отворачивая от торговой галеры. Судно в спешке направлялось на север, парус поднялся, чтобы упереться в рей. "Расслабь людей", - сказал Менедем Диоклу. "У нас нет шансов поймать их. Мы видели это и в Эгейском море".


"Снова направо", - сказал гребец. "Судя по тому, как он бежит, можно подумать, что у него пятерка на хвосте".


"При том, как он бежит, пятерка тоже не догнала бы его", - сказал Менедем. "Ахемиолия могла бы, или трирема. Но пятерка слишком лучевая, тяжелая и медленная, совсем как у нас. Он погрозил кулаком удаляющемуся пентеконтеру.


"Я хотел бы видеть всех, кто там на борту, пригвожденными к кресту", - сказал Диокл. "Если уж на то пошло, я хотел бы видеть каждого пирата повсюду пригвожденным к кресту".


"Я бы тоже, но я не думаю, что это произойдет", - ответил Менедем. "Во-первых, у вас закончились бы деревья прежде, чем вы сделали бы достаточно крестов, чтобы разместить на них все пираты".


Гребец крякнул и сплюнул в море. "Хех. Это было бы забавно, если бы только это было забавно, понимаешь, что я имею в виду?"


"Разве я не просто так?" Менедем повысил голос, чтобы крикнуть всем гребцам: "Молодцы, ребята!Мы спугнули еще одного стервятника. Теперь - весла по левому борту назад, правым бортом вперед". "Афродита" развернулась почти на свою длину влево. Когда Хербоу указал назад, на Гиппонион, Менедем снял половину гребцов с каждого борта с весел и направился к гавани, теперь на несколько стадиев дальше, чем это было, когда Аристидас впервые заметил пентеконтер.


"Никогда не бывает скучно", - сказал Соклей, поднимаясь по ступенькам, которые вели от шкафута на палубу юта.


"Ты ожидал, что там будет так?" Спросил Менедем. "Если ты хотел, чтобы все было скучно, тебе следовало остаться на Родосе".


"Они, вероятно, не будут скучными даже там", - сказал Соклей. "Кто знает, чем занимаются македоняне, пока мы здесь, на западе?"


"Ты прав", - сказал Менедем через мгновение. "Я мог бы пожелать, чтобы ты ошибался, но ты прав".


"Я надеюсь, что генералы ничего не делают", - сказал его кузен. "Если они что-то делают, я надеюсь, что они делают это друг с другом, а не с Родосом. Но когда ты живешь в полисе в эпоху, полную маршалов, ты не можешь не беспокоиться ".


"Нет, ты не можешь". Менедем подумал о возвращении на Родос, где стоял гарнизон из солдат Антигона или Птолемея. Он представил наемников, расхаживающих с важным видом по улицам, а богатые семьи - заложниками за хорошее поведение города в целом. Его собственная семья была далеко не бедной. Не в первый раз он хотел, чтобы Состратос не заставлял его так много думать.


Взгляд на итальянское побережье, купающееся в лучах заходящего солнца, помог ему не думать о том, что может происходить далеко на востоке. Возможно, Соклей тоже старался не думать об этом, потому что он указал на берег и сказал: "У города здесь зеленее, чем в большинстве других мест".


"Некоторые люди говорят, что Персефона приезжала туда с Сицилии собирать цветы", - ответил Менедем. "Я не знаю, правда это или нет, но девушки из Гиппониона выходят на те луга и делают себе цветочные гирлянды для фестивалей и тому подобного".


"Откуда ты это знаешь?" Спросил Соклей. "Ты никогда не был здесь раньше".


"Разговоры в таверне", - сказал ему Менедем. "Ты скучаешь по многим подобным вещам, потому что тебе не нравится сидеть без дела и болтать с моряками".


"Мне не нравится выслушивать массу разговоров о таланте ради чего-то интересного стоимостью в полоболоса", - едко сказал Соклей.


"Но никогда не знаешь заранее, что окажется интересным", - сказал Менедем.


Соклей тряхнул головой. "Нет. Никогда не знаешь, окажется ли что-нибудь интересным.Обычно ничего не бывает. Большинство разговоров в тавернах - это когда люди лгут о рыбе, которую, по их словам, поймали, о мужчинах, которых, по их словам, убили, и о женщинах, которые, по их словам, у них были. Я не знаю, как имя Персефоны вообще всплыло в таверне, если только вы не пили с Шейдами."


Это вызвало смех у Менедемоса. "Я говорил не совсем о Персефоне. Я говорил о Гиппонионе и о том, на что похожа якорная стоянка". Он указал вперед."Ничего особенного, не так ли?"


"Нет". Соклей снова тряхнул головой. "Ты почти удивляешься, почему кто-то вообще решил построить здесь полис".


"Ты хочешь. Ты действительно хочешь", - согласился Менедем. "Нет подходящей бухты, чтобы укрыть корабль - только вдоль прямой береговой линии. Гиппонийцы тоже ничего не сделали, чтобы улучшить то, что они нашли здесь, не так ли? Нет мола, чтобы защитить корабли от волн и непогоды, почти нет причалов. Если бы Одиссей действительно проплыл этим путем, он бы до сих пор чувствовал себя как дома ".


"Если Одиссей действительно плыл этим путем, он сделал это в пентеконтере", - сказал Соклей. "Большинство данайцев, которые приплыли в Трою, отправились в пентеконтере, если верить Каталогу кораблей. Для троянцев они, вероятно, были ничем иным, как самым большим пиратским флотом в мире ".


Менедем уставился на своего родственника. "Ты что-то знаешь?" наконец он сказал. "Я забочусь о доме больше, чем ты, я думаю".


"Я уверен, что ты прав", - сказал Соклей. "Он великий поэт, но он не тот человек, к которому я обращаюсь в первую очередь".


"Я знаю это", - сказал Менедем. "Тем не менее, ты только что заставил меня взглянуть на "Илиадина" так, как я никогда раньше не смотрел. Кому бы пришло в голову попытаться взглянуть на вещи с точки зрения троянцев?"


Он продолжал плавать, когда "Диокл" остановил "Афродиту" недалеко от берега, и якоря на носу шлепнулись в темно-синюю воду Тирренского моря.Когда Приам и Гектор выглядывали с продуваемых всеми ветрами стен Трои, как они смотрели на Агамемнона, Менелая, Ахиллеуса и Одиссея? Как шайка ненавистных богу бандитов, которые все заслуживали быть распятыми? Менедем бы ни капельки не удивился.


Соклей, возможно, думал вместе с ним. Он сказал: "Интересно, как бы звучала "Илиада", если бы Троя не пала".


"По-другому", - сказал Менедем, и они оба рассмеялись. Менедем продолжил: "Я уверен, что так лучше, чем есть на самом деле". Усилия, направленные на то, чтобы придерживаться другой перспективы, слишком быстро стали для него непосильными. Соклей не стал спорить. Когда наступит утро, думал Менедем, растягиваясь на палубе юта, мой разум снова будет работать так, как должен работать настоящий эллин.


Когда наступило утро, в голове Соклея все еще жужжала мысль, которая возникла у них с Менедемом прошлой ночью. "Когда Александр вторгся в Персию, - сказал он, - Дарей, вероятно, тоже считал македонцев ордой варваров. И, судя по тому, что я видел македонцев с тех пор, он, вероятно, был прав ".


К его разочарованию, Менедему не захотелось дальше изучать эту идею. "Персы сами дошли до этого", - вот и все, что он сказал.


Соклей макнул рулет с перцем в оливковое масло. "Полагаю, ты скажешь, что троянцы тоже этого добивались", - сказал он и откусил кусочек.


"Ну, конечно, они так и сделали", - ответил Менедем с набитым ртом; его завтрак был таким же, как у Соклея.


"Почему это так, Обест один?" Соклей спросил с медово-сладким ядом. "Потому что Парис сбежал с женой Менелая?"


"Зачем еще?" - ответил Менедем. Затем он, должно быть, понял, что Соклей говорил не только о Троянской войне. Соклей наслаждался неприязненным взглядом, которым одарил его двоюродный брат. "Забавно", - сказал Менедем. "Очень забавно. Если я увижу Гилиппоса в быстром пентеконтере, то начну беспокоиться".


"Когда мы будем возвращаться на Родос, ты планируешь заехать в Тарас?" Спросил Соклей.


Менедем бросил на него еще один неприязненный взгляд. Соклею этот взгляд понравился не так сильно, потому что его кузен тоже выглядел измученным. "Не спрашивай меня о подобных вещах прямо сейчас", - сказал Менедем. "Это зависит от того, от скольких вещей нам еще предстоит избавиться к тому времени, как мы отправимся обратно из Неаполиса. Я полагаю, это также зависит от того, насколько на самом деле сердит на меня Джилиппос ".


"Сколько головорезов он послал за тобой?" Спросил Соклей. "Девять?"


"Только семь", - сказал ему Менедем.


"Извините меня", - сказал Соклей. "Я люблю уточнять детали. Я бы сказал, что отправка даже семи крутых парней после тебя - довольно хороший знак, что Тарас тебе больше не будет рад в ближайшее время ".


"Без сомнения, мне пришлось бы быть осторожным в Тарасе", - сказал Менедем ... осторожно. "Пока невозможно сказать, будут ли там дела так же плохи, как в Галикарнасе. Я надеюсь, что этого не произойдет".


"Лучше бы их не было", - сказал Соклей. "Я не уверен, что вы могли бы привести корабль в гавань Галикарнасоса без того, чтобы он не сгорел до ватерлинии - и это позор, потому что семья за эти годы наладила там большой бизнес".


Менедем подошел к поручням, задрал тунику и помочился в Тирренское море. Оглянувшись через плечо, он ответил: "Поверь мне, у меня был этот разговор с моим отцом много раз".


Тогда почему ты не прислушался к нему? Соклей задумался. Почему ты не попытался взглянуть на вещи с точки зрения мужчины, женой которого ты наслаждался? Он знал ответ достаточно хорошо. Потому что, когда твое копье выдерживало, это было все, о чем ты заботился. Некоторые люди были от природы звериными, и им не требовалось Кирка, чтобы превратить их в свиней. Но Менедем на самом деле не был таким. Он мог думать, и думать довольно хорошо.Иногда, впрочем, он не утруждал себя этим.


Он справился с "Афродитой" со своей обычной компетентностью, отправив ее на север вдоль побережья. "Сегодня вечером нет хорошей якорной стоянки", - сказал он команде. "Я имею в виду, нет подходящей гавани.Множество пляжей, но ты действительно хочешь рисковать, высаживая ее на берег?"


Почти как один человек, матросы вскинули головы. Италия была густонаселенной страной, кишевшей самнитами и другими варварами. Никто не горел желанием дать грабителям шанс напасть на корабль.


"Разумные ребята", - сказал Менедем. Соклей задумался, что бы он сказал, если бы моряки захотели вытащить "Афродиту" на берег. Что-то интересное и запоминающееся: в этом Соклей не сомневался. Как бы то ни было, его кузен продолжил: "Поскольку нам не нужно спешить, чтобы приготовить портвейн сегодня вечером, мы собираемся провести еще немного времени, притворяясь, что мы военная галера".


Это не вызвало единодушного согласия команды. Соклей не думал, что так получится.Отработка морских маневров была тяжелой работой, намного тяжелее, чем просто плавание на "Акатосе" на север. И, конечно, не было никакой гарантии, что матросам понадобится то, что они практикуют. Если бы они этого не сделали, все их усилия были бы напрасны.


Конечно, если бы они не тренировались и в итоге им пришлось бы драться, это тоже повлекло бы за собой свою вину: наказание похуже, чем покрытые волдырями руки и усталые спины. Соклей мог видеть это так же ясно, как он мог посмотреть вниз и увидеть свои ноги на палубе.Он удивлялся, почему это не было очевидно для всех.


Но ворчание было не таким уж плохим. Вскоре "Афродита" вильнула сначала в одну сторону, затем в другую. Она развернулась в свою длину, двигаясь намного быстрее, чем при повороте назад к Гиппониону после того, как пентеконтер отклонился от курса. "Весла правого борта - на борт!" - крикнул Диокл, и гребцы с той стороны корабля одновременно втянули весла в борт.


Гребец взглянул на Менедемоса, который ухмыльнулся ему в ответ. "Я видел триремы, на которых все шло не так гладко", - сказал Менедем. Соклей опустил голову.


"Здесь то же самое". Диоклес повернулся обратно к гребцам. "Продолжайте!" Весла правого борта вернулись в воду в том же унисоне, в котором они ее покинули. "Келеустес" позволил матросам сделать несколько гребков, затем крикнул: "Весла левого борта - на борт!" На этот раз маневр оказался менее успешным; пара весел двигалась медленнее, чем они могли бы.


"Это не очень хорошо". Соклей и Менедем заговорили вместе.


"Я знаю, что это не так". Голос гребца звучал сердито и огорченно. Когда он крикнул: "Возобновить!" на этот раз он не пытался скрыть это раздражение. Он продолжил с гневным ревом: "Теперь слушайте меня, вы, никчемные болваны - если нам когда-нибудь понадобится эта команда, она нам очень понадобится. Если ты опоздаешь, это твои руки будут вывихнуты из плечевых суставов. Мы собираемся продолжать работать над этим, пока не сделаем все правильно - правильно, ты меня слышишь?"


Все гребцы левого борта, конечно же, смотрели прямо назад, на "келевстес" на юте.Подобно Эпиметею из мифа, гребцы имели прекрасный обзор того, где они были, и не того, куда направлялись. Соклей смотрел на их потные лица более открыто, чем мог бы большую часть времени, потому что они вообще не обращали на него внимания, а слушали тираду Диокла. Большинство из них, особенно те, кто медлил, выглядели смущенными и сердитыми - не на гребца, а на самих себя за то, что подвели его.


Обращаясь к Менедему, Соклей пробормотал: "Если бы я так с ними разговаривал, они выбросили бы меня за борт".


"Они поступили бы так же со мной", - ответил его кузен. "Они будут повиноваться мне; конечно, но командиру не следует кричать на своих матросов. Вот из-за чего случаются мятежи: они думают, что ты ненавистный богам сукин сын. Но они уважают крутого келевстеса - предполагается, что у парня на этой работе шкура толстая, как кожа."


Соклей обдумал это.Менедем умел заставлять людей делать то, что он хотел, потому что он им нравился. Диоклес был готов перекричать любого, кто осмелился бы выступить против него. А как насчет меня? Соклей задумался. Ни один из этих путей не казался ему открытым.Когда люди делали то, что он хотел, это было потому, что он убедил их, что это было правильным поступком в данных обстоятельствах. У такого убеждения были свои преимущества, но, как он опасался, не в чрезвычайных ситуациях.


Снова и снова Диоклесс кричал: "Весла по левому борту - на борт!" Через некоторое время Соклей подумал, что лодки разобрались с маневром, но "келевстес" продолжал их тренировать. Когда в последний раз он смягчился, это было с предупреждающим рычанием: "Мы повторим это и завтра. Мы говорим о спасении ваших шей, помните".


На закате якоря упали в море. "Афродита" слегка покачивалась на волнах недалеко от итальянского побережья. Даже если бушевал шторм, у корабля была большая свобода маневра - и галеры были гораздо менее уязвимы для того, чтобы их выбросило на берег враждебным ветром и волной, чем корабли, которые полагались только на паруса.


Ужин был примерно таким же скромным, как и завтрак. Соклей ел хлеб с маслом, оливками и сыром. Менедем откусил луковицу, достаточно острую, чтобы у Соклея, находящегося в трех локтях от него, заслезились глаза. Он запил ее глотком вина. Поймав взгляд Состратоса, он сказал: "Это не то, что у нас было на ужине у Гилиппоса, но это наполняет желудок".


"То, что ты получил на ужине у Гилиппоса, было проблемой", - ответил Соклей. "Как твоя лодыжка сегодня?"


Он имел в виду это как агибе, но Менедем ответил серьезно: "Стоять целый день за рулевыми веслами не приносит никакой пользы, но это исцеляет. Было бы хуже, если бы мне пришлось много бегать ".


"Ты сделал это в ответ на Тараса", - указал Соклей.


"Да, о мой самый любимый кузен", - сказал Менедем так ядовито, что Соклей решил, что он зашел так далеко, как только мог.


На второй вечер выхода из Гиппониона "Афродита" достигла города Лаос, который лежал в устье реки с тем же названием. Гавань Лаоса была гораздо лучше, чем гавань Иппониона, и торговая галера пришвартовалась у одного из пирсов. Едва ли кто-нибудь из портовых грузчиков и бездельников знал больше нескольких слов по-гречески: они разговаривали между собой на том или ином италийском языке.


У причала стояло парусное судно из Региона. Его шкипер, коренастый седовласый парень, назвавшийся Лептином, неторопливо прошел мимо, чтобы осмотреть "Афродиту". "Я завидую твоим веслам", - сказал он. "Я полз вдоль берега - полз, говорю тебе, - лавируя всю дорогу. Мне понадобится месяц, чтобы добраться до Неаполиса, может быть, еще больше. Как я должен сводить концы с концами, если я не могу добраться отсюда туда?"


Соклей налил ему немного того же вина, что пил сам, и спросил: "Почему ты не поплыл на юг, чтобы воспользоваться ветрами?"


"Обычно я делаю". Лептин сделал глоток вина. "Ах, это хорошо. Обычно я делаю, как я и сказал, но не в этом году. Слишком велик шанс, что меня схватит чей-нибудь флот, если я отправлюсь вдоль побережья Сицилии ".


Соклей опустил голову. "Афродита" тоже не пыталась доплыть до Сиракуз. Менедемос одарил Лептинеса обаятельной улыбкой. "Есть какие-нибудь особые порты, о которых нам следует знать по пути вверх по побережью?"


Лептин прямо не ответил на это. Вместо этого он ответил вопросом на вопрос: "Что ты несешь?"


"Птенцы павлина и дым, папирус и чернила, прекрасное хианское вино, коанский шелк, духи - тому подобные вещи", - ответил Менедем. "А как насчет тебя?"


"Шерсть и древесина, пшеница и кожа", - сказал Лептинес. "Я должен был знать, что торговый галеон с востока приедет сюда только ради торговли предметами роскоши. Если бы мы соревновались, я бы не выделил тебе час дня, но ты не причинишь моему бизнесу никакого вреда, даже если ты отправишься на север раньше меня ".


"Ну и что дальше?" - спросил Менедем своим самым заискивающим голосом. Соклей надеялся, что его кубок с вином скроет его собственный смешок. Его кузен говорил так, словно пытался затащить девушку в постель. Говорил ли он так с Филлис? Соклей не был бы удивлен.


Его тон определенно подействовал на лептины. "Есть одно место на побережье к югу от Неаполя, где есть нечто большее, чем вы думаете, - сказал торговец из Региона, - при условии, что вы не возражаете вести дела с самнитами".


Менедем взглянул на Состратоса. Соклей пожал плечами. Менедем сказал: "Когда мы были в Тарасе, мы продали нашего павлина самниту. Он заплатил столько, сколько обещал. Я бы сделал это снова ".


"Что это за город?" Спросил Соклей.


"Это на реке Сарнос", - ответил Лептинес. "Ты тоже можешь пройти намного дальше вверх по реке, если действительно наберешься смелости. Но это место, которое я имею в виду, также служит портовым городом для Ноле, Нукерии и Ахерраи. Все эти места жирные, жирные, жирные - в этих краях одни из самых богатых фермерских стран в мире ".


"Звучит многообещающе", - согласился Соклей. "Но ты все еще не сказал нам название этого места".


Лептинес щелкнул пальцами в раздражении на самого себя. "Ты прав, я не видел. Это называется Помпея".


"Я никогда не слышал об этом", - сказал Соклей. "А как насчет тебя, Менедем? Ты знаешь обо всем больше, чем я".


"Мне кажется, названия кажутся знакомыми", - сказал Менедем. "Хотя я никогда там не был, и я не знаю никого, кто бывал".


Лептинес постучал указательным пальцем по своей груди. "Теперь знаешь. Говорю тебе, это место стоит посетить. И помпейцы тоже без ума от всего, что есть в Элладе. У них там есть храм в адорическом стиле, который в наши дни выглядит немного старомодно, но даже в таком виде вы не удивились бы, увидев его в настоящем полисе ".


Соклей посмотрел на Менедемоса. "Что ты думаешь?" Такие решения, в конце концов, принимал его двоюродный брат.


"Я не знаю". Менедем потер подбородок. Щетина скрипела под его пальцами; последние два дня "Афродита" была в море, и у него не было возможности побриться. "Я не планировал ставить там; я просто думал отправиться дальше в Тонеаполис".


"Тогда не слушай меня - это будет твоя потеря", - сказал Лептинес. "Говорю тебе, с фермами, которые у них там, наверху, богачи зарабатывают неплохую кучу серебра.Они могли бы позволить себе все, что есть у тебя, и многие из них говорят по-гречески ".


"Это хорошо", - сказал Соклей. "Мы, конечно, не говорим на осканском, или на каком там языке они говорят".


"Оскан, конечно, достаточно", - сказал Лептинес. "Нет, тебе и не нужно было бы этого делать, не приезжая с Родоса так, как ты. Я кое-чему научился за эти годы. Это пригодится сейчас и снова, если вы ведете торговлю в итальянских водах ".


"Да, я вижу, что так и было бы", - согласился Соклей и снова посмотрел на Менедема.


Его кузен еще раз потер подбородок. Затем он протянул руку Лептинесу. "Позволь мне взять твою чашку". Он налил полный бокал и снова наполнил свой и Соклея. Затем поднял свой в знак приветствия. "За Помпею!"


"За Помпею!" - эхом откликнулись Соклей и Лептин. Соклей выпил. Менедем разбавил вино совсем небольшим количеством.


Лептин тоже это заметил: торговец из Региона одобрительно причмокнул губами. "Рад помочь своим собратьям-эллинам, - сказал он, - особенно когда мне не приходится причинять себе вреда, чтобы сделать это. Если бы вы, мальчики, тоже перевозили пшеницу и дрова, вы не смогли бы вытянуть из меня имя, даже если бы отдали меня карфагенскому наставнику ".


"Там, на Родосе, мы бы говорили о персидском палаче", - сказал Соклей.


"Все сводится к одному и тому же". Лептинес наклонил голову и отставил чашку. "Благодарен вам, мальчики, за ваше гостеприимство. Если ты немного задержишься в Помпее, то в конце концов увидишь меня там. Кстати, сколько ты платишь своим гребцам?"


"Драхма с половиной в день", - ответил Соклей.


Лептин скорчил ужасную гримасу. "И сколько у вас, двадцать пять гребцов на борту?"


"Двадцать".


"Даже так. Это слишком много серебра, чтобы выкладывать его каждый день". Лептин усмехнулся. "Я думаю о том, что мне приходится вот так тратить деньги, и внезапно я настолько перестаю заботиться о себе, что не получаю места в спешке. Приветствую". Он вернулся на свой корабль.


"Он ловчее", - сказал Менедем, но тихо, чтобы другой шкипер не услышал. "Он беспокоится о том, что деньги улетучиваются, но не думает о том, как привлечь много денег". Он ухмыльнулся. "Тем лучше для нас".


"Я бы сказал, что да", - ответил Соклей. "И если это место в Помпее хотя бы наполовину такое богатое, каким он его изображает, мы должны преуспеть там".


"Стоит попробовать", - сказал Менедем. "Я не ожидаю, что это вознаградит нас так, как Афродита вознаградила Париса, но попробовать стоит".


"Что бы мы сделали с Еленой, если бы она была у нас?" Соклей указал на Менедема. "Я знаю, что бы ты сделал, сатир. Но это невыгодно. Не предпочел бы ты лишиться, как лидийский царь Круазос наградил Солона Афинского? Он позволил Солону унести в свою сокровищницу столько золота, сколько тот мог вместить, и Солон надел мешковатые сапоги и тунику, слишком большую для него, и даже смазал волосы оливковым маслом, чтобы к ним прилипла золотая пыль ".


Менедем рассмеялся. "Нет, я бы не возражал против этого. Но я также не возражаю против женщин. Почему я не могу хотеть всего сразу?"


"Ты можешь хотеть всего и сразу", - сказал Соклей. "Но ты не можешь быть слишком разочарован, когда не получаешь этого. Сколько мужчин этого хотят?"


"Немного обязательно", - настаивал Менедем.


"Некоторые, может быть, но только горстка", - сказал Соклей. "Когда Кройзос спросил Солона, кто самый счастливый человек в мире, он подумал, что Солон назовет его. Но Солон выбрал афинян, которые долго жили и достойно умерли. Кройсос был оскорблен, но Солон в конце концов оказался прав, поскольку лидийский царь сначала потерял своего сына в результате несчастного случая на охоте, а затем уступил свое королевство персам. Был ли он счастлив в последний раз? Вряд ли."


"Но у него было много хороших времен до этого последнего", - сказал его кузен.


Соклей вздохнул. "Ты неисправим". Менедем отвесил ему полупоклон, как бы в знак одобрения. Соклей снова вздохнул.


9


На второй день после выхода из Лаоса "Афродита" прошла между островом Капреай и мысом Сиренноусай. Когда Менедем повернул торговую галеру на восток, к Помпее, он указал на старый, полуразрушенный храм на мысу и отметил: "Говорят, это место построил Одиссей. И говорят, что на некоторых из скалистых островов у Капреаи жили сирены".


"Они говорят всевозможные странные вещи", - ответил Соклей. "Ты веришь им?"


"Я не знаю", - сказал Менедем. "Я действительно не знаю. У Мессены был водоворот, прямо там, где должен был быть Скайлле".


"Да, там был водоворот", - сказал его двоюродный брат, - "но где были те ужасные чудовища, которые ныряли в воду, чтобы создать его? Ты видел ее? Слышал ли кто-нибудь после Одиссеи пение сирен на тех скалах у Капреаи?"


"Я тоже ничего об этом не знаю", - немного раздраженно сказал Менедем. "Но если бы кто-нибудь услышал пение сирен, они заманили бы его на верную гибель, так как же он мог вернуться и сказать, что слышал?" Он самодовольно улыбнулся.


Но Соклей не позволил бы ему выйти сухим из воды. "Одиссей придумал, как это сделать. С Гомером, известным везде, где живут эллины, не думаешь ли ты, что какой-нибудь другой смелый парень заткнул бы уши своих матросов воском, чтобы они могли слушать песню, которую услышал герой?"


"Может быть". Менедем бросил на Соклея кислый взгляд. "Иногда, когда ты берешь что-то на заметку, ты лишаешь их всего удовольствия".


"Нет". Соклей тряхнул головой в знак решительного несогласия. "Брать вещи в руки - это весело. Если ты оставишь их сидеть там такими, какими они были, когда ты их нашел, чему ты научился? Ничему".


"Почему тебе все время приходится чему-то учиться?" Спросил Менедем. "Почему что-то не может быть интересным просто потому, что оно такое, какое оно есть?"


"Если бы все так думали, мы бы все еще плавали на пятиконечных кораблях и размахивали бронзовыми мечами, как это делали герои "Илиады" и "Одиссеи", - сказал Соклей.


"Откуда ты знаешь, что это то, что они сделали?" Сказал Менедем. "Ты называешь "Одиссею" бессмыслицей, когда она тебе подходит, так почему же ты предпочитаешь в это верить?"


Соклей открыл рот, затем снова закрыл его. Когда, наконец, он заговорил, это было задумчивым тоном: "Знаешь, я ни разу не задумывался об этом. Странные фрагменты - это те, в которые, кажется, труднее всего поверить, а не в обыденные мелкие детали мира героев. Мы знаем пятиконтеров и бронзу - мы не знаем Сирен и Скилла ".


"Что ж, тогда ты веришь в то, во что хочешь верить, и я буду верить в то, во что хочу верить, и мы оба будем счастливы", - сказал Менедем. Соклей не выглядел довольным этим, но Менедема это не беспокоило. Он отвлек своего кузена, что послужило почти так же хорошо, как и убедило его, тем более что сразу после этого он мог прервать разговор, добавив: "Я полагаю, мы как раз направляемся в Помпею, и я собираюсь обратить на это внимание".


Ему пришлось уделить этому больше внимания, чем он ожидал, потому что Помпея лежала не на побережье Тирренского моря, как Лептинес заставил его поверить, а в нескольких стадиях вверх по реке Тесарнос, на северной стороне потока. Солдаты - предположительно самниты - смотрели на него со стены, пока его гребцы вели "Афродиту" к месту у одного из пирсов, выступающих в поток.


Когда пара местных жителей привязала "акатос" к причалу, Соклей указал на север. "Смотри. Вон та гора за городом во многом напоминает Айтне, не так ли? Оно, конечно, не такое высокое, но у него такая же коническая форма ".


"Так оно и есть", - сказал Менедем, у которого до этого момента не было возможности беспокоиться о горе.


"Интересно, это тоже аволкано", - сказал Соклей. "Как, по словам Лептина, это называется?"


"Я не думаю, что он умер". Менедем повысил голос, чтобы окликнуть одного из рабочих: "Эй! Ты говоришь по-гречески?"


"Я?" Приятель указал на себя. "Да, я немного говорю. Чего ты хочешь?"


"Как называется эта гора к северу от вашего города?"


"Вы, должно быть, издалека, - сказал разнорабочий, - чтобы не знать о Маунтусуйоне".


"Уэсуион?" - эхом повторил Менедем, пытаясь подражать местному произношению. "Какое красивое имя", - пробормотал он в сторону Соклею, который склонил голову в знак согласия. Менедем снова обратил свое внимание на помпейца: "Мы издалека - мы проплыли весь путь от Родоса".


"Родос?" У Роустабоу было почти столько же проблем с названием, сколько у Менедема с Суионом. "Где это находится?" Это недалеко от Тараса, где живет так много вас, эллинов?"


"Это дальше, чем это", - ответил Менедем. "Вам нужно пересечь Ионическое море того от Тараса до материковой части Эллады, а затем вам нужно пересечь Эгейское море, чтобы отправиться с материковой части Эллады на Родос".


"Расскажи, пожалуйста", - попросил помпаец. "Однажды я ездил в Неаполис, да. Пришлось идти два дня туда и два дня обратно". Менедем старательно сохранял невозмутимое выражение лица.Затем он подумал, сколько здесь людей никогда не уезжали на расстояние двух дней пути от своего маленького городка, если этот парень считает, что этим стоит хвастаться.Рабочий продолжал: "Итак, что ты привез нам с этого Родоса, где бы он ни находился?"


Теперь Менедем действительно улыбнулся и начал свою рекламную кампанию: "Прекрасное вино с Хиоса, прекрасный шелк с Коса ..."


"Что такое шелк?" - спросил местный житель. "Я не знаю этого слова".


"Это ткань, более гладкая и нежная, чем лен", - ответил Менедем. "И у нас есть ароматы родосских роз, и папируса, и чернил" - не то чтобы мы, скорее всего, продавали что-то из этого здесь, подумал он, - "и ... павлина".


"Что такое павлин?" спросил помпаец. "Я тоже не знаю этого слова".


"Соклей..." - сказал Менедем, и Соклей показал одного из цыплят. Менедем дал красочное описание того, как выглядел взрослый павлин, закончив: "Не было бы преувеличением назвать его самой великолепной птицей в мире".


К его удивлению, громила разразился хриплым смехом. "Расскажи мне еще что-нибудь", - попросил он. "Ты собираешься продать нам этих уродливых птиц за половину мировых денег, и они останутся уродливыми, а ты уйдешь. Ты думаешь, мы настолько глупы?"


О, мор, подумал Менедем. Мы заплыли так далеко, что пришли в место, где люди понятия не имеют, на что похож павлин. Как мы можем продавать цыплят, если никто не верит, что они вырастут красивыми? Он не подумал об этом, когда решил остановиться в Помпее.


Когда Соклей сажал цыпленка обратно в клетку, он сказал: "Я думаю, здешние богачи знают, что такое цыплята. И даже если они этого не сделают, эллины в Неаполе это сделают ".


"Я надеюсь на это", - сказал Менедем. "Я полагаю, мы узнаем, когда выйдем на рыночную площадь".


"Шелк и вино будут продаваться", - сказал Соклей. "Шелк и вино будут продаваться где угодно".


"Это правда". Воспоминание о том, что это было правдой, заставило Менедема почувствовать себя немного лучше. Слегка прищурившись, он сказал: "Я полагаю, мы можем продать оставшихся цыплят и на Родосе, но здесь, на западе, мы получим за них больше - если, конечно, мы вообще сможем что-нибудь за них получить".


"Пойдем выясним?" спросил его двоюродный брат.


Прежде чем ответить, Менедем смерил взглядом солнце. Оно скатывалось к западному горизонту, но до него еще долго добираться. "Почему бы и нет?" сказал он. "Я полагаю, сегодня мы займемся кое-какими делами, а вечером дадим возможность слухам распространиться".


Когда он и Соклей вошли в Помпею, они вошли не одни. Они устроили целую процессию.Менедем шел впереди, его руки были свободны. "Цыплята павлина!" - позвал он по-гречески. "Редкие вина с Хиоса! Прекрасный шелк с Коса!" Соклей нес клетку с несколькими цыплятами. Позади них шагали матросы с рулонами шелка в руках, а другие тащили амфоры Ариусиана между ними на шестах для переноски.


Процессия была бы более впечатляющей, если бы Менедему не пришлось пару раз останавливаться, чтобы спросить прохожих, как пройти к агоре. Не все также говорили по-гречески, что усложняло ситуацию. Несмотря на то, что пустые фасады домов и узкие, извилистые, вонючие улочки напомнили ему о полисе, который никогда не слышал о Ипподамосе и его сети, он остро осознавал, что приехал в чужую часть мира.


Соклей заметил то, чего не заметил: "Смотри! Некоторые вывески над магазинами, должно быть, на ино-сканском, потому что это определенно не по-гречески".


"Ты прав", - сказал Менедем через мгновение. "Я не обратил на них особого внимания".


"Я тоже не знал, поначалу", - сказал Соклей. "Многие полисы здесь, в Грейтелласе, все еще используют старомодные алфавиты с символами, которые вы, например, никогда не увидите в Афинах, но даже когда я могу понять, как должны звучать все буквы, слова, которые они произносят, не имеют никакого смысла".


"Я полагаю, они знают, если ты помпаец", - сказал Менедем. "Я даже не знал, что самниты умеют писать по-оскански. Хотя, похоже, они умеют".


"Так оно и есть", - согласился Соклей. "Интересно, есть ли у римлян, еще дальше на север, собственный аналфабет".


Менедем оглянулся через плечо на своего двоюродного брата. "Бывают времена, о изумительный, когда ты находишь наименее важные в мире вещи, о которых стоит беспокоиться".


Соклей усмехнулся." "О изумительный", не так ли? Ты говоришь, как Сократ, когда он предельно вежлив с каким-то бедным дурачком. И я не волновался. Я просто...


"Любопытно", - вмешался Менедем. "Ты всегда такой. Но прежде чем ты начнешь изучать письменную историю в Оскане, помни, что мы здесь в первую очередь для того, чтобы продавать вещи".


"Я знаю это". Соклей звучал сердито. "Я когда-нибудь что-нибудь нарушал, потому что интересовался историей?"


"Ну, нет". Менедем признал то, чего не мог отрицать.


"Тогда, пожалуйста, оставь нас в покое". Соклей все еще казался достаточно горячим, чтобы разжечь котелок.


Менедем тоже мог бы дать ему горячий ответ, но в конце концов они вышли на агору Помпеи, и вместо этого он начал рекламировать свой товар. Недалеко от агоры стоял храм, о котором упоминал Лептинес, его колонны и стены были вырезаны из довольно темного местного камня, а декоративные элементы ярко раскрашены, как это было бы в эллинском полисе.


"Вряд ли это похоже на варварскую работу", - сказал один из матросов.


"Я думал о том же", - ответил Менедем. "Архитектором, вероятно, был Ахеллен". Затем он снова повысил голос: "Духи с Родоса! Шелк с Коса! Прекрасное ариусианское, лучшее в мире, от Хиоса! Павлиновые яйца!" Он повернулся к Соклеосу. "Хотел бы я, чтобы ты знал какого-нибудь Оскана.Тогда больше этих людей смогли бы понять ".


Его кузен указал."Я думаю, у нас все получится". Конечно же, помпейцы сходились на людях с "Афродиты".


Один из них, пухлый, преуспевающего вида парень в тоге - одеянии, которое Менедем находил очень странным и не очень привлекательным, - удивил его, подойдя к клетке с цыплятами павлина и обратившись к Соклеосу на хорошем греческом: "Это молодые из большой, блестящей птицы с гребнем и невероятным хвостом?"


"Почему бы и нет", - ответил Соклей. "Откуда ты знаешь о павлинах? Я не ожидал, что кто-нибудь здесь, в Помпее, узнает".


"Так случилось, что Геренний Эгнатий позавчера проезжал через город по дороге к своему дому в Каудиуме", - сказал мужчина. "Все, кто видел этот праздник, были поражены. Он сказал, что купил его у пары эллинов в Тарасе. И вот, когда я увидел тебя... "


"Тогда к твоим услугам", - сказал Соклей. "Однако я бы солгал, если бы сказал тебе, что знал, какие цыплята станут павлинами, а какие павинками". Здесь, в Помпее, Менедем мог сказать эту ложь. Он не ожидал, что вернется в ближайшее время, чтобы его призвали к этому. Но Соклей опередил его, так что теперь он должен был извлечь из этого максимум пользы.


Помпаец не казался разочарованным. "Жизнь полна азартных игр, не так ли?" сказал он. "Если бы я купил двух таких маленьких птичек, у меня был бы разумный шанс заполучить хотя бы одного павлина, а? Какова ваша цена?"


Менедем заговорил раньше, чем это смог сделать Острат: "По две тарентинские минеи на каждого".


Кашлянув, человек в тоге сказал: "Это много серебра".


"Это намного меньше, чем Геренний Эгнатий заплатил за своих птиц", - вставил Соклей.


"Что не делает то, что я сказал, менее правдивым", - ответил помпаец. "Половина вашей цены может показаться мне разумной".


"Половина моей цены поражает меня как невыгодная", - сказал Менедем. Помпаец улыбнулся. Он мог быть варваром в необычной одежде, но он знал, что начинается торг, когда слышал таковой.


И, как оказалось, это тоже был быстрый торг, потому что он хотел купить столько, сколько Менедем хотел продать. Им не потребовалось много времени, чтобы договориться об одной мине, по шестьдесят драхмай за каждую птицу. Местный житель произнес пару отрывистых фраз на осканском языке слугам, которые стояли рядом с ним, затем вернулся к греческому: "Я пойду к себе домой за деньгами. И когда я вернусь, у меня, возможно, тоже будет что сказать о вашем вине".


Менедем поклонился: "Как скажешь, о наилучший. Не мог бы ты поговорить о цене сейчас, чтобы знать, сколько серебра принести сюда, на рыночную площадь?"


Помпаец пощипал свою седеющую бороду. "Знаешь, это неплохая идея. У вас, эллинов, есть талант выбирать гладкие способы ведения дел. Сколько ты попытаешься вытянуть из меня?"


"Шестьдесят драхмай теамфора", - спокойно сказал Менедем.


"Что?" Теперь местный житель поковырял пальцем в ухе, словно желая убедиться, что не ослышался. Он заговорил на осканском, предположительно переводя цену. Все его слуги издавали ужасные звуки. Неплохая уловка, подумал Менедем. Помпаец снова обратился к греку: "Вы, эллины, говорите, что ваши боги пьют что-то, называемое нектаром, это не так? У вас в этих кувшинах есть нектар?"


С улыбкой Менедемосс сказал: "Вы ближе, чем вы думаете. Любое хианское вино - одно из лучших, что привозят из Эллады, и Ариусианское по сравнению с обычным хианским так же, как обычное хианское - обычное вино. Оно такое сладкое, густое и золотистое, что почти не хочется смешивать его с водой ".


"Насколько я понимаю, вы, эллины, просто сумасшедшие, что вообще смешиваете вино с водой". Помпаец скрестил руки на груди. "Однако я не заплачу ни гроша, прежде чем не попробую это вино сам. Павлинов трудно достать. Вино, сейчас - вино легко".


Когда Менедем опустил голову, один из матросов откупорил амфору. В то же время один из людей Помпея позаимствовал кубок у местного виноторговца. Менедем налил в него немного драгоценного ариусиана и передал местному жителю. "Вот, пожалуйста.Посмотрите сами".


Помпаец опустил указательный палец в чашу и стряхнул пару капель на пыльную землю рыночной площади, чтобы исполнить свой долг перед возлиянием. Он пробормотал что-то на осканском, предположительно молитву какому-то богу, которому самниты поклонялись вместо Диониса. Затем он понюхал вино, а затем, медленно и обдуманно, вздохнул.


Он провел хорошую игру, стараясь не показывать, насколько он впечатлен, но его брови невольно приподнялись.Причмокнув губами, он сказал: "Шестьдесят драхмай - это слишком много, но я вижу, как у тебя хватило наглости просить об этом. Я мог бы дать тебе шестьдесят за две амфоры".


Теперь Менедем вскинул голову. "Опять же, за такую цену мне это не принесло бы никакой выгоды, не если учесть, каких усилий мне стоило доставить вино с Хиоса до самой Компайи". Искренность наполнила его голос, а сладость - ариусианца.Он даже не лгал.


Возможно, местные почувствовали слишком многое. Или, может быть, у него просто было больше серебра, чем вещей, которые он мог легко купить в Помпае, потому что, как и в случае с цыплятами павлина, он, казалось, не торговался так усердно, как мог бы торговаться Эш. Вскоре он сказал: "Хорошо, тогда я отдам тебе амину за два кувшина".


"Пятьдесят драхмай теамфора?" Спросил Менедем, и помпаец кивнул. Менедем опустил голову. "Сделка". Они пожали руки, чтобы скрепить это. Менедем спросил Состратоса: "Сколько всего наш друг нам должен?"


"Четыре минея, двадцать драхмай", - сразу сказал Соклей, как будто перед ним была счетная доска. Менедем тоже мог бы догадаться об этом, но не так быстро.


"Четыре минеи, двадцать драхмай", - повторил помпаец. "Я принесу это. Ты жди здесь". Он унесся прочь, сопровождаемый слугами. Когда он вернулся, он привез обратное серебро, отчеканенное в большинстве полисов Великой Эллады, а также монеты из итальянских городов. Менедему и Соклеосу пришлось заплатить ювелиру три оболоя за использование его весов.


Соклей, как обычно, взвешивал и подсчитывал. Когда он склонил голову, Менедем отдал помпейцу птиц и вино. Местный житель удалился, выглядя вполне довольным собой. Менедем тихо спросил: "Сколько лишнего мы заработали?"


"По весу, ты имеешь в виду?" ответил его двоюродный брат. "Несколько драхмай".


"Все сходится", - радостно сказал Менедем, и Соклей снова опустил голову.


На следующее утро выяснилось, что Состратос потратил один из этих дополнительных драхманов на наем мула на рыночной площади, и Менедем громко встревожился по этому поводу. "Почему ты хочешь, чтобы того катался повсюду?" требовательно спросил он. "Кто-нибудь стукнет тебя по голове, вот что произойдет".


"Я сомневаюсь в этом", - сказал Соклей.


"Я не знаю", - отрезал его родственник. "Я должен послать с тобой телохранителя, вот что я должен сделать. Ты безнадежный дубляж с мечом или копьем ".


"Ты это знаешь, и я это знаю, но эти итальянцы этого не знают", - ответил Соклей. "Все, что они увидят, - это большого человека, которого они бы дважды подумали, прежде чем беспокоить. И я хочу немного осмотреться. Кто может угадать, когда Афродита снова вернется в Помпею, если она вообще когда-нибудь вернется?"


"Хорошо. Хорошо!" Менедем вскинул руки в воздух. "Ты еще упрямее, чем этот мул. Тогда продолжай. Просто помни, я буду тем, кто должен объяснить твоему отцу, почему я не привез тебя обратно на Родос целой и невредимой ".


"Ты слишком много беспокоишься", - сказал Соклей, а затем начал смеяться. "И знаешь, что еще?" Ты говоришь так, как я обычно говорю, когда пытаюсь уберечь тебя от какой-нибудь сумасбродной передряги. Видишь, каково это - быть на другой стороне?"


Его кузен все еще выглядел несчастным, но перестал спорить. Менедем даже подставил ему ногу, чтобы он мог сесть на мула. Как только Соклей взошел на борт "зверя", который наградил его презрительным взглядом, его ноги почти коснулись земли: он действительно был большим человеком на маленьком звере. И у него действительно был меч на поясе у бедра; он был не таким дураком, чтобы бродить безоружным.


"Продай еще несколько цыплят", - сказал он Менедему. "Я вернусь сегодня днем".


"Почему кому-то захотелось отправиться бродить по сельской местности, полной полудиких итальянцев, для меня непостижимо", - сказал Менедемос. "Не похоже, что тебя ждет симпатичная девушка или что-то еще, что стоит делать. Клянусь богами, ты ходишь по кругу просто ради того, чтобы ходить по кругу, и какой в этом смысл?"


"Геродот сделал это". Для Соклея этого ответа было достаточно - более чем достаточно, фактически. Его кузен просто закатил глаза.


Соклей подтолкнул мула к движению. Тот обиженно заревел, но затем пошел. Его движение немного напоминает Состратосу движение "Афродиты", хотя здесь он чувствовал это скорее задом, чем подошвами ног. Он направился к северным воротам по зловонным переулкам Помпеи: он хотел поближе взглянуть на гору Уэсуион. "Афродита", вероятно, не вернулась бы на Сицилию и к окрестностям горы Эйтне, так что это был его лучший - возможно, единственный - шанс увидеть вулкан.


Ему пришлось спросить дорогу к воротам только один раз, и когда он это сделал, ему повезло: первый человек, к которому он обратился с вопросом, не только понимал по-гречески, но и дал подробные и точные указания. Помпаянка даже не попросила оболос, прежде чем ответить. Докажи, что она варварка - так поступил бы любой эллин, подумал Соклей.


Оказавшись за городом, Соклей направил мула в сторону горы. Холмистую сельскую местность заполняли фермы и виноградники. Лептин не преувеличивал: земля выглядела мельче и шире, чем любая из тех, что Соклей видел в тесной, скалистой Элладе, хотя прибрежные низменности Малой Азии могли бы сравниться с ней.


Зерновые поля не были засеяны, по крайней мере, в летнюю жару. Когда начинались осенние дожди, фермеры вносили пшеницу и ячмень, как это было в Элладе, для сбора урожая весной. Но виноградные лозы росли прекрасно. Соклею понравилось несколько итальянских вин, которые он пил. Он не нашел ничего, что стоило бы брать с собой в Элладу, но они были неплохими.


Парень, подстригающий виноград неподалеку от дороги, помахал ему рукой. Соклей в ответ поднял руку. Фермер, без сомнения, принял его за другого итальянца. В его тунике и широкополой шляпе не было ничего необычного. Он погладил подбородок. Будь он чисто выбрит, как Менедем, все сразу узнали бы в нем эллина: мода на то, чтобы гладко подкрашивать щеки, еще не дошла до самнитов. У него было меньше шансов нарваться на неприятности, если бы люди не принимали его за иностранца.


Он проехал мимо пары надгробий. На одной из стел была надпись на странно выглядящем местном алфавите. Соклей задумался, что означают эти слова. Люди работали на полях в паре плетр от него, но он их не окликнул. Фермеры вряд ли понимали по-гречески или могли читать на своем родном языке.


Когда он подошел к придорожному валуну, удобному для повторного вскакивания, он соскользнул с мула и привязал его к ближайшему деревцу. Затем он присел на корточки, но не для того, чтобы расслабиться, а чтобы зачерпнуть немного грязи на ладонь. Почва была серовато-коричневой и рассыпчатой; она больше походила на золу. Его взгляд устремился на склоны Уэсуйона. Что было более вероятным, чем то, что горящая гора разбросает пепел повсюду?


Соклей понюхал грязь, попробовал ее на вкус. Он был торговцем, а не фермером, но, как и большинство эллинов, кое-что понимал в оценке почв. Если бы эта земля не была насыщена серой, он был бы поражен. Неудивительно, что виноградные лозы росли так буйно.


Он подвел мула к скале и снова взобрался на нее. Мул издал удивительно по-человечески звучащий вздох, как бы говоря, что надеялся, что его работа на сегодня закончена.Но, будучи довольно добродушным животным, оно согласилось идти дальше без каких-либо жалоб, кроме этой.


Через некоторое время Соклей снова остановился, на этот раз в тени оливкового дерева с серыми ветвями и серо-зелеными листьями. Мул щипал траву, которая росла небольшими пятнистыми кустиками в тени, в то время как Соклей ел ячменный хлеб и сыр из овечьего молока и пил из небольшого кувшина то одно,то другое местное вино. Он подумал о том, чтобы немного поспать в дневную жару, но тряхнул головой. Менедем сказал бы, что это напрашивается на неприятности, и, скорее всего, был бы прав.


И вот Соклей снова взобрался на мула - на этот раз неуклюже, потому что у него не было под рукой камня, чтобы поддержать себя, но он справился. Мул протестовал гораздо громче и решительнее, чем раньше: он был убежден, что он вымогает у него неоправданно много работы. Ему пришлось хлопнуть его по бедру ладонью, чтобы заставить его снова двигаться.


Он оглянулся на серые каменные стены Помпеи. У него не было проблем с тем, чтобы разглядеть город; он ехал в основном в гору, так что он не скрылся за возвышенностью. Но он был удивлен тем, сколько стадий сумел преодолеть мул, испуганно ревущий и все такое. Взгляд на солнце показал, что полдень уже миновал.


"Пора возвращаться", - сказал он мулу и снова повернул его к реке Сарнос.Казалось, что спускаться с холма ему ничуть не приятнее, чем подниматься - и он чуть не сбросил его через голову, когда глазчатая ящерица длиной с его руку перебежала дорогу перед ним.


"Стой смирно, тупица, ненавистная богам тварь!" - Стой смирно! - закричал Соклей, изо всех сил цепляясь за жесткую гриву мула, пока не обхватил его рукой за шею. "Это даже не змея. Она не смогла бы причинить тебе вреда, если бы укусила тебя". Он не думал, что зверь поверил ему.


Некоторое время спустя, когда он был намного ближе к Помпее и фермы теснились ближе друг к другу, большая серо-белая собака породы, которую он никогда раньше не видел, приблизилась на муле с поля. По свирепой походке пса на негнущихся ногах и по тому, как он оскалил длинные острые зубы, Соклей ничуть не удивился бы, узнав, что это наполовину волк.


Когда оно приближалось и рычало снова и снова, он вытащил меч, который ему не понадобился против стробберов. Бой с собакой из племени мулбек был настолько близок, насколько ему хотелось, к настоящему кавалерийскому бою.


Но мул оказался не нуждающимся в его помощи. Безобидная ящерица напугала его. Он заорал на собаку - которая действительно могла причинить ему вред - и ударил ее передними лапами. Собака издала небольшой рывок с лаем, а затем решила, что ей совсем не хочется пробовать ни мула, ни Эллина. Он вприпрыжку понесся к круглому каменному фермерскому дому с соломенной крышей в паре плетров от дороги. Мул, казалось, был склонен продолжить путь.


Соклей сильно натянул поводья. Мул заржал и бросил на него обиженный взгляд. Он уставился в ответ. "Ты действительно глупое создание", - сказал он ему. "Ты не знаешь разницы между тем, что может причинить тебе боль, и тем, что не может". Кстати, он снова попытался столкнуть его на грунтовую дорогу, но поверил ему не больше, чем в рассказе о глазчатой ящерице.


Он добрался до Помпеи незадолго до захода солнца, точно так, как планировал, и преуспел в обратном пути к агоре от северных ворот, ни у кого не спрашивая направления. Вернув мула местному жителю, у которого он его взял напрокат, он направился к Менедему: шел медленной, переваливающейся походкой на кривоногих ногах, поскольку до этого долгое время не ездил верхом.


Его двоюродный брат рассмеялся, распознав знаки. "Разве ты не жалеешь, что не остался здесь с нами?" - спросил Менедем.


"Я не знаю", - с достоинством ответил Соклей. "Я отправился исследовать, и я рад, что сделал это".


"Есть какие-нибудь проблемы?"


"О да - дважды."Соклей опустил голову. Он сделал движение, как будто хотел снова обнажить меч. "Однажды мне почти пришлось сражаться".


"Ты видишь? Ты видишь?" Сказал Менедем, его голос повысился от волнения. "Я говорил тебе, что там было опасно. Тебе, наверное, повезло, что ты вернулся сюда живым. Что случилось, во имя богов?"


"Ты прав - итальянская сельская местность более суровое место, чем я когда-либо думал", - серьезно сказал Соклей. "В первый раз ящерица попыталась утащить моего мула: во всяком случае, так подумал мул. А потом на нас снова напала, во второй раз ... бродячая собака".


Моряки на рыночной площади вместе с Менедемом рассмеялись. Через мгновение то же самое сделал и двоюродный брат Соклея.Он сказал: "Хорошо, ты справился с этим. Если ты хочешь выставить меня дураком, я не думаю, что могу винить тебя. Но я все еще говорю, что ты поступил глупо, уйдя один."


Соклей хмыкнул. Он надеялся на большее возвышение Менедема. Какое удовольствие было раздражать его, если он не раздражался? Недовольный, но изо всех сил старающийся не показывать этого, Соклей спросил: "Как ты здесь справлялся?"


Теперь лицо Менедема просветлело. "Я скажу тебе, меня так и подмывает остаться здесь подольше, к воронам со мной, если я не останусь. Я продал Ариусиан, я продал шелк, я продал духи, я продал павлина. Многие из этих помпейцев надеются, что у них больше серебра, чем модных товаров, чтобы купить на него, поэтому они сильно подпрыгивают, когда видят то, что им нужно ".


"Ты думаешь, то же самое не будет справедливо и в Неаполисе?" Спросил Соклей. "Это настоящий город, и тамошние жители видели того, что есть у нас, не больше, чем помпейцы".


"В этом есть доля правды - но, я думаю, только часть", - сказал Менедем. "Корабли из Эллады, несомненно, заходят в Неаполь чаще, чем сюда".


"Ты можешь быть прав", - сказал Соклей. "Несмотря на это, я видел столько Помпеи и сельской местности, сколько хотел".


"Ну, да, но видели ли мы столько серебра Помпеи, сколько собирались? Вот в чем настоящий вопрос, не так ли?"


"Ты капитан.Я не могу указывать тебе, когда отплывать", - ответил Соклей. "Я просто думаю, что в таком маленьком городке, как этот, вы делаете большую часть своего бизнеса в самом начале, а потом все идет на убыль". Менедем выглядел упрямым.У Соклея был слишком недавний опыт общения с настоящим мулом, и он без труда заметил сходство. Со вздохом он сказал: "Очень хорошо, о камень. Если вы хотите остаться в Помпае еще ненадолго, задержитесь у нас еще ненадолго".


"Это верно", - самодовольно сказал Менедем.


Менедем взглянул поверх агоры. Он начинал ненавидеть помпейцев. За последние два дня он продал одну амфору ариусианского, один рулон шелка Коан и ни одного цыпленка павлина. Он даже не покрывал расходы "Афродиты", не говоря уже о получении прибыли.


Его взгляд переместился на Соклея. Его кузен только улыбнулся в ответ, что разозлило его еще больше. ХадСостратос сказал что-то вроде: "Я же тебе говорил, у них могла бы получиться хорошая, приносящая удовлетворение, очищающая воздух ссора". Конечно, если бы Соклей сказал что-нибудь вроде "Я же тебе говорил", гордость Менедема, вероятно, заставила бы его оставить "Афродиту" за пределами Помпеи еще на пару дней. Он прекрасно это знал. На самом деле, он искал оправдание.


Но Соклей держал рот на замке. Он просто продолжал улыбаться своей раздражающей, высокомерной улыбкой. Когда приблизился закат второго долгого, скучного, пустого дня, Менедем понял, что потерпел поражение. "Хорошо", - прорычал он, как будто Соклей спорил с ним."Хорошо, будь оно проклято. Завтра утром мы отправляемся в Неаполис".


"Достаточно справедливо", - сказал его кузен. "Учитывая все обстоятельства, остановка стоила того - мы действительно заработали здесь деньги".


"Ну, так мы и сделали". Менедем грубо позволил Соклею легко его подвести.


Позже он иногда задавался вопросом, что бы произошло, если бы Соклей выбрал тот день для ссоры. Его жизнь и жизнь его кузена были бы совсем другими. Он был уверен в этом, как ни в чем другом.


В Помпае таверны и бордели расположены рядом с рекой. Вернувшись на "Афродиту", Менедем отправил Диокла и двойную горстку трезвых матросов осмотреть их, убедившись, что его команда будет на месте и готова отправиться в путь на рассвете. "Скажи им, что они могут остаться здесь с варварами, если не хотят идти с тобой", - проинструктировал он гребца.


"Ни о чем не беспокойся, шкипер", - сказал Диокл. "Я позабочусь об этом".


И он сделал то же самое со своей обычной непритязательной компетентностью. Он вернул всех матросов на борт "Торгового галеона" еще до того, как с ночи прошло больше двух часов. Такого выступления не ожидал даже Менедем. "Клянусь египетским псом, как тебе это удалось?" спросил он, когда Диоклес вернулся с последними двумя промокшими эллинами.


"Не так сложно", - ответил келевстес. "Все, что мне нужно было сделать, это послушать настоящий греческий. В одном из городов Великой Эллады это было бы намного сложнее ".


"Хорошо. Хорошо.Ты сделал все, о чем мы тебя просили с тех пор, как мы покинули Родос, Диокл, и ты сделал большинство вещей лучше, чем надеялись Соклей или я ", - сказал Менедем. "Когда мы вернемся домой, ты поймешь, что я не забыл".


"Это очень любезно с вашей стороны, капитан", - сказал гребец. "Что касается меня, я просто выполняю свою работу".


"И тоже очень хорошо". Менедем взглянул на мерцающие звезды и зевнул. "А теперь тебе лучше немного поспать. Не важно, насколько хорошо ты справлялся с работой, держу пари, что ты сам выпил, может быть, стаканчик-другой вина, пока выслеживал парней, которые предпочитали пить или трахаться, чем скандалить ".


"Кто, я?" Диокл был воплощением невинности. "Я не понимаю, о чем ты говоришь". Они с Менедемом оба рассмеялись. Затем он взгромоздился на скамью гребцов и прислонился к обшивке корабля, в то время как Менедем расстелил свое одеяние на палубе юта и, поскольку ночь была ясной и мягкой, спал на нем, а не под ним.


Как он обычно делал, он проснулся с утренними сумерками в воздухе. Когда он подошел к перилам, ведущим к реке Сарнос, он обнаружил, что Соклей уже стоит там. "Добрый день", - сказал его кузен.


"Добрый день", - ответил Менедем. Приняв решение уехать, он уже начал заглядывать в будущее: "Мы должны выжать из Неаполиса больше серебра, чем получили здесь, - намного больше, если повезет".


"Будем надеяться на это", - сказал Соклей. "Мы должны быть там сегодня, не так ли?"


"О, да, Бизей", - сказал Менедем. "Мы должны быть там к полудню, или ненамного позже. Хотя большую часть пути нам, вероятно, придется грести - такое ощущение, что бриз будет дуть прямо нам в лицо ".


"Может быть, это немного изменит направление, как только мы выйдем в море", - сказал Соклей.


"Пусть будет холодно", - сказал Менедем. "Давай, поднимем людей. Чем больше мы успеем сделать до того, как солнце начнет припекать, тем счастливее мы все будем. Одна вещь... " Он усмехнулся. "У нас есть вся пресная вода, которая нам понадобится для путешествия".


"Это так", - согласился его кузен.


Когда они готовились к высадке, Менедем проинструктировал команду: "Когда я отдам приказ на задние весла, я хочу, чтобы вы гребли изо всех сил. Наша лодка должна отойти от следующего причала ниже по течению, прежде чем течение столкнет нас в него. Это дело перемещения сложнее, чем было бы, если бы мы были пришвартованы в обычной удобной гавани ".


Когда Диокл объявил о крушении, "Афродита" действительно вышла в середину Сарноса без каких-либо проблем. Менедем повернул нос корабля к устью реки. Он снял большую часть людей с весел, но оставил полдюжины с каждой стороны занятыми, чтобы добавить скорости и точного направления течению, толкающему "акатос" к Тирренскому морю.


Маленький голый пастушок, поивший своих овец на берегу реки, помахал "Афродите", когда она проплывала мимо.Менедем снял руку с рулевого весла, чтобы помахать в ответ. Диокл сказал: "Это довольно обжитая страна. Во многих местах он сбегал с корабля, опасаясь, что мы схватим его и продадим куда-нибудь".


"Это правда. Он привел бы двух-трех минаев, даже таких тощих, как он." Менедем пожал плечами. "Больше проблем, чем он того стоит". Он подумал, сказал бы он то же самое, если бы путешествие не приносило прибыли.


На носу Аристид указал вперед и позвал: "Таласса! Таласса!"


"Море! Море!" Остальные матросы подхватили крик.


Соклей, с другой стороны, начал смеяться. "Что тут смешного?" Спросил Менедем.


"Это то, что выкрикнули десять тысяч Ксенофонта, или сколько бы их к тому времени ни осталось в живых, когда они пришли к морю после того, как убежали от персов", - ответил Соклей.


"Ксенофонт был анафеником, не так ли?" Сказал Менедем. Когда Соклей опустил голову, Менедем продолжил: "Я удивлен, что он не написал "Талатта! Талатта!"вместо этого. Он указал на своего двоюродного брата. "Кое-что из этого аттического диалекта передалось тебе - я слышал, как ты произносишь глотта вместо глосса и тому подобное".


Услышав упоминание о своем языке, Соклей высунул его. Менедем ответил тем же жестом. Соклей сказал: "На самом деле, если я правильно помню, Ксенофонт действительно писал: "Талатта!"


"Ха!" Менедем почувствовал себя оправданным. "Держу пари, что его солдаты, или большинство из них, сказали это так же, как только что Аристидас".


"Наверное, ты прав", - сказал Соклей. "Но если вы ожидаете, что афинянин откажется от своего диалекта только потому, что он не соответствует тому, как кто-то на самом деле что-то сказал, вы просите слишком многого".


"Я никогда ничего не ожидал от афинян", - сказал Менедем. "Они придумают более веские оправдания для того, чтобы обмануть тебя, чем..." Его голос затих. Лицо его родственника стало жестким и холодным. На несколько слов опоздав, Менедем вспомнил, как Соклей наслаждался своим пребыванием в Афинах и каким мрачным он был, когда впервые вернулся на Родос. Изо всех сил стараясь казаться непринужденным, Менедем продолжил: "Что ж, мне лучше сосредоточиться на управлении кораблем".


"Да, это было бы неплохо". Соклей тоже говорил как человек, сдерживающий гнев. Менедемо вздохнул. Рано или поздно ему придется загладить свою вину перед кузеном.


"Афродита" не доставила бы ему хлопот, особенно в такой погожий день, как сегодня, когда только ленивый бриз и легчайшая отбивная рябят синюю-синюю гладь Тирренского моря. Несмотря на это, он держался подальше от суши; он хотел, чтобы между торговой галерой и берегом было несколько стадиев свободного хода. Никогда нельзя сказать наверняка, подумал он. На берегу, беспокоясь только о собственной шее, он пошел на риск, который привел в ужас осторожного Соклея. В море, когда все было поставлено на карту . . . Он поцарапал голову. Не обычно.


И вот, когда спустя некоторое время в то утро Аристид крикнул: "Эй, паруса! Убирайте паруса с носа по правому борту!" Менедем улыбнулся и опустил голову. Ему не пришлось бы менять курс - тот другой корабль, чем бы он ни был, прошел бы с подветренной стороны от него.


Но затем Аристид крикнул снова: "Паруса по правому борту, шкипер! Это не просто корабль - это регулярный флот".


Взгляд Менедема метнулся в ту сторону, куда указывал впередсмотрящий с передней палубы. Ему понадобилось всего мгновение, чтобы самому разглядеть паруса, и только еще одно, чтобы распознать, что это такое. "Всем на весла!" - крикнул он. "Это флот трирем, и они могут съесть нас на обед, если захотят!"


Матросы побежали к своим местам на скамьях. Весла вонзились в море. Не дожидаясь приказа Менедемоса, Диоклес прибавил ходу. Менедем отвел "Афродиту" в сторону от этих низких, худощавых, угрожающих фигур.


Они не могли быть ничем иным, кроме как триремами: на них были не только гроты, но и фок-мачты, чего никогда не было на более мелких галерах, таких как pentekonters и hemioliai. Оглядываясь через его плечо, Менедем сделал все возможное, чтобы сосчитать их. Он дошел до восемнадцати, когда Сострат сказал: "Их двадцать".


"Двадцать трирем!" - сказал Менедем. "Это не пиратский наряд - это военный флот. Но чей?"


"Будем надеяться, что мы этого не узнаем", - сказал Соклей. "Они путешествуют под парусами, и они выглядят так, как будто точно знают, куда хотят попасть. Пусть они не останавливаются".


"Да будет так", - сказал Менедем. "Похоже, они направляются прямо к устью Сарноса. Может быть, они намереваются совершить набег на Помпею." Он заговорил раньше, чем успел его родственник: "Если они это сделают, хорошо, что мы выбрались оттуда этим утром.Если бы они поймали нас привязанными у пирса, они могли бы сделать с нами все, что им заблагорассудится ".


"Это правда, и я тоже рад, что мы далеко", - сказал Соклей - настолько близко, насколько он мог сказать "Я тебе так и сказал", но недостаточно близко, чтобы раздражать. Затем он хрюкнул, как будто кто-то ударил его в живот. "Ближайшая к нам трирема только что подняла паруса. Она ... качается в эту сторону".


Менедем оглянулся через плечо. "О, чума", - тихо сказал он. Соклей был прав, не то чтобы он действительно ожидал, что его кузен ошибется. И когда полный экипаж греб на триреме, она буквально прыгала по воде - на трех рядах весел было сто семьдесят человек, по сравнению с сорока на "Афродите" на одном уровне. "Продолжай гребок", - сказал Менедем Диоклу.


"Сейчас мы делаем все, что в наших силах, капитан", - ответил келевстес. "Она быстрее нас, вот и все". Менедем выругался. Он знал это. Он знал это слишком хорошо. И если бы он этого не знал, то то, как трирема становилась больше с каждым разом, когда он смотрел на нее, сказало бы ему.


Соклей смотрел на плот с восхищением, несколько меньшим ужаса и большим любопытством. "На гроте нарисован волк", - заметил он. "Кто использует эмблему волка форана?"


"Кого это волнует?"Менедем зарычал.


К его удивлению, Диоклесс сказал: "Так делают римляне - те итальянцы, которые сражаются с самнитами".


"Откуда ты это знаешь?" Спросил Соклей, как будто обсуждал философию в Ликейоне в Афинах.


"Разговоры в таверне", - ответил гребец, как и Менедем несколькими днями раньше. "Вы слышите всевозможные разговоры, сидя вокруг и потягивая вино".


"Как интересно", - сказал Соклей.


"Как интересно, что мы знаем, кто собирается продать нас в рабство или стукнуть по голове и подсыпать в напиток", - сказал Менедем. Трирема приближалась к Теафродиту с поистине пугающей скоростью. На его глазах римляне - если это были римляне - свернули паруса и убрали мачту и фок-мачту. Подобно эллинам, они совершали свои атаки, опираясь только на силу весел.


Они не были лучшей командой в мире, ни чем-то близким к этому. Время от времени пара весел ударялась друг о друга или гребец ловил краба. Их келевстес, вероятно, орал до хрипоты, пытаясь добиться от них большего. Но у них было так много людей на веслах, что их маленькие ошибки вряд ли имели значение. Против другого трирема они, возможно, и смогли бы, но против акатоса, у которого меньше четверти гребцов? Маловероятно.


В любом случае, вряд ли, если мы продолжим бежать - они просто задавят нас, подумал Менедем. Его люди бежали как одержимые, пот струился по их обнаженным торсам. Они не могли дольше выдерживать такой темп, и даже этот темп не делал ничего, кроме как оттягивал неизбежное.


Если мы продолжим бежать, они настигнут нас. Но что мы можем сделать, кроме как продолжать бежать? Внезапно Менедем громко рассмеялся. Это был слегка безумный смех, или, возможно, более чем слегка - и Сострат, и Диоклес посмотрели на него острыми взглядами. Он точно знал, что это было: смех человека, которому нечего терять.


"Левый борт!" - крикнул он, и головы гребцов с той стороны корабля повернулись к нему. "Левый борт!" - снова прокричал он, чтобы они были готовы к любой команде, которую он им отдаст. Затем он крикнул еще раз, и на этот раз отдал приказ: "Левый борт - весла назад!"


Ему хотелось подбодрить то, как люди на веслах повиновались ему. У него была хорошая, сплоченная команда, одной из которых он мог гордиться. Большинство мужчин в то или иное время работали веслом на родосском военном корабле, и его работа и работа Диокла, как говорится, превратили их в прочную, устойчивую единицу. Он был уверен, что римляне позади них провалили бы этот маневр.


Он потянул назад на одном румпеле рулевого весла и вперед на другом, помогая "Афродите" развернуться спиной к преследователю. Когда судно закружилось на поверхности Тирренского моря, он крикнул горстке матросов, не сидевших на веслах: "Поднимите парус до реи!" Они тоже прыгнули, чтобы выполнить его приказ.


Это было богоподобное чувство, конечно же - и было бы еще сильнее, если бы он не знал, насколько плохи шансы против него все еще были. Соклей спросил: "Ты не собираешься напасть на них?" Его голос дрогнул, как у юноши, услышавшего слово, в которое ему было трудно поверить.


"Они задавят нас и протаранят, если мы убежим", - ответил Менедем. "Это несомненно. Таким образом, у нас есть шанс".


"Небольшой шанс", - сказал Соклей, что слишком хорошо отражало мысли Менедема.


Он обнажил зубы в том, что только походило на улыбку. "У тебя есть идея получше, о мой двоюродный брат?" После долгой паузы Соклей вскинул голову.


Не успел он сделать этого, как Менедем забыл о нем. Все его внимание сосредоточилось на римской триреме и на быстро сужающейся полосе воды между ними - теперь до нескольких стадий. Он на мгновение оторвал взгляд от триремы, чтобы взглянуть на остатки римского флота. Другие корабли беззаботно плыли к устью Сарноса. Их капитаны думали, что одной триремы достаточно, чтобы преследовать торговую галеру.


Они могут быть правы, подумал Менедем. Нет, клянусь богами - скорее всего, они правы.


Но затем он тряхнул головой. Сейчас он не мог позволить себе сомневаться, если у него был хотя бы маленький шанс против этого гораздо большего корабля. Если бы Соклей был сейчас за рулевыми веслами, парализовало бы его сомнение? Менедем снова вскинул голову. У него тоже не было времени гадать.


Он наблюдал за "Романтриремом". Это был "катафракт" - полностью палубный, каким был бы корабль побольше, из четырех или пяти человек. Морские пехотинцы в бронзовых шлемах и корсетах и почти обнаженные матросы бегали по палубе. Некоторые из них указывали в сторону "Афродиты". Едва различимые через воду, он слышал их крики.


Они задаются вопросом, что за инТартарос я задумал. Может быть, они думают, что я сошел с ума. Я тоже задаюсь этим вопросом. Может быть, я.


Приближалась трирема, с каждым ударом сердца выглядевшая все больше и свирепее. Ее таран, направленный прямо на корабль Менедемоса, рассекал море плавно, как акулья морда. Его волны поднимались и опускались, поднимались и опускались с почти гипнотическим единством. Почти наверняка, эта команда либо недолго была вместе, либо не была хорошо обучена.Гребцы Менедема были гораздо профессиональнее - но, опять же, он оценивал их в сорок человек против ста семидесяти у римского капитана. Это давало варвару много места для ошибок ... А Менедему вообще никакого.


На палубу поднялись еще римские морские пехотинцы. Теперь два корабля были достаточно близко, чтобы Менедем мог разглядеть их поднятые носы. Они были такими же нервными, как и все остальные на обеих галерах - они начали стрелять задолго до того, как корабли оказались на расстоянии выстрела. Одна за другой их стрелы шлепнулись в море перед "Афродитой".


Но это ненадолго, и Менедем знал это. "Все, кто ранен, - крикнул он, - отойдите от весла, если вы слишком сильно ранены, чтобы продолжать грести. Вы, мужчины, которые не на веслах, прыгайте в воду так быстро, как только можете. И все, клянусь богами! Слушайте мои команды и повинуйтесь им, как только услышите. Если ты это сделаешь, мы сможем победить эту большую, уродливую, неуклюжую трирему. Мы можем!"


Гребцы подняли руку. Прежде чем Соклей что-либо сказал, он подошел вплотную к Менедему, который проявил больше здравого смысла, чем тот иногда использовал. Низким голосом он спросил: "Как мы можем победить эту большую, уродливую, неуклюжую трирему?"


"Ты увидишь". Менедем сделал все возможное, чтобы показать уверенность, которую он также изо всех сил старался внушить. Он похлопал своего кузена по руке. "А теперь уйди с дороги, бестон, будь так добр. Я должен видеть прямо перед собой". Что еще более удивительно, Соклей без возражений отодвинулся в сторону.


Стрелы начали с глухим стуком вонзаться в обшивку "Афродиты". Теперь два корабля были всего в трех плетрах друг от друга и быстро сближались. Менедем пожалел, что у него на носу нет катапульты, а не клеток с павлинами. Несколько таких дротиков заставили бы римлян задуматься! Конечно, катапульта также сделала бы "акатосбоу" максимально тяжелым; даже трирема не могла позволить себе вес такого двигателя. Гребец взвыл от боли. Он вскочил со своей скамьи, стрела пронзила его правую руку. Его место занял другой матрос. "Афродита" слегка дрогнула. Менедем испустил тихий вздох облегчения.


Каждый удар сердца ощущался так, словно он пришелся примерно на час позже предыдущего. Взгляд Менедема был прикован к тарану римской триремы. Он мог читать мысли другого капитана. Если эти безумцы хотят лобового столкновения. Я устрою им одно, варвару пришлось призадуматься. Мой корабль побольше пронесется прямо над их кораблем и перевернет его, уверяю.


Менедем не хотел лобового столкновения: это было, по сути, последнее, чего он хотел. Но ему нужно было заставить римского капитана думать, что он это сделал, до последнего возможного момента, который был вот-вот ... сейчас.


Еще один раненый гребец покрылся кремом, и еще один. Менедем проигнорировал их. На самом деле он игнорировал все, кроме надвигающейся громады вражеской триремы и ощущения рулевых в своих руках.


Он потянул за руль совсем чуть-чуть, разворачивая "Афродиту" влево как раз перед тем, как она и "Трирем" столкнулись бы друг с другом. В то же время он громко крикнул: "Весла правого борта - на борт!"


Так же плавно, как они практиковались дальше на юг, гребцы подняли весла на борт. Вместо того, чтобы окружать римскую трирему, "Афродита" скользила рядом с ней, достаточно близко, чтобы плеваться от одного корабля к другому. И корпус торговой галеры налетел на весла правого борта триремы и сломал их, как нога человека, спускающегося вниз, ломает ветки детского игрушечного домика.


Гребцы на борту "Романтики" закричали, когда концы весел, внезапно приведенных в движение силами, намного большими, чем они могли создать, ударили по ним. Менедем услышал два всплеска в быстрой последовательности, когда римские пехотинцы упали в море. Их доспехи утащат их в водянистую могилу. Его улыбка была свирепой, как у волка. Он хотел попрощаться с ними, но не мог оторвать рук от культиваторов.


"Афродита" скользнула мимо искалеченной триремы. "Весла правого борта - наружу!" Менедем крикнул, и его неповрежденный корабль отошел от римского судна. Он посмотрел на восток. Остатки римского флота направились вверх по Сарносу. Он был совсем один на корабле, который пытался его потопить. Теперь он повернулся и помахал рукой человеку, стоявшему у руля триремы. Парень оглядывался через плечо на великолепную галеру, его глаза были такими широкими, каких Менедем когда-либо видел у любого человека.


"Теперь ты можешь ослабить гребок, Диокл", - сказал Менедем гребному мастеру. "Давай отойдем на небольшое расстояние между нашим кораблем и этим оскверненным варваром, а затем... "


"Есть, шкипер!" Сказал Диокл. Менедем никогда не слышал столько уважения в его голосе. И я тоже заслужил его, клянусь богами, подумал он с гордостью.


"Что ты собираешься делать?" Спросил Соклей.


"Я собираюсь протаранить этого широкозадого катамита, вот что". Голос Менедема был таким же свирепым, как у амаенада. "Римляне не слишком хорошо плавают. Давайте посмотрим, насколько хорошо они плавают ".


"Я бы хотел, чтобы ты этого не делал", - сказал Соклей.


"Что?" - уставился Менедем. Он сомневался, правильно ли расслышал. "Ты что, с ума сошел? Почему нет? Ты хорошо относишься к своим друзьям, а к врагам плохо, и если эти ублюдки не враги, то кто они?" Он потянул за штурвальные весла, чтобы развернуть нос "акатоса", чтобы направить его на трирему.Римляне начали перекладывать весла с неповрежденного левого борта на правый. Это в конечном итоге позволило бы им захромать прочь, но не позволило бы им сбежать от мстительной Афродиты.


"Они враги, все верно", - сказал Соклей. "Но подумай - разве не было невероятной удачей, что мы причинили им вред в первую очередь?"


"Удачи и хорошей команды", - прорычал Менедем. Он все еще жаждал мести.


"Согласен. Десять раз соглашался", - сказал Соклей. "Но теперь, когда нам однажды повезло, не будет ли еще один налет на этот проклятый большой корабль проявлением высокомерия?" Предположим, "таран" застрял на месте. Все эти морские пехотинцы - за исключением тех, кого мы подсыпали в напиток, я имею в виду, - и все эти гребцы набились бы на борт, и это был бы конец всему. "


Менедем хмыкнул. Он хотел сказать своему кузену, что у него не было ни единого шанса на то, что это произойдет.Он хотел, но не мог. Такие неудачи были слишком обычным делом; таран мог быть таким же сильным для атакующего корабля, как и для жертвы. И если бы это произошло здесь, это было бы так же смертельно для Афродиты, как и сказал Соклей. Он сделал глубокий вдох и выдохнул, затем пару раз моргнул почти от удивления, как человек, внезапно обретший ясность после того, как спала жестокая лихорадка.


"Ты права", - сказал он. "Мне неприятно это признавать - ты понятия не имеешь, насколько я ненавижу это признавать, - но ты права. Давай убираться отсюда, пока не поздно".


"Спасибо тебе", - тихо сказал Соклей.


"Я делаю это не ради тебя", - сказал Менедем. "Поверь мне, я делаю это и не для себя. Я делаю это ради корабля".


"Так далеко от дома, это лучшая причина", - сказал Соклей. Менедем только пожал плечами, несмотря на то, что видел, как Диокл опустил голову. Он принял решение. Это не означало, что ему должно было это нравиться.


Римляне на палубе своей триремы таращились на "Афродиту", когда она благополучно вышла за пределы досягаемости стрел.Менедему показалось, что некоторые гребцы тоже выглядывали через отверстия для весел."Получили сегодня небольшой урок, не так ли?" - крикнул он им, хотя они были далеко и, вероятно, все равно не говорили по-гречески. Его гребцы были гораздо менее сдержанны. Они осыпали римлян проклятиями, которые подхватили по всему Внутреннему морю.


"Полагаю, мы больше не направляемся в Неаполис", - заметил Соклей.


"Что? Почему нет?" Удивленно переспросил Менедем.


Словно ребенку-идиоту, его кузен ответил: "Потому что откуда мы знаем, что это единственный римский флот в округе? Предположим, что в следующий раз за нами придут четыре триеры. Что мы делаем?"


"О". Менедем моргнул. Он потер подбородок, размышляя. Наконец, он сказал: "Что ж, лучший, ты снова прав. Дважды за один день - я не думал, что ты на это способен. - Он усмехнулся, услышав, как Соклей захлебывается, затем продолжил: - Я не продумал это до конца. Я был слишком занят, разбираясь с этим ублюдком ".


"И ты сделал это великолепно", - сказал Состратос. "Я думал, мы обречены".


Я тоже, подумал Менедемо. Вслух он ответил: "Если у тебя есть только два шанса - один плохой, другой еще хуже - ты делаешь все, что в твоих силах, используя плохой". Он повысил голос, чтобы крикнуть матросам: "Уберите парус с реи. Мы возвращаемся на юг, и ветер должен быть с нами большую часть пути".


Люди повиновались.Они повиновались с тех пор, как Аристид впервые заметил римские триремы. Тогда страх прошел. Теперь ... Теперь это потому, что они восхищаются мной, подумал Менедемон. И после того, что я сделал, они должны.


Один из моряков сказал: "Жаль, что мы не можем приземлиться и установить трофей на память об этом".


Это только раззадорило Менедемона. Он показал это бесцеремонно: "Варвары все равно не поняли бы, что это значит, и они бы просто разграбили его. У нас есть наш трофей, который навсегда останется в нашей памяти".


"Это верно, клянусь богами", - сказал Диокл. "И у нас есть история, которую мы можем выпить в любой винной лавке от Карии до Карфагена".


"Истина", - сказал Менедем.


Но Соклей тряхнул головой. "Я так не думаю".


"Что? Почему нет?" Потребовал ответа Менедем.


"Крушение триремы с акатосом?" Сказал Соклей. "Будь серьезен, о мой двоюродный брат. Поверил бы ты подобной истории, если бы услышал ее?" Менедем снова на мгновение задумался. Затем он тоже торжественно вскинул голову.


Соклей был рад проплыть на юг мимо острова Капреай. Он сомневался, что какой-либо римский флот, каким бы агрессивным он ни был, когда-либо осмелится зайти вглубь Великой Эллады. И после победы над триремой он уже не так сильно беспокоился о пиратских пентеконтрастах, как раньше.


Двое матросов, раненных Романом Эрроузом, быстро начали заживать. Третий получил рану в живот. Хотя рана выглядела не слишком серьезной, у него начался сильный жар. Вскоре стало ясно, что он не выживет.


Мужчины начали бормотать между собой. Несколько ритуальных осквернений были хуже, чем наличие трупа на борту. "Что мы собираемся делать?" Менедем прошептал Соклею, не желая, чтобы кто-нибудь еще слышал. "Как будто они забыли, что мы разбили ту трирему".


"Давайте посадим его в лодку", - ответил Соклей. "Он зашел слишком далеко, чтобы заботиться о том, что с ним случится, и таким образом "Афродита" не будет осквернена, когда он умрет. Мы можем либо попросить священника очистить лодку, когда мы заходим в полис, либо, если придется, просто купить новую ".


Менедем уставился на него, затем встал на цыпочки, чтобы поцеловать в щеку. "Эти твои мозги все-таки на что-то годятся - во всяком случае, время от времени".


"Зачем ты добавил эту последнюю капельку?" Спросил Соклей.


"Чтобы ты не разгуливал с разбитой головой", - ответил его кузен со злобной усмешкой.


"Большое тебе спасибо", - сказал Соклей, отчего ухмылка Менедема стала только шире. Двое матросов опустили мужчину с ранением в живот в шлюпку торговой галеры. Конечно же, он был настолько поглощен битвами с демонами, которые мог видеть только он, что едва заметил, как его переместили. Они натянули навес из парусины, чтобы защитить его от солнца. Время от времени кто-нибудь спускался в лодку, чтобы налить ему разбавленного водой вина из ковша. Он выпил немного, но пролил еще.


"Поднимай паруса!" - пропел Аристидас. "Поднимай паруса с правого борта по носу!"


Все подпрыгнули.Сердце Соклея бешено заколотилось в груди. В последний раз, когда впередсмотрящий заметил парус, им повезло, что они спаслись своими жизнями, не говоря уже о свободе.Вместе со всей командой - поскольку они двигались под парусами, никто не сидел за веслами спиной назад - он с тревогой вглядывался на юг.


Спустя всего несколько минут на нем расцвело облегчение. "Это круглый корабельный парус", - сказал он. "Он больше всего, что может нести галера".


Один за другим матросы опускали головы. "Если нам придется убегать от торгового судна, мы действительно в беде", - сказал Диокл. Смех гребца был громче, чем того заслуживала жалкая шутка. Соклей подумал, что это облегчение, и ничего больше.Он определенно почувствовал это сам.


"Он не убегает от нас", - заметил Соклей через некоторое время.


"Нет, это не он", - согласился Менедем. "Он держит курс на север - если он развернется и побежит против ветра, ему потребуется в три-четыре раза больше времени, чтобы вернуться, чем если бы он убегал. И, поскольку мы на самом деле не пираты, он выигрывает свою игру ".


Соклей задумался, стал бы он рисковать жизнью и свободой ради удобства. Он надеялся, что нет. Но затем, после более пристального взгляда на торговое судно, он сказал: "Я не думаю, что он играет в азартные игры. Я думаю, что он узнает нас, и я думаю, что я тоже узнаю его. Разве это не корабль лептинов?"


Его двоюродный брат прищурился, чтобы рассмотреть воды Тирренского моря. "Клянусь богами, я верю, что это так", - сказал Менедем. "Во всяком случае, все это чтение, которым ты занимаешься, еще не ухудшило твое зрение. Может быть, я посажу тебя на нос вместо Аристидаса".


"Не надо!" Соклей вскинул голову. "Он настоящая рысь - я знаю, что его глаза лучше моих. Большую часть времени, я думаю, и твои тоже - ты просто не обращал на это никакого внимания ". Если его кузен насмехался над ним, он собирался отплатить ему тем же.


Менедем потянул за штурвальные весла, разворачивая нос "Афродиты" по правому борту, к круглому кораблю Лептины. "Я хочу подойти на расстояние оклика и предупредить его", - сказал Менедем. "Не хотелось бы, чтобы он поплыл вверх по Сарнос Топомпайя прямо в пасть этим римским волкам".


Если это был не Лептин, и если он не узнал "Афродиту", то он был величайшим дураком, позволив теакатосу так близко подойти к своему кораблю. Но вскоре Соклей увидел толстого шкипера, держащего руки на рулевых веслах своего толстого корабля.


Лептинес поднял руку с рулевого весла, чтобы помахать. Он прокричал что-то, чего Соклей не смог разобрать.Соклей приложил ладонь к уху, чтобы показать это. Краем глаза он увидел, что Менедем делает то же самое.


Лептин попробовал снова.На этот раз Соклей понял его: "Как прошла Помпея?"


"Помпея была прекрасна", - прокричал Менедем. "Мы провернули неплохой бизнес. Но ты не хочешь туда идти".


"Что? Что это ты сказал?" Спросил Лептинес. "Почему нет?"


"Потому что прямо сейчас флот ароманов атакует города и сельскую местность, вот почему", - ответил Менедем. "Если ты поплывешь туда, ты просто сунешь голову в пасть волку".


"Гераклес!" - воскликнул Лептин. "Флот варваров? Не пиратов? Ты уверен? Как тебе удалось сбежать?"


Он задавал больше вопросов, чем один человек мог бы ответить. Соклей сказал: "Это были римляне, все верно - у всех у них на парусах был римский волк", - в то же время, как Менедем ответил: "Одна из их трирем погналась за нами, и мы покалечили ее, вот как".


"Что?" - спросил Лептинес, и он не имел в виду, что ему было трудно разобрать два голоса одновременно. "Как ты мог победить трирему своим тщедушным маленьким акатосом?"Я не верю ни единому слову из этого ".


"Я тебе тоже говорил", - пробормотал Соклей Менедему. Его кузен скорчил при этом ужасную гримасу.


Но моряки не позволили Лептину безнаказанно считать Менедема лжецом. Они по-прежнему считали себя героями и выкрикивали подробности того, что они сделали. Если бы они были пиратами, а не командой настоящей, исправной торговой галеры, шкиперу круглого корабля и его матросам пришлось бы нелегко. На мгновение Соклей задумался, будет ли тяжело Лептину и его людям в любом случае; матросы с "Афродиты" были не в настроении, чтобы ими пренебрегали.


Лептинесу не понадобилось много времени, чтобы самому это понять. "Хорошо! Хорошо!" он позвонил. "Я тебе верю!" К тому времени два корабля находились всего в десяти или пятнадцати локтях друг от друга. Если бы Менедем или его команда решили стать пиратами, другой капитан ничего не смог бы сделать, чтобы остановить его. "Куда ты отправишься?" он спросил Менедема.


"Я собирался отправиться в Неаполис", - сказал Менедем. "Ты знаешь об этом - я сказал тебе, когда мы вместе были в порту. Но кто знает, сколько римских кораблей бороздит этот участок Тирренского моря прямо сейчас? Я решил, что лучше направиться на юг, что я и делаю ".


"Ты догадался?" - тихо сказал Соклей. На этот раз Менедем его не услышал, что, возможно, было и к лучшему. Судя по тому, как говорил его двоюродный брат, Менедем был убежден, что поездка на юг была его собственной идеей, и ничьей другой. Соклей знал лучше.


Или я просто помню по-другому? он задумался. Через мгновение он вскинул голову. Он знал, что произошло там после того, как он уговорил Менедема не таранить римскую трирему. Но его двоюродный брат спел совсем другую песню.


Если - нет, когда - я напишу свою историю, как я смогу судить, какая из двух конфликтующих историй правдива? он подумал. Оба мужчины будут уверены, что все правильно поняли, и каждый назовет другого лжецом. Как Геродот, Фукидид и Ксенофонд определили, кто был прав? В следующий раз, когда он посмотрит на их работы, ему придется подумать об этом.


Тем временем Лептин говорил: "Это умно - убираться оттуда. Оскверненные варвары в наши дни повсюду. С таким же успехом они могли бы быть тараканами. Мы, эллины, должны были раздавить их до того, как они стали такими сильными ". За несколько дней до этого он превзошел помпейцев. Вспомнил бы он это, если бы Соклей напомнил ему об этом?Маловероятно, и Соклей прекрасно это знал.


"Жаль, что тебе пришлось так тяжело трудиться, чтобы просто повернуть назад", - сказал Менедем.


"Может быть, и так, но я благодарю вас за ваши новости", - ответил Лептинес. "Идти дальше было бы еще более жалко".


"Счастливого пути на юг", - сказал Соклей. Лептин помахал ему рукой. То же сделали и двое матросов ближнего корабля. Он помахал в ответ. Менедем развернул "Афродиту", чтобы снова поймать ветер. Она начала скользить по волнам. Корабль Лептина был не так удобен. Соклей некоторое время оглядывался назад, за корму, прежде чем увидел, что другой корабль тоже направляется прочь от неприятностей, а не навстречу им.


Несмотря на то, что паруса круглого корабля были намного больше, чем у "акатоса", и даже несмотря на то, что бриз хорошо наполнял его, "Афродиту" легко отнесло в сторону. Когда Соклей заметил это, Менедем сказал: "Я должен надеяться на это, клянусь богами. Если бы эта свинья обогнала нас, я думаю, я бы пошел домой и выпил цикуты".


"Это все еще кажется странным", - сказал Соклей.


"В этом нет ничего странного", - настаивал Менедем. "Военные галеры быстрее нас, потому что у нас больше луча, чем у них. Они разрезают воду, как острый нож. Мы разрежем его, как матовый. А что касается этого загрязненного круглого корабля - разве даже нож взрослого человека не разрежет воду лучше, чем чашка для питья?"


"Сократ не мог бы поступить лучше, о наилучший", - сказал Соклей. "Я не нахожу изъянов в твоей логике".


"Большое вам спасибо". Менедем выглядел самодовольным.


Соклей не собирался спускать ему это с рук. "Почему ты мыслишь так прямолинейно только тогда, когда у тебя на уме корабли? Почему ты начинаешь вести себя как сумасшедший, как только чувствуешь запах духов?"


"Я не знаю", - ответил Менедем.


"Ну, по крайней мере, ты этого не отрицаешь", - сказал Соклей.


"Однако корабли - это не две женщины", - сказал его кузен. "Даже если мы дадим им женские имена, это не так. В большинстве случаев корабль будет делать то, что ты захочешь. О, ты можешь ошибиться, но обычно ты знаешь, что к чему. Но с женщинами ... Мой дорогой друг! Вы не можете знать, что женщина сделает дальше, потому что обычно она сама себя не знает. Так в чем же смысл логики?"


Соклей уставился на него. "Это самый логичный аргумент в пользу нелогичности, который я когда-либо слышал", - сказал он наконец.


"И я снова благодарю тебя". Менедем ухмыльнулся. Он выиграл этот раунд, и он знал это.


Когда следующим вечером они снова добрались до маленького городка Лаос, у причала был пришвартован корабль, так похожий на "Лептину", что Соклей задумался, не украл ли пухлый торговый шкипер каким-то образом поход на "Афродиту". Но шкипером этого круглого корабля оказался тощий парень по имени Ксенодокос. Он сказал: "Если у тебя жадности больше, чем мозгов, тебе стоит подумать о том, чтобы как можно быстрее добраться до Региона".


Соклей надеялся, что у него больше мозгов, чем жадности. Из-за этого его охватил определенный ужас, когда он услышал, как Менедем спросил: "О? Почему?"


"Потому что у Агафоклеса из Сиракуз есть люди, которые собирают там флот судов с зерном", - ответил Ксенодокос. "Он собирается попытаться протащить их мимо карфагенского флота, чтобы его полис не голодал. Он заплатит, только боги знают, во сколько раз превышающую текущую цену, даже за груз с такого тощего суденышка, как ваше.


"А что он заплатит, если карфагеняне поймают нас?" Спросил Соклей.


"Сиракузы", - сказал Ксенодокос.


Соклей посмотрел на своего родственника. Ему не понравился блеск в глазах Менедема. "Корабль", - многозначительно сказал он.


"Я знаю, корабль". В голосе Менедема звучало нетерпение. "Помни, мы все равно должны отправиться в регион". Соклей вспомнил. Его сердце упало.


10


Менедем был как ребенок с новой игрушкой. "Мы сделаем семью богатой благодаря этому забегу!" он сказал. "Мы будем забрасывать "Афродиту" зерном, пока у нас не останется надводного борта размером примерно в цифру, и нам заплатят за это, как если бы мы были полны прекрасного вина. Что может быть лучше?"


Его кузина, как и следовало ожидать, была похожа на мать, наблюдающую, как ее сын играет с мечом, который он считал игрушкой."Что может быть лучше?" Соклей сказал. "Не быть потопленным могло быть лучше. Так же как и не быть пойманным. Не быть убитым. Не быть проданным в рабство. Не быть кастрированным. Если ты дашь мне немного времени, я, вероятно, смогу придумать еще кое-что ".


"О,чепуха". Насколько знал Менедем, это была не совсем чепуха. Но он не хотел зацикливаться на этом. Если бы он остановился на этом, он был бы точно таким же, как Зострат. Ему было трудно представить себе судьбу менее привлекательную - или, если уж на то пошло, менее интересную.


Когда резкий, горячий бриз с севера подтолкнул "Афродиту" вперед, к Региону, Соклей Нахмурился. Соклей, на самом деле, сделал все, что мог, только не топнул ногой по бревнам палубы юта. "Это не бессмыслица. То, что ты хочешь сделать, бессмысленно. У нас уже есть прибыль. Это ненужный риск ".


"Мы будем безупречны". Менедем изо всех сил старался, чтобы его голос звучал успокаивающе. "Из того, что сказал Ксенодокосс, в Регионе будет целый флот. Оскверненные карфагеняне не могут схватить всех ".


"Почему бы и нет?" - возразил Соклей. "И ты не видел, как Ксенодокос направлялся к Сиракузам, не так ли? Маловероятно! Он пошел другим путем. Я бы тоже хотел, чтобы мы это сделали ".


"Ты слишком беспокоишься", - сказал Менедем. "Ты тоже прыгал вверх-вниз по поводу строительства мыса Тейнарон, и это сработало прекрасно. Почему бы этому не сработать?"


"Мы плыли не в разгар войны, когда причалили к мысу Тайнарон", - ответил его кузен. "Ты просто напрашиваешься на неприятности".


"Ветер должен быть с нами и против карфагенян", - сказал Менедем. "Мы просто войдем прямо в гавань Сиракуз вместе со всеми круглыми кораблями - и если варвары все-таки доберутся до этого флота, им будет легче перехватывать наземные корабли, чем с нами".


Соклей раздраженно выдохнул. "Хорошо. Все в порядке, клянусь богами. Ты собираешься вести себя как анидиот - я это вижу. Ты жаждешь этого так же, как вожделел жену того Тэттэрентайна. Но пообещай мне, по крайней мере, одну вещь."


"Что это?" - спросил Менедем.


"Это: если Ксенодокозис ошибается, если в Регионе не собирается флот торговых судов, вы не будете загружать "Афродиту" зерном и пытаться проникнуть в Сиракузы в одиночку".


"Так у нас могло бы быть больше шансов", - сказал Менедем. Затем он увидел, каким разъяренным выглядел Состратос. Он вскинул руки в воздух. "О, очень хорошо. Если нет флота с зерном, мы направляемся домой. Туда! Теперь ты доволен?"


"Доволен?Нет", - сказал Соклей. "Я не буду удовлетворен, пока мы не отплывем домой.Но это немного лучше - совсем немного лучше - чем ничего".


Менедем не думал, что это было что-то подобное. Чем больше он думал о том, чтобы на цыпочках пробраться в Сиракузы мимо карфагенского флота, тем больше ему это нравилось. Мужчина мог бы наслаждаться подобными историями всю оставшуюся жизнь. Но он пошел и дал свое слово, и он чувствовал себя обязанным сдержать его.


Я надеюсь, что в Регионе есть флот, подумал он. Лучше бы в Регионе был флот, потому что я хочу это сделать. Соклей был прав, и Менедем был достаточно честен с самим собой, чтобы признать это: он действительно испытывал вожделение к поездке в Сиракузы так же, как к какой-нибудь фрикийской молодой жене, которую случайно увидел.


"Помни, - сказал Соклей, - что бы ты ни делал, ты не должен рисковать кораблем".


"Я не собираюсь рисковать кораблем", - отрезал Менедем, жалея, что Соклей выразился таким образом, - "и я тот, кто судит, когда кораблю грозит опасность, а когда нет. Ты не такой. Ты понял это, о мой двоюродный брат?"


"Да, у меня это есть". Соклей выглядел так, словно ему это понравилось примерно так же, как большой кусок вяленой рыбы. Он стремительно спустился с палубы юта и направился на нос. Глупо, подумал Менедем. Глупо, как Айас, после того, как он не получил доспехи Ахиллеуса. Любой, кто предпочитает иметь дело с птенцами павлина, чем стоять рядом и разговаривать, должен лечь в постель.


Птенцы павлина!Менедем просиял. "Оë! Соклей!" - позвал он.


Неохотно Соклей повернулся к нему. "Что это?"


"Как ты думаешь, сколько принесет молодой павлин в Сиракузах?"


"Я не знаю", - ответил Соклей. "Как ты думаешь, сколько они принесут Инкартаджу?" Получив последнее слово, он поднялся на маленькую носовую палубу.


Когда Менедем вел "Афродиту" в гавань Региона, он с тревогой осматривал причалы. Если бы все выглядело не более оживленным, чем обычно, ему пришлось бы плыть дальше в сторону Родоса. Он издал радостный возглас, увидев пару дюжин больших круглых кораблей, связанных вместе. Если это не был создаваемый флот, то он не знал, что это было.


Его двоюродный брат тоже видел корабли и тоже знал их такими, какие они есть. Взгляд, который он бросил на Менедема, был зловещим. Менедем ухмыльнулся в ответ, что, по выражению Соклея, только еще больше разозлило его.


С горсткой людей на веслах, чтобы направить торговую галеру именно туда, куда он хотел, Менедем направил ее к причалам, вдоль которых плавали круглые корабли. "Иди куда-нибудь еще!" - крикнул мужчина с кормы ближайшего большого, пузатого торговца. "Мы все здесь вместе, загружаем зерно для "Агафоклес"."


"Я тоже здесь для этого", - сказал Менедем, когда Диокл подвел "Афродиту" к пирсу.


"Ты?" Парень на круглом корабле громко и долго смеялся, показывая пару зубов, ставших черными в передней части рта. "Здесь, в Лейке, мы можем перевезти в восемь или десять раз больше, чем ты в этой жалкой лодчонке. Возьми свой игрушечный дом и плавай на нем в своей ванночке для бедер". Он снова рассмеялся.


"Игрушка?Надувная ванна?" Менедему захотелось крикнуть: "Назад весла!", а затем рвануться вперед, чтобы протаранить круглое судно. Сколько зерна мог бы унести этот насмешливый парень? Но, к сожалению, нет. Это не годится. Менедем сказал: "Как бы много или мало мы ни перевезли, Сиракузы все равно получат больше с нами, чем без нас, - и Агафокл заплатит нам за это так же, как заплатит тебе".


"Ну, хорошо.Когда ты так это излагаешь, я полагаю, в тебе что-то есть", - сказала другая Эллина. "И когда карфагеняне придут за нами, ты можешь быть тем, кто даст им отпор". Он снова рассмеялся, громче, чем когда-либо.


Но ему было не до смеха, когда команда "Афродиты" закончила выкрикивать оскорбления и выкладывать ему подробности своего сражения с римской триремой. Он был белым от ярости, его кулаки были сжаты, губы ободраны от зубов. Он должен был стоять там и терпеть, как это делали другие моряки на его корабле. Если бы они решили ответить тем же, люди с "акатоса" заставили бы их пожалеть об этом - потому что, в то время как на круглом корабле было больше груза, на торговой галере было больше членов экипажа.


Парень, одетый в необычно красивый, необычно белый шерстяной хитон, торопливо поднялся по пирсу к Теафродиту. "Ты здесь, чтобы отвезти зерно в Сиракузы?" он спросил.


"Безусловно", - ответил Менедем. Этот парень, в отличие от человека на борту круглого корабля, выглядел влиятельным. "Кто вы, сэр?"


"Меня зовут Ионазимос", - ответил парень в причудливой тунике. У него, Менедемоссо, также были пряжки на сандалиях, которые выглядели как настоящее золото. С поклоном он продолжил: "Я имею честь быть сиракузским проксеносом здесь, в Регионе, и я делаю все, что в моих силах, чтобы помочь полису, который я представляю".


В обычные времена апроксенос заботился об интересах граждан полиса, который он представлял, в полисе, в котором он жил. Он обязательно был человеком состоятельным и влиятельным в своем родном городе. Он мог помогать в судебных процессах. Он мог, при необходимости, одалживать деньги. Он не получал платы за свои услуги, только престиж и деловые связи.Когда полис, который он представлял, был в опасности, он мог совершать экстраординарные поступки, как, похоже, делал сейчас Онасимос.


"Как мы добудем зерно?" Спросил его Менедем.


"Это на складах", - сказал Онасимос. "Хвала богам, прошлой весной в Великой Элладе был хороший урожай. У меня полно рабов и свободных людей, готовых доставить это на борт для тебя."


"Хорошо". Менедем склонил голову. "Теперь - о порядке оплаты".


"Вы, вероятно, слышали, что Агатоклес предлагает вчетверо большую текущую цену за зерно, поставляемое в Сиракузы", - сказал Онасимос.


Менедем тряхнул головой. "На самом деле, я не слышал точно, сколько он предложил.Но я много слышал о самом Агафокле - в том числе о том, как он избавился от сиракузян, которые не принадлежали к его фракции ранее в этом году. Любой, кто мог бы придумать такую маленькую схему, не стал бы дважды думать о том, чтобы отказаться от обещания заплатить торговому шкиперу ".


Сиракузский проксен выглядел огорченным. "Уверяю тебя, мой дорогой друг ..."


Но Менедем снова тряхнул головой. "Не уверяй меня, о лучший. Позволь мне спросить кое-кого из других капитанов и посмотреть, что я узнаю".


Если бы Онасимос позвонил своему приятелю и сказал ему продолжать, он, возможно, поверил бы протестам проксена.При таких обстоятельствах Онасимос вздохнул и сказал: "О, очень хорошо. Я заплачу вам по текущему тарифу сейчас, а остальное вы сможете забрать при доставке ".


"Мне жаль". Менедем в третий раз тряхнул головой. "Текущей скорости недостаточно, чтобы заставить меня захотеть рискнуть карфагенским флотом. Я знаю, что карфагеняне считаются великолепными палачами, но я не хочу выяснять, как они это делают, что они делают для себя."


Он ждал, что на это скажет Оназимос. Проксен уставился на него. Он улыбнулся своей самой сладкой улыбкой в ответ. Оназимос снова вздохнул. "Ты один из самых хитрых, Изи. Хорошо, тогда - в полтора раза больше текущей цены вперед, но ни на волос больше. Если я дам тебе все обещанное заранее, ты можешь просто уплыть с зерном и никогда не приближаться к Сиракузам".


Менедем подумал о том, чтобы еще немного расспросить проксена. Он взглянул на Соклея. Его двоюродный брат не обращал на него внимания - Соклей не хотел принимать участия в сиракузском предприятии. Мужчина украдкой бросил на него неприязненный взгляд. Он хотел знать, что думает Соклей, потому что его родственник часто лучше торговался с этими причудливыми типами, чем он сам.Но Соклей, казалось, был настроен дуться.


Это оставляло дело за Менедемосом. Онасим был прав. Некоторые мужчины с серебром в руках уплывали из Сиракуз. Не я, конечно, подумал Менедем. Но Онасим не знал, не мог этого знать. "Хорошо", - сказал Менедем. "В полтора раза больше, чем обычно. Соклей!"


Его кузен подпрыгнул. "Что?"


"Ты будешь считать, сколько мешков зерна люди Онасимоса доставят сюда на борт "Афродиты", - сказал Менедем. "Как только нам заплатят первый взнос за их транспортировку, мы отчаливаем вместе с остальным флотом".


"У меня будет свой человек, который займется подсчетом", - сказал Онасимос.


"Хорошо". Менедем улыбнулся ему своей милой улыбкой. "Тогда я уверен, что его количество и количество Состратоса очень точно совпадут". Ответная улыбка сиракузянина проксена выглядела явно вымученной. Он собирался попытаться обмануть меня, подумал Менедем. Почему я не удивлен?


Бормоча что-то себе под нос, Онасимос побрел обратно по пирсу. Примерно полчаса спустя вереница мужчин, несущих кожаные мешки, в каждом из которых было по таланту зерна, вышла из внутренних районов Региона. "Где вам это взять?" - спросил мужчина, возглавлявший очередь. Сам он не нес мешка; очевидно, он был тем парнем, который будет считать за Онасимоса.


"Соклей!" - позвал Менедем, и Соклей, все еще выглядевший с этой стороны мятежным, взошел на пирс и встал рядом с человеком Онасимоса. Ради этого достойного человека Менедем продолжил: "Теперь я хочу, чтобы ты начал с кормы, прямо перед палубой юта, и продвигался к носу, по одному ряду мешков за раз, пока судно не вместит столько зерна, сколько сможет".


"Хорошо", - сказал человек Онасимоса и выкрикнул приказы людям, за которых отвечал. Они спустились по сходням и начали загружать зерно.


К тому времени, как они закончили, "Афродита" опустилась намного ниже в воде. Это обеспокоило Менедема. Не только дополнительный вес, но и дополнительное количество корпуса, находящегося сейчас в море, замедляло ход торговой галеры. Ей не нужно было медлить, не тогда, когда ей, возможно, пришлось бы спасаться от карфагенских военных кораблей. Но он не мог винить Ионасима за то, что тот хотел насыпать в нее как можно больше зерна: проксенос делал все возможное, чтобы накормить жителей города, которому он служил.


"Сколько мешков зерна мы взяли?" Спросил Менедем, когда последний вспотевший перевозчик покинул акатос.


"По моим подсчетам, 797 мешков", - ответил Соклей.


Человек Онасима усмехнулся. "Я посчитал, что это 785". Соклей ощетинился. Любой, кто обвинял его в неточности, напрашивался на неприятности.


У Менедема не было времени на такого рода неприятности. Он сказал: "Мы разделим разницу. К чему это приведет?"


Соклей загибал пальцы, губы его шевелились. "Это был бы 791-й", - сказал он. "Но я все еще думаю, что этот парень ..."


"Неважно", - вмешался Менедем. Он кивнул человеку Онасимоса. "Скажи своему хозяину, что у нас на борту 791 мешок зерна. Как только нам заплатят, мы готовы отправиться.Согласны?"


"Согласен", - сказал другой. "Некоторые из этих круглых кораблей вмещают более чем в десять раз больше мешков, чем это, ты знаешь".


"Каждый бит помогает", - ответил Менедем. Человек Онасима опустил голову и вернулся в Регион, как до него сделал его хозяин: за деньгами, как надеялся Менедем.


Диокл сказал: "Надеюсь, ветер останется с нами. Мужчины сломают себе хребты, а их сердца будут разрываться от тоски, когда мы будем так нагружены, и она справится с управлением, как плот, - если нам повезет, конечно."


"Если ветер стихнет, мы никуда не поплывем со всеми этими круглыми кораблями", - сказал Менедем."Они должны плыть".


"Мм, это так", - согласился гребец. Он одарил Менедема нахальной ухмылкой. "В таком случае, шкипер, возможно, нам следует надеяться на южные ветры в течение следующих трех месяцев, так что, если Сиракузы падут, нам не придется подходить близко ко всем этим карфагенским военным галерам, и мы все равно наберем хорошую кучу серебра".


"Ты говоришь, как Зострат", - сказал Менедем, и ухмылка Диокла стала шире и еще более убедительной. Менедем изобразил, что кидает в него чем-то, и продолжил: "Я тоже был бы не против получить плату за ничегонеделание - кто бы стал? Но если мы не сможем доставить зерно, они просто заберут его и заставят нас снова раскошелиться ".


"Если бы мы были настоящими пиратами, мы бы улизнули из гавани, если бы это выглядело так, будто это происходит", - сказал текелуст. "В конце концов, мы галера. Мы могли бы это сделать".


"Мы могли бы, конечно, достаточно". Менедем пожалел, что Диоклес заронил эту идею ему в голову. Это было заманчиво. Но ему не составило труда найти причины, по которым это не сработало бы. "Ты сам сказал - мы будем медлительны, как вол, запряженный в повозку, со всем этим зерном на борту. И держу пари, Регион отправил бы за нами свой флот, если бы мы удрали с зерном и деньгами. Этот парень, Онасимос, похоже, имеет здесь большой вес."


"Ну, значит, так оно и есть", - сказал Диокл. "Тогда ладно. В любом случае, я бы скорее помолился о попутном ветре, чем о плохом".


"Я бы тоже", - сказал Менедем.


Соклей думал о себе как о современном, рациональном человеке. Ему было неловко провести последние пару дней, молясь о встречных ветрах. И он снова был смущен тем, что его молитва потерпела столь позорный крах, потому что этим утром с севера подул приятный ветерок. Вот и все для богов, подумал он, и веский довод в пользу рационализма.


Менедем тоже встал до рассвета, улыбаясь небу. Вероятно, он молился о попутном ветре, так что его вера в богов тоже должна была подтвердиться. Эта мысль сделала Эострата еще более раздраженным, чем когда-либо. Но вместо того, чтобы злорадствовать, Менедем просто указал на тонкий полумесяц, поднимающийся немного впереди солнца. "Еще один месяц почти закончился", - сказал он.


"Вполне уверен". Соклей всмотрелся в светлеющие сумерки между маленьким кусочком луны и горизонтом. "А вот и блуждающая звезда Афродиты".


"Что ж, так оно и есть", - сказал Менедем. "Конечно же, твои глаза не так уж плохи, если ты можешь выделить это на фоне яркого неба. Солнце почти взошло".


"Я знал, где искать", - ответил Соклей, пожав плечами. "Оно уже несколько недель скользит по утреннему небу к солнцу. Вскоре мы увидим это вместо вечера. Люди привыкли думать, что вечернее появление звезды отличается от утреннего - то же самое и с блуждающей звездой Гермеса ".


"Что ты имеешь в виду, привык?" Спросил Менедем. "Половина наших моряков, вероятно, все еще верит в это".


"Я имел в виду образованных людей", - сказал Соклей. "Моряки - прекрасные люди, но ..."Большинство из них думали о женщинах little save (или, за редким исключением, о мальчиках), вине и драках в таверне. Как разговаривать с такими людьми? он задумался.


"Мне нравится эмфайн", - сказал Менедем.


"Я знаю". Соклей изо всех сил постарался, чтобы это не прозвучало как осуждение. И все же, что это говорит о вкусе его кузена?


Менедем, казалось, не заметил тона Соклея, что было к лучшему. Он сказал: "Мы отплываем сегодня".


"Я знаю". Соклей тоже понимал, насколько несчастным прозвучал его голос, но ничего не мог с этим поделать. "Как ты думаешь, мы доберемся до Сиракуз к ночи?"


"Мы бы так и сделали, если бы не были так перегружены", - ответил его кузен. "С этими жирными шаландами мы составим компанию? Ни за что. Сегодня вечером мы причалим к одному из сицилийских городков или проведем ночь в море, а утром отправимся дальше ".


"Хорошо". Соклей вздохнул. "Еще одна ночь, чтобы провести в тревогах".


"Беспокоиться не о чем", - сказал Менедем. "Что вообще может пойти не так?"


Соклей начал отвечать. Затем он начал брызгать слюной. А затем он начал смеяться. "О, нет, ты не понимаешь. Ты не заставишь меня побагроветь и закатить истерику. Я благодарен тебе, Менедем."


"Правдоподобная история", - сказал Менедем. Они улыбнулись друг другу. На мгновение Соклей забыл, как сильно ему хотелось, чтобы "Афродита" не плыла в Сиракузы.


Но он не мог забыть надолго. По всей гавани капитаны просыпались, пробуя бриз и понимая, что это будет хороший день для плавания. Они отдавали приказы своим экипажам и портовым грузчикам, которые спускались с причалов, отдавать швартовы и снова поднимать их на борт. Матросы кряхтели и вздымались на веслах, которые были даже на круглых кораблях, и медленно, цифра за цифрой, отводили корабли от причалов, чтобы они могли поднять паруса и взять курс на Сицилию.


Видя их борьбу за то, чтобы начать, Соклей снова рассмеялся. "Нашим гребцам, возможно, придется потрудиться, но не настолько".


"Вы правы". Менедем махнул паре портовых грузчиков. "И сюда тоже!"


"Ты собираешься отвезти эту маленькую штуковину в Сиракузы?" - спросил один из мужчин, бросая Алину на мешки с зерном на поясе "Афродиты". "Хорошая идея - ты можешь стать лодкой для всех настоящих кораблей". Он рассмеялся собственному остроумию.


Такого рода замечания были рассчитаны на то, чтобы привести Менедема в ярость, как выходка Менедема должна была привести в ярость Соклея. Но двоюродный брат Соклея только пожал плечами, сказав: "Онасимос любит нас настолько, что платит нам за перевозку зерна". Грузчик отвернулся с разочарованием на лице. Менедем повысил голос: "Давайте, ребята, покажем этим матросам круглого корабля, как надо плавать".


Диокл задал ход.Мужчины - все они были на веслах - налегли так же сильно, как в битве с римской триремой. И "Афродита" ... двигалась так, как будто она двигалась по грязи, а не по морской воде. Диокл сказал: "Я думаю, это все, что мы можем от нее получить, капитан".


"Да, я думаю, ты прав", - согласился Менедем. "Я надеялся на немного большее, но..." Он пожал плечами.


"В воде она чувствует себя иначе", - сказал Соклей. "Более твердой, как будто мы на суше. Она не так сильно шатается под ногами".


"Я должен надеяться, что это не так", - сказал Менедем. "Она несет в два раза больше, чем обычно, поэтому волны, кажется, бьют ее не так сильно".


"Это правда. Мы никогда раньше по-настоящему не ощущали, каково это - быть полностью нагруженными, не так ли?" Сказал Соклей, и Менедем вскинул голову. Торговой галере не нужно было плыть до отказа в надежде на прибыль, как это делали круглые суда. Она перевозила предметы роскоши, ценные из-за их редкости, вместо того, чтобы быть сухогрузом. Теперь Соклей получил представление о том, что делает обычный моряк в обычном плавании, и обнаружил, что ему это не очень нравится.


Один за другим круглые корабли спускали свои огромные паруса со своих рей. Один за другим паруса раздувались и наполнялись ветром. Пузатые корабли начали свое путешествие на юг, но не быстрее пешей прогулки. Парус "Афродиты" тоже опустился, и Менедемон приказал гребцам убирать весла. Вскоре ему пришлось приказать матросам поднять половину парусов; в противном случае "акатос" вырвался бы вперед других кораблей флота, несмотря на груз.


Когда Соклей выпустил нескольких птенцов павлинов из клеток для тренировки, они носились по кожаным мешкам с зерном так же радостно, как раньше по настилу. Они ковырялись в рассыпанной крупе с таким же удовольствием, как с тараканами и другими насекомыми, которые обычно кишели на "Афродите", - не то чтобы погрузка сотен мешков зерна на "тевермин" избавила от них.


Как только команда помогла посадить цыплят обратно в клетки, Соклей смог подолгу любоваться птицеводством. Действительно, у него не было особого выбора, если только он не хотел найти место, где можно постоять и поразмышлять. Учитывая, куда направлялась "Афродита" и с чем она могла столкнуться, когда доберется туда, это не показалось ему худшей идеей в мире, но он отказался поддаваться ей.


Поскольку торговая галера не могла развить и близко подобную своей обычной скорости, если хотела остаться с флотом круглых кораблей, у Соклея было достаточно времени, чтобы полюбоваться каждым проплывающим мимо пейзажем. Там было чем полюбоваться на гору Эйтне. Теперь, когда Соклей увидел и Айтне, и гору Уэсуион с довольно близкого расстояния, он понял, насколько массивнее сицилийский вулкан, чем тот, что на материковой части Италии. Однако почва на его склонах и вокруг основания имела тот же серовато-пепельный оттенок, который он видел возле Помпеи. Сицилийские виноградники тоже выглядели очень богатыми, хотя поля лежали под паром под жарким летним солнцем.


Медленно, очень медленно флот проплыл мимо Таруомениона, Наксоса и Акиона. Соклей с тоской смотрел на каждую манящую маленькую гавань и вздыхал, когда "Афродита" и круглые корабли проплывали мимо каждой из них. Это летнее солнце, казалось, неслось по небу на скорости. Прежде чем флот достиг Катане - крупнейшего полиса на восточном побережье Сицилии, за исключением Сиракуз, - он расположился за островом. Якоря упали в воду, когда капитаны приготовились провести ночь в море.


"Если я не ошибаюсь, эти шкиперы торговых судов хотели бы, чтобы их пришвартовали к причалу", - заметил Соклей Менедему.


"Ну, когда ты сразу переходишь к делу, я тоже", - ответил его кузен. "Если бы внезапно разразился шторм, у нас были бы проблемы, особенно когда у нас много зерна".


"Шторм прямо сейчас - наименьшая из наших забот". Чтобы показать, что он имел в виду, Сократ указал на юг.


Менедем тряхнул головой. "Шторм никогда не является наименьшей из твоих забот, не тогда, когда ты в море.Если ты хочешь еще больше беспокоиться о карфагенянах, я не думаю, что смогу тебя остановить ".


"Интересно, как ты говоришь "Поднимай паруса!" на финикийском языке", - сказал Соклей. "Химилкон должен знать. Я хотел бы вернуться в гавань Родоса, чтобы я мог спросить его ".


"После того, как мы доставим зерно и получим плату, мы отправимся домой", - ответил Менедем. "Ты можешь узнать, если к тому времени все еще захочешь знать".


Он сохранял легкомысленный тон.Если он и не верил, что все пойдет хорошо, когда флот доберется до Сиракуз, то виду не подал. Отчасти это, без сомнения, делалось для того, чтобы команда не волновалась. Соклей был убежден, что причина кроется в природной самоуверенности его кузена - или это было высокомерие? Менедем еще ни разу не оказывался в положении, из которого не мог бы выбраться, и поэтому казался убежденным, что никогда этого не сделает.


Соклей надеялся, что его родственник был прав, не веря в это. Все было не так. Надежда, что Менедем окажется прав, в этот конкретный момент казалась лучшей ставкой ... хотя и не очень удачной. Мы узнаем завтра, подумал Соклей. Он завернулся в гиматий и улегся на мешки с зерном. Они были немного более податливыми, чем доски палубы юта, хотя и более бугристыми.


Он думал, что будет слишком беспокоиться, чтобы уснуть, но усталость оказалась сильнее. Следующее, что он осознал, Менедем петухом возвестил о наступлении нового дня. Несколько матросов издали возмущенные стоны и сонные проклятия. Соклей сказал: "Если бы на мне были туфли, я бы швырнул одной в тебя".


"Этот день стоит отметить", - сказал Менедем, его голос был полон фальшивой сердечности, которую некоторые торговцы использовали для продажи вещей, которые не стоило покупать. "Сегодня вечером мы будем пировать в Сиракузах, полисе, известном своими пирами везде, где живут эллины".


Это приободрило некоторых матросов. Это никак не улучшило настроение Соклея. Во-первых, Сиракузы были городом в осаде. Какой пир могли бы устроить сиракузяне? Во-вторых, разве экипаж "Афродиты" и остальные члены флота не предпочитали готовить опсоны для угрей и крабов, чем самим лакомиться морской пищей?


Но повсюду капитаны флота кричали, чтобы их команды проснулись, даже если никто из остальных не захотел кричать. На востоке сквозь сумерки сияла блуждающая звезда Афродиты, а неподалеку от нее виднелся тончайший кусочек луны. Если бы не пылающий маяк блуждающей звезды, Соклей сомневался, что он вообще заметил бы луну.


Менедем не беспокоился ни о луне, ни о блуждающей звезде Афродиты. Как любой капитан, достойный этого имени, он наслаждался ветром. "С севера, конечно, достаточно", - сказал он. "Пока оно держится, мы можем проскользнуть прямо в северную гавань - Маленькую гавань, как они ее называют, - в Сиракузах".


Что ж, мы могли бы, если бы не карфагенские военные галеры, подумал Соклей. Они между нами и тем, куда мы хотим плыть, и, управляя ими на веслах, им все равно, в какую сторону дует ветер. Это те вещи, о которых Менедем удобно забывает упомянуть.


Его двоюродный брат продолжил, не упомянув и их тоже. Команда подняла мокрые якоря. Они спустили парус с реи. Большие паруса круглых кораблей тоже опускались и наполнялись прекрасным бризом, который гнал их именно в том направлении, в котором они были достаточно безумны, чтобы выбрать путь.


И снова "Афродита" в воде казалась гораздо более твердой, гораздо более устойчивой, чем обычно. И снова она двигалась по воде гораздо медленнее, чем обычно. Соклей поднялся на палубу кормы. "Если бы нам пришлось, - спросил он Менедема, - могли бы мы попросить людей, которые не гребут, выбросить мешки с зерном за борт?"


"Ты имеешь в виду, осветить корабль, если карфагеняне будут преследовать нас?" Спросил Менедем, и Состратос опустил голову. Его кузен пожал плечами. "Мы могли бы попросить их сделать это.Сомневаюсь, что это сильно помогло бы".


Ответ поразил Острата честностью, хотя и не вдохновляющей. Он наблюдал, как Катане появилась в поле зрения, а затем исчезла у него за спиной. Это был приличных размеров город, больше Мессены. Он прищелкнул языком между зубами. Он все еще думал, что это было бы хорошим местом для паузы, скажем, на двадцать или тридцать лет. Но Менедему было все равно, что он думал, и Менедем командовал. Соклей задавался вопросом, почему все больше солдат под предводительством плохого генерала просто не разбежались.


Он не мог убежать, не на корабле. Катанэ была слишком далеко, чтобы добраться до нее вплавь, а многие моряки вообще не умели плавать. И Соклей не знал, что Менедем был плохим капитаном. У него, однако, сложилось особое мнение на этот счет.


Его двоюродный брат делал все мелочи, которые ему нужно было сделать, чтобы добиться успеха. На носу у него был зоркий Аристидас в качестве впередсмотрящего. И где-то после полудня Аристидас крикнул: "Корабль готов!Корабль прямо по курсу!" Он указал на юг, в сторону Сиракуз. Там был город на материке. Там был маленький остров Ортиджия, в нескольких сотнях метров от берега, тоже сильно застроенный. И там, к несчастью, карфагенский флот блокировал Маленькую гавань к северу от Ортигии и Большую гавань к югу от острова.


Аристидас говорил с точностью, необходимой хорошему наблюдателю: он крикнул: "Корабль, хо!" а не: "Сайльо!" У карфагенских военных галер были опущены мачты; как и у военных кораблей, находящихся на боевом дежурстве, они двигались одними веслами, готовые вступить в бой в любой момент. Теперь они были всего лишь пятнышками на расстоянии, но слишком скоро они будут казаться больше. Соклей знал это лучше, чем хотел.


"Что нам теперь делать?" он обратился к Менедему.


"Придерживайся нашего курса", - ответил его кузен. "Что еще мы можем сделать?" В голове Соклеоса снова промелькнуло "Беги". Но Менедем продолжал: "Я все еще думаю, что у нас есть неплохой шанс проникнуть в Маленькую гавань. Карфагеняне отправятся за круглыми кораблями, прежде чем они побеспокоят нас".


"И откуда ты это знаешь, о мудрец веков?" Требовательно спросил Соклей.


"Во-первых, на всех круглых кораблях перевозится гораздо больше зерна, чем у нас", - ответил Менедем с удивительным терпением. "Это то, от чего карфагеняне хотят не допустить проникновения в Сиракузы. И, во-вторых, мы можем немного повоевать, а окружные корабли - нет. Почему карфагеняне должны усложнять себе жизнь больше, чем должны?"


Все это имело определенный смысл для Соклеоса, но только определенный. Он указал на приближающиеся военные галеры, которые приближались к флотилии зерновозов со страшной скоростью - это определенно напугало его. "Ты действительно думаешь, что мы сможем с ними хоть немного сразиться?" На некоторых галерах было два ряда весел - это были бы четверки. На других было три ряда весел - это были бы пятерки.Все они казались карликами римской триремы, которую искалечила Афродита. И Соклей мог видеть, как ловко гребцы управляются с веслами. Это был не полуобученный экипаж, как тот, что был на той триреме.


"Конечно, мы можем", - сказал Менедем так искренне, что Соклей понял, что он лжет сквозь зубы.


Соклей не мог даже позвать на помощь своего кузена, не без того, чтобы не обескуражить команду. Карфагенские аллеи устремились к круглым кораблям, как множество скорпионов. Кормовые стойки, которые изгибались вверх и вперед над их кормами, как поднятые жала, добавляли им блеска. Но галеры носили свои жала на носу, в своих таранах. Белая вода пенилась от трех горизонтальных лопастей этих таранов. Соклей мог видеть это гораздо отчетливее, чем ему хотелось бы.


Но затем Аристид доказал, что он действительно первоклассный впередсмотрящий. "Корабли взлетели!" - пропел он. "Корабли взлетели с левого борта!" Он продолжал оглядываться по сторонам, в то время как все остальные не думали ни о чем, кроме карфагенских военных галер, и указывал на юго-восток, где другой флот военных кораблей огибал Ортиджию, направляясь на север так быстро, как только могли их гребцы.


"Это те карфагеняне, которые патрулировали за пределами Великой гавани?" Спросил Соклей. "Если это так, почему они не преследуют нас?"


"Откуда мне знать?" Менедем впервые за все время казался встревоженным. Казалось, он был готов иметь дело с одним флотом. Двумя . . .


Соклей не был готов иметь дело даже с одним флотом. Он не думал, что его кузен тоже не придавал значения словам Менедема. Но, когда он увидел нечто странное, он захотел разобраться в этом.


И узнать об этом он не успел. Карфагеняне прошли три или четыре стадиона, прежде чем заметили плотное скопление кораблей на востоке. Затем Соклей услышал крики на резком финикийском языке. Карфагенские военные галеры напрочь забыли о флотилии судов с зерном. Они повернули свои носы на восток, готовые отразить нападение, которого они ожидали от других кораблей.


Менедем завопил от радости. "Это больше не карфагенские галеры!" - воскликнул он. "Это корабли Агафокла, отплывающие из Сиракуз, чтобы спасти нас!"


Матросы на борту "Теафродита" зааплодировали. Они не могли быть счастливее Соклея при мысли об этих карфагенских четверках и пятерках, несущихся на "акатос", и не могли испытывать ничего, кроме облегчения, когда тараны вражеского флота повернули в новом направлении. Но затем Соклей сказал: "Если Агафокл стремится спасти нас, почему его корабли не поворачивают против карфагенян?"


Он ожидал, что у Менедемоста будет готов ответ для него. Он сам не был невеждой в море - мало кто из родианцев был таким, - но его кузен знал столько же, сколько человек вдвое старше его. Однако все, что сказал Менедем, было: "Я не знаю".


Диокл, несомненно, знал о море больше Менедема. Он тоже казался сбитым с толку. "Они гребут на север прямо мимо нас, так быстро, как только могут. Что они делают?"


"Я не имею ни малейшего представления", - сказал Соклей. Менедем опустил голову, показывая, что он тоже не знает.


Флот Агафокла продолжал двигаться на север, на максимальной скорости, на которую были способны гребцы. Снова Соклей услышал крики с ближайшей пары карфагенских военных галер. Он хотел бы понимать финикийский язык. Однако вскоре действия карфагенян показали, что было у них на уме: они начали грести вслед за кораблями из Сиракуз, забыв о круглых кораблях, которые они были на грани захвата или потопления.


"Они больше беспокоятся об Агафокле, чем о нас". Менедем казался оскорбленным.


Но Соклей сказал: "А ты бы не испугался? Эти корабли могут дать отпор. Этот флот не может".


Он ждал, что Менедемосто скажет ему, что Афродита, безусловно, может дать отпор. Его кузен только вздохнул, снова опустил голову и спросил: "Но что делает Агафокл?" Он отплывает из гавани, где он в безопасности, он отплывает от Карфагена, а не к нему ... " Его голос затих.


То, что должно было быть такой же мыслью, одновременно пришло в голову Соклею. "Если они пойдут вдоль северного побережья Сицилии..." Его голос тоже затих.


Менедем поддержал его идею: "Они могут добраться до Карфагена таким образом. Если это то, что делает Агафокл, у него есть яйца в запасе". Он восхищенно присвистнул.


"Посмотри, как карфагеняне преследуют его", - сказал Соклей. "Они должны думать, что это то, чего он добивается".


"Я действительно верю, что вы, молодые джентльмены, правы", - сказал Диокл. "По крайней мере, я не могу придумать ничего другого, на что был бы способен Агафокл. И он сын шлюхи, который всегда что-то замышляет, если половина историй, которые ты слышишь о нем, правда ".


"Это правда", - сказал Соклей. "Посмотри, как он позволил своим врагам покинуть Тиволис, а затем избавился от них".


"Он, конечно же, готов ко всему", - сказал Менедем. "Теперь мы должны подготовиться к тому, чтобы самим попасть в Сиракузы".


"Мы должны быть готовы к большему, чем это", - сказал Соклей.


"Что ты имеешь в виду?" спросил его кузен.


"Мы должны приготовиться посмотреть, заплатят ли нам".


"Да, я полагаю, это имеет значение", - согласился Менедем.


"Имеет значение?" - спросил Соклей. "Имеет значение? Теперь, когда мы прошли весь этот путь, не будучи убитыми или захваченными в плен, выполнение того, что нам обещали, почти компенсировало бы тот страх, через который мы прошли, добираясь сюда. Почти - хотя я не могу придумать ничего другого, что могло бы даже приблизиться."


Менедем усмехнулся ему и сказал: "Ты слишком много беспокоишься". Он налег на одно рулевое весло назад, а на другое - вперед, направляя "Афродиту" к ожидающей впереди приветственной гавани.


"Да, конечно, вам заплатят", - сказал чиновник из Сиракуз - официозно, - когда рабы переносили мешки с зерном с "Афродиты" по причалу в голодные Сиракузы. "Приходи завтра во дворец на Ортигии, и ты получишь все причитающиеся тебе оболы. Так обещал Агафокл, и так оно и будет".


Он говорил так, как будто солнце не взошло бы, если бы Агафокл нарушил обещание. Менедему стало интересно, как к этому отнеслись политические враги сиракузского тирана. Мгновение спустя он перестал удивляться: будучи мертвыми, они, несомненно, вообще ничего не чувствовали.


Независимо от того, насколько дерзко он защищал Соклея и команду "акатоса", он знал, что сунул голову в пасть льву, приплыв в Сиракузы. Теперь ему снова придется сунуть туда голову. Если Агатокл - или, скорее, брат Агатокла, Андрос, который отвечал за город, пока тиран вел флот в Африку, - не хотел выполнять условия сделки, заключенной Онасимом проксеносом в Регионе, что кто-либо мог с этим поделать? Не так уж много, как Менедем слишком хорошо знал.


Некоторые из потеющих рабов, грузивших зерно с "Афродиты" и круглых кораблей, были крупными, бледными, светловолосыми кельтами. Некоторые были коренастыми итальянцами того или иного сорта (Менедемошопил, что среди них было много римлян, но не мог определить по внешнему виду).У большинства, однако, был смуглый, с крючковатыми носами вид карфагенян.


"В Карфагене тоже было много эллинов-рабов", - сказал Соклей, когда Менедем заметил об этом. "Если тебя схватят вместо того, чтобы самому заниматься захватом, вот что с тобой случится. Ты знаешь, нам повезло".


"Может быть, мы и были". Менедем мог признать это теперь, когда они были связаны в Маленькой гавани. "Но Тайхе - сильная богиня".


"Фортуна тоже непостоянная богиня", - сказал Соклей. "Вспомни, что случилось с афинянами, которые пришли сюда сто лет назад. Большинству из них повезло бы с чем-нибудь таким легким, как таскание мешков с зерном ".


"Кажется, я уже слышал от тебя эту историю раньше", - сказал Менедем. "Что касается меня, то я больше беспокоюсь о том, что произойдет завтра, чем о том, что произошло сто лет назад".


Он надеялся, что это раздражит его кузена. Это раздражало, но не настолько, чтобы удовлетворить его. Вместо того, чтобы раздраженно уйти, Соклей серьезно ответил: "То, что произойдет завтра, произойдет отчасти из-за того, что произошло сто лет назад. Как ты можешь понять настоящее, если ты не понимаешь прошлого?"


"Я не знаю, и меня это не очень волнует", - сказал Менедем. Это действительно оскорбило Соклея. Он направился к носу корабля, уворачиваясь от людей с мешками зерна на плечах. Мужчины демонстративно улыбались у него за спиной.


Рабы были не единственными людьми на пирсе. Зазывала таверны крикнул: "Первые два кубка вина бесплатно для всех моряков, которые принесли нам зерно, когда мы в нем так нуждались. Приходи к дому Леостена, прямо у гавани ".


На "Афродите" раздались радостные возгласы. Приветственные возгласы, донесшиеся с круглых кораблей, были тише - на них было меньше матросов. Менедем сказал: "Диокл, я собираюсь оставить на борту полдюжины человек на ночь. Премия за два дня для любого, кто не желает сегодня вечером напиваться и трахаться вслепую ".


Он не пытался понизить голос, напротив, он хотел, чтобы матросы услышали и вызвались забрать дополнительные три драхмы. Вместе с матросами услышал и Соклей. Он в тревоге обернулся: он ненавидел тратить лишнее серебро. Менедем думал, что тот будет протестовать вслух, что было бы нехорошо. Но у Соклея оказалось достаточно здравого смысла, чтобы не делать этого. Менедем поманил его обратно в стерну, где Диокл нашел добровольцев.


"Не волнуйся", - сказал Менедем своему кузену. "Как только Антандрос заплатит нам, несколько драхм не будут иметь значения в ту или иную сторону".


"Они всегда имеют значение, - чопорно сказал Соклей, - и я всегда беспокоюсь. Одна из вещей, о которых я беспокоюсь сейчас, это то, что Антандрос не заплатит нам?"


"Его человек сказал, что он должен", - сказал Менедем, и это был самый сильный ответ, который он мог дать. Он тоже был обеспокоен и изо всех сил старался не показывать этого. "И даже если он этого не сделает, у нас все равно в два раза выше текущая цена в Регионе - и мы в Сиракузах, клянусь египетским псом! У нас появился новый шанс приобрести цыплят павлина по самым высоким ценам, шелк и ариусианскую птицу, а также новый шанс выгрузить то, что осталось от нашего папируса и чернил. Если мы не можем продать их здесь, мы не сможем продать их нигде по эту сторону Афин. И все везут их туда, так что никто не получает за них хорошую цену ".


Он ждал, останется ли его кузен упрямым. У большинства мужчин так бы и было.Но Соклей был необычайно рассудителен - иногда, по мнению Менедема, слишком рассудителен для его же блага. Вместо того чтобы рычать, он остановился и подумал. Наконец, он неохотно опустил голову. "Полагаю, достаточно справедливо. Ты был прав, когда приехал сюда, поскольку все сложилось. Может быть, ты будешь прав снова. Я надеюсь на это ".


"Я тоже", - сказал Менедем. И затем, поскольку Соклей прошел половину пути к прекращению ссоры, он попытался сделать то же самое сам: "Я бы сам больше верил, когда шел сюда, если бы заранее знал, что Агафокл выберет именно этот момент для вылазки. Удачи, как мы и говорили раньше ".


Соклей раздраженно щелкнул пальцами. "Клянусь богами, я идиот! Почему я не понял этого раньше?"


"Если бы ты спросил меня, я мог бы сказать тебе, что ты идиот", - весело сказал Менедем.Соклей нахмурился. Менедем продолжал: "Но чего ты не видел?"


"Вероятно, это была не просто удача", - ответил Соклей.


"Чего не было?" Менедем ненавидел, когда его кузен опережал его. Соклей слишком хорошо представлял себе, как обстоят дела.


"Вылазка Агафокла, конечно", - сказал он сейчас. "Все сходится, разве ты не видишь?Агафокл должен был использовать что-то, чтобы прорвать блокаду карфагенян, если он хотел освободить свой собственный флот. Что могло бы с большей вероятностью заставить карфагенян двигаться дальше, чем стайка хороших, толстых кораблей с зерном?"


Менедем уставился на него. Это подходило друг другу, при условии... "Что Агафокл, должно быть, один из подлых мошенников". Он поднял руку; на этот раз он бежал даже с Соклеем."Мы уже знаем, что это так, по тому, как он обращался со своими врагами".


"Знаешь, мы ничего не можем из этого доказать", - сказал Соклей. "Интересно, сказал бы Антандрос Лусу".


"Если ты попросишь его, я ударю тебя по голове самой большой кастрюлей, которую смогу поднять", - сказал Менедемосс. "Как ты можешь быть достаточно умен, чтобы видеть заговоры и схемы, и настолько глуп, чтобы хотеть неприятностей, суя свой нос туда, где им не место, и то и другое одновременно?"


"Хм". Соклей снова задумался. "Что ж, возможно, ты прав".


"Я должен надеяться на это!" Сказал Менедем. "Ты собираешься остаться на борту "Афродиты" на ночь?"


"Я думаю, да", - ответил Соклей. "Почему?"


Менедем ухмыльнулся. Это был ответ, который он хотел услышать. "Почему? Потому что, о наилучший, я намерен отправиться в Сиракузы и отпраздновать прибытие сюда, не затонув, как подобает отпраздновать подобные события".


"У тебя будет пара девушек, и ты так напьешься, что не будешь помнить, что имел их", - с отвращением сказал Соклей.


"Верно!" - сказал Менедем. Его кузен закатил глаза. Менедему было наплевать на мнение своего кузена меньше всего на свете.


* * *


Пока гребцы вели лодку Афродита через узкий канал, отделяющий Сицилийское побережье от острова Ортиджа, Соклей испытывал определенное мрачное удовлетворение состоянием Менедемоса. Глаза его кузена покраснели, лицо приобрело желтоватый оттенок. Он прикрыл глаза от солнца ладонью. Несмотря на то, что море в Маленькой гавани было спокойным, насколько это вообще возможно, он продолжал глотать, как будто собирался перегнуться через планшир и покормить рыб.


"Я надеюсь, ты хорошо провел время прошлой ночью", - сладко сказал Соклей.


"Я, конечно, любил", - ответил Менедем не слишком громко. "Эта девушка - клянусь богами, она могла высосать косточку прямо из оливки. Но... - Он поморщился. "Теперь я расплачиваюсь. Если бы у меня отвалилась голова, это пошло бы мне на пользу".


Соклей не испытал удовольствия, но и боли тоже не испытал. Как обычно, он подумал, что это хорошая сделка. Лодка подплыла к одному из причалов Ортиджии. Парень, стоявший на причале, больше походил на мажордома, чем на обычного харборсайд-разнорабочего, но он быстро управлял лодкой. Делая это, он спросил: "И ты ...?"


"Я Менедем, сын Филодема, капитан торговой галеры "Афродита"", - сказал ему Менедем, все еще говоря тихо. Он указал на Соклея. "Это митоихархос, Соклей, сын Лисистрата".


"Я полагаю, вы будете здесь в качестве оплаты?" спросил сиракузский слуга.


Менедем опустил голову, затем поморщился. Старательно не улыбаясь, Соклей сказал: "Это верно".


"Тогда пойдем со мной", - сказал слуга и направился к маленьким металлическим воротам в мрачной стене из серого камня, которая защищала правителей Сиракуз от их врагов. За последние сто лет у этих правителей было немало врагов, от которых они нуждались в защите. Город не только осадили афиняне и карфагеняне, но и он также прошел через бесконечные периоды гражданской войны.Я не всегда помню, как мне повезло жить в таком месте, как Родос, подумал Соклей. Приезд в полис, который видел худшее из того, что его собственные люди могут сделать друг с другом, должен напомнить мне.


Внутри мрачной стены Ортигия оказалась на удивление пышной. Фруктовые деревья росли на травянистых лужайках, подстриженных овцами. Тень была желанной. Так же пахли олеандр, арбуз и лаванда. Соклей глубоко вдохнул и выдохнул от удовольствия.


То же самое сделал Менедем."Я рад быть здесь", - сказал он. "Свет уже не так режет мои глаза, как раньше".


"Это потому, что ты сейчас в тени", - сказал Соклей: только крошечные пятна солнечного света падали на тропинку, по которой они шли.


"Нет, я так не думаю", - ответил Менедем. "Думаю, мое похмелье проходит быстрее, чем я думал".


Соклей едва слышал его. Он смотрел на эти маленькие яблочки, на те места, где свет пробивался сквозь просветы в верхних листьях. Они должны были быть круглыми. Они должны были быть, но их не было. Это было так много узких полумесяцев, как будто ранняя луна разбилась на сотни, тысячи или мириады кусочков, каждый по форме напоминал оригинал.


Он посмотрел в утреннее небо. Оно действительно казалось более тусклым, чем должно было быть, и с каждым мгновением становилось все более тусклым.Тревога и что-то большее, чем тревога, что-то, что он запоздало распознал как "Я", пронзило его. "Я не думаю, что это твое похмелье", - сказал он голосом, едва ли громче шепота. "Я думаю, это затмение".


Небо становилось все темнее, как будто опускались сумерки. Болтовня трясогузок и зябликов стихла. Ветерок, ласкающий щеку Соклея, казался прохладнее, чем раньше. Но его дрожь, когда он посмотрел вверх, на солнце, не имела к этому никакого отношения. Как и тени, оно тоже было уменьшено до узкого полумесяца.


"Клянусь богами!" - Менедем тоже шептал. "Ты можешь видеть некоторые из самых ярких звезд".


Так мог Соклей. И, увидев их, как ни странно, затронул в нем струнку памяти. Говоря немного громче, чем раньше, он сказал: "Тем же летом, во время новолуния - поскольку, действительно, кажется, что это возможно только тогда - солнце затмилось после полудня и снова вернулось к своим прежним размерам: оно приобрело форму луны, и появились определенные звезды".


"Еще не полдень", - сказал сиракузский слуга, его голос прозвучал хрипло во внезапном, сверхъестественном мраке. "Сейчас только около третьего часа ночи".


Менедем знал своего родственника гораздо лучше, чем незнакомец. Он спросил: "Что ты цитируешь?"


"История Фукидида, вторая книга", - ответил Соклей. "Это затмение произошло в год начала Пелопоннесской войны, более ста двадцати лет назад. Конец света не наступил тогда, поэтому я не думаю, что он наступит и сейчас ". Он дрогнул, надеясь, что был прав. Перед лицом чего-то подобного рациональности стало трудно, очень трудно.


Крики - как женщин, так и мужчин - показали, что многие люди не прилагали ни малейших усилий, чтобы оставаться разумными. "Ужасное чудовище пожирает солнце!" - завыл кто-то с греческим акцентом.


"Он прав?" - с тревогой спросил слуга, сопровождавший Соклея и Менедема. "Вы, ребята, говорите так, как будто что-то знаете об этом".


Соклей тряхнул головой. "Нет, он ошибается. Это естественное явление. И смотри - оно длится недолго. Видишь? Уже становится светлее".


"Хвала богам!" - сказал слуга.


"Я больше не могу различить звезды". Голос Менедема звучал печально.


Птицы снова запели. Шум, который эхом разносился по Ортигии - и, без сомнения, по всем Сиракузам, - стих. Маленькие блики солнечного света на земле и стенах по-прежнему имели форму полумесяца, а не круга, но Состратосу полумесяцы показались шире, чем во время затмения в разгар.


"Что ж, об этом я смогу рассказать своим внукам, если они у меня будут". Мужчина Агафокла - теперь Антандрос - быстро восстановил свой апломб.


То же самое сделал Менедем."Веди, если хочешь", - сказал он парню.


Следуя за ними обоими, Соклей подумал, что я должен делать заметки или, по крайней мере, стоять неподвижно и запоминать все, что могу. Когда я увижу другое затмение? Вероятно, никогда. Но он продолжал преследовать своего кузена и слугу. Со вздохом он шагнул во дворец, из которого Агафокл правил Сиракузами и в котором теперь за него правил его брат.


Прежде чем они предстали перед Антандросом, другие сервиторы тщательно их обыскали, чтобы убедиться, что у них есть оружие. Соклей подумал, что после такого унижения ему самому, скорее всего, захочется кого-нибудь убить, чем до него, но промолчал.


Антандрос восседал на чем-то, что нельзя было назвать троном. Он был старше, чем ожидал Соклей; он сильно похудел, а то, что осталось, тронула седина. Когда стюард пробормотал ему, кто такие Соклей и Менедем, он наклонился к мужчине, приложив ладонь к уху. "Что это было?" - спросил он. Стюард повторил сам за собой, на этот раз громче. "О", - сказал Антандрос. "Парни из "акатоса"." Он перевел взгляд на двух родосцев. "Что ж, молодежь, между "карфагенянами" и "затмением", готов поспорить, за последние пару дней у вас было больше волнений, чем вы действительно хотели".


Мы, конечно, видели!Соклей задумался. Но прежде чем он смог заговорить, Менедем сказал: "Я всегда думал, что спокойная жизнь - это скучная жизнь, господин".


Антандрос снова приложил руку к уху. "Что это было?" Как и распорядитель, Менедем повторил себя. Антандрос сказал: "Мой младший брат согласился бы с тобой.Что касается меня, то я не против время от времени мягко спать в своей постели с полным желудком, и это правда".


Я с тобой, Соклей-мысль. Но домашние желания Антандроса во многом объясняли, почему Сиракузами правил Агафокл, а его старший брат служил ему.


"Сколько мешков зерна ты привез в полис?" Спросил Антандрос.


Менедем посмотрел на Соклеоса, доверяя ему, что номер у него под рукой. И он сделал: "Это был 791-й, сэр", - ответил он достаточно громко, чтобы человек, отвечающий за Сиракузы, услышал его с первого раза.


В улыбке Антандроса показался отсутствующий передний зуб. "Заплатить вам даже не повредит. Торговая галера не вмещает много по сравнению с круглым кораблем, не так ли?"


"Судно было построено не для перевозки зерна, господин, - согласился Соклей, - но мы были рады помочь вашему городу, насколько могли". Менедем, во всяком случае, был рад.


В глазах Антандроса вспыхнуло веселье. У Соклея возникло ощущение, что брат Агафокла знал, что он лукавит. Но все, что сказал Антандрос, было: "Ты тоже будешь рад, если тебе заплатят, не так ли?"


"Да, сэр". Соклей не стал бы отрицать очевидное.


"Будешь", - сказал Антандрос. "Нет, ты не создан для перевозки зерна, это точно. Какой еще груз у тебя на борту?"


"Родосские духи, шелк Коан, ариусианский с Хиоса, папирус и чернила - и цыплята павлина", - ответил Соклей.


"Что это было в последний раз?" Услышав что-то незнакомое, Антандрос не понял.


"Павлинок", - снова сказал Соклей. "Мы продавали выращенных павлинов и пихен ранее, в основном в Тарасе".


"Нельзя допустить, чтобы загрязненные Тарентинцы опередили Сиракузы", - воскликнул Антандрос. "Теперь у нас вдоволь зерна, чтобы накормить птиц, вдоволь зерна, чтобы накормить всех.Мы одним махом превратились из голодных в толстых, когда прибыл флот. Чего ты хочешь для этих цыпочек? И сколько у тебя их?"


"У нас семь левых, господин". Соклей бросил взгляд в сторону Менедема. Губы его кузена беззвучно произнесли слово. Соклей подавил желание присвистнуть от восторга. Менедем ничего не делал наполовину. Но Соклей в гостях попросил, и ему тоже показалось, что игра хороша. Спокойным голосом он продолжил: "Мы хотим по три минаи за штуку".


Стюард выглядел испуганным. В глубине души Соклей его ни капельки не винил. "Я заберу их все", - сказал Антандрос. "За ворон - нет, за павлинов - с тарентинцами. Как только у меня будет возможность, я пошлю одно моему младшему брату в Африку".


"Ах!" Удовлетворенный удовольствием от любопытства и подтвержденной догадки, Соклей забыл о встревоженном управляющем. "Так вот что задумал Агафокл! Значит, он плывет вокруг северной части Сицилии?"


"Это верно". Антандрос опустил голову. "До сих пор все сражения в этой войне происходили здесь, на Сицилии. Но мой брат решил, что карфагенянам пора увидеть, как им нравится воевать среди своих пшеничных полей и оливковых деревьев.Никто никогда не вторгался на их родину - до сих пор ".


"Тогда пусть он даст им хорошего пинка под зад", - сказал Менедем. Соклей подумал то же самое. Македонские маршалы, засорявшие ландшафт на востоке эллинского мира, были достаточно плохими. Захват варварами полисов в Великой Греции поразил его еще больше.


Мгновение спустя он задался вопросом "почему". Что такого карфагеняне могли нанести Сиракузам, чего эллины еще не нанесли другим эллинам? Вопрос поразил его не как большое дополнение к Карфагену, а скорее как суждение о том, что эллины посетили друг друга.


Антандрос обратился к страже: "Отнеси их в сокровищницу. Заплати им за зерно и за этих птиц".


"Да, сэр", - ответил управляющий, хотя выглядел так, как будто сказал бы что-то еще, если бы осмелился. Он повернулся к Соклею и Менедему. "Пойдем со мной, о лучшие". По его голосу было не похоже, что он имел в виду именно это.


Неужели это так просто?Размышлял Соклей, следуя за управляющим из помещения, которое было бы тронным залом, если бы Агафокл называл себя царем. Действительно ли Антандрос просто заплатит нам за зерно и павлина и отправит нас восвояси? Ничто из всего этого путешествия не было таким простым.


Вид сокровищницы ничуть не успокоил его. Ортиджия была крепостью. Правители Сиракуз хранили свое серебро и золото в крепости внутри крепости, за массивными каменными стенами, воротами, створки которых казались Соклею толстыми, как его собственное тело, и неприступной фалангой солдат: одни эллины, другие итальянцы и кельты.Соклей попытался представить, что бы сделали эти солдаты, если бы они с Менедемосом приблизились к ним без охраны управляющего. Он не сожалел, что потерпел неудачу.


Но стюард, что бы он ни думал, не посмел ослушаться Антандроса. Клерк, с которым он разговаривал, выглядел удивленным, но вопросов не задавал. Как долго человек, задающий вопросы, продержался бы в Сиракузах? Соклей не мог бы определить это по водяному шлюзу, но, тем не менее, думал, что знает ответ: недолго.


Вместо того, чтобы задавать эти опасные вопросы, продавец начал доставать кожаные мешки. Когда Состратос поднял один, он спросил парня: "Мина?" Клерк опустил голову и вернулся за новой порцией серебра. К тому времени, как он закончил, на широком каменном прилавке, отделявшем его от двух родосцев, возвышалось нечто, похожее на небольшую гору мешков.


Менедемосс торжественно произнес: "Мы только что получили прибыль".


"Так у нас и есть", - сказал Соклей. "Я должен пересчитать драхмай в нескольких из этих мешков". Обмануть на одну часть из двадцати, может быть, даже на одну часть из десяти, было бы легко, если бы служащий казначейства не предложил воспользоваться набором весов для взвешивания серебра, чего он, по всей видимости, делать не собирался.


Наступившая тишина была такой ледяной, что Соклей вспомнил о снеге : для большинства родосцев это всего лишь слово, поскольку на его острове за все дни его жизни, или, если уж на то пошло, жизни его отца, ни разу не выпадал снег, но он видел это во время суровой зимы в Афинах. Теперь Менедем быстро заговорил: "Я думаю, у нас все в порядке".


"Но ... "Соклей был из тех людей, которым нравилось, чтобы все было четко расписано, так что не могло быть никаких сомнений относительно того, где что лежит.


"Я сказал, я думаю, у нас все в порядке". Словно пытаясь донести что-то до Антандроса, Менедем говорил громче, чем должен был. Он говорил так громко, что его голос эхом отражался от каменных стен и потолка сокровищницы.


Услышав это эхо, Соклей вспомнил, где именно он находился. Это также напомнило ему о его прежней мысли о том, что случилось с сиракузянами, которые задавали вопросы. Эта мысль привела к другой: что будет с незнакомцем, который задает вопросы в Сиракузах?Соклей решил, что на самом деле не хочет узнавать ответ на этот вопрос.


"Ну, я полагаю, мы тоже", - сказал он, как он надеялся, с не слишком застенчивой улыбкой.Вздох облегчения Менедема был достаточно громким, чтобы вызвать эхо. Управляющий и служащий казначейства расслабились.


Менедем сказал: "Не могли бы мы взять два больших кожаных мешка и пару охранников, чтобы они отвезли нас обратно на лодку Афродиты?" Здесь много серебра, и теперь вся Ортигия знает, что мы его получаем ".


Когда стюард заколебался, Соклей сказал: "Если хотите, они могли бы поехать с нами в теакатос и привезти птенцов павлина и их клетки обратно на Андрос".


"Хорошо."Стюард опустил голову. "В этом действительно есть смысл".


Соклею захотелось поохотиться. Павлин был тяжестью на его спине, как весь мир на Атласе, с тех пор, как он впервые услышал крик павлина в Большой гавани Родоса.Теперь, наконец, после весны и большей части лета, он будет свободен от этого. Он не знал, насколько это тяжело, пока не столкнулся с перспективой, что это снимут с него.


И он сам вздохнул с облегчением, когда стражники, которых вызвал управляющий, оказались эллинами.Если бы у него была пара высоких, мускулистых кельтов в качестве эскорта, он бы беспокоился, что они могут напасть на Менедема и на него. Конечно, эллины тоже могли быть безжалостными и кровожадными, но он предпочел не зацикливаться на этом.


"Сколько у тебя там денег?" - заинтересованно спросил один из этих парней.


"Столько, сколько хотел, чтобы у нас было Антандрос", - ответил Менедем, прежде чем Соклей смог придумать ответ на вопрос, имеющий множество последствий. Он восхищался тем, кого нашел его кузен.


Откуда-то гребцы в лодке Афродиты раздобыли кувшин с вином. Когда они вели сиракузских солдат через узкий канал к пристани торговой галеры в Маленькой гавани, их гребок свидетельствовал о том, что они впервые в жизни взялись за весла. Соклей был смущен. Менедем, очевидно, был унижен. Он даже не мог накричать на мужчин, не выставив их в глазах сиракузян еще хуже, чем они уже выглядели.


Менедем тихо выругался, поднимаясь на борт "Афродиты". Но раздражение Соклея растаяло, когда матросы погрузили птенцов павлина и их клетки в лодку. Он даже дал двум сиракузянам по драхме каждому, скорее из сочувствия к ним за то, что им пришлось иметь дело с птицами, чем в качестве чаевых за то, что они с Менедемом вернулись в феакатос невредимыми.


"Сердечно благодарю тебя, о лучший", - сказал один солдат. Другой помахал рукой и ухмыльнулся. Винт лодки доставил их обратно в Ортиджию. Канал между материком и островом был недостаточно узким, чтобы позволить им избежать несчастья.


Когда команда вернулась - все еще погружаясь самым беспорядочным образом - Соклей сказал: "Хорошо, что им не пришлось делать ничего сложного".


"Что в этом такого хорошего?" Менедем зарычал. Он заорал на людей в лодке: "Вы идиоты! Если у вас есть свое собственное грязное время, мне все равно, что вы делаете, вы, достойные побоев негодяи. На самом деле, я буду делать это рядом с вами.Но у тебя нет никакого права - никакого, не стоящего и пылинки - напиваться, когда ты знаешь, что через некоторое время тебе придется сделать что-то важное.Предположим, что Соклей и я бежали бы, спасая свои жизни. Ты мог бы доставить нас в целости и сохранности? Маловероятно!"


Гребцы широко, залито вином, умиротворяюще улыбались, как множество собак, которые каким-то образом разозлили вожака своей стаи. Один из них сказал: "Извините, шкипер. Это затмение заманило нас в ловушку, так оно и было. И все получилось как надо ". Его ухмылка стала шире и глупее.


Соклей счел это справедливым оправданием, но не своему кузену: "Нет, этого не было, боги проклинают тебя."Голос Менедема повысился как в громкости, так и в высоте. На самом деле это стало таким пронзительным, что Состратос засунул палец себе в ухо. "Ты, широкозадый простак, ты выставил корабль в плохом свете. Никто не выставляет мой корабль в плохом свете - никто, ты меня слышишь?"


Половина Сиракуз слышала его. Судя по тому, как он визжал, Соклей не удивился бы, если бы его услышал Агафокл где-нибудь у северного побережья Сицилии. Он попытался вспомнить, когда в последний раз видел Менедема в такой ярости, попытался и потерпел неудачу. Прошло много времени с тех пор, как кто-то смущал его на публике, подумал он.


Если бы у промокших гребцов были хвосты, они бы ими завиляли. "Да, шкипер", - сказал тот, кому хотелось поговорить. "Мы сожалеем, шкипер, не так ли, парни?" Все они торжественно склонили головы.


Но Менедем, как и Афурий, оставался невозмутимым. "Прости? Ты еще не пожалел!" Он повернулся к Состратосу. "Отсчитайте каждому из этих ублюдков трехдневную зарплату!"


"Три дня?" - тихо спросил Соклей. "Не многовато ли это?"


"Клянусь богами, нет!" Менедем не потрудился понизить голос. "Однажды, потому что они потратили впустую весь рабочий день из-за своих выходок. И еще два, чтобы напомнить им, чтобы они больше не были такими пьяными ослами ".


Вместо того, чтобы разозлиться, как они могли бы сделать, мужчины в лодке Афродиты выглядели совершенно естественно, как будто они жертвовали свое серебро вместо козла во искупление своих грехов. Соклей рассудил, что и на них тоже подействовало вино."Этого больше никогда не повторится, шкипер", - сказал их представитель. "Никогда!" По его щеке скатилась слеза.


Соклей подтолкнул Менедемоса локтем и уголком рта произнес одно слово: "Хватит".


Он задавался вопросом, послушает ли его родственник, или гнев Менедема, как гнев Ахиллеуса в "Илиаде", был настолько велик и глубок, что оставил его за пределами досягаемости здравого смысла. На мгновение он испугался, что страсть полностью завладела Менедемом. Но в конце концов Менедем хрипло сказал: "О, очень хорошо. Поднимайтесь на борт, вы, ребята".


Пьяные матросы бросились прочь от него. Соклею пришло в голову еще одно гомеровское сравнение. Низким голосом он спросил: "Каково это - быть Зевсом, отцом как богов, так и людей?"


Менедем усмехнулся, гнев, наконец, покинул его. "Неплохо, теперь, когда ты упомянул об этом. Совсем неплохо".


"Я верю тебе", - сказал Соклей. "Не часто увидишь, чтобы кто-то так пугал людей".


"Время от времени капитану нужно уметь это делать", - серьезно сказал Менедем."Если люди не знают, что они должны подчиняться, знай это в глубине души, ты не получишь от них максимальной отдачи. Иногда это необходимо - например, когда за тобой гонится трирема".


"Я полагаю, что да, - сказал Соклей, - но не было бы лучше, если бы они повиновались тебе из любви?" Как сказал богоподобный Платон, армия влюбленных могла бы завоевать весь мир ".


Его кузен фыркнул. "Может быть, так было бы лучше, но это маловероятно. Попробуй заставить своих гребцов полюбить тебя, и они просто подумают, что ты мягкотелый".


Соклей вздохнул.В словах Менедема прозвучала твердая, четкая нотка вероятности, как в серебряных монетах, брошенных на каменный прилавок. Что касается армии влюбленных ... Солдаты Филиппа, отца Александра Македонского, перебили фиванский Священный отряд, состоявший из эрастоев и их эроменов, до последнего человека, после чего Александр ушел и завоевал мир без них. Платон не дожил до того, чтобы увидеть ничего из этого. Соклей задумался, что бы он сказал по этому поводу. Он подозревал, что ничего хорошего.


Платон приехал сюда, в Сиракузы, чтобы попытаться сделать философа из никчемного сына тирана Диониса. Это тоже не сработало. Соклей снова вздохнул. Людям, казалось, было труднее меняться, чем хотелось любителям мудрости.


Менедем сменил тему, подобно капитану круглого корабля, перекидывающему рей с одной стороны мачты на другую, чтобы лечь на новый галс: "Теперь все, что нам нужно сделать, это, может быть, еще немного поработать здесь, а затем доставить наше серебро домой. Даже моему отцу не на что будет жаловаться".


"Это будет короткая поездка, или так и должно быть", - сказал Соклей. "Нам не придется останавливаться почти во многих местах". Он деликатно кашлянул. "И в конце концов, нам лучше не останавливаться на Тарасе, не так ли?"


"А что, если бы мы захотели?" Сказал Менедем. "Мы можем снова посетить Кротон, а затем переплыть через тамошний залив в Каллиполис. Старый, как его там, в Тарасе, не услышит о нас, пока мы не уйдем ".


"Ты надеешься, что Джилиппос этого не сделает", - сказал Соклей. "Филлис того стоила?"


"Я так и думал", - ответил Менедем, пожимая плечами. "Немного поздновато беспокоиться об этом сейчас, ты не находишь?"


"Слишком много времени". Но в голосе Соклея не было ни веселья, ни снисходительности. "Когда ты повзрослеешь?"


Менедем ухмыльнулся ему. "Надеюсь, не скоро".


11


Менедем сидел в атаверне, недалеко от маленькой гавани, и пил вино лучшего сорта: вино, которое он не покупал. Даже сейчас, спустя полмесяца после того, как флот с зерном прибыл в Сиракузы, его морякам было трудно самим покупать себе выпивку. Полис был голоден; теперь у него было сито и в обрез. Менедем гадал, как долго продлится благодарность. Он был немного удивлен, что она длилась так долго.


Он мог бы получить свое вино бесплатно, даже если бы не привозил зерно в Сиракузы. Как и во многих винных лавках, в этой морякам и торговцам предлагали бокалы местного вина, если они рассказывали, какие новости слышали, и таким образом привлекали покупателей в заведение. Истории войн полководцев Александра вполне могли бы напоить его так, как Эш хотел, и так долго, как он хотел.


Он рассказывал о бегстве Полемея от своего дяди Антигона, когда запыхавшийся сиракузянин ворвался в таверну и, задыхаясь, крикнул: "Они высадились! Они сожгли свои корабли!" Он огляделся. "Я первый?" с тревогой спросил он.


"Это ты", - сказал хозяин таверны и протянул ему большой кубок чистого вина, когда таверна взорвалась возбужденной болтовней.


"Кто высадился на берег?" Спросил Менедем.


"Ну, Агатоклешас, конечно, недалеко от Карфагена", - ответил сиракузянин. Менедем начал спрашивать, откуда ты это знаешь? Он понял, что это был вопрос такого рода, который скорее всего мог исходить от его кузена. Прежде чем это успело слететь с его губ, новый посетитель ответил на него: "Двоюродный брат моего дяди - клерк на Ортигии, и он привозил Антандросу кое-какие налоговые отчеты, когда вошел посыльный".


"Аааа" разнеслось по таверне. Мужчины склонили головы, признавая авторитет этого источника. Менедему стало интересно, что бы об этом подумал Соклей. Он подозревал, что меньше, чем большинство людей здесь.


Ему в голову пришел другой вопрос. И снова кто-то другой опередил его, спросив: "Вы говорите, сожгли корабли?"


"Это верно". Парень с новостями склонил голову. "Отсюда до Африки было шесть дней пути, долгое, медленное путешествие вокруг северного побережья нашего острова, замедленное плохими ветрами. Наши корабли приближались к суше, когда заметили карфагенский флот прямо у себя за спиной - и карфагеняне тоже заметили их."


Он мог бы рассказать историю.Менедем обнаружил, что склоняется к нему. Как и половина других людей в тетаверне. "Что случилось потом?" - выдохнул кто-то.


"Что ж, карфагеняне совершили великолепный спринт, гребя так, как будто их сердца вот-вот разорвутся", - сказал сиракузянин. Он протянул свой кубок хозяину таверны, который наполнил его до краев без единого слова протеста. Сделав глоток, коллега Уэнтон сказал: "Они подобрались так близко, что их головные корабли обстреляли арьергард Агафокла как раз перед тем, как наш флот причалил к берегу".


"Наши люди, должно быть, думали, что их надежды рухнули", - сказал хозяин таверны. Люди не переставали говорить о сверхъестественных событиях на следующий день после прибытия флота с зерном.


Но человек с новостями покачал головой. "Двоюродный брат моего дяди сказал, что Антандрос спрашивал об этом. Как он выяснил, Агафокл прочитал предзнаменование, сказав, что оно предвещало беду врагу, потому что это произошло после отплытия нашего флота. Он сказал, что было бы плохо, если бы это случилось раньше ".


Менедем задумался, что бы сказал по этому поводу жрец Фобоса Аполлон. Он был уверен, что человек, похожий на Агафокла, не стал бы спрашивать священника, а предложил бы интерпретацию, которая служила бы ему лучше всего. А местные жители все еще не ответили на вопрос. Менедем задал его снова: "Что случилось с кораблями Агафокла?"


"Что ж, мы превзошли карфагенян, потому что у нас было так много солдат на борту наших кораблей. Именно так, я думаю, мы и пристали к берегу, когда варвары держались вне пределов досягаемости лука.Агафокл устроил собрание, как только мы сошли на берег."


"Прямо как Агамемнон под стенами Трои", - пробормотал кто-то.


"Он сказал, что молился Деметре и Персефоне, богиням, которые присматривают за Сицилией, когда дозорные впервые заметили карфагенян", - продолжал местный житель. "Он сказал, что обещал им флот в качестве всесожжения, если они позволят ему благополучно пристать к берегу.И у них получилось, поэтому он сжег свой собственный флагман, а все остальные капитаны подожгли свои корабли факелами. Трубачи протрубили призыв к битве, мужчины подняли радостные крики, и все они молились о большей удаче ".


И они не смогут вернуться на Сицилию снова, по крайней мере, нелегко, подумал Менедем. Если они не победят, они все погибнут, так медленно и ужасно, как только карфагеняне смогут их заставить. Сожжение флота тоже должно напомнить им об этом. Конечно же, Агафокл знает, как заставить своих людей делать то, что он от них хочет.


Человек с короткой седой бородой спросил: "Как сюда попал посланец Агафокла, если он сжег все свои корабли?" Это был вопрос, который мог бы найти точный Соклей.


"На захваченной рыбацкой лодке", - ответил человек с новостями. У него были ответы на все вопросы. Были ли они правдой или нет, Менедем не мог бы сказать. Но они были правдоподобны.


Вскоре стало ясно, что сиракузян гораздо больше интересовали деяния Агафокла, чем действия других военачальников на востоке. О последнем, возможно, было интересно услышать, но оно не затронуло их лично. Никто с востока не приезжал на Сицилию с завоевательными намерениями со времен афинян столетием ранее. Но война с Карфагеном была вопросом свободы или рабства, жизни или смерти. Карфагенская армия оставалась за стенами. Если оно когда-нибудь ворвется в Сиракузы ... Менедем не жалел, что скоро отплывет.


Он взял пару оливок из красной глиняной миски, стоявшей на стойке перед хозяином таверны.Парень не брал за них денег, и он быстро понял почему: они были, возможно, самыми солеными, которые он когда-либо пробовал. Дополнительное вино, которое хозяин таверны продал за счет них, должно было компенсировать, и более чем компенсировать, те несколько кхалкоев, которые они стоили.


К счастью, его собственный кубок был наполовину полон. Он залпом осушил его, чтобы разбавить новый десерт в горле, затем покинул таверну и направился в гавань неподалеку. Возвращаясь на "Афродиту", он увидел, как ее лодка делает короткий рывок от Ортигии. Гребки гребцов были настолько идеально плавными и регулярными, что они могли бы обслуживать одну из афинских профессиональных галер, а не лодку акатоса.


Соклей сидел на корме лодки. "У меня новости", - крикнул он, увидев Менедема. "Агафокл высадился в Африке!"


Это было новостью для большинства моряков на борту торговой галеры; они удивленно воскликнули. Но Менедем только ухмыльнулся и ответил: "Да, и он сжег все свои корабли, потому что он тоже это сделал".


Матросы снова закричали, на этот раз еще громче. Соклей моргнул. "Откуда ты это знаешь?" - спросил он. "Я только что сам это слышал".


"Я тратил время в таверне - или вы бы назвали это именно так", - сказал Менедем своему двоюродному брату, и гребцы поднялись на борт на корме. "Парень приехал из Ортигии, практически охваченный пламенем от этого слова, и заработал немного бесплатного вина, чтобы потушить пожар".


"О". Соклей производил впечатление наполненного воздухом свиного пузыря, который выскочил наружу. Затем он щелкнул пальцами, явно что-то вспомнив, и оживился. "Что ж, у меня есть и другие новости".


"Скажи мне, о камень", - услышал Менедем. "Я не слышал всего".


"Только лучшие его части", - с несчастным видом сказал Соклей. "Но мне удалось продать весь папирус и чернила, которые у нас оставались, и я тоже получил за них хорошую цену".


"Правда?" Менедем хлопнул его по спине, радуясь воздать должное."Значит, ты был прав насчет этого".


Его двоюродный брат опустил голову. "Из-за войны с Карфагеном канцелярия Агафокла почти полностью осталась без папируса. Они соскребали чернила со старых листов и писали на досках и черепках, как делали люди в старые времена. Один из главных клерков поцеловал меня, когда я сказал ему, сколько у нас денег ".


"Должно быть, он был взволнован", - пробормотал Менедем. Соклей снова опустил голову. Затем, слишком поздно, он сверкнул глазами. В юности у Менедема было больше поклонников, чем у большинства мужчин постарше; ему очень нравилось играть сердцееда.Соклей, с другой стороны, был высоким, тощим и угловатым, сплошь голени, колени и локти и заостренный нос. Насколько знал Менедем, никто не беспокоился о преследовании его кузена ни на Родосе, ни позже в Афинах. Смена темы показалась хорошей идеей: "И сколько же ты получил?"


Соклей рассказал ему.Менедем присвистнул и снова хлопнул его по спине. Соклей сказал: "Это не так уж много, если сравнивать с тем, что мы приготовили для уборки зерна и для последнего павлина, но это намного больше, чем мы могли бы получить в Афинах. Туда отправляются все, у кого есть папирус и чернила ".


"Плохо с ценами", - согласился Менедем. "И это на одну остановку меньше, чем нам придется сделать на обратном пути на Родос".


"Что плохого в том, чтобы остановиться в Афинах?" Спросил Соклей. "Мне очень нравятся Афины".


"Мне тоже нравится Athensfine, когда у нас есть на это время", - сказал Менедем. "Но мы далеко от дома, и сезон парусного спорта подходит к концу: до осеннего равноденствия осталось меньше месяца. Все становится мрачным, когда дни становятся короткими; вы не можете определить свои ориентиры так, как следовало бы. И к тому же всегда есть вероятность шторма. Зачем идти на дополнительный риск?"


"Хорошо". Соклей вскинул руки в воздух. "Если этого достаточно, чтобы заставить тебя быть осторожным, этого достаточно, чтобы убедить меня". Прежде чем Менедем смог ответить, Соклей добавил: "Если бы в Афинах была женщина, ты бы остановился, независимо от того, чьей женой она была".


"Нет, если бы она была твоей", - сказал Менедем. Соклей отвесил ему ироничный поклон. Когда Менедем отворачивался, он задавался вопросом, сказал ли он только что правду.


Соклей мало что видел в Сиракузах за время своего пребывания в полисе. Он не смог бы взобраться на стену, чтобы прогуляться по городу, если только не хотел получить стрелу в ребра.И он не мог бы выехать посмотреть сельскую местность, как это было в Помпее; следующим зрелищем, которое он увидел бы, была внутренняя часть карфагенского загона для рабов.


Интересно, когда я вернусь на Сицилию, подумал он. Интересно, вернусь ли я когда-нибудь на Сицилию. Он принял наркотики. Невозможно узнать будущее.


Менедем стоял на корме "Афродиты", положив руки на рычаги рулевого весла. Он склонил голову к Диоклу, сказав: "Задавай ход".


"Ты прав, шкипер". Келетустес ударил своим молотком по бронзовому квадрату. Чтобы подчеркнуть ритм, когда торговая галера покидала порт, он тоже повысил голос: "Риппапай! Риппапай!"


Для пущего шика Менедем нанял всех гребцов, когда "Афродита" покидала Маленькую гавань. Гребцы гордились им, их весла поднимались и опускались в плавном унисоне. Конечно, Соклей подумал, что это походка ленивца, совсем не похожая на то, что мы делали, когда убегали от той римской триремы - или когда мы повернули к ней обратно! Что это было за приключение!


Он сделал паузу в замешательстве и некоторой тревоге. Я буду рассказывать историю этой триремы до конца своей жизни, и с каждым разом я буду все больше походить на героя. Ему было наплевать на мужчин возраста его отца, которые надоедали званым обедам рассказами о своей лихой молодости, но он внезапно увидел, как они стали такими, какими были. Предполагается, что историк должен разбираться в причинах, подумал он, но затем покачал головой. Это был один из тех случаев, о которых он предпочел бы остаться в неведении.


Когда "Сиракузы" скрылись за торговой галерой, Менедем снял с борта больше половины матросов. Корабль скользил вдоль побережья Сицилии к материковой части Италии.Прыгали дельфины. Крачки плескались в море, некоторые всего в нескольких локтях от Теафродита. Одна вынырнула с рыбой в клюве.


"Тебя ждет легкое путешествие домой", - крикнул ему Менедем с кормы. "Больше не о чем беспокоиться".


"Я так разочарован, что они ушли", - ответил Соклей.


Смеялся не только его двоюродный брат, но и половина матросов. Впередсмотрящий Аристид сказал: "На носовой палубе все еще пахнет птичьим дерьмом".


"Ты прав - это действительно так", - согласился Соклей. "Вероятно, какое-то время так и будет".


"Так и будет", - мрачно сказал Аристидас. "Теперь, когда тебе больше не нужно заботиться о павлинах, ты можешь плыть на корабле, куда захочешь. Что касается меня, то я большую часть времени торчу здесь ".


Ты можешь отправиться куда захочешь. Аристидас сказал это без иронии, и Соклей воспринял это так же.Затем он подумал о том, что бы из этого сделал сухопутный житель. "Афродита" была всего сорок или сорок пять локтей в длину и, возможно, семь локтей в ширину в самом широком месте. С точки зрения человека, привыкшего прогуливаться по полису или пересекать свои поля, это не оставляло человеку много места. У моряка, однако, было гораздо более узкое представление о том, что просторно, а что нет.


Словно желая доказать это, Соклей вернулся на палубу юта, которая казалась ему такой же далекой от вонючей форпалубы, как Афины от Родоса. Менедем спросил его: "Что у нас осталось для торговли по дороге домой?"


"Немного вина", - ответил Соклей. "Немного духов. Я бы хотел избавиться от этого, если у нас будет такая возможность - было бы обидно везти это обратно на Родос, когда оно оттуда. И у нас все еще есть немного шелка. Он вздохнул.


Менедем убрал рулевое весло, чтобы ткнуть его в ребра. "Я знаю, о чем ты думаешь: о той медноволосой кельтской девушке, с которой ты спал в Тарасе".


Уши Соклея вспыхнули; он действительно думал о Майбии, в шелковой тунике Коан, которую она носила, и особенно за ее пределами. "Ну, а что, если бы я был?" грубо спросил он.


"Со мной все в порядке". Как обычно, когда разговор заходил о женщинах, Менедем казался отвратительно жизнерадостным. "Мне есть о чем подумать".


"Если бы ты что-нибудь обдумал заранее..." - сказал Соклей.


"Это отнимает половину удовольствия. Больше половины", - ответил кузен.


"Я так на это не смотрю", - сказал Соклей, пожимая плечами.


"Я знаю, что ты не знаешь". Менедем наклонился вперед и заговорил низким голосом: "Точно, сколько серебра у нас с собой? Во имя богов, не выкрикивай ответ. Последнее, что мы хотим делать, это подкидывать морякам идеи.- Чем-то похожим на шепот, сказал ему Соклей. Менедем тихо присвистнул."Это даже больше, чем я предполагал. Этого почти достаточно для балласта".


"На корабле такого размера?" Соклей произвел автоматический мысленный подсчет, затем тряхнул головой. "Не говори глупостей".


"Мм, я полагаю, что нет". Судя по выражению сосредоточенности на его лице, Менедем производил те же вычисления. "Но я скажу тебе вот что: здесь больше серебра, чем мой отец ожидал, что мы привезем обратно. И я ткну его носом в это тоже".


"Зачем беспокоиться?" - спросил Соклей. "Дядя Филодем будет рад видеть тебя дома в целости и сохранности, и он будет рад прибыли. Разве этого недостаточно?"


"Нет, клянусь Зевсом."Горячее рвение звенело в голосе Менедема, как попутный ветер на волне. "С тех пор, как я начал ходить вокруг да около и перестал устраивать беспорядок на полу, он все время твердит о том, какой он великий трейдер и как я ему не соответствую. Давайте посмотрим, как он сейчас так говорит ".


"Я пришел сюда не с мыслью превзойти своего отца", - сказал Соклей.


"Ты ретоихархос. Я капитан", - сказал Менедем, и это горячее рвение на мгновение превратилось во что-то холодное и жесткое. Но он продолжал: "Дядя Лисистрат не ходит вокруг да около, все время хвастаясь и придираясь; я скажу это. И вы двое ладите лучше, чем мы с отцом. Любой, кто увидел бы нас, сказал бы то же самое ".


"Я полагаю, что да", - сказал Соклей. "Нам было бы трудно ладить хуже, чем вам двоим, не так ли?"


"Вы так же удобны вместе, как нога и старая сандалия, и ты это знаешь", - сказал Менедем. "Вы двое так подходите друг другу. Ты хоть представляешь, насколько это возбуждает меня?"


"Нет, я не говорил, пока ты только что не упомянул об этом". Соклей изучал своего кузена с жадностью маленького мальчика, наблюдающего за неожиданно появившейся из-под куска коры ящерицей. "Обычно я тот, кто держит все в себе, но ты хранил этот секрет годами. На самом деле, навсегда".


По выражению лица Менедема, он пожалел, что рассказал об этом сейчас. Он сказал: "Я не сожалею о том, что уезжал с Родоса на месяцы кряду, вот что я тебе скажу".


"Я многое вижу", - рассудительно сказал Соклей. Он положил руку на плечо Менедема. "Мы вернемся еще не скоро. В море ничто не происходит в спешке. Даже когда мы сражались с той римской триремой, казалось, что мы движемся так медленно, как будто находимся во сне ".


"Не для меня", - сказал Менедем. "Все произошло очень быстро, насколько я был обеспокоен. Мне нужно было выбрать подходящий момент, чтобы взяться за рулевые весла, и мне показалось, что все произошло в одно мгновение. Это самый сладкий звук, который я когда-либо слышал - наш корпус поднимается вверх по веслам этого грязного сукиного сына ".


"Если ты думаешь, что я буду спорить, ты сумасшедший", - сказал Соклей. "Этот звук означал, что мы остались свободными людьми, а что может быть слаще этого?" Он указал вперед. "Вон пейзаж Лейкопетра с мысом Ираклион чуть дальше на востоке".


"Я знаю, моя дорогая. Я видел их довольно давно". Теперь в голосе Менедема послышалась язвительность, возможно, потому, что незадолго до этого он показал Соклею больше себя, чем хотел. "Знаешь, мне не обязательно менять курс корабля так быстро".


"Значит, ты этого не делаешь", - согласился Соклей. "Доказывает мою точку зрения - в буре на море ничего не происходит".


Менедем продемонстрировал свой язык. Они оба рассмеялись. Смеяться было легко, когда они получали прибыль, когда они плыли прочь от опасности, а не навстречу ей, и - по крайней мере, для Соклея - когда они направлялись домой.


"Этого должно быть почти достаточно", - сказал Менедем, когда "Афродита" плавно причалила к причалу рядом с аквеем в гавани Кротона.


"Я тоже так думаю, шкипер", - сказал Диокл. "О öп!" - позвал он более громким голосом, и гребцы налегли на весла. Пара матросов бросила веревки людям на причале, которые закрепили торговую галеру.


"Вы были здесь раньше этим летом, не так ли?" - окликнул один из рабочих.


"Это верно", - ответил Менедем. "Мы прошли вдоль западного побережья Италии, а затем спустились в Сиракузы с флотом зерна из Региона. Ты слышал, как Агафокл высадился недалеко от Карфагена?"


"Конечно, есть", - сказал подсобный рабочий. "Это требовало смелости, это сработало".


С носа корабля Соклей спросил: "Ты знаешь, что произошло, когда римский флот атаковал Помпею?Мы были в том направлении, и нас чуть не поймали".


"Дело кончилось неудачей, или это то, что я слышал", - сказал кротонец. Несколько матросов хлопнули в ладоши в мрачном восторге. Разнорабочий продолжал: "Матросы и солдаты на борту разбежались грабить, и жители всех окрестных городов - не только Помпеи, но и Ноле, и Нукерии, и Ахерраи - собрались вместе и с большими потерями загнали их обратно на их корабли". Моряки зааплодировали. Некоторые из них приветствовали. Местный житель добавил: "Некоторые говорят, что один римский корабль потерпел крушение из-за торгового судна, но вы не заставите меня поверить в это".


"На твоем месте я бы тоже не стал", - серьезно сказал Менедем. Матросы, которые слышали его, захихикали и поднесли руки ко рту, чтобы удержаться от громкого смеха. Разнорабочий бросил на них любопытные взгляды, но никто больше не сказал ни слова, поэтому он пожал плечами и начал отворачиваться.


Прежде чем он ушел, Соклей спросил его: "Как изумительному Гиппариносу нравятся его павлинчики?"


"Вы те самые друзья!" Кротонец в волнении щелкнул пальцами. "Я думал, что вы были теми парнями, но я не был уверен, и мне не хотелось рисковать. Ты знаешь, что там произошло? А ты?"


"Если бы мы знали, стали бы мы спрашивать?" Менедем изо всех сил старался казаться самим воплощением благоразумия.


"Это верно, как вы могли? Вы просто кучка оскверненных чужеземцев", - сказал кротонит.Для Менедема благоразумие растворилось в гневе. Но прежде чем он смог показать это, местный продолжил: "Гиппаринос, у него есть эта касторианская охотничья собака - вы знаете, ее привезли сюда аж из Спарты - он гордится ею так же, как и своим сыном.Вероятно, более гордый, потому что все, чего хочет его сын, - это пить чистое вино и закручиваться. Он сделал паузу. "О чем именно я говорил?"


"Павлиньи яйца", - хором сказали Менедем и Соклей.


"Это верно. Я уверен, что был". Рабочий снова щелкнул пальцами. "В любом случае, как я и сказал, у него есть собака по кличке Таксис". Гиппаринос, подумал Менедем, был бы как раз тем человеком, который дал бы название собачьему ордену. Кротонец продолжил: "И Таксис, он впервые взглянул на этих цыпочек и съел одну, прежде чем кто-либо успел сказать ему не делать этого или схватить его, чтобы он этого не делал. Вы могли бы услышать крики старых шиппаринос с агоры до самых сторожевых башен на стене ".


"Я верю в это", - сказал Менедем. "Его драгоценная гончая теперь еще более драгоценна - она одним глотком съела полторы мины серебра".


"Полторы мины?Это все?" - спросил местный житель.


"И это все?" - эхом повторил Соклей, как будто не мог поверить своим ушам.


"Это то, что я сказал, и это то, что я имел в виду", - сказал ему кротонит. "Гиппариноша говорил, что эта жалкая маленькая птичка обошлась ему в пять миней".


Менедем начал рассказывать, как Гиппаринос пытался обмануть его в цене, которую он заплатил за двух цыплят-павлинов. Как раз в этот момент у Соклея случился приступ кашля. Менедем позволил истории стать невысказанной. Для кротонца унизить богатого согражданина было чем-то особенным. Для него, иностранца, пренебрежительное отношение к тому же самому человеку может снова оказаться чем-то иным.


Еще немного поболтав, рабочий действительно ушел. Соклей поспешил обратно на корму и взобрался на палубу юта. "Я не думаю, что нам вообще следует проводить здесь много времени", - сказал он. "Гиппаринос был недоволен нами, когда мы пришли сюда в последний раз. Теперь, благодаря этому проклятому псу, мы будем нравиться ему еще меньше ".


"И благодаря тому, что мы дали ему ложь о цене, которую он заплатил", - добавил Менедем.


"Да, и на этом спасибо", - согласился Соклей. "Кроме того, мы продали все, что смогли, когда были здесь в последний раз. Я думаю, завтра утром нам следует отправиться прямиком в Каллиполист."


"Возможно, ты прав", - со вздохом сказал Менедем. "Хотя ветер дует с севера. Это означает либо лавирование, либо греблю, и двухдневное путешествие через залив в любом случае ".


"Все было бы проще, если бы мы могли остановиться на Тарасе", - отметил Соклей.


Менедем сверкнул глазами. "Все было бы проще, если бы ты тоже держал рот на замке. Я начинаю уставать слышать об этом".


Если бы Соклей продвинулся дальше, Менедем дал бы ему все, что он хотел, и даже немного больше. Но его кузен только пожал плечами и сказал: "Возможно, мы оба будем рады не видеть друг друга некоторое время, когда вернемся на Родос". Соклей указал на север. "Что ты думаешь об этих облаках?"


Изучив их, Менедем пожал плечами. "Может быть, дождь, а может и нет. Я не думаю, что они выглядят слишком уж отвратительно. Как насчет тебя?"


"Мне они тоже кажутся одинаковыми, - ответил Соклей, - но я знаю, что у тебя наметанный глаз на погоду".


Это было правдой, но это была еще одна вещь, в которой Менедем не признался бы так небрежно. Он попробовал ветер, пытаясь разгадать его секреты. "Я думаю, что у нас будет дождь, если он будет устойчивым. Впрочем, не более чем небольшой дождь. В этом году еще рано для одной из этих равноденственных бурь - во всяком случае, немного рано."


"Хорошо", - сказал Соклей. "Я надеялся, что ты скажешь мне что-нибудь в этом роде. Из-за того, что ты так разбираешься в погоде, конечно, я тебе верю." Менедем гордился этим, пока не вспомнил, как любил иронию его кузен.


Соклей проснулся до восхода солнца. Небо на востоке только-только из серого стало розовым. Рассвет не стал особенно красным. Это успокоило его разум; красный, очень красный восход солнца часто предупреждал о плохой погоде впереди. Его взгляд метнулся на север. Облака закрыли большую часть неба, чем днем ранее, но ненамного больше.


Из-за его спины раздался голос Менедема: "Мне бы больше понравилась погода, если бы нам не пришлось провести ночь в море".


Соклей вздрогнул."Я не знал, что ты проснулся".


"Ну, это я". Менедем посмотрел с пирса на темную беспорядочную массу домов, лавок и храмов, составлявших Кротон.


"Ожидаете Гиппариноса с армией головорезов за спиной?" Спросил Соклей.


"Армия хулиганов и касторианская гончая со вкусом павлина". Тон Менедема был легким, но Соклей не думал, что он шутит. И, конечно же, он начал будить моряков. "Вперед, ребята", - сказал он. "Чем скорее мы снова окажемся в открытом море, тем лучше".


"Кто сказал?" - спросил сонный мужчина, зевая.


"Так говорит ваш капитан,вот кто", - ответил Менедем.


"И твой тойхархос", - добавил Соклей, бросая свой властный поклон после драхмы Менедемоса.


Диокл выпрямился на скамье гребцов, где он спал. "И твой келевстес", - сказал он.Формально его ранг был ниже, чем у Соклея. Однако среди моряков его слово имело больший вес.


Гиппаринос не появился, с браво или без, к тому времени, когда "Афродита" покинула Кротон."Много прощаний с городом и с воронами вместе с ним и его голодной собакой", - сказал Менедем.


Ветер продолжал дуть назад и меняться, налетая то с севера, то с северо-запада. Когда ветер дул с северо-запада, "Афродита" могла плыть довольно ловко, но всякий раз, когда ее поворачивало обратно на север, Менедему приходилось лавировать, прокладывая курс зигзагами, а "теакатос" сначала ловил ветер на одном носу, а затем разворачивался, чтобы перехватить его на другом. Ворчащие матросы разворачивали рей, пока он не вытянулся от носа до кормы и не наклонился навстречу бризу. Это было медленное дело и крайне неточное, когда дело доходило до определения курса.


"Мы надеемся, что сможем найти Каллиполис, когда окажемся поблизости", - сказал Соклей.


"Пока я держу курс на северо-восток, я где-нибудь наткнусь на материк", - сказал Менедем. "Тогда мы сможем на ощупь пробираться вдоль побережья, пока не доберемся до острова".


"Должен быть способ более уверенной навигации", - сказал Соклей. "Единственная проблема в том, что я не знаю, что бы это могло быть".


"Если бы ты это сделал, то стал бы достаточно богат, чтобы Круазос выглядел по сравнению с ним мелким рыбаком", - сказал Менедем. "Каждый капитан в мире купил бы все, что у тебя есть".


"Купи это или попробуй попробовать". Соклей указал на север. "А вот и те облака".


"Я думаю, они наконец-то закончили валять дурака", - с несчастным видом сказал Менедем. "Когда они закроют солнце, у меня будет еще меньше представления о том, куда мы направляемся - еще один возврат к плаванию вне поля зрения суши".


"Тот шторм чуть не потопил нас, когда ты делал это в последний раз", - сказал Соклей. "Интересно, не оскорбил ли ты какого-нибудь бога, сам того не зная".


Он не имел в виду ничего серьезного. Несмотря на это, Менедем сплюнул за пазуху своей туники. Диокл потер свое апотропейное кольцо. "Не следовало говорить такие вещи", - пробормотал он достаточно громко, чтобы Соклей услышал.


Примерно четверть часа спустя начал накрапывать дождь. Когда Соклей посмотрел в направлении, которое, как он думал, было на северо-восток, он ничего особенного не увидел. Внезапно он обрадовался, что находится далеко от берега. Не имея особой видимости, у него не было желания искать землю там, где он меньше всего этого ожидал.


Менедему, должно быть, пришла в голову та же мысль. Он крикнул: "Аристидас, иди вперед. У тебя лучшие глаза, чем у кого бы то ни было на борту".


"Хорошо, шкипер, но я не думаю, что мы где-то близко к берегу", - сказал матрос.


"Я тоже не хочу.Но я не хочу получать неприятные сюрпризы", - ответил Менедем."Кроме того, ты тоже можешь присматривать за рыбацкими лодками и торговцами. В такую погоду что угодно может появиться прежде, чем мы узнаем, что оно там ".


Аристидас опустил голову. "Ты прав". Он направился к носовой палубе.


Соклей моргнул, когда капля попала ему прямо в глаз. На мгновение он ничего не мог видеть. То, что он ничего не видел, натолкнуло его на идею. "Разве тебе не следует послать туда человека, который будет руководить и там?" он спросил Менедема.


"Ты прав - я должен", - ответил его кузен и отдал необходимые распоряжения.


Свинец шлепнулся в море. Несколько минут спустя матрос, державший его в руках, крикнул: "Дна нет на сто локтей".


"Мы все еще посреди залива", - пробормотал Менедем. Он повысил голос: "Я благодарю тебя, Никодром". Моряк помахал рукой, показывая, что услышал, и протянул леску из рук в руки.


Дождь продолжал лить до конца дня. Немного намокший парус работал лучше, чем сухой: вода заполняла промежутки в плетении, так что ветерок не мог проникнуть внутрь. Но парус, который намок более чем немного, стал слишком тяжелым, чтобы легко наполняться воздухом. Он почти безвольно свисал с реи, как белье с ветвей оливы на берегу. Менедем призвал людей к веслам, чтобы удержать "Афродиту" в движении.


"Определяешь свой курс по бризу?" Спросил Соклей.


"Это все, что у меня осталось прямо сейчас", - ответил его кузен. "Если я буду держать это в левой руке, не совсем прямо перед лицом, мы не сможем ошибиться слишком далеко".


"Кажется, в этом есть смысл", - сказал Соклей. Но не все, что казалось разумным, было правдой. Он пожалел, что подумал об этом.


Море никогда не становилось более неспокойным. Это был не настоящий шторм, а всего лишь дождь - досада и напоминание о том, что парусный сезон не слишком затянется. Действительно, пора было отправляться домой.


Сумерки опустились гораздо раньше, чем Соклей ожидал. Дождь тоже продолжал лить, делая ночь еще более унылой и неуютной, чем она была бы в противном случае."Как мы, по-твоему, будем спать в этом?" Сказал Соклей.


"Завернись в свой гиматий, как будто ты египетская мумия", - сказал Менедем. "И лицо тоже заверни. Это сохранит тебя сухим".


"Конечно, так и будет - пока вся химация не впитается", - сказал Соклей.


"К тому времени ты уснешь и не заметишь этого до утра". Как часто делал Менедем, он говорил как мужчина, у которого есть ответы на все вопросы.


Поскольку у Соклея не было собственных ответов, он попробовал ответ своего двоюродного брата. Какое-то время он думал, что это сработает: толстая шерсть гиматиона действительно неплохо защищала от дождя.Ему просто очень захотелось спать, когда он заметил, что ему также становится по-настоящему влажно. Это снова разбудило его, и ему потребовалось много-много времени, чтобы заснуть. С расстояния в пару локтей храп Менедема без усилий пробивался сквозь мягкий стук дождя. Это тоже не помогло.


Когда Соклей проснулся на следующее утро, дождь все еще лил. Он чувствовал, что наполовину задыхается в мокрой шерсти.Он расстегнул накидку, сел и вытер глаза костяшками пальцев, пытаясь убедить себя, что все это был какой-то ужасный сон. Он не мог этого сделать и смирился с предстоящим днем, полным усталости.


Менедем уже встал и зашевелился. Увидев, что Соклей зашевелился, он улыбнулся. "Добрый день. Не правда ли, прекрасное утро?"


"Нет". Соклей часто был склонен к раздражительности перед завтраком. Плохая ночь и мокрая одежда не помогли.


Его односложный ответ заставил улыбку Менедемоса стать шире. "Но только подумай, о лучший - сегодня ты можешь пить разбавленное водой вино, не подливая в него воду". Предположение Соклея о том, что Менедем мог бы сделать со своим вином, только вызвало смех у его родственника.


Вино, разбавленное водой из банки, а также дождем, помогло Соклеосу согреться и смириться с тем, что он проснулся.Оливки были оливками, независимо от того, ели их под дождем или под ярким солнечным небом. Но он торопливо проглотил свой хлеб, пока тот не размокал.


"Вперед, ребята", - крикнул Менедем команде. "Нам придется приложить к этому больше усилий, чем я ожидал, и это очень плохо, но если мы это сделаем, то ночью будем спать в тепле". Мягко обращаясь к Соклею, он добавил: "Если, конечно, мы доберемся до материковой части где-нибудь поблизости от Каллиполиса".


Большую часть дня Соклей задавался вопросом, узнают ли они, что достигли материка, прежде чем отправиться в обход. Дождь продолжал лить, как будто была середина зимы, а не незадолго до равноденствия. Чуть позже полудня - по крайней мере, так предполагал Соклей, но он слишком устал, чтобы быть уверенным в часах, - в поле зрения появилась рыбацкая лодка. Менедем окликнул его: "В какую сторону от того места, где мы находимся, до Каллиполиса?"


"Думаю, в ту сторону", - сказал рыбак и указал. "Хотя ни в чем не стал бы клясться - только не в этом. В начале года из-за такого количества дождей".


"Не так ли?" - согласился Менедем. "Спасибо, друг". Соклею он сказал: "Если только мои расчеты не ошибочны еще больше, чем я думаю, он указал недалеко от дью-востока".


"Для нас было достаточно легко зайти слишком далеко на север, и мы почти ничего не могли использовать, чтобы определить наш курс", - сказал Соклей.


"Я полагаю, что да". Но Менедем все еще звучал недовольно. Он так же гордился своим управлением кораблем, как Соклей своими историческими знаниями. "Доверяй Менедемосу как тому, кто гордится чем-то, из чего он действительно может извлечь какую-то пользу", - подумал Соклей.


Ближе к вечеру погода, наконец, снова начала проясняться. "Эй, земля!" Пропел Аристидас. "Земля прямо по курсу, а также земля по правому борту".


Соклей тоже видел землю, как и все остальные на борту "Афродиты". "Акатос" находился в сорока или пятидесяти стадиях от берега, и ему не грозила опасность сесть на мель. К удивлению Соклея, пляж впереди и изгиб побережья показались знакомыми. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять почему. Затем, повернувшись к Менедему, он сказал: "Не там ли мы поймали Алексидамоса после того, как он попытался украсть павлиновые яйца?"


"Что ж, я действительно верю, что ты прав", - сказал Менедем после небольшого собственного изучения.


"Я наполовину ожидал увидеть, как он надвигается на нас в Тарасе, с копьем в одной руке и щитом в другой, горящий жаждой мести за то, что мы сбросили его с корабля", - сказал Соклей.


"Должно быть, он скверно обошелся с самнитами, прежде чем добрался до полиса", - ответил Менедем. "Я тоже не могу сказать, что сожалею. Единственное, что хуже вора на доске, - это человек с распространяющейся болезнью ".


"Как далеко мы от Каллиполиса?" Спросил Соклей.


"Пара сотен стадиев, может быть, чуть больше", - ответил его кузен. "Если я правильно представляю себе этот участок береговой линии, то он примерно на полпути между Тарасом и Каллиполисом".


"Сможем ли мы добраться до Каллиполиса к ночи?"


"Я сомневаюсь в этом". Менедему, похоже, не нравилось, что ему приходится сомневаться в этом. Он отвел ногу в сторону, что означало, что он бы пнул грязь, не будь он на борту корабля. "Я не планировал проводить две ночи подряд в море, но я не собираюсь высаживать "Афродиту" на берег на этом побережье".


"Я должен надеяться, что нет". Соклей содрогнулся при мысли о потере всего серебра, которое они собирали так долго и упорно. Каждый член экипажа в пределах слышимости опустил голову, чтобы показать, что он тоже не хочет сажать корабль на мель.


"Это из-за дождя", - сказал Менедем. "Мы бы добрались быстрее, и я бы лучше ориентировался без него".


"Может быть, это пойдет на пользу", - сказал Соклей. "У нас будет небольшой шанс обсохнуть, так что мы не будем выглядеть такими оборванцами, когда войдем в порт".


"У нас мало что осталось на продажу", - сказал его двоюродный брат. "Об этом не стоит беспокоиться".


"Возможно, мы вернемся туда на днях", - сказал Соклей. "Люди будут помнить. Они всегда помнят скандал". Ему не нужно было читать историю, чтобы быть уверенным в этом, и он был слегка шокирован, когда Менедем только пожал плечами. Он не понимает ничего, кроме настоящего момента, печально подумал Соклей. Может быть, именно поэтому он так часто попадает в неприятности из-за женщин. Ему никогда не приходило в голову поинтересоваться, что Менедем думал о нем в тот момент.


Они не добрались до Каллиполиса до наступления ночи и бросили якорь у берега. Мужчины немного поворчали по этому поводу. Соклей удивился их логике. Они только что ясно дали понять, что не хотят рисковать, сходя на берег, но все равно не хотят оставаться в море? Что это оставляло? Он представил, как "Афродита" парит в воздухе на высоте нескольких сотен кубометров. Дедал и Икарос могли бы тогда добраться до корабля, но он не представлял, как это сделает кто-то другой.


Воображение Менедема было более практичным: "Я не планировал задерживаться на ночь в Каллиполисе, но, думаю, так будет лучше, дать мужчинам возможность выпить и выпить".


"Хорошая идея, шкипер", - сказал Диокл. Если бы гребец счел это хорошей идеей, Соклей не стал бы с ним спорить.


Когда на следующее утро они добрались до Каллиполиса, оказалось, что он расположен на острове недалеко от итальянской материковой части, так же как Ортиджа лежала недалеко от побережья Сицилии. Однако Каллиполис никогда не расширялся за пределы своего острова так, как это сделали Сиракузы. Она оставалась тем, чем были многие колонии Великой Эллады в их ранние дни: эллинским форпостом на краю земли, полной варваров.


Несмотря на свое название, Соклей не произвел впечатления особенно красивого города. Когда он сказал это, Менедем рассмеялся над ним. "А как, по-твоему, они должны были это назвать? Какополис?" - спросил его кузен. "Им бы понравилось пытаться заманить поселенцев в полис с таким названием, не так ли? Уродливый город?"


"Хорошо, я понимаю твою точку зрения", - сказал Соклей. "Но если бы ты нашел землю, полную снега и льда, ты бы не назвал ее зеленой землей, не так ли?"


"Я бы сделал это, если бы хотел, чтобы кто-нибудь жил там со мной", - ответил Менедем. "Но я хороший родосец. Я даже не хочу думать о снеге и льду, позволь одному жить с ними ".


"Однажды, когда я был в Афинах, действительно шел снег", - сказал Соклей. "Это было красиво, но, Зевс!было холодно". Он вздрогнул при воспоминании.


"Нам не нужно беспокоиться об этом здесь", - сказал Менедем. "У нас есть немного вина, и у нас есть немного шелка. Посмотрим, сможем ли мы их разгрузить. И" - он погрозил пальцем Соклею - "нам не нужно говорить каллиполитанцам, что мы думаем об их полисе".


"Я понимаю", - сказал Соклей. "Мы скажем им, что земля зеленая".


Его кузен рассмеялся. "Именно. Именно это мы и сделаем".


При взгляде со своих узких извилистых улочек Каллиполис был еще менее привлекательным, чем с улицы. Поскольку остров был не очень большим и заселялся веками, местные жители использовали все возможное пространство. Многие из их зданий были двух- и трехэтажными. Они склонялись друг к другу над улицами, делая их еще ближе, темнее и вонючее, чем они были бы в противном случае.


Это была одна из первых вещей, поразивших Соклея в этом месте. Вторая не заняла много времени. "Ты заметил, что никто не улыбается?" он сказал. "У каждого на лице хмурое выражение".


"О чем тут смеяться?" Вернулся Менедем."Если бы ты жил в жалком маленьком городке у черта на куличках, насколько счастливым ты был бы?" Они, вероятно, гадают, схватят ли их варвары завтра или послезавтра ". Поскольку он был вынужден быть прав, Соклей не стал развивать эту тему дальше.


Им пришлось спросить дорогу к агоре. По пути туда они миновали несколько отрядов солдат-наемников: одни эллины, другие итальянцы в довольно обычных шлемах, но в необычных, почти треугольных кирасах, которые, по мнению Соклеоса, почти не прикрывали грудь. Наемники выглядели не более жизнерадостными, чем обычные каллиполитанцы.


Менедем никогда не был из тех, кого можно оставить в покое. Указав на солдат, он сказал: "Вы видите?"


И Соклей вынужден был признать: "Я понимаю".


Рыночная площадь выглядела так, словно была больше, чем была на самом деле. Здания окружали ее со всех сторон, как сорняки, растущие на краю поля. Люди, покупающие и продающие, сбились в кучу в тени, отбрасываемой зданиями. Судя по тому, как торговцы и клиенты то и дело оглядывались через плечо, они могли подумать, что, пока они не смотрят, появятся новые здания.


"Прекрасное вино с Хиоса! Прозрачный шелк с Коса! Ароматные родосские духи!" Голос Менедема разнесся по агоре, отражаясь эхом от зданий, которые, казалось, склонились к нему со всех сторон площади. Люди глазели, словно гадая, кем был этот громкий незнакомец. Он определенно производил больше шума, чем полдюжины местных жителей."Клянусь египетским псом", - пробормотал он, - "Я думаю, что здесь так много призраков, как духов мертвых в "Одиссее"".


"Прекрасное вино и прозрачный шелк оживят любого, если он даст им хоть полшанса", - заметил Соклей.


Менедем бросил на него насмешливый взгляд. "Ты можешь так говорить, когда хочешь ударить меня чем-нибудь по голове всякий раз, когда я выхожу куда-нибудь и хорошо провожу время?"


"Да, я так говорю", - ответил Соклей. "Я также говорю, что для всего есть время и место, а ты не имеешь ни малейшего представления о том, когда и где".


"Я думаю, ты просто ревнуешь и используешь модные разговоры, чтобы скрыть это", - сказал Менедем и вернулся к демонстрации их товаров, прежде чем Соклей смог сделать что-либо, кроме возмущенного, бессвязного протеста. Соклей провел некоторое время, размышляя, не оклеветал ли его кузен. Он думал так, но не был уверен, и это его беспокоило.


Ему недолго оставалось оставаться невозмутимым. На этой довольно приглушенной агоре дерзкие, хриплые выкрики Менедема привлекали людей гораздо охотнее, чем, скажем, на Родосе.Портной и содержатель борделя чуть не подрались из-за длины шелка, который Эностратос привез с "Афродиты". Только когда Соклей сказал: "У нас достаточно еды для вас обоих, лучшие", они перестали свирепо смотреть и рычать друг на друга. В конце концов, владелец борделя тоже купил немного духов, на что асСостратос и надеялся.


Когда мужчина в прекрасном хитоне сказал: "Вы позволите мне попробовать немного вашего прекрасного вина?" - и Соклей, и Менедем смущенно замолчали. Они не перетащили анамфору с торговой галеры на рыночную площадь. Они говорили о продаже Ариусиана в Каллиполисе, но на самом деле не верили, что смогут.И теперь их неудача уменьшала их шансы.


Соклей отшвырнул бы оборванца-каллиполит, но этот парень выглядел так, словно мог позволить себе лучшее. "Если вы будете так любезны остаться здесь, сэр, я принесу банку с корабля. Я ненадолго".


"У вас должно быть что-нибудь под рукой", - сказал местный житель. Поскольку это было правдой, Соклею оставалось только опустить голову и поспешить прочь.


Никто на борту "Афродиты" не проявлял энтузиазма по поводу того, чтобы водрузить амфору на шест для переноски и доставить ее на агору, но Аристидас и Телеутас это сделали. По дороге на рыночную площадь Телеутас угодил ногой в яму на грязной улице. Он что-то пробормотал. Шест соскользнул с его плеча. Только отчаянная хватка Бисострата удержала амфору от разбития.


"Это было быстро", - сказал Аристидас, когда Соклей помог Телеутасу вновь взвалить на себя ношу.


"Я думал о том, что сказал бы Менедем, если бы мы вернулись на агору с несколькими черепками и сказали нашему покупателю, что он может их облизать", - ответил Соклей. Аристидас и Телеутас оба рассмеялись, но он не шутил.


Они воткнули заостренный конец амфоры в грязь, когда добрались до площади. Соклей соскреб смолу с пробки и достал ее. Им пришлось позаимствовать чашу у гончара на агоре. То же самое произошло в Помпее.Соклей сделал мысленную пометку что-нибудь предпринять по этому поводу, в то же время задаваясь вопросом, вспомнит ли он об этом, когда "Афродита" отчалит от Каллиполиса. Каллиполит пригубил вино. Как он ни старался, у него не получалось сохранить невозмутимое выражение лица. "Должен признать, этого стоило дождаться", - сказал он. "Сколько за банку?"


"Шестьдесят Драхмай", - ответил Менедем, как когда-то в Помпее.


Этот эллин взвыл громче, чем кто-либо из помпейцев. Они с Менедемом перебрасывались аргументами туда-сюда, когда кто-то заорал: "Сукины дети! Вы, широкозадые, пожирающие дерьмо ублюдки!" намного громче, чем Менедем, восхвалявший достоинства своего шелка, вина и духов - другими словами, достаточно громко, чтобы заглушить все остальные звуки на агоре.


"О-о", - сказал Соклей - тихо, но с большой искренностью. Они с Менедемом лениво размышляли о том, что случилось с Алексидамосом, вороватым наемником. Теперь они узнали. Соклей, на этот раз, мог бы обойтись без просветления.


"Сбрось меня со своего вонючего корабля, ладно?" Крикнул Алексидамос еще громче, чем раньше. "Оставь меня на съедение варварам, ладно?" У него не было копья, но он обнажил меч и рысцой направился к людям с "Афродиты".


Соклей не носил меча.Менедем тоже. Как и два других моряка с "Акатоса". В полисе мало кто носил мечи. Если бы человек не был в безопасности среди своих собратьев-эллинов, где бы он был? Нигде, пронеслось в голове Соклея.


"Остановите его!" - воскликнул кто-то. Но, казалось, никто не стремился остановить Алексидамоса. Кто захотел бы попытаться безоружным остановить человека с мечом в руке и жаждой убийства в глазах?И, насколько знают все эти люди, у него действительно есть веская причина желать нам мести. Были времена, когда Соклей жалел, что он не настолько хорош, чтобы понимать точку зрения другого человека.


"Добрый день", - сказал каллиполит, который торговался с Менедемом. Его уход продемонстрировал такой разворот скорости, который не опозорил бы спринтера на Олимпосе или любом другом всеэллинском фестивале. Когда Соклей оглянулся, чтобы попросить помощи у Аристидаса и Телеутаса, последнего он тоже не увидел. Он выругался себе под нос. Он спотыкается на улице и убегает от неприятностей. Много ему прощаний!


"Сукины дети!" - снова крикнул Алексидамос. "Брошенные катамиты!"


Аристидас выглядел готовым пуститься наутек, когда разъяренный наемник бросился через агору. То же самое, если уж на то пошло, сделал и Менедем. Двоюродный брат Соклеоса был по-своему отличным спринтером. Хотел бы я быть таким, подумал Соклеос. Но если я побегу, он догонит меня сзади. Какой мужчина хочет получить смертельную рану в спину?


Соклей вовсе не хотел этой смертельной раны. Поскольку бегство не принесло бы ему пользы, он наклонился, поднял камень из грязи и со всей силы швырнул его в Алексидамоса. Если бы он перешел на другую сторону, ему пришлось бы нелегко - о чем он сделал паузу, чтобы подумать только позже. Но к тому времени Алексидамос был всего в трех или четырех шагах от него; Соклей ждал слишком долго, чтобы вообще что-либо предпринять. Камень угодил наемнику прямо в нос.


Мокрый шлепок заставил желудок Эостратоса дернуться. Брызнула кровь, когда нос Алексидамоса, уже изуродованный шрамом, расплющился и был разбит. Алексидамос издал громкий вопль боли. Он продолжал наступать, но его руки, включая ту, что с мечом, потянулись к лицу.


Менедем прыгнул на него.Соклей схватил его за правую руку и вывернул клинок у него из рук.Аристидас добавил к борьбе свой вес. Они втроем быстро усмирили наемника.


Пока Соклей помогал удерживать Алексидамоса, он прислушивался к болтовне каллиполитанцев вокруг."Должны ли мы схватить их?" - спросил кто-то.


"Я не понимаю, зачем", - сказал кто-то другой. "Они только защищались. Он напал на них без видимой мне причины". Бормотание согласия, которое раздалось, в немалой степени успокоило Соклеоса.


Третий местный сказал: "Если солдат думает, что с ним поступили несправедливо, то лучше ему отвести их в суд, чем резать на куски". Это вызвало еще больше бормотания в знак согласия. Парень добавил: "Он, должно быть, думает, что он итальянец или дикий кельт, раз ведет себя так, как он вел себя".


Менедем отвлек Состратоса, сказав: "Я не знал, что ты можешь так метко бросать".


"Ни Диди", - ответил Соклей, чем рассмешил Менедема. Соклей продолжал: "Я сделал то, что должен был сделать. По необходимости, бросание" - перефразировка гомеровского "По необходимости, бегство".


"Я понимаю". По его улыбке Менедем уловил намек так же, как и стоящую за ним правду. "Возьми меч этого милого парня, Аристидас. Мы не хотим, чтобы это снова попало к нему в руки ".


"Мы были уверены, что нет", - согласился впередсмотрящий. "Но он никогда больше не будет красивым, особенно с его носом, похожим на свеклу, на которую вы только что наступили".


"Очень жаль". Соклей и Менедем заговорили вместе. Менедем добавил: "Куда исчез этот трусливый негодяй Телеут? Клянусь богами, мне следовало бы сбросить его с корабля."


Прежде чем Соклей смог ответить на это, на соседней улице поднялась суматоха. Телеутас снова появился на агоре во главе дюжины матросов, несущих разнообразные орудия майхема. Когда он остановился, чтобы оглядеться и выяснить, что произошло, выражение его лица сделало бы честь комической маске. "Я тебе даже не был нужен", - возмущенно сказал он.


"Ну, теперь, когда ты это заметил, нет", - ответил Соклей. "Но в любом случае спасибо, что привел помощь".


"Я все еще думаю, что он просто сбежал", - пробормотал Менедем. Но он не стал больше ничего бормотать, Фортелеутас вернулся быстро, и подкрепление, которое он привел, могло оказаться полезным.


"Что нам делать с Алексидамосом здесь?" Спросил Аристид.


"Одной из полезных вещей, которые ты мог бы сделать, было бы вытащить этот кинжал из ножен у него на поясе", - сказал ему Соклей. После того, как Аристидас сделал это, Соклей сказал: "Послушай меня, Алексидамос".


"К черту тебя, вонючий сын шлюхи". Голос Алексидамоса звучал не совсем правильно.Он, вероятно, не мог нормально дышать через этот поврежденный нос. "Ты назвал меня. Пусть боги проклянут тебя навеки".


"Это то, что ты получаешь за то, что ты вор", - ответил Соклей. "Я тебе однажды сказал, тебе лучше меня выслушать. Если мы тебя отпустим, ты оставишь нас в покое после этого?"


Последовала продолжительная тишина, прерываемая влажным сопением, когда наемник боролся за воздух. Наконец, он сказал: "Как я могу сказать "нет"?"


Менедем заговорил раньше, чем это смог сделать Острат: "Тебе лучше иметь это в виду, когда ты говоришь "да". В противном случае мы могли бы с таким же успехом перерезать тебе горло и отдать в жертву попутному ветру, как это сделал Агамемнон со своей дочерью перед отплытием в Трою."


Учитывая несчастья, постигшие Агамемнона после того, как он принес в жертву Ифигению, это не показалось Соклею самой мудрой угрозой. Но Алексидамос не был склонен к литературной критике. "От тебя больше проблем, чем ты того стоишь", - прорычал он. "Ты показал мне это уже дважды".


Менедем вопросительно посмотрел на Соклеоса. Соклеос был слегка удивлен, обнаружив, что с его мнением считаются. Он пожал плечами и сказал: "Я не думаю, что мы добьемся от него лучшего обещания. Либо отпусти его, убей его, либо оставайся здесь и подавай на него в суд".


"Пусть этого не случится!" Воскликнул Менедем. "Возможно, мы застряли навсегда, и у нас нет времени, чтобы тратить его впустую". Он ослабил хватку на наемнике.Соклей и Аристид последовали его примеру. Менедем сказал: "Хорошо, Алексидамос. Считай, что тебе повезло".


Осторожно, Алексидамос почувствовал его нос. Он шипел от боли при малейшем прикосновении и проклинал кровь на кончиках пальцев. По его лицу тоже текло, но он не мог этого видеть. "Повезло?" сказал он. "Я собираюсь быть уродливым до конца своих дней из-за тебя", - Вспомнив, что у него не было преимущества, он позволил себе пару отборных эпитетов.


"Тебе повезло", - сказал Соклей. "У тебя еще есть остаток твоей жизни". Даже несмотря на то, что я сделал все возможное, чтобы снести твою голову с плеч, когда бросил тот камень. "Вы были готовы отнять у нас наши, точно так же, как пытались отнять у нас павлиновые яйца".


Алексидамос не ответил. Он отшатнулся, все еще истекая кровью. "Пусть мы никогда больше не увидим его", - сказал Менедем.


"Я думал, мы устали от него, когда выбросили его на берег, - сказал Соклей, - а потом, особенно когда мы не увидели его в Тарасе".


"Я тоже", - сказал его кузен. "Завтра мы уезжаем. До тех пор мы можем держать здесь достаточно людей, чтобы убедиться, что он ничего не предпримет. Если бы мы не провели две ночи подряд в море, и если бы это не был последний шанс перед отплытием обратно в Элладу Позволить мужчинам получить свою долю вина и женщин, я бы покинул порт сейчас."


"Ты так говоришь?" Требовательно спросил Соклей. "Ты говоришь это после того, как рискнул всем во время путешествия в Сиракузы?"


Пожав плечами, Менедемос ответил: "Мы заработали много денег в Сиракузах. Я не вижу здесь особых шансов на прибыль, а ты?"


"Никто не мог извлечь из Каллиполиса такой прибыли, в том числе и каллиполитяне". Соклей говорил с большой убежденностью. Он также говорил тихо, чтобы никто из этих каллиполитов не услышал его и не подумал, что он оклеветал их город. Он намеревался, но не хотел, чтобы они это знали.


Мгновение спустя Менедем изобразил широкую, искусственную улыбку. "Привет, лучший", - сказал он местному жителю, который торговался за прекрасный хиан, когда неожиданно появился Алексидамос. "Рад видеть тебя снова".


"Все, э-э, утряслось?" спросил каллиполит. Затем он сам ответил на свой вопрос: "Да, я вижу, что утряслось. Ну и отлично. На чем мы остановились?"


"Мы были прямо там", - ответил Менедем. И мы оставались здесь, в то время как ты бежал, как кролик, со сворой касторианских гончих Гиппариноса, лающих тебе на пятки, подумал Сократо. Он шумно выдохнул через нос вместо того, чтобы вздохнуть. Слишком часто ведение бизнеса с мужчиной означало, что ты не мог сказать ему, что ты о нем думаешь. Спокойно Менедем продолжил: "Вот, почему бы тебе еще раз не попробовать вино, которое, должно быть, особо благословил сам Дионис? Настоящий ариусианин из Хиоса приезжает в Каллиполис не каждый день и не каждый год".


Чаша, которую они позаимствовали, разбилась в драке с Алексидамосом. Им пришлось заплатить за нее и взять другую у гончара. Когда местный житель во второй раз попробовал сладкое золотистое вино, его глаза расширились. Соклей улыбнулся про себя; он видел это раньше. Каллиполитанцу пришлось приложить немало усилий, чтобы скрыть нетерпение в голосе, когда он сказал: "Итак, вы назвали какую-то смехотворную цену до того, как начался переполох".


"Шестьдесят драхмай теамфора", - спокойно повторил Менедем.


"Да", - сказал местный. "Я имею в виду, нет. Я думал, что это то, что ты сказал, и я не буду за это платить. Я дам тебе двадцать, и ни драхмой больше".


"Добрый день, сэр". Менедем вежливо склонил голову. "Было приятно побеседовать с вами".


"Ты с ума сошел?" - сказал каллиполит. "Тебе пришлось открыть кувшин, чтобы дать мне образец. Он не выдержит - вино никогда не выдерживает, только не после того, как ты достанешь амфору. Сколько вы получите за уксус? Вам лучше принять то, что я предлагаю, и быть благодарным, что вы платите столько ".


Его самодовольная улыбка говорила о том, что он уже играл в эту игру с торговцами раньше. Вероятно, с несколькими из них это сходило ему с рук. Еще один мелкий рубака из маленького городка, подумал Соклей.Вслух он сказал: "Доброго вам дня, сэр, как сказал мой кузен. И к воронам с тобой тоже". Ему не нужно было тратить вежливость на мошенника.


Глаза каллиполитанца снова расширились, на этот раз с удивлением иного рода. "Но ... но..." - он запнулся. "Ты должен продать товар, и ..."


Соклею нравилось спать с некоторыми девушками меньше, чем смеяться в лицо местным. "Мы не должны совершать проклятых поступков, о дивная". Не в первый раз он украл сардоническое приветствие Сократа. "Мы только что прорвали блокаду карфагенян, чтобы доставить зерно в Сиракузы. У нас больше серебра, чем мы знаем, с чем делать, друг. Если вы не хотите ариусианского - и если вы не хотите платить за него нашу цену - мы отдадим кувшин нашим морякам, чтобы они выпили."


"Никогда в жизни со мной так не разговаривал американец", - сказал каллиполит.Соклей поверил в это. Все, что он сделал, это пожал плечами. Менедем последовал за ним. Каллиполит что-то бессловесно пробормотал, затем замедлил шаг. "О, очень хорошо. Если ты настаиваешь на том, чтобы быть неразумным, я полагаю, я могу отправиться в тридцатидрахмай."


Обычно это было бы началом ссоры. Ссора началась до того, как Алексидамос вмешался в происходящее. Сейчас Соклей просто покачал головой. Он сказал: "Нет", - и больше ни слова.


"Значит, тридцать пять". Местный покраснел. Гнев или смущение?


Смущение, рассудил Соклей. "Мой кузен сказал тебе шестьдесят", - сказал он. "Так и будет, шестьдесят". В кои-то веки у него была свобода не заботиться о том, продал он вино или нет. Это было волнующе, как будто он сам пару раз быстро пригубил амфору.


"Ты ведешь себя неразумно", - запротестовал каллиполит. "Вот, сейчас - я дам тебе сорок драхманов. Это больше, чем стоит твой драгоценный Хиан."


"Нет", - снова сказал Соклей. "Наша цена шестьдесят. Если вам нужно вино, вы заплатите его".


И человек из Каллиполиса действительно заплатил. Ему потребовалось некоторое время, чтобы уговорить себя, и он попытался убедить двух родосцев согласиться на сорок пять, пятьдесят и пятьдесят пять драхм в первую очередь. Соклей зевнул ему в лицо. Менедем, который мог быть самым обаятельным из мужчин, когда хотел, повернулся спиной. Каллиполит потопал прочь. Когда он вернулся, ведя за собой раба, он швырнул кожаный мешок, полный драхмая Ацострата, почти с такой же силой, с какой Соклей швырнул камень в Алексидамоса.Соклей тщательно пересчитал монеты, прежде чем склонить голову перед своим двоюродным братом.


Когда местный житель попросил раба отнести амфору обратно к его дому, Соклей вздохнул и сказал: "Таким образом, мы прощаемся с нашей короткой остановкой в Каллиполисе, маленьком полисе, где никогда не происходит ничего интересного".


Менедем уставился на него, затем начал смеяться. "Если бы только это было так", - сказал он.


"Теперь нам остается только надеяться, что Алексидамос не нападет сегодня ночью на кого-нибудь из наших моряков, ползающих по тавернам", - сказал Соклей.


"Нет". Его родственник вскинул голову. "Если этот ненавистный богам наемник в какой-либо форме, чтобы напасть на наших парней сегодня вечером после того, что ты сделал с его клювом, он крепче, чем Тал, человек, сделанный полностью из бронзы".


Соклей обдумал это. "Что ж, возможно, ты прав".


Диокл стучал своим бронзовым квадратом молотком достаточно сильно, чтобы заставить многих матросов "Афродиты" вздрогнуть, когда торговая галера покидала гавань Каллиполиса. Менедемос наклонился к своей дрянной команде и одарил их улыбкой человека, который оставался трезвым. "Следующая остановка, ребята, Эллада", - сказал он.


Он получил несколько ответных улыбок. Он также получил несколько ответных стонов. Диокл сказал: "Некоторые из них не хотят жить достаточно долго, чтобы добраться до Эллады".


"Но сегодня днем они все умрут", - ответил Менедем. "Похмелье тебя не убивает. Ты просто хочешь, чтобы это произошло".


Соклей поднялся на кормовую палубу. "И как же мы вернемся на Родос?" спросил он. "Снова вокруг мыса Тайнарон или через диолкос через Коринфский перешеек?"


"Я пока не знаю", - ответил Менедем. "У нас есть хорошее представление о рисках на Капетайнароне. Но кто знает, что произошло в Коринфе и его окрестностях, пока мы были здесь, в Великой Элладе? Как мы можем догадаться, следует ли нам использовать диолкост, пока мы не знаем, кто контролирует полис?"


"Хммм", - сказал Соклей, а затем: "В тебе что-то есть, в этом нет сомнений".


"Мило с твоей стороны признать это", - сказал Менедем. Его кузен скорчил ему гримасу. Не обращая на это внимания, он продолжил: "Мы можем зайти в Коркиру и послушать новости там, прежде чем решим, что делать".


"Ты не собираешься плыть на юго-восток к Закинтосу и повернуть тем путем, которым мы пришли?"


"Нет. В сезон парусного спорта становится слишком поздно, чтобы я мог так много времени проводить на открытом море", - ответил Менедем. "Журавли довольно скоро улетят на юг на зимовку, и после этого мало кому захочется много делать на воде. Как Аристофан выразился об этом в "Птицах"?"


"Я не знаю. Как он выразился?" Сказал Соклей. "Если ты помнишь это, это, вероятно, было скверно".


"Это нечестно", - возмущенно сказал Менедем. "Аристофан мог написать прекрасные стихи вообще о чем угодно".


"А иногда и вообще ни о чем", - сказал Соклей.


"Не здесь", - сказал Менедем. "Это звучит примерно так:


"Время сеять, когда журавль-каркающий перелетает в Ливию, Который велит капитану корабля бездействовать, свесив рулевое весло".


"Ну, хорошо.Это неплохо", - согласился Соклей.


"Думаешь, ты сможешь вынести такую щедрость?" Сказал Менедем. Он любил Аристофана как за его поэзию, так и за его непристойное остроумие. Соклей, он знал, восхищался некоторыми из них, но не хотел иметь ничего общего с развратом, который шел рука об руку с ними.


К его удивлению, его родственник серьезно ответил: "Быть щедрым по отношению к Аристофану для меня нелегко, ты знаешь. Если бы не то, как он представлял Сократа в облаках, афиняне, возможно, не решили бы заставить его пить цикуту ".


"Он мертв уже сто лет..." - начал Менедем.


"Не совсем бесконечно", - вмешался Соклей.


"Тогда не совсем девяносто. Прекрасно. Почему ты так переживаешь из-за этого?"


"Потому что он был великим и порядочным человеком", - ответил Соклей. "Это достаточная причина - более чем достаточная. Они не настолько распространены, чтобы мы могли позволить себе их потерять".


"Из всего, что я слышал, он был назойливым старым любителем совать нос в чужие дела", - сказал Менедем. "Даже если бы Аристофан не сказал о нем ни слова, множество людей все еще хотели бы избавиться от него".


На мгновение Соклей выглядел таким потрясенным, как будто сказал, что Зевса не существует - даже более потрясенным, чем это, поскольку некоторые яркие молодые люди в наши дни осмеливались сомневаться в богах. Но его кузен, как обычно, подумал, прежде чем заговорить. Наконец, он сказал: "Возможно, в этом есть доля правды. Он никогда особо не беспокоился о том, что подумают другие люди, прежде чем открыть рот. Платон очень ясно это объясняет ".


"Тогда вот ты где", - сказал Менедем. "Если это была его собственная вина, почему ты обвиняешь Аристофана?"


"Я не говорил, что это была его собственная вина".


"Ha! Теперь ты налегаешь на весла. Ты можешь идти в ту или иную сторону, о лучший, но ты не можешь попробовать того в обе стороны сразу ", - сказал Менедем.


"Я думаю, ты пытаешься быть настолько трудным, насколько можешь", - сказал Соклей.


"Я бы предпочел поговорить о философии - или посплетничать о философах, что не совсем одно и то же, - чем думать о пиратах", - сказал Менедем. "Поскольку обычно меня это не волнует, тебе лучше поверить, что пираты меня беспокоят".


"Вы могли бы принять решение направиться на Закинтос вместо того, чтобы идти коротким путем через Ионийское море", - сказал Соклей.


Менедем тряхнул головой. "Я же говорил тебе, слишком близко к сезону журавлиных полетов. Слишком велика вероятность того, что разразится шторм, чтобы я мог совершить долгое путешествие через открытое море.Но пираты будут на свободе. Они узнают, о чем думают честные шкиперы, ненавистные богам ублюдки."


На этот раз, однако, обычно осторожный Соклей оказался смелее из них двоих. "Я все еще думаю, что ты слишком сильно беспокоишься", - сказал он. "Если пират увидит наш корпус, что он подумает? Он подумает то же самое, о чем уже подумала половина рыбаков в Великой Элладе - и в Эгейском море тоже: что мы сами пираты. В конце концов, мы совсем не похожи на круглый корабль. И он оставит нас в покое."


"Будем надеяться, что ты прав". Менедем оглянулся через плечо на скалы Япигии, самой юго-восточной точки Италии. Скоро оно скроется из виду, и "Афродита" не будет видна с суши до тех пор, пока Коркира, или материк Эллады, или Македония не выползут из-за восточного горизонта. "Но собаки едят собак. Почему пираты не должны есть пиратов?"


"Ты сам сказал: у нас на борту достаточно людей, чтобы устроить хороший бой", - сказал Соклей.


Смех Менедема был менее жизнерадостным, чем ему хотелось бы. "Что ж, может быть, мы узнаем, так ли я умен, как сам о себе думаю".


У них появился шанс выяснить это раньше, чем ему хотелось бы. Не Аристид прокричал: "Парус, хо!" - а матрос, который мочился с кормы "Афродиты".Менедем обернулся, чтобы посмотреть через плечо, как он смотрел на мыс Лапигия. Он должен был следовать за указующим пальцем моряка, чтобы заметить парус, который не сильно отличался по цвету от неба или моря. Кто бы ни был капитаном этого корабля, он не хотел, чтобы его видели.


"Быстро", - заметил Диокл, когда парус стал больше и показался корпус. Он тоже был выкрашен в зеленовато-голубой цвет, чтобы не выделяться на фоне волн и неба."Почти обязан стать пиратом, с такой скоростью и такой раскраской".


"Я думал о том же". Менедем повысил голос: "Возьмите свое оружие, люди. Возможно, у нас на руках будет битва".


Шкипер того другого корабля наверняка производил расчеты относительно "Афродиты". Да, это была галера, но она не пыталась замаскироваться и находилась на бимсе для гребного судна. Это делало ее акатосом, а не пентеконтером или гемиолией - возможно, сама она не пиратский корабль, но все же судно с грозным экипажем, к которому нельзя относиться легкомысленно.


Когда Менедем получше рассмотрел пиратский корабль, он увидел, что он был не таким длинным и низким, как он ожидал. Она несла два ряда весел, хотя скамейки гребцов на верхней палубе за мачтой можно было в спешке убрать, чтобы закрепить мачту, рей и отплыть. "Гемиолия", - заметил Соклей, поднимаясь на палубу кормы: он заметил то же самое.


"Что было бы характерно для пирата даже без ее покраски", - сказал Менедем. "От гемиолии мало пользы, разве что воровать с тихоходных кораблей и убегать с быстроходных".


"Из них могли бы получиться военные помощники", - сказал Соклей, который иногда проявлял себя слишком хорошо в рассмотрении всех сторон вопроса, чтобы удовлетворить Менедема.


Но "гемиолия", появившаяся позади "Афродиты", была, без сомнения, пиратом, не оспариваемым даже Фромсостратосом. Менедем, который не мог самостоятельно снять мачту, мог приказать поднять парус до реи и полностью укомплектовать весла, что он и сделал. Как он делал дважды до этого, он повернул свой корабль к пирату, показывая, что готов к бою, если этого захочет его шкипер.


Этот шкипер не сбежал, как сделали двое других. Но он также не атаковал торговую галеру.Вместо этого он прокричал через пару плетр морской воды: "Эй! Вы возвращаетесь из Италии? Какие новости?" В его греческом чувствовался своеобразный акцент, возможно, македонский, скорее эпиротский.


"У тебя есть новости о Хелласе?" Крикнул Менедем в ответ. Пиратский капитан кивнул, что оказалось его эпиротом или чем-то в этом роде - македонцы склонили головы, как подобает эллинам. Менедем продолжал: "Я обменяю то, что я знаю, на то, что ты делаешь. Я не отдам это просто так".


"Все в порядке", - крикнул другой капитан. "Говорю тебе, Полиперхон по-прежнему владеет Коринфом, перешейком и Сикионом к западу, и он подружился с аитолийцами к северу от Коринфского залива".


Это стоило знать.Менедем рассказал о стремительном походе Агафокла в Африку, за которым по пятам следовал карфагенский флот. "Я не знаю, как долго он будет сражаться там, но война между Карфагеном и Сиракузами уже не будет прежней".


"Насчет этого ты прав, торговец", - согласился пират. "Говорю тебе также, Полиперхон привез из Пергама юношу по имени Геракл, сына Александра Македонского и Барсины. Он говорит, что сделает юношу царем Македонии ".


"На самом деле он не сын Александра", - тихо сказал Соклей. "Он просто притворщик, которого возвысил Антигонос... я думаю".


"Я знаю это - я слышал те же истории, что и ты", - ответил Менедем. "Но кем бы ни был Херелли, его достаточно, чтобы заставить Кассандра устроить истерику в Македонии".


"Ну, да", - сказал Соклей. "Когда вы думаете о том, что Кассандрос сделал Александру и Роксане, вы знаете, что он не хочет, чтобы наследники македонского трона разгуливали на свободе. Они вредят его собственному положению".


"Что делает Полемайос?" Менедем окликнул пирата.


"Он все еще на юге Пелопоннеса", - ответил парень. "Если бы это был я, я бы не пошел туда, где Антигон мог бы добраться до меня. Если бы старый Одноглазый поймал своего племянника сейчас, держу пари, он сохранил бы ему жизнь на месяцы."


"Вероятно, ты прав", - сказал Менедем. "Говоря об Антигоне, что ты знаешь о войне между ним и Птолемеем?"


"Ничего особенного", - сказал пират, пожимая плечами. "Кому какое дело, что происходит далеко на востоке?" Казалось, ему внезапно наскучили разговоры вместо грабежа, и он отдал приказы своей команде. "Гемиолия" скользила на юг, выискивая добычу более легкую, чем "Афродита".


"В какую сторону ты пойдешь?" Спросил Соклей.


"Там, в Коринфе, у Полиперхона проблемы с Кассандром и Полемеем обоими", - сказал Менедемосс. "Я думаю, это делает мыс Тейнарон лучшим выбором". Соклей прищелкнул языком между зубами, но не попытался сказать ему, что он неправ.


12


"Телос позади нас в последний раз", - сказал Соклей. Его кузен скорчил ему гримасу, потому что название Эгейского острова звучало почти так же, как слово "наконец". Улыбнувшись Менедему, он указал на восток. "А там впереди Родос".


"Тоже неплохо", - сказал Менедем. "Невозможно угадать, сколько еще продержится приличная парусная погода".


"Ты ворчишь по этому поводу с тех пор, как мы покинули Сиракузы", - сказал Соклей. "Погода не могла быть намного лучше".


"Это правда, но ему не обязательно было оставаться хорошим", - ответил Менедем. "А когда ты когда-нибудь знал моряка, который не беспокоился бы о погоде?"


Соклей не ответил на это. Он посмотрел на птиц над головой, улетающих на юг на зимовку. И действительно, там была длинная, беспорядочная вереница журавлей, больше любой другой птицы, которую она могла видеть. Аристофан был прав. Но он все равно ошибался насчет Сократа, подумал Соклей.


Если бы он сказал это, то затеял бы настоящую ссору, а сейчас ему не хотелось ссориться, не с Теафродитом, который был так близко к дому. Вместо этого он выбрал то, что считал безобидным."Будет здорово вернуться к нашей семье".


Но его кузен только хмыкнул. "Может, это и к лучшему для тебя", - сказал он наконец. "Подожди. Мой отец скажет, что он мог бы поступить лучше и заработать больше денег".


Возможно, он прав, подумал Соклей. Дядя Филодемос никогда не бывает доволен. вслух он сказал: "Почему бы тебе просто не улыбнуться, не склонить голову и не сказать ему, что он обязан знать лучше всех?"


"Ха!" Менедем закатил глаза. "Во-первых, он хорошо выругался, но не знает лучше всех. И, во-вторых, если бы я сказал ему, что он это сделал, он упал бы замертво от удара. Я не хочу, чтобы его кровь была на моих руках даже случайно, как Ойдипуш сделал с Лайосом ".


И ты такой же тупорожденный, как твой отец, и ты не уступишь ему даже в лепешке из ячменного зерна. Еще одна вещь, которую Соклей счел за лучшее не говорить. Он сказал: "Спорите вы двое или нет, он будет рад вас видеть. Мы вернулись целыми и невредимыми, мы потеряли только одного человека и заработали деньги. Чего еще он мог желать?"


"Конечно, больше денег", - ответил Менедем.


"О, фуф!" - сказал Соклей. "Как только мы войдем в порт, семья устроит празднование, о котором полис будет гудеть всю зиму. Твой отец не сделал бы этого, если бы ты была ему безразлична, и ты это знаешь. Мои мать и сестра позеленеют от зависти, потому что они не мужчины и не смогут прийти ".


"Может быть". Менедем изо всех сил старался, чтобы его голос звучал неубедительно. "Интересно, будет ли второй жене моего отца вообще не все равно".


"Конечно, она согласится", - сказал Соклей. "Баукис молода - я помню это по свадьбе, хотя, естественно, сомневаюсь, что видел ее с тех пор. Ей захочется чего-нибудь, о чем она сможет посплетничать со своими друзьями ".


"Может быть", - снова сказал Менедем. Он отвернулся от Соклея, явно не желая обсуждать это дальше. Соклей задумался, не сердится ли он на своего отца за повторную женитьбу после смерти его матери. Если у дяди Филодемоса родится сын от его новой жены, это усложнит семейное наследство.


По мере того, как "Афродита" приближалась к островам, остров все больше и больше простирался до горизонта. "Вина выглядят хорошо", - сказал Соклей, хотя он был слишком далеко, чтобы сделать какое-либо реальное предположение о том, как они выглядят. Это позволило ему поговорить о чем-то помимо семьи, чего Менедем явно не хотел делать. Изо всех сил стараясь завязать легкую беседу, которую его кузен вел так, словно это было от природы, он продолжил: "Не то чтобы мы когда-нибудь получали шестьдесят драхманов за амфору, если отправим родосцев в Великую Элладу".


"Нет", - сказал Менедем и устроил спектакль из управления "акатосом". "Слишком много легкой болтовни", - печально подумал Соклей.


Рыбацкие лодки, которые покачивались в синем-синем Эгейском море, не спаслись бегством, когда их шкиперы заметили Афродиту - во всяком случае, большинство из них этого не сделали. Рыбаки знали, что мало кто из пиратов отваживался заходить в хорошо патрулируемые воды вблизи их острова. "Мы, безусловно, можем гордиться нашим флотом", - сказал Соклей.


"Да.Конечно". И снова Менедем говорил так, как будто с него брали плату за каждое произнесенное им слово. Соклей сдавался до тех пор, пока торговая галера не обогнула самый северный мыс Родоса, не миновала гавань флота и не вошла в защищенные воды Великой гавани, из которой она вышла той весной.


"Приятно вернуться", - сказал он тогда.


"Что ж, так оно и есть", - признал Менедем с некоторым облегчением для Соклея, который начал задаваться вопросом, собирался ли его кузен когда-либо сказать ему больше, чем пару слов. Менедем не стеснялся разговаривать с гребцами, которых у него было десять на веслах: "Давайте, ребята, сделайте это красиво. Весь полис будет наблюдать за тобой, и нет ни одного дышащего родосца, который не знал бы, что делать с веслом в своих руках".


Воодушевленные таким образом, роуэрс показали, на что способна хорошо подготовленная команда, с идеальной точностью следуя заданию Эдиокла, пока Менедем вел "Афродиту" к открытому проходу. "Весла назад!" - крикнул келевстес, и мужчины повторили это так же точно, как и все остальное. Как только они покончили с моментом на торговой галере, он крикнул: "Оöп!" - и они налегли на весла.


Матросы натянули канаты для людей на пристани, которые закрепили "акатос". Соклей бросил по оболос каждому прохожему и еще одну маленькую серебряную монетку парню, которому он сказал: "Приветствую тебя, Летодорос. Беги к домам Лисистрата и Филодемоса и дай им знать, что "Афродита" дома и в безопасности. Я полагаю, у них там найдется для тебя кое-что еще."


"Спасибо, лучший.Я так и сделаю". Летодорос отправил оболос в рот и пустился рысцой, поедая землю.


"Теперь это ненадолго", - сказал Соклей Менедему.


"Значит, этого не будет". Его двоюродный брат все еще стоял между рулевыми веслами, как и на протяжении всего плавания. Менедем барабанил пальцами правой руки по правому борту. "Это будет не так уж плохо", - сказал он, словно пытаясь заставить себя поверить в это. "В конце концов, мы получили прибыль, и неплохую. Никто этого не отрицает".


"Никто даже не попытается это отрицать", - сказал Соклей. "Ты увидишь. И ты тот, кто утверждает, что я слишком много беспокоюсь".


Менедем нервничал, пока они ждали, когда их отцы спустятся в гавань. Соклей заплатил матросам то, что был им должен с тех пор, как в последний раз давал каждому из них серебро, и записал платежи, чтобы никто не мог сказать, что он не получил по заслугам. Наблюдая за Менедемосом, он подумал: "Я бы не дергался, как блохастый, даже если бы мне нечего было делать. Может, мне и хотелось этого, но я бы этого не сделал".


Расплатившись с Диоклом, он пожал руку келевстесу и сказал ему: "Я надеюсь, ты снова поплывешь с нами следующей весной".


"Я тоже на это надеюсь, юный сэр", - ответил гребец. "Никогда не было скучно, не так ли?"


"В любом случае, их слишком мало", - сказал Соклей, что заставило Диокла рассмеяться.


"О, клянусь богами", - тихо сказал Менедем. "А вот и отец". Он атаковал римскую трирему без видимых следов страха, но вздрогнул, увидев, как мужчина средних лет приближается к "Афродите".


Соклей помахал рукой. "Привет, дядя Филодем", - позвал он. "Мы вернулись с каждым человеком, с которым начинали всего с одним, и с кругленькой прибылью".


"Что случилось с одним человеком?" Отчеканил Филодем. Он адресовал вопрос не Сострату, а своему собственному сыну.


"Приветствую тебя,отец", - сказал Менедем. "Он умер от ранения стрелой, полученного в морском бою".


"Пираты?"Спросил Филодем. "Итальянские воды кишат ими. Грязные ублюдки - всех следовало бы повесить на крестах". Его правая рука сердито сжалась в кулак.


"Да, сэр", - согласился Менедем. "Но это была не битва с пиратами. Римляне послали флотилию трирем напасть на самнитский город Помпея как раз в тот момент, когда мы отплывали от него, и одна из трирем последовала за нами."


Филодем приподнял бровь. "И ты выбрался из этого? Для этого, должно быть, потребовалось какое-то искусное плавание. Я не был уверен, что ты на это способен".


Менедем обдумывал это, пытаясь решить, прозвучало ли это как комплимент. Соклей заговорил раньше, чем смог его двоюродный брат: "Мы не отвертелись от этого, дядя. Мы разрушили его - использовали наш корпус, чтобы сломать весла по правому борту. После того, как мы искалечили его, мы спаслись ".


"Неужели?" - спросил Филодем. Не только Соклей и Менедем, но и множество моряков подтвердили эту историю. Отец Менедема погладил подбородок. "Это действительно звучит как умная работа", - признал он.


"Там", - прошипел Соклей. "Ты видишь?" Но Менедем проигнорировал его.


Он был раздосадован, но только на мгновение, потому что увидел своего собственного отца, спускающегося по причалу к Теафродиту. Он снова помахал. Лисистрат помахал в ответ. "Привет, сынок", - сказал он. "Рад снова тебя видеть. Как все прошло?"


Дядя Филодем не сказал, что был рад видеть Менедема, промелькнуло в голове Соклея. Возможно, он так и думал, но не сказал этого. "Привет", - ответил он. "Мы здесь. Мы заработали деньги. И мы избавились от всех павлинов и их клещей". Безжалостная честность заставила его добавить: "Ну, почти всю павлинию. Один павин прыгнул в море. Это была моя вина".


"Прощай с ними", - сказал Менедем. "Это птицы, ненавистные богам, какими бы красивыми ни были павлины. Италийцы и варвары, которые их купили, им рады, поверьте мне, так оно и есть ".


"Они действительно устраивали беспорядки в наших дворах, не так ли?" Сказал Лисистратос. "Но я уверен, что вы двое будете рады вернуться домой и снова спать в своих кроватях. Во всяком случае, это всегда было одной из вещей, которые мне больше всего нравились в получении прибыли от торговли ".


"Я не знаю, отец", - сказал Соклей. "Я провел так много времени на досках кормовой палубы, что матрас, вероятно, будет казаться странным в первые несколько дней. А потом была ночь на мешках с пшеницей, когда мы направлялись в Сиракузы ".


"Сиракузы?" - хором спросили Лисистрат и Филодем. Отец Менедема продолжал: "Какие новости из Сиракуз?" и Соклей понял, что "Афродита" была первым кораблем, пришедшим на Родос с вестью обо всем, что произошло на западе.


Он и его двоюродный брат рассказали эту историю вместе. Менедем рассказал о ней больше. Из них двоих у него всегда был более быстрый язык, а также более быстрые ноги. Соклей получил возможность поговорить после частых вопросов Филодемоса, поскольку каждый из них на некоторое время выбивал Менедемоса из колеи. Вопросы Лисистрата нисколько не смутили Менедема, отметил Соклей.


Когда двое молодых людей закончили, Филодем прищелкнул языком между зубами. "Ты сильно рисковал там, сынок", - сказал он, его тон предполагал, что у него могли быть и другие замечания, когда не так много людей могли их услышать.


"Я знаю, сэр, но мы справились с ними, и в конечном итоге они хорошо окупились", - ответил Менедемос с чем-то меньшим, чем дерзкая дерзость, которую он демонстрировал на протяжении большей части путешествия.


"Сколько именно денег ты заработал?" Спросил Филодем. Менедем посмотрел на Соклея.Соклей рассказал своему кузену ответ, но Менедем не был в этом уверен. Здесь, в родном порту, Соклей не видел смысла держать это в секрете. Он рассказал об этом своему дяде и с удовлетворением увидел, как у пожилого мужчины отвисла челюсть. "Ты шутишь", - сказал Филодемос.


"И пятью коболоями", - добавил Соклей. "Нет, я вовсе не шучу".


"Euge!" сказал его отец и хлопнул в ладоши, чтобы показать, насколько хорошо, по его мнению, все было сделано. "Это ... великолепно - единственное слово, которое я могу подобрать.Лисистратос снова захлопал в ладоши. "Я горжусь вами обоими".


"У нас также все еще есть немного шелка, немного ариусиана и немного духов на борту", - сказал Соклей. "Сюда они привезут не так много, как привезли бы в Великую Элладу, но кое-что они привезут".


Лисистрат просиял. Даже Филодемос не выглядел слишком несчастным. Соклей помахал финикийцу Химилькону, который направлялся узнать новости. Мы сделали это, подумал он. Мы действительно сделали это, и теперь, наконец, мы вернулись. Это даже лучше, чем я думал.


Менедем сидел в андро в своем доме, потягивая вино из кубка и мечтая оказаться где-нибудь, где угодно, в другом месте. Даже сама мужская комната разочаровала его. Здесь, в Родосе, это было довольно вкусно. Хотя, если поставить его рядом с Гилиппосом в Тарасе, и это было не так уж много.


Но он не обратил бы так внимания на андрона, если бы его отец не сидел в паре локтей от него, свирепо глядя на него. "Ты идиот", - сказал Филодемос. "О чем, ради всего святого, или под ним ты думал?"


"Прибыль", - тихо ответил Менедем. Его отцу всегда удавалось поставить его в неловкое положение. Со вспышкой вызова он добавил: "Мы тоже это получили. У нас его много ".


Филодем отмахнулся от этого, как от ничего не значащего. "Ты был слишком близок к тому, чтобы получить именно то, что заслужил, - именно то, что я тебе говорю, - за такую глупость. Что твой кузен думал об этом? Был ли он таким же безумцем, надевшим приклеенные воском крылья и имитировавшим полет Икароса к солнцу, как и ты?"


Менедем подумал о том, чтобы сбежать, но решил, что слишком велика вероятность того, что его поймают. Он неохотно мотнул головой. "Ну, нет. Не совсем".


"Не совсем?" Филодем вложил в свое эхо целый мир экспрессии. "Что это значит?Нет, не говори мне. Я могу понять это сам. У Соклея, по крайней мере, есть некоторый смысл - больше, чем я могу сказать о своей собственной плоти и крови ".


Чтобы скрыть свои чувства, Менедем сделал большой глоток вина. Ему хотелось напиться прямо сейчас, чтобы вообще не обращать внимания на своего отца. Но Филодемос тоже не позволил бы ему забыть об этом, и они будут жить в одном доме до весны. Как бы сильно он ни хотел, каким бы оскорбленным он себя ни чувствовал, он также не мог улететь в шторм, если только не хотел посеять вражду, которая могла продолжаться до тех пор, пока он снова не сможет уплыть.


Что я могу сделать? он задумался. Смена темы была единственным, что пришло ему в голову. Он сказал: "На обратном пути сюда мы слышали, что война между Птолемеем и Антигоносом разгорелась изо всех сил. Никто на самом деле не ожидал, что мир продлится долго, но даже так ... "


"Все идет хорошо", - согласился его отец с некоторым мрачным удовлетворением. Филодем был готов критиковать безумства других, кроме Менедема."Птолемей послал своего полководца Леонида в Киликию, чтобы захватить прибрежные города у Антигона".


"И он сделал это?" Спросил Менедем.


Его отец опустил голову. "Он делал это, все в порядке - пока Антигон не услышал, что произошло.Затем старый Одноглазый послал своего сына Деметрия, и Деметрий изгнал Леонида из Киликии обратно в Египет. Говорят, Птолемей отправил послания Лисимахосу, а также Кассандру, прося их о помощи, чтобы Антигон не набирался сил, но он, конечно, мало что получил."


"Но племянник Антигона Полемей отвернулся от него", - сказал Менедем. "Должно быть, это тяжелый удар для Антигона - потерять парня, который был его правой рукой".


"Было" - это правильно, - сказал его отец. "Теперь это место Деметриоса, Деметриоса и его младшего брата Филиппоса". Антигон отправил Филиппоса на Геллеспонт, чтобы сразиться с лейтенантом Полемея Фениксом, и Филиппос выпорол его почти так же жестоко, как Деметрий выпорол Леонидиса ".


Менедем тихо присвистнул. "Я не слышал этого раньше. Ты должен восхищаться Антигоном. Он никогда не растеряется, что бы с ним ни случилось".


"Если ты fatpartridge в кустах, вы восхищаетесь волк, который хочет съесть тебя?"Сказал Philodemos. "Вот как выглядит Родос в маршалы. А что касается Антигона, то он пугает всех остальных настолько, что они объединяются, чтобы попытаться свергнуть его. Попомни мои слова, сынок: эти македонцы все еще будут сталкиваться лбами, когда тебе будет столько же лет, сколько мне ".


"Тридцать лет спустя?" Менедем постарался, чтобы в его голосе не прозвучало презрения. Он также попытался представить, на что был бы похож, если бы дожил до отцовских лет - попытался и почувствовал, что терпит неудачу. "До этого еще далеко".


"Попомни мои слова", - повторил Филодем. "Полководцы нападают друг на друга с тех пор, как умер Александр. Почему они должны остановиться? Что заставило бы их остановиться?"


"Один человек побеждает", - сразу же сказал Менедем.


Его отец выглядел задумчивым. "Да, это могло бы сработать", - признал он. "Но если одному из них кажется, что он побеждает, все остальные ополчаются против него, как сейчас все против Антигона. Так все зашло так далеко. Почему это должно измениться?"


"Панта рей", - ответил Менедем


"Все течет"? Эхом повторил Филодем. "Какой-нибудь философ или что-то в этом роде, не так ли? Я думал, ты перестал хвастаться тем, как много ты знаешь перед своим кузеном".


"Мне жаль. Я обычно так и делаю". Менедему гораздо больше нравился его отец, когда он пренебрегал Зостратом, чем когда тот восхвалял его.


Филодемос хмыкнул. "Что ж, это не слишком большое извинение, но, полагаю, это лучше, чем ничего".


Ты всегда находишь недостатки, подумал Менедем. Если бы я вырезал для тебя свою печень, ты бы пожаловался, что жрец не прочитал в ней добрых предзнаменований.


Но затем его отец сказал: "Ты победил трирему? И ты вернулся домой с таким количеством серебра? Я полагаю, учитывая все обстоятельства, ты мог бы поступить и хуже. Вот, позволь мне налить тебе еще вина. Менедем был слишком поражен, чтобы протянуть свой кубок - почти, но не совсем. Но когда Филодем наливал, он спросил: "И скольких мужей ты оскорбил в Великой Элладе?" Даже когда он попытался подняться, у него не получилось сделать это без примеси злобы.


И Менедем ответил быстрой правдой, хотя, опять же, ему лучше было бы солгать: "Только один".


Его отец что-то пробормотал себе под нос, затем вздохнул и спросил: "Где это было на этот раз? Сможете ли вы когда-нибудь снова вести там бизнес, или Ашаликарнассос такой же плохой?"


"Тарас, отец", - сказал Менедем, и Филодем хрюкнул, как будто его ударили в живот. Менедем продолжал: "Я не думаю, что здесь все так плохо, как в Аталикарнасе". Он не думал, что головорезы Гилиппоса намеревались убить его, а только избить. Парень в Галикарнасе определенно хотел его смерти.


"Не совсем собад". Филодем выглядел так, словно потягивал уксус, а не вино. "Андтарас тоже важный полис, первый, в который ты, вероятно, приедешь по пути на запад из Эллады. Что нам с тобой делать, сынок?" Менедем счел целесообразным хранить молчание. Его отец снова хмыкнул, затем сказал: "Что ж, по крайней мере, здесь, на Родосе, ты не делаешь подобных вещей, хвала богам".


Менедем и на это ничего не ответил. Его отец, к счастью, принял молчание за согласие.


"Я надеялся, что смогу услышать, что моя сестра обручена, когда я вернусь домой", - заметил Соклей своему отцу, когда они сидели в "андроне".


"И я надеялся, что смогу рассказать тебе, кем была Эринна", - ответил Лисистратос. "У меня было несколько дискуссий по этому поводу с - о, неважно, как его звали: какой смысл вдаваться в детали, когда эти вещи не срабатывают?"


"Что с ним было не так?" Спросил Соклей.


"Ничего особенного", - сказал Лисистратос. "Но он сватал с другой семьей их дочь, которая никогда не была замужем. Они не так богаты, как мы, но девушке четырнадцать, а не восемнадцать. У него больше шансов родить сыновей от нее, чем от Эринны. Ты не можешь винить его за то, что это занимает главное место в его мыслях. Для чего еще нужны жены, как не для сыновей?"


"Это не вина Эринны..." - начал Соклей, прежде чем осекся.


"Насколько я вижу, это не чья-то вина", - сказал его отец. "Это просто одна из тех вещей, которые усложняют жизнь смертным".


Гигес, лидийский мажордом, просунул голову в мужскую комнату. "Господин, Ксантос у двери. Он хочет поздравить молодого хозяина с благополучным возвращением "Афродиты"."


Соклей закатил глаза. "Говоря о вещах, которые усложняют жизнь смертным..."


Его отец рассмеялся, баттольд Гигес: "Приведи его. Он может выпить с нами немного вина. Рано или поздно он уйдет".


"Позже", - предсказал Соклей, но достаточно тихим голосом, чтобы отец не бросил на него укоризненный взгляд. Мгновение спустя, когда мажордом ввел Ксантоса в андрон, Соклей поднялся на ноги и поклонился пожилому мужчине. "Приветствую тебя, Великий. Как ты сегодня?"


"Приветствую тебя, Соклей", - сказал Ксантос. "Хорошо, что ты спросил. По правде говоря, я действительно удивляюсь, что не смог спуститься в дом Аида, пока ты был на западе. Мои геморрои были пыткой - и тем хуже, что у меня были сильные запоры. И мои плечевые суставы болят всякий раз, когда погода становится сырой. Я боюсь этого зимнего сезона, я действительно боюсь. Я тоже плохо спал. Старость действительно несчастье; никогда не позволяй никому говорить тебе обратное ".


"Вот ты где, Ксантос". Лисистратос подал другому торговцу кубок вина, без сомнения, надеясь замедлить поток слов. "Выпей с нами. У нас есть причина радоваться, что мальчики вернулись домой в безопасности и к тому же с кругленькой прибылью ".


"Это хорошая новость, очень хорошая новость, действительно очень хорошая новость", - сказал Ксантос, отхлебнув несколько капель из кубка для возлияния. "Жаль, что ваш сын не мог послушать выступление Ассамблеи в начале месяца. Я достаточно нескромен, чтобы сказать, что я превзошел даже свое обычное красноречие".


"О чем ты говорил?" Спросил Соклей.


"О том, как нам следует себя вести, если борьба между Антигоном и Птолемеем обострится", - ответил Ксантос.


"Это важно", - согласился Соклей.


Он не просил пухлого певца резюмировать речь. Он знал лучше. И Ксантос не стал ее резюмировать. Он сказал: "Мне кажется, я помню, как это прошло", - и приступил к делу, сопровождая это жестами, которые выглядели так, как будто они были бы более уместны на сцене комического театра, чем на Собрании. Его главная мысль заключалась в том, что, поскольку у Бога было так много дел с Египтом, она должна оставаться на стороне Птолемея при условии, что она сможет сделать это, не заставляя Антигона нападать на нее. Соклею это показалось разумным, но он сильно пожалел, что Ксантосу потребовалось полчаса, чтобы понять, куда он направляется.


"Размешиваем", - сказал Лисистратос, когда Ксантос наконец закончил. Он налил себе еще вина, что показывало, насколько сильно его размешивали. Соклей тоже протянул свой кубок, чтобы его наполнили. Его отец не предложил оинохое Ксантосу.


"Расскажи мне новости из Италии", - попросил Ксантос Соклеоса.


"К северу от Грейтелласа самниты и римляне все еще сражаются", - сказал Соклей.Он начал рассказывать другому родосцу, как "Афродита" оказалась посреди той войны, но решил не делать этого. Это вызвало бы только новые вопросы и, может быть, не дай боги, еще одну речь. Вместо этого он продолжил: "А с Сицилии Агафокл вторгся в Африку, чтобы отплатить карфагенянам за осаду Сиракуз". Он ничего не сказал о том, как там был замешан Теафродит.


"Ну и ну, разве это не интересно?" Сказал Ксантос. Он почувствовал, что ему мешают, и попытался заговорить: "Ты продал всех своих павлинов?"


"Все, кроме одного, который, э-э, умер до того, как мы добрались до Великой Эллады". Опять же, он не сказал ни слова о павлиновых яйцах или павлиновых цыплятах.


"Ах, очень жаль", - сказал Ксантос. "Это стоило тебе некоторых денег, это стоило, это стоило". Соклей серьезно опустил голову. Он ничего не сказал. Гораздо позже, чем следовало бы, Ксантос начал подозревать, что злоупотребил гостеприимством. "Что ж, я думаю, мне стоит прогуляться и засвидетельствовать свое почтение Менедему и его отцу".


"Рад тебя видеть", - сказал Соклей. "Рад видеть, как ты уходишь", - тихо произнес он. Он был достаточно рад пожать руку Ксантосу, когда другой торговец уходил. Таким был Лисистрат. Сын и отец посмотрели друг на друга. Когда они услышали, как Гигес закрыл дверь за Ксантосом, они вздохнули в унисон. "В оинохоэ есть еще остатки вина?" Спросил Соклей. "Он ветреный, если не ест бобы и капусту".


Когда его отец встряхнул кувшин, он расплескался. Он налил немного в кубок Соклея, остальное - в свой собственный. "У него добрые намерения", - сказал он.


Выслушав каждое слово речи Ксантоса перед Собранием, Соклей не был склонен вести себя сдержанно. "Как и щенок, который гадит мне на ноги", - сказал он и выпил вино, которое дал ему отец.


"Я знаю, о чем ты думаешь", - сказал Лисистратос. "Хочу, чтобы ты знал, однако, что он пострадал больше, чем ты. Я уже дважды слышал его речь".


"О, бедный отец!" Воскликнул Соклей и обнял Лисистрата за плечи.Они оба начали смеяться. Как только они начали, им было трудно остановиться.Дело не в вине. Соклей задумался. Мы не так уж много выпили. Должно быть, это была речь Ксантоса. Это парализовало бы человека, который всю свою жизнь не пил ничего, кроме воды.


"Нам придется устроить пир в честь твоего возвращения", - сказал Лисистратос. "На самом деле, пара тостов: один за твою сестру и твою мать, а другой - за настоящую церемонию, где ты и твой кузен сможете подробно рассказать о своих приключениях в Элладе. Ты действительно победил трирему на "Афродите"?"


"Мы разбили его весла по правому борту, и это позволило нам уйти", - ответил Соклей."Менедем рассказывал об этом дяде Филодемосу как раз перед тем, как ты спустился в гавань. Я уверен, что на симпозиуме он расскажет об этом гораздо более захватывающую историю, чем я когда-либо мог ".


"Захватывающие истории становятся очень приятными после того, как вино пропущено по кругу несколько раз", - сказал его отец. "Я также хотел бы иметь некоторое представление о том, что произошло на самом деле". Улыбка Лисистратоса была кривой, улыбкой человека, который научился не ожидать слишком многого от мира. "Это могло бы даже сделать истории более захватывающими".


"Я расскажу тебе все, насколько я это помню", - пообещал Соклей. "Но тебе также следует послушать версию Менедема и Диокла". Тогда ты сможешь собрать их вместе для себя и решить, где лежит настоящая правда ". Он посмеялся над собой. "Любой мог бы подумать, что однажды я хотел написать историю. Вот как, по словам Фукидида, он пытался выяснить, что именно произошло во время Пелопоннесской войны ".


"Кажется разумным пытаться чему-то научиться", - сказал Лисистратос.


Соклей щелкнул пальцами. "Диокл!" воскликнул он. "Я действительно хочу замолвить за него словечко. Лучшего гребца у нас и быть не могло. Честный, разумный, храбрый, когда это необходимо - я бы хотел следующей весной снова отправиться с ним в плавание в качестве келевстеса, но из него тоже вышел бы хороший капитан ".


"Я всегда был о нем хорошего мнения, с тех самых пор, как он впервые начал тянуть аноар", - сказал Лисистратос. "Я скажу тебе, что я делаю. Когда у нас здесь будет свое представление, я приглашу его. Я уверен, что он может рассказать несколько собственных историй, и это также позволит ему поговорить с другими людьми, которые, возможно, захотят предложить ему командование кораблем ".


"Это было бы очень хорошо, отец". Соклей с энтузиазмом склонил голову. "Возможно, это наша потеря, но Диокл заслуживает шанса".


"Я бы сказал, что да", - согласился Лисистратос. "Учитывая, сколько серебра ты принес домой, любой, кто помог тебе его заработать, заслуживает нашей помощи. Мужчина должен возвышать своих друзей и расправляться с врагами, насколько это в его силах, не так ли?"


"Так говорили эллины со времен Ахиллеуса и Агамемнона", - ответил Соклей. "И Эллада тоже видела бесконечные фракции и распри", - подумал он, а затем, я задаюсь вопросом, имело ли это смысл для кого-либо из маршалов Александра. Вероятно, нет, к несчастью, иначе они не вцепились бы друг другу в глотки.


Лисистратос указал."Вон твоя сестра поливает сад. Она будет рада тебя видеть".


Соклей тоже слышал плеск воды в гидрии, но сидел спиной ко двору.Он догадался, что эту работу выполняла девушка-рабыня, Трайсса. "Я всегда рад ее видеть", - сказал он, поднимаясь на ноги. Он вышел из андро и крикнул: "Привет, Эринна".


Его сестра пискнула, поставила кувшин с водой, подбежала к нему и бросилась в его объятия. "Привет, Соклей!" - сказала она и поцеловала его в щеку. "Когда эта портовая крыса завопила с новостью, что "Афродита" вернулась, я чуть не прикрылся вуалью и сам побежал в гавань, чтобы как можно скорее прийти взглянуть на тебя". Она злобно ухмыльнулась. "Разве это не был бы аскандал?"


"Это не то, что девушки из хорошей семьи делают очень часто", - дипломатично сказал Соклей.


"Я больше не совсем девушка из хорошей семьи", - ответила Эринна. "Правила немного свободнее для вдовы".


"Я полагаю, что так", - сказал Соклей. "Отец сказал мне, что этим летом у вас почти был поединок".


"Почти", - с горечью согласилась Эринна. "Но вместо этого они решили выдать своего сына замуж за Амайдена. Посмотри на меня, Соклей!" Его сестра схватила его за руки и удержала их. "Моя спина согнута? Мои волосы седые? Мои зубы чернеют и выпадают?"


"Конечно, нет". Ответ Соклея был автоматическим. "Клянусь Зевсом, ты все еще моя младшая сестра, а я далеко не старик".


"Ну, эта другая семья относилась ко мне как к старой женщине", - сказала Эринна. "Когда появился другой матч, они бросили меня, как будто думали, что послезавтра я стану тенью в доме Аида. Как я могу завести семью, если никто больше не хочет выходить за меня замуж?"


"Ты всегда был частью нашей семьи", - сказал Соклей.


Его сестра нетерпеливо тряхнула головой. "Я знаю это, но это не то, что я имела в виду, и ты знаешь, что это не так. Я имела в виду свою собственную семью".


"Не волнуйся", - сказал Соклей. "Оно у тебя будет". Если нам нужно увеличить твое приданое, то мы это делаем, вот и все. Мы можем позволить себе это лучше, чем могли иметь до этого путешествия. Серебро, которое мы сделали в Сиракузах, пригодится, как бы мне ни хотелось, чтобы Менедем не упускал такого шанса заполучить его.


"Я надеюсь на это", - сказала Эринна. "Бездетность - ужасная вещь". Ее улыбка показалась Состратосу преднамеренным усилием воли, вызванным намеренным отворачиванием ее от своих проблем. Она также постаралась, чтобы ее голос звучал ярко и жизнерадостно: "Расскажи мне о путешествии. Даже если я вдова, я респектабельная женщина, так что я почти не выхожу из дома, кроме как на фестивали и тому подобное, но ты ... ты отправляешься за море. Ты знаешь, что я ревную."


"У тебя меньше поводов для ревности, чем ты думаешь", - сказал Соклей. "Если вы чувствуете себя здесь переполненным и закрытым, представьте, что вы провели ночь в море на борту "акатоса", где большинству людей даже негде лечь спать".


"Но ты видишь что-то новое каждый день, каждый час!" Эринна вздохнула. "Я знаю каждый бугорок и царапину на стенах женских комнат наверху, каждый сучок на досках потолочных балок. Даже выход сюда, во внутренний двор, кажется мне путешествием".


Ему хотелось рассмеяться, но он не стал. Мужчины и женщины жили разными жизнями, и это было все, что оставалось делать. Итак, он рассказал о встрече с пятеркой Птолемея в Эгейском море, о небольшом землетрясении, когда они были на мысе Тайнарон, о тоге Херенния Эгнатия в Тарасе, о том, как он видел гору Эйтне и Уэсуион, о своей поездке на мулах из Помпеи в Уэсуион и о солнечном затмении в Сиракузах. У него не могло быть более внимательной аудитории; его сестра ловила каждое его слово.


Эринна снова вздохнула, когда он закончил. "Когда ты рассказываешь мне об этих вещах, я почти вижу их в своем воображении. Как, должно быть, чудесно видеть их на самом деле".


"Я просто рад, что видел вулканы, когда они были тихими", - сказал Соклей.


"Ну, да", - признала Эринна. "Но даже так". Ее взгляд стал острее. "Когда мужчина прибежал сюда из гавани, он кричал о морских боях. Ты не говорил ни о каких морских сражениях."


"У нас действительно был только один", - сказал он и рассказал ей историю столкновения с римской триремой.


На этот раз его сестра захлопала в ладоши, когда он закончил. "Это было захватывающе", - сказала она."Почему ты не рассказал мне об этом раньше?"


Соклей застенчиво усмехнулся. "Полагаю, потому что это не было захватывающим, пока продолжалось", - ответил он. "Это было ужасно. И видеть, как карфагенский флот приближается к нам из-за Сиракуз, было еще хуже. Если бы это превратилось в морское сражение, мы, возможно, не смогли бы победить ".


"Тогда почему ты позволил Менедемосу продолжать?" Спросила Эринна.


Рот Соклея скривился в кривой улыбке. Его смех был таким же кислым. "Моя дорогая, вопрос не в том, что я позволил ему сделать что-либо подобное. Я тойхаркхос. Он капитан. Выбор был за ним. Я пытался отговорить его от этого ". Я думал, что он дурак. Я думал, что он безрассудный идиот. "Когда он сказал, что мы направляемся в Сиракузы, что я мог сделать? Покинуть корабль и плыть домой? Все закончилось хорошо".


"Удачи", - сказала Эринна, а затем: "Почему ты сейчас смеешься?"


"Потому что ты говоришь совсем как я", - сказал он ей. "Но это была не только удача. Менедем оказался прав насчет этого. Агафокл использовал флот с зерном, чтобы выманить карфагенские корабли из гавани и дать своему собственному флоту шанс выйти и направиться в Африку."


"Может ли он взять Картадж?" Спросила Эринна.


"Я не знаю", - ответил Соклей. "Никто не знает - включая карфагенян, я уверен. Но я знаю, что они не могут стремиться это выяснить. Никто никогда раньше не пытался перенести войны на Сицилии в свою страну ".


"Александр победил варваров на востоке", - сказала его сестра. "Почему Агафокл не мог победить варваров на западе?"


"Я могу назвать две причины", - ответил Соклей. Эринна вопросительно подняла бровь. Он объяснил: "Во-первых, карфагеняне все еще сильны. И, во-вторых, Агафокл - не Александр, как бы сильно он ни хотел им быть."


"Хорошо". Эринна снова обняла его. "Так хорошо, что ты дома. Больше никто не воспринимает меня всерьез, когда я задаю вопросы".


"Ну, если твой брат не сделает этого, то кто сделает?" Соклей поцеловал ее в лоб. "Я пробуду дома до весны, так что у тебя будет масса возможностей спросить их. Но теперь я иду наверх. С явной неохотой она опустила голову и позволила ему уйти. Когда он направился к лестнице, она взяла гидрию и вернулась к поливу.


Он был на полпути к лестнице, когда Трайсса начала спускаться по ней. "Приветствую тебя, молодой господин", - сказала девушка-рабыня со странным греческим акцентом. "Добро пожаловать домой".


"Приветствую. Спасибо тебе", - сказал он и поднялся еще на пару ступенек. Фракийская рабыня была не такой хорошенькой, какой была Майбия. Но Майбия вернулась в Тарас, пока Трейсса была здесь, а Соклей вскоре уехал. "Пойдем со мной в мою комнату", - сказал он ей.


Она вздохнула. Она не могла сказать "нет", не тогда, когда она была такой же собственностью, как кровать, на которой он намеревался овладеть ею. Но она сказала: "Хорошо", - таким тоном, который обещал, что она доставит ему как можно меньше удовольствия.


Он обдумывал пути и средства. "Я разрешу тебе выпить пару оболоев после".


Ему не нужно было этого делать, не с семейной рабыней. "Хорошо", - сказала Трайсса, но на этот раз другим тоном. "Может быть, даже с тремя?"


Рабы - создания наемников, подумал Соклей. Но тогда они должны быть такими. "Может быть", - ответил он. Трайсса ждала его наверху лестницы. Они вместе спустились по коридору в его комнату. Он закрыл за ними дверь.


"Пошли", - сказал Менедем, когда они с Соклеем направлялись к гимнасиону в юго-западной части Родоса, недалеко от стадиона и храма, посвященного Аполлону. "Это пойдет тебе на пользу. Нас слишком долго не было".


Его кузен сопровождал его с большой неохотой. "Ты имеешь в виду, что тебе пойдет на пользу показать, что ты все еще можешь убежать от меня и бросить меня, когда мы боремся. Я не знаю, почему ты беспокоишься. Мы оба знаем, чем это закончится ".


"Дело не в этом", - сказал Менедем, что было, по крайней мере, частично правдой. "Дело в том, что настоящий эллин не дает себе затравиться".


"Я могу вспомнить несколько вещей, которые ты делаешь, чего не делает настоящий эллин", - резко сказал Соклей. "Почему бы мне тоже не выбирать?"


Поскольку Менедем знал, что у него не будет достойного ответа на это, он не стал утруждать себя попытками найти его. Вместо этого он повторил: "Давай", добавив: "Нет смысла возвращаться сейчас. Смотрите, вы уже можете разглядеть театр и южную стену за ним ".


"А если бы я вернулся домой, я мог бы увидеть храм Деметры", - парировал Соклей. "Ты вытащил меня сюда, чтобы осмотреть достопримечательности? Я не так уж сильно возражаю против этого. Посещение гимна - это совсем другая история ".


"Хватит жаловаться", - сказал Менедем, начиная терять терпение. "Ты можешь позволить себе распрямиться и обрюзгнуть, как сапожник, все время застрявший у своего верстака, или варвар, которому все равно, как он выглядит, потому что он никогда не снимает одежду, или же ты можешь попытаться быть настолько похожим на калоса кагатоса, насколько сможешь".


"У меня гораздо больше контроля над тем, хорош ли я собой, чем над тем, хорошо ли я выгляжу", - сказал Соклей. Несмотря на свое ворчание, он сопровождал Менедема на гимнасию. Они сняли свои хитоны - будучи моряками, они не беспокоились о сандалиях - и дали служителю аболос, чтобы тот присматривал за одеждой, пока они будут выходить на улицу и заниматься спортом.


Некоторые мужчины, бегающие по дорожке или борющиеся друг с другом на песчаных борцовских ямах, явно недостаточно часто посещали гимнастический зал. Но другие ... Менедем указал."Там есть симпатичный мальчик, четырнадцати или пятнадцати лет, достаточно красивый, чтобы его имя было нацарапано на стенах". Его собственное имя было украшено более чем несколькими стенами, когда он был в этом возрасте; имя Соклея, как он вспомнил слишком поздно, - нет.


Все, что сказал сейчас его кузен, было: "Да, и разве он этого не знает? Если он еще больше задерет нос, у него свернется шея".


"Когда ты так выглядишь, тебе может сойти с рук несколько важничаний", - сказал Менедем. Соклей только усмехнулся.


Они пробежали несколько спринтов, чтобы расслабиться. Менедем наслаждался ощущением бриза на своей коже, пролетающей мимо травой на краю трассы, пока он напрягался, чтобы выжать из себя как можно больше скорости. Он также наслаждался тем, что оставляет Соклея на своем пути, слыша, как прерывистое дыхание его кузена раз за разом затихает позади.


"Ты, конечно же, конеконтер", - сказал Соклей. "Я, я просто карусельный корабль".


Разворот скорости Менедема привлек внимание парня на пару лет моложе его, у которого также было стройное, мускулистое телосложение бегуна. "Попробуй себя против меня?" сказал молодой человек. "Я Аминта, сын Праксиона".


"Рад с вами познакомиться". Менедем назвал свое имя и также представил Соклея."Я был бы рад бежать с вами. Мой кузен объявит старт".


"Достаточно хорошо", - сказал Аминтас. "Не могли бы вы добавить драхму к гонке, просто чтобы сделать ее интересной?"


"Интересно,а?" Менедем поднял бровь. "Хорошо, если тебе это нравится.Соклей, отпусти нас". Он занял свою позицию на трассе рядом с Аминтасом.


"Готовы?" - крикнул Соклей. "Готово". Оба бегуна напряглись. "Вперед!"


Аминтас вылетел, как стрела из лука. Менедем держался плечом к плечу с ним, пока они не оказались в двадцати пяти или тридцати локтях от конца стадиона, но Аминтас оторвался и выиграл с отрывом в пять локтей или около того. "Я могу сделать кое-что получше", - сказал Менедем. "Попробуй еще раз, удвоишь ставку победителю?"


"Почему бы и нет?" - сказал Аминтас, не совсем скрывая хищную улыбку, когда они возвращались к началу курса. Несколько мужчин собрались, чтобы посмотреть на них сейчас. Менедем недоумевал, бросит ли Соклей на него подозрительный взгляд за то, что он поставил на его ноги.Но его кузен только пожал плечами и снова объявил старт. Он, наверное, рад, что не будет бегать сам, подумал Менедем, наклоняясь вперед, чтобы начать как можно лучше.


"Вперед!" - сказал Соклей, и Менедем с Аминтой снова рванулись прочь. И снова Менедем оставался рядом с молодым человеком, пока гонка почти не закончилась. И снова он не смог угнаться за концом. И снова он в отчаянии пнул грязь.


"Это два рахмая, которые ты мне должен", - сказал Аминтас, не потрудившись скрыть усмешку теперь, когда он выиграл.


"Давайте удвоим это еще раз". Менедем говорил как человек, решивший отвоевать свой путь обратно к процветанию, сколько бы времени это ни заняло - и неважно, сломило ли это его первым.


"Как скажешь, лучший", - ответил Аминтас, когда они шли обратно к линии старта.


"Дай нам еще раз начать", - обратился Менедем к Соклеосу. "Я собираюсь выпороть этого парня еще раз, и я удвоил ставку, чтобы доказать это". Некоторые из мужчин, которые стояли у края дорожки и наблюдали, перешептывались между собой. Ухмылка Аминтаса стала шире; у него были свидетели на случай, если Менедему не захочется платить.


Они заняли свои позиции."Готовы?" Сказал Соклей. "Готово... Вперед!"


Аминтас и Менедем летели по дорожке бок о бок. Как и прежде, Менедем висел на плече молодого человека, пока они не оказались примерно в тридцати локтях от конца трассы.Затем Аминтас, наклонившись вперед для своего последнего спринта, испуганно хрюкнул.Менедем прошел мимо него, как будто его ноги внезапно были прибиты гвоздями к грязи, и отскочил на три или четыре локтя.


"Это четыре драхмая, которые ты мне должен", - весело сказал он. "Или ты хочешь снова удвоить ставку?"


"О, нет". Аминтас вскинул голову. "Я знаю, что я только что видел. Ты задержал первые два захода, чтобы привлечь меня, не так ли?"


"Я не понимаю, о чем ты говоришь". Голос Менедема был лукавым. "Кроме того, как я могу быть уверен, что ты не пытался меня одурачить там?" Но он знал. Аминтас выбивался из сил, и он был недостаточно хорош. Менедем усмехнулся. Если бы он был достаточно быстр, чтобы отправиться в Олимпию пару лет назад, Аминтас запомнил бы его имя. Никто не вспомнил также о рангах, но человек, почти готовый представлять свой полис на Олимпийских играх, был достаточно быстр, чтобы обыграть товарища, который время от времени выигрывал немного больше серебра, делая ставки на его ноги.


"Почему я больше не видел тебя в спортзале?" Печально спросил Аминтас. "Я бы знал лучше, чем брать тебя с собой".


"Я только что вернулся из Великой Эллады", - ответил Менедем, и другой мужчина закатил глаза в печали и огорчении.


Они пошли обратно к Состратосу вдоль линии старта. Аминтас направился к зданию, где мужчины оставили свои туники. "Я надеюсь, он не собирается одеваться и уходить, не заплатив тебе", - сказал Соклей. Для него это был принцип чего-то большего, чем деньги.


"Я сомневаюсь в этом", - сказал Менедем. "Он не смог бы снова показаться здесь из-за стыда, если бы сделал это - слишком много людей смотрело. Может, нам метать дротики, пока мы ждем?"


"Что-нибудь в этом роде", - разрешил его кузен. "Дротики? Почему бы и нет? В любом случае, я не безнадежен в этом". И он не был. Своими длинными руками он бросал довольно хорошо - как с болью понял Алексидамос, - хотя он никогда не был грациозным. Он превосходил Менедема на расстоянии и почти сравнялся с ним в меткости броска тюка соломы.


Аминтас действительно вернулся.Он подарил Менедему толстый тетрадрахм с Аполлоном на одной стороне и розой Родоса на другой. "Это научит меня", - сказал он.


"Ты отыграешься". Менедем был готов легко его подвести. "Кто знает? Возможно, однажды ты даже сам воспользуешься тем же трюком".


"Ну, я так думаю". Голос Аминты звучал удивленно, как будто это не приходило ему в голову. Может быть, и нет. Менедем вздохнул. Аминта не заметил, как не заметил и того, что Менедем сдерживается. Соклей заметил, и умудрился выглядеть удивленным, не улыбаясь.


Заплатив то, что он заплатил, Аминта поспешил прочь, как будто боялся, что Менедем втянет его в еще одно состязание, которое он обречен проиграть. Менедем снова повернулся к Соклеосу."Хочешь побороться?"


"Не особенно", - ответил Соклей. Лицо Менедема, должно быть, вытянулось, потому что его родственник продолжил: "Но я сделаю это, по крайней мере, на некоторое время".


Они посыпали свои руки и торсы песком, чтобы легче было взять себя в руки. Затем они встали лицом к лицу, ожидая. "Готовы?" Спросил Соклей. Менедем наклонил голову.Соклей прыгнул на него. Они сцепились, кряхтя и вздымаясь, каждый старался сбросить другого с ног. Рост Соклея не помогал ему в борьбе.Во всяком случае, компактность Менедема имела здесь преимущество, поскольку он был ближе к земле. Он схватил Соклея за бедро, ловко повернул и сбросил его вниз.


"Уфф!" - сказал Соклей; он приземлился довольно жестко. Он потирал правую ягодицу, когда вставал. "Мне будет больно сидеть следующие пару дней".


"Ты заставил меня работать ради этого", - сказал Менедем. Он действительно имел это в виду; он часто выигрывал падение от Состратоса гораздо легче, чем тогда. И он тоже хотел, чтобы он продолжал заниматься борьбой.


Прежде чем он успел попросить о еще одном падении, его кузен спросил: "Может, попробуем еще раз?"


"Да, если хочешь". Менедем попытался скрыть свое удивление. Он не мог вспомнить, когда Соклей в последний раз предлагал нечто подобное. Они сошлись в поединке и схватились друг с другом, как делали это раньше. Действительно, второй бой прошел почти так же, как и первый, вплоть до ошибки Соклеоса. Когда Менедем скользнул внутрь, чтобы воспользоваться этим, он задался вопросом, научится ли когда-нибудь его кузен.


Он получил ответ раньше, чем ожидал. Вместо того, чтобы приподняться на бедре, а затем опуститься в грязь, Соклей поставил одну из своих длинных ног на землю. Прежде чем Менедем полностью осознал, что произошло, его двоюродный брат обошел его сзади, пропустил ананкл вперед и сильно толкнул. Следующее, что он помнил, это то, что он сам растянулся в грязи.


Он немного выплюнул изо рта, затем сказал: "Так, так", - поднимаясь на ноги. На лице Соклея сияла улыбка, такая же широкая, как у ребенка с игрушечной колесницей или гетеры с новым золотым ожерельем. Он не очень часто бросал Менедема. Менедемо поклонился, отдавая ему должное. "Очень мило. Я думал, что снова заполучил тебя, но я ошибался".


"Я надеялся, что ты дважды сделаешь один и тот же ход", - сказал Соклей. "Я пытался подтолкнуть тебя к этому, учитывая то, как ты сдерживался с тем парнем, который думал, что он сильный".


"Правда?" - спросил Менедем, и Соклей восхищенно опустил голову. Менедем прищелкнул языком между зубами. Он почувствовал еще больше грязи и снова сплюнул. "Я никогда больше не смогу тебе доверять, не так ли?"


"Надеюсь, что нет", - сказал ему Соклей.


Они боролись еще дважды. Оба раза Менедем побеждал, но ни одна из побед не давалась легко. Он чувствовал себя слабее, чем должен был быть. Вместо того, чтобы просто бороться, он обдумывал свои ходы перед тем, как их совершить, задаваясь вопросом: "Если я сделаю это, что ждет меня у Сесострата?" Против соперника, который был так же искусен, как и клевер, он, вероятно, проиграл бы оба падения.


Соклей заметил. Когда они натирали себя оливковым маслом и соскребали его изогнутыми бронзовыми стригулями, он сказал: "Я заставил тебя оглядываться через плечо, не так ли?"


"Фактически, ты это сделал". Менедем изобразил скорбь, граничащую с отчаянием. "Ужасно, когда я не могу доверять собственному кузену".


"Ты имеешь в виду, что доверься мне, чтобы я умер, как жертва после того, как ей перерезали горло", - сказал Соклей. "Может быть, теперь я смогу устроить тебе настоящее состязание".


"Может быть", - сказал Менедем. "Или, может быть, я найду еще какие-нибудь свои собственные трюки". К его удивлению, Соклей не выглядел таким уж счастливым по этому поводу. Они закончили приводить себя в порядок и вернулись, чтобы забрать свои хитоны. Затем они покинули гимнасию и направились к своим домам в северной части города.


Соклей сказал: "Помни, симпозиум моего отца послезавтра вечером".


"Я вряд ли забуду". Менедем закатил глаза. "И даже если бы я это сделал, ты же не предполагаешь, что мой отец сделал бы это?" Он не утруждал себя попытками скрыть свое раздражение.


"Знаешь, если бы ты относился к своему отцу чуть более терпимо, он мог бы сделать то же самое для тебя", - сказал Соклей.


"Ha! Маловероятно, - ответил Менедем. "Если бы он смотрел на меня чуть более терпимо, я мог бы сделать то же самое для него. Я не говорю, что хотел бы, заметьте, но я мог бы. Его кузен вздохнул и больше ничего не сказал об этом. Это вполне устраивало Менедемоса.


Увешанный гирляндами из-за бессимптомности, Соклей всегда чувствовал себя чем-то вроде самозванца. Большинство мужчин надевали венки и ленты, как будто это было естественно для них. Он никогда не был способен на это. И все же человек, который не был рад симпозиуму, был объектом подозрений. Были времена, когда ему приходилось притворяться тем, чего он не чувствовал, и это заставляло его чувствовать себя лицемером.


И все же он мог бы чувствовать себя более непринужденно, чем Диокл. Гребец был не из того круга, где симпатии появлялись очень часто, если появлялись вообще. Его хитон и гиматий были достаточно хороши, но, будучи моряком до мозга костей, он прибыл в дом Соклея босиком.И он продолжал ерзать на своем диване, пытаясь найти удобное положение, в котором можно было бы откинуться.


К облегчению Соклея, симпозиумы выбрали его отца симпозиархом. "Пусть будет пять частей воды на две части вина", - заявил Лисистрат. Никто, возможно, не мог пожаловаться на это, и никто не жаловался: это была идеальная смесь, не слишком крепкая, но и не слишком слабая.


На ложе рядом с Состратосом и Менедемом полулежал фермер по выращиванию оливок по имени Дамофон. Как и любой процветающий землевладелец, он принимал симпозиумы как должное. Он не ворчал на смесь, но усмехнулся и сказал: "Держу пари, что вы, ребята, пили крепче, чем в Великой Элладе. Когда итальянцы устраивают пирушку, они делают это не по очереди. Так говорят все, поэтому я полагаю, что это должно быть правдой ".


"Не поговорить ли нам о том, что говорят люди и что на самом деле так?" Спросил Соклей. Но в то же время Менедем тоже заговорил: "Я скажу, что мы это сделали. Это единственное мероприятие в Тарасе" - единственное мероприятие, на котором они побывали в Великой Элладе, но он не упомянул об этом - "это было вино против воды, так что никто не мог видеть прямо".


Дамофон не обратил внимания на Соклея, но присвистнул при словах Менедема. "Один на один это сделает, все в порядке, и сделает быстро". Рабы разливали по чашам смешанное вино. Виноградарь сделал глоток. Он снова присвистнул. "Это очень вкусное вино, это ... очень вкусное".


Несколько других сочувствующих говорили то же самое. Лисистратос улыбнулся. Он пару раз кашлянул, чтобы привлечь к себе взгляды людей, затем сказал: "Это Ариусиан, привезенный с Хиоса моим сыном и племянником. Мы должны поблагодарить итальянцев и итальянских варваров за то, что они были слишком невежественны, чтобы купить все это целиком, и за то, что оставили нам эту амфору, чтобы мы могли насладиться сегодня вечером ".


Радостные возгласы, раздавшиеся с диванов в "андроне", были громче и задорнее, чем можно было ожидать в столь ранний вечер и при такой умеренной атмосфере. "Эй, Соклей! Эй, Менедем!" Позвал Ксантос. "Как я говорил в Собрании на днях ..."


Отец Соклея взял верх над жирным занудой: "Поскольку мы собрались здесь, чтобы выпить и поприветствовать Соклея и Менедема возвращением на Родос после их безопасного и успешного путешествия на запад", - его прервали новые аплодисменты, - "я подумал, что сегодня вечером мы поговорим о других, кто находится в путешествии или вернулся из него, чтобы снова вспомнить о тех, кто долго отсутствовал".


Менедем усмехнулся."Никаких грязных историй, не тогда, когда всем заправляет твой отец".


"Если тебе нужно что-то в этом роде на каждом приеме, моя дорогая, уезжай и живи в Грейтелласе", - ответил Соклей. Ни один из них не говорил достаточно громко, чтобы Лисистратос заметил.


По обычаю, прием гостей начался в дальнем конце полукруга, с лож, которые делили Соклей, Менедем и их отцы. К тому времени Диокл выпил достаточно вина, чтобы преодолеть свою застенчивость перед выпивкой с людьми более знатными, чем он. Он рассказал завершающую историю о кораблекрушении и спасении на ликийском побережье. Другой мужчина рассказал о брате, который отправился в путь с Александром и вернулся много лет спустя с коротким глазом и тремя пальцами на правой руке. Ксантос рассказал бесконечную историю, в которой, казалось, не было никакого смысла. Дамофон рассказал о выкупе за своего отца, который был захвачен пиратами с Крита во время торгового путешествия.


А затем настала очередь Острата. Он поднялся. Склонив голову к Дамофону, он сказал: "Я не думаю, что кто-нибудь из присутствующих пролил бы слезу, если бы Крит погрузился в море, как, по словам Божественного Платона, в былые времена погрузился остров Атлантида". Никто ему не возразил. Несколько мужчин захлопали в ладоши. Он продолжал: "Вы встречаете родианцев по всему Внутреннему морю. Мы с Менедемом столкнулись с одним из них во время нашего путешествия в Великую Элладу. Вместо того, чтобы произносить длинную речь" - Ксантос не понял смысла этого, к несчастью - "Я хотел спросить, может ли кто-нибудь здесь рассказать мне больше о солдате по имени Алексидамос, сын Алексиона".


Менедем начал что-то говорить, затем остановил себя. Соклей назвал только Алексидамоса; он никому не сказал, что сделал наемник, или даже о том, что он что-то сделал. Перестав думать, Менедем прошептал: "Хитрый".


Соклей наклонился и прошептал в ответ: "Ты меня знаешь - я всегда хочу это выяснить".


"Алексидамос, сын Алексиона?" Спросил Дамофон. " Солидного роста парень, немного старше тебя, Соклей, со шрамом через нос?"


"Это мужчина", - согласился Соклей и ничего не сказал о том, как он радикально изменил облик Алексидамоса в Каллиполисе.


"Алексион умер пять или шесть лет назад", - сказал Дамофон. "Раньше я покупал у него рыбу.Вместо того, чтобы взять лодку своего отца, Алексидамос продал ее и на добытое серебро купил себе оружие. Он сказал, что служба в армии должна быть более легким способом зарабатывать на жизнь, чем рыбалка. Где ты с ним познакомилась?"


"Мыс Арон", - ответил Соклей. "Мы перевезли его в Италию. Со всеми войнами в тех краях у солдата не возникло бы проблем с поиском работы".


С кушетки, которую Филодем разделил с отцом Соклея, он сказал: "В наши дни повсюду идут войны, и у солдата нет проблем с поиском работы".


"Где бы Алексидамос ни получал свою драхму в день и свой паек, он, скорее всего, так или иначе приложит больше усилий", - сказал Дамофон. "На его отца можно было положиться, но я перестал покупать у Алексидамоса еще до того, как он продал лодку. Он был из тех, кто макал вчерашнюю рыбу в морскую воду, чтобы она выглядела свежей. Любой мужчина может однажды сыграть с ним такую шутку, но только дурак позволяет этому случиться дважды. Он взглянул на Соклея. "Он доставил тебе неприятности?"


"Ничего такого, с чем мы не смогли бы справиться", - сказал Соклей, и Менедем опустил голову.


Когда Соклей откинулся еще больше, Менедем поднялся с ложа и сказал: "Я покажу тебе самое знаменитое возвращение из всех - возвращение Одиссея на Итаке, в его собственный родной город.Вот как Гомер рассказывает об этом:


Тогда Одиссей из Манивилей, отвечая ему, сказал,


"Я знаю. Я понимаю. Ты заказываешь кого-то с разборчивостью.


Но позволь нам уйти, и ты пройдешь весь путь.


Но дай мне, если она у тебя где-нибудь есть, палочку


На которое можно опереться, раз уж ты сказал, что дорога была неровной ".


Он заговорил и швырнул свой потрепанный, полный дырок кошель,


На его плече ремень.


Затем Эвмей дал ему посох, который ему подходил.


Пара ушла, но собаки и пастухи остались позади


Чтобы защитить ферму. Он привел короля в город


В обличье жалкого старого нищего


Опирался на свой посох, и жалкой была одежда на его спине... "\t


Менедем некоторое время декламировал из "Одиссеи". Как всегда, древняя история привлекала всех, кто ее слушал, независимо от того, насколько хорошо все ее знали. Даже Соклей, каким бы искушенным он ни был, обнаружил, что подпадает под чары Гомера. Как ему это удается? Соклей был поражен. Тот же вопрос приходил ему в голову всякий раз, когда он читал Геродота или Фукидида.Все они были писателями, с которыми он, как и большинство эллинов, отчаялся сравниться.


Когда Менедем снова занял свое место на ложе, его отец поднялся с соседнего. Сокрушенный Филодем мог бы сказать что-нибудь изящное о возвращении "Афродиты", но он этого не сделал. Вместо этого он рассказал о том, как родосцы вытеснили македонский гарнизон из города после того, как пришло известие о смерти Александра, и "как нам вернули нашу свободу, и для полиса нет ничего важнее его свободы. Пусть мы сохраним это в будущем так же, как мы восстановили это в прошлом ".


Он снова откинулся на спинку стула. Сочувствующие захлопали в ладоши, Соклей среди них - и Менедем тоже, он поддержал. Филодем задел важный аккорд, тем более важный, что Толомайос и Антигон снова сражались. Когда столкнулись гиганты, как мог такой воин, как Родос, остаться в безопасности? Это сравнение заставило Соклея улыбнуться.


Хозяин и симпозиумист Лисистрат поднялся на ноги последним из всех. "Я буду краток, потому что во дворе нас ждут люди", - сказал отец Соклеоса. "Путешествие в Великую Элладу - это всегда риск. Я благодарю богов за то, что мой сын и племянник и почти вся команда вернулись домой целыми и невредимыми. Это самое главное. У вас всегда есть еще один шанс, если это правда, даже если с деловой стороны дела идут не так хорошо. Но когда они не только уплыли на запад, но и вернулись с одной из самых больших прибылей, которые акатос когда-либо приносил домой - что ж, друзья мои, все, что я могу вам сказать, это то, что я горжусь тем, что являюсь родственником им обоим . Эй, Соклей! Эй, Менедем!"


"Euge!" победители кричали, хлопали в ладоши и поднимали свои кубки в знак приветствия."Euge! Euge!"


"Спасибо вам всем", - сказал Соклей. "Человек, который заслуживает особой похвалы, - это наш смелый келеуст Диокл. Лучшего моряка и надеяться не приходилось. Euge,Diokles!"


"Euge!" эхом отдавались сочувствия. На морщинистом лице Диокла впервые появилась застенчивая, гордая усмешка человека, которого хвалили за красоту.


"Теперь все здесь будут пытаться отобрать его у нас", - сказал Менедем.


"Скажи мне, что он не воспользовался шансом", - сказал Соклей, и Менедем только пожал плечами. Он не мог этого сделать, и они оба это знали.


Лисистрат подозвал Гигеса. Он что-то сказал на ухо мажордому. Лидийский раб поспешил в темный двор. Как и сказал отец Соклея, там ждали артисты. Мгновение спустя пара флейтисток в хитонах из тонкого, полупрозрачного коан-шелка впорхнула в андрон и начала играть. Участники симпозиума заулюлюкали. Пара из них потянулась, чтобы попытаться схватить девушек, но им не повезло. Только очень грубая рабыня позволила бы себе так скоро стать игрушкой.


И тогда мужчины в андро перестали тянуться к девушкам. Позже для этого будет достаточно времени, и они делали это много раз раньше. Они снова заулюлюкали, на этот раз на другой ноте, и покатились со смеху, потому что в комнату за девушками с флейтами ворвался обнаженный танцующий карлик. Его голова и гениталии были размером с нормальные мужские, его тело и конечности печально усохли.


"Думаешь, я довольно забавный, не так ли?" - сказал он легким, настоящим тенором, кружась в такт музыке. "Я скажу вам кое-что, друзья - если бы все были похожи на меня, вы были бы монстрами".


Это заставило большинство симпатизантов смеяться сильнее, чем когда-либо. Менедем поперхнулся вином и чуть не утонул. Соклей тоже смеялся. Он знал, что его отец нанял дварфа; именно это натолкнуло его на мысль о больших владениях, которыми владели Санти Гон и Птолемей, а маленькая Родс делала все возможное, чтобы не оказаться раздавленной между ними.


Но, хотя танцующий варфарин произнес свою насмешку, чтобы позабавить участников симпозиума, она также заставила Соклея задуматься.Большинство людей считали гномов менее умными, чем обычных людей, но этот парень казался достаточно сообразительным. Что он чувствовал, когда мог зарабатывать на жизнь только тем, что выставлял себя на посмешище другим?


Соклей подумал о том, чтобы спросить маленького человечка. Он думал об этом, но даже его собственная резкость не дала ему смелости сделать это. В конце концов, кем он был, как не еще одним парнем, который напомнил гному о его причудах?


Вместо этого он сильно опьянел, даже от хорошо разбавленного вина его отца и неглубоких стаканчиков для питья.Возможно, кто-то из участников симпозиума в конце концов помял флейтисток. Если бы они и сделали это, Соклей этого не увидел. Они могли бы вывести девушек в темный двор, или симпозиум мог бы просто остаться на стороне приличий. Через некоторое время он задремал на своей половине дивана.


Что его взбодрило, так это талант Менедема цитировать Гомера. Его двоюродный брат начал декламировать отрывок из "Илиады", где хромой Гефест суетился, подавая вино другим богам, которые смеялись над ним, несмотря на его труд. "Нет, - сказал Соклей. - Найди какие-нибудь другие реплики. Оставь маленького человека здесь в покое".


Менедем разинул рот. "Вот почему он здесь: быть объектом наших шуток. Посмотри, какие глупые бумажки он нарезает". Конечно же, карлик вилял задом, как застенчивая куртизанка, и он был забавным.


Но, несмотря на выпитое вино или, возможно, из-за него, Соклей нашел различие, которое хотел провести: "Смейся над тем, что он делает, а не над тем, кто он есть".


"Почему?" - спросил Менедем. "То, что он делает, не всегда стоит смеха. Он такой, какой есть".


У Соклея закончились логические аргументы. Это было из-за вина. "Если ты не можешь найти никакой другой причины, не издевайся над ним в знак одолжения мне".


"Хорошо, бестон", - сказал Менедем и поцеловал его в щеку. "Ты мой кузен, и ты мой хозяин, и в качестве одолжения тебе я буду молчать. Видишь? Я ни в чем тебе не отказываю сегодня вечером".


"Спасибо тебе, дорогая. Ты сделала наше возвращение домой идеальным". Соклей зевнул. Это было последнее, что он запомнил о симпозиуме, потому что тогда он действительно заснул.


После симпозиума в доме его дяди и двоюродного брата несколько дней лил дождь, из-за которого Менедем не выходил из дома. Какой смысл идти в гимнастический зал, чтобы попробовать побегать по грязи или, что еще хуже, побороться в ней? Какой смысл идти на агору, когда вряд ли кто-то будет покупать, продавать или сплетничать?


Он бы не так сильно возражал против того, чтобы сидеть взаперти, если бы они с отцом могли пройти мимо друг друга, не рыча. Но они не поладили, и близость только усугубила ситуацию. Менедем пытался держаться подальше от Филодема, отведя одну из рабынь в свою спальню и не выходя оттуда большую часть дня, но и это не сработало. Когда они с рабыней все-таки появились, Филодемос проворчал: "Она вообще вчера не работала, благодаря тебе".


"О, я бы так не сказал, отец", - вежливо ответил Менедем. "Она сильно вспотела к тому времени, как мы закончили".


Его отец закатил глаза. "У меня вместо сына кокхаунд. Все, ради чего я так усердно работал, в конечном итоге попадет в руки какой-нибудь гетеры, когда я умру".


"С тем, что я привез домой из Великой Эллады, я мог бы долгое время радовать трех самых жадных гетер в мире, и семья все еще была бы впереди", - сказал Менедем.


"Вот о чем ты думаешь", - сказал Филодем. "Ты понятия не имеешь, какой жадной и алчной может быть женщина".


"О чем я сейчас понятия не имею, так это о том, почему я потрудился вернуться домой", - огрызнулся Менедем."Кажется, все, что я когда-либо делал, неправильно".


"Ты сказал это. Я не знал". Филодем вышел из андрона, его спина напряглась от триумфа. Менедем скорчил ему гримасу за его спиной. Затем он направился на кухню; удовлетворив один аппетит в своей комнате, он остался без другого.


Он взял немного оливок и сыра. Повар предупредил его: "Если ты тронешь хоть одну чешуйку - даже одну, заметьте, - на кефали, которую я приготовил на ужин, я оторву тебе голову. Я серьезно. Это мои владения, клянусь богами".


Смеясь, Менедемосс сказал: "Хорошо, Сикон. Пока ты не сотворишь свое волшебство с этой кефалью, я все равно ее не хочу. Может быть, умирающий с голоду человек съел бы сырую рыбу, но я бы не стал ".


Он стоял в дверях, прячась от дождя, пока ел свою закуску. Сикон продолжал ругать его с благоговением, которым наслаждается опытный и привилегированный раб. Менедем рассмеялся. Сикониеллингом он мог позволить себе смеяться. Колкости повара не задевали его за живое и не раздражали, как колкости его отца. Он выплюнул оливковую косточку во двор. Она с плеском упала в лужу. Он съел еще одну оливку и снова сплюнул, проверяя, сможет ли он сделать так, чтобы эта косточка была дальше, чем предыдущая. Когда он ложил третью косточку, он хотел, чтобы она была дальше, чем любая из двух других.


Хотел бы я, чтобы Соклей был здесь, подумал он. Мы могли бы поспорить с оболоем. Я бы и его побил, даже если бы мне пришлось корчить рожи, чтобы он сильно смеялся и плевался. Если он ввязывался в какое-либо состязание, он хотел его выиграть. Представив, в какую ярость пришел бы Соклей, если бы его антигравитационный плевок заставил его улыбнуться. В следующий раз, когда они вместе ели оливки. . .


Его хорошее настроение полностью восстановилось, он посмотрел через двор. Вероятно, он мог бы вернуться в свою комнату, не столкнувшись с отцом. Вероятно. Он еще какое-то время слонялся по кухне, терпя оскорбления Сикона. Он не хотел рисковать своим улучшившимся настроением, а оно не выдержало бы еще одной встречи с Филодемосом.


Что мне делать, когда я доберусь до своей комнаты? он задумался. Может быть, поиграть на лире? Он пожал плечами. Он не был выдающимся музыкантом. Лира почти не снималась с колышков на стене со школьных времен; кифарист, который его учил, слишком вольно обращался с переключателем, чтобы внушить ему хоть какую-то любовь к инструменту.


Через некоторое время он пересек двор и начал подниматься по лестнице. В то же время кто-то другой начал спускаться по ней. Он выругался себе под нос. Если бы это был его отец ... Но это был не он; голос, сказавший: "Привет, Менедем", был тонким, легким и женственным.


"О", - сказал Менедем. "Добрый день, Баукис". Он надеялся, что жена его отца не слышала проклятия; она могла подумать, что оно было направлено на нее. Вероятно, ему следовало сказать: "Добрый день, мачеха", но это казалось нелепым, когда он был на десять лет старше ее. Он не имел ничего особенного против нее. Если бы у нее были дети от его отца, это могло бы быть другой историей, поскольку его собственное наследство уменьшилось бы, но сейчас она была всего лишь девушкой, узнающей, что значит быть женой.


Баукис спустилась по лестнице навстречу ему. Она была молода, ее фигура все еще была почти мальчишеской, хотя на ней был длинный женский хитон. Она сказала: "Сегодня не очень хороший день, не так ли?" Затем она сделала паузу, как будто ожидая, что он возразит ей. Когда он этого не сделал, она поспешно продолжила: "Я ужасно устала от дождя".


"Я тоже", - ответил Менедем. "Я хочу отправиться в полис, прогуляться по Феагоре, позаниматься в гимнастическом зале, повидаться со своими друзьями и поболтать с ними ... "


"Я просто хочу, чтобы солнце снова засияло, осветило женские покои и высушило двор, и позволило мне видеть дальше, чем дом Лисистрата из моего окна". Как настоящая жена, особенно та, которая замужем за пожилым, более консервативным мужчиной вроде Филодемоса, Баукис не стала бы часто выходить из дома.Будучи мужчиной, Менедем мог идти, куда хотел. Это маленькое пространство было миром Баукиса.


Он не думал об этом до того, как пожаловался на то, что его здесь заперли. Он быстро сменил тему: "У Сикона на кухне готовят прекрасную кефаль".


Выражение ее лица стало более резким. Она не была особенно хорошенькой - у нее были острые, как у зайца, зубы, а на щеках виднелись прыщи, - но никто, кто хотя бы на мгновение заговорил с ней, никогда бы не подумал, что она дура. "Кефаль? Сколько он за нее заплатил?" спросила она.


"Я не знаю", - сказал Менедем. "Я даже не думал выяснять".


"Мне придется", - раздраженно сказал Баукис. "Слишком много, если я не ошибаюсь в своих предположениях. Сикон расходует серебро так, словно оно выросло на деревьях".


"С учетом прибыли, полученной "Афродитой", у нас ее предостаточно", - сказал Менедем.


"Теперь да", - сказала она. "Но как долго это продлится, если мы бросим все на ветер?"


"Ты говоришь, как Зострат". Менедем не имел в виду это совсем как комплимент. К счастью, Баукис этого не знал.


Она просто принюхалась."Я не думаю, что какой-либо мужчина действительно знает о деньгах и действительно заботится о них". Менедем возмущенно взвизгнул, но Баукис продолжил: "Мужчинам не нужно вести домашнее хозяйство, но это делают жены. Деньги и дети. Нам лучше быть с ними по-хорошему. У нас не так уж много шансов разобраться с чем-то другим ".


"Ну, конечно", - сказал Менедем, не переставая гадать, кажется ли это "конечно" Баукису. Он слышал похожие вещи от скучающих жен, которых соблазнял.Вероятно, именно поэтому некоторые из них позволили ему переспать с ними, на самом деле - чтобы привнести в свою жизнь что-то необычное из тесноты и обыденности.


"Я лучше пойду поговорю с ним", - сказал Баукис. "Кефаль? Это не могло быть дешево. Извини, Менедем". Она скользнула вниз по лестнице мимо него и пошла через двор, поднеся руку к лицу, чтобы капли дождя не попали в глаза.


Менедем повернулся, чтобы посмотреть ей вслед. Ее грудь была ненамного больше, чем могла бы быть у девушки, но бедра и походка, в конце концов, были женскими. Что она думает о таких вещах, будучи замужем за моим угрюмым седобородым отцом? Менедем задумался. Ей уже скучно? Я бы не удивился.


Он в спешке поднялся по лестнице, перепрыгивая по большей части через две ступеньки за раз. Он побежал по коридору к своей комнате, затем вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Для верности, он тоже запретил это, и он не мог вспомнить, когда делал это в последний раз. Но то, от чего он убегал, было в комнате с ним.


Тоже было довольно темно. Девушка-рабыня хотела, чтобы ставни оставались закрытыми, и он потакал ей. Он открыл их, и все вокруг стало серым. Он слепо уставился на реку. Теперь у него была еще одна причина желать, чтобы это прекратилось. Он хотел сбежать из дома, как сбежал вверх по лестнице в это убежище, которого не было. Он задавался вопросом, принесет ли выход какой-нибудь толк. Он сомневался в этом. Разве он не отнесся бы к нему со своими проблемами так, как он привел их сюда?


А потом он начал смеяться. На самом деле это было не смешно - не для него, хотя поэт-комик мог бы согласиться, - но он не знал, что еще делать. Мой отец убил бы меня, если бы знал, что творилось у меня в голове. Он снова рассмеялся, еще более горько, чем раньше.Эта мысль приходила ему в голову много раз, с тех пор как он был маленьким мальчиком, когда все шло наперекосяк. Его дрожь не имела ничего общего с холодной, мерзкой погодой. На этот раз это может быть буквально правдой.


Но, о, разве это не отплатило бы ему за все?


"Нет", - сказал Менедем вслух. Он тоже продолжал говорить тихим голосом, который никто в зале не мог услышать: "На этот раз, моя дорогая, тебе придется быть такой, как твоя кузина, и пошевелить мозгами. Это не всегда лучшая часть тебя, но это единственное, что подойдет прямо сейчас ".


Следующей весной я уплыву, и мне не придется беспокоиться об этом в течение полугода. А пока у меня полно серебра. Я могу развлекаться так хорошо, как захочу. Даже мой отец не будет жаловаться слишком сильно, чем обычно. Это должно вылечить меня. Так было раньше, много раз.


Он услышал шаги Баукис на лестнице. После того, как она вернулась в женские комнаты, он спустился за вином. Подарок Диониса принес облегчение от всех забот.


Несмотря на это, Менедем мог с трудом дождаться весны.


ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА


Над винно-темным морем действие происходит в 310 году до н.э. Нападение римлян на Помпею (греческое написание Помпеи) описано в книге IX Ливия. Путешествие флота с зерном из региона в Сиракузы и то, как Агафокл воспользовался предоставленной ему возможностью сбежать из Сиракуз и вторгнуться в Африку, рассказывается в книге XX Диодора Сицилийского. Солнечное затишье, описанное здесь, произошло 15 августа 310 года до н. э. Диодор также является основным сохранившимся источником о махинациях маршалов Александра, которые во многом легли в основу этого романа.


Из действующих лиц на сцене только сам Менедем и брат Агафокла, Антандрос, являются историческими фигурами. Исторические личности, упомянутые, но не видимые, включают Гафокла, Птолемея, Антигона, его сыновей Деметрия и Филиппоса, его племянника Полемея (также известного как Птолемей, но здесь используется прежнее написание, чтобы отличить его от соперника Антигона), Кассандра, Лисимаха, Полиперхона, Селевкоса, сына Александра Александроса, мать Александра, Роксану, сына Александра (или предполагаемого сына). Геракл и мать Геракла, Барсина.


Я по большей части написал названия мест и людей так, как это сделал бы грек: таким образом, Регион, а не регион; Лисимахос, а не Лисимахус. Тарас был известен римлянам как Тарент и является современным Таранто. Я нарушил это правило для нескольких географических названий, которые имеют устоявшееся английское написание: Родос, Афины, Сиракузы, Эгейское море и тому подобное. Я также нарушил его в честь Александра Македонского, чья тень доминирует в этот период, хотя он был мертв около тринадцати лет, когда начинается история.


Все переводы с греческого - мои собственные. Я не претендую на их особые литературные достоинства, только на то, что они передают то, что сказано в оригинале.