# Мегапак Брема Стокера

Брем Стокер

Оглавление

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЯ

СЕРИЯ МЕГАПАК

ЛОГОВО БЕЛОГО ЧЕРВА

ГОСТЬ ДРАКУЛЫ

ДРАКУЛА

ПОХОРОНЕНИЕ КРЫС

ДУАЛИСТЫ

ДОМ СУДЬИ

ЧЕЛОВЕК ИЗ ШОРРОКС

ПОД ЗАКАТ

ПРИНЦ РОЗ

НЕВИДИМЫЙ ГИГАНТ

СТРОИТЕЛЬ ТЕНИ

КАК БЕДНАЯ 7 СОШЛА С ума

ЛОЖЬ И ЛИЛИИ

ЗАМОК КОРОЛЯ

ЧУДЕСНЫЙ РЕБЕНОК

ЖЕМЧУЖИНА СЕМИ ЗВЕЗД

ТАЙНА МОРЯ

ТОТ ЧЕЛОВЕК

ЛЕДИ С ПЛАВАНОМ

МЕЧТА О КРАСНЫХ РУКАХ

КРИВЫЕ ПЕСКИ

СТАРЫЙ ХОГГЕН: ЗАГАДКА

Мегапак Брема Стокера

Версия 1.0

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

Megapack Брема Стокера транспортировки No 2014, Wildside Press, LLC. Все права защищены. Обложка No Dzain / Fotolia.

* * * *

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Я был не очень хорошо знаком с работами Брема Стокера, за исключительными "стандартными" книгами для любителей ужасов - " Дракула ", конечно, и "Логово белого червя", - поэтому я был совершенно не готов к тому, насколько разнообразны и интересны его работы на самом деле. есть . Сказки? Тайны? Юмор? В этом мегапаке есть все.

Я особенно хотел бы доверить ваше объявление "Старый Хогген: Тайна". Это редкий рассказ (я знаю только одно переиздание, и это бывает с опечатками, неправильно расшифрованным текстом и очень плохой версткой). Я отыскал статью в газете за 1893 год и использовал этот текст в качестве основы для перепечатки этой Мегапаки. Это загадочная история, но в то же время довольно забавная, а иногда и довольно ужасная (в усиленном чувстве). Вы больше никогда не будете смотреть на крабов так, как прежде!

- Джон Бетанкур

Издатель, Wildside Press LLC

www.wildsidepress.com

О МЕГАПАКАХ

За последние несколько лет наша серия антологических электронных книг "Megapack" стала одной из самых популярных наших книг. (Может быть, помогает то, что мы иногда предлагаем их в качестве надбавок для списков рассылки!) Нам постоянно задают вопрос: "Кто редактор?"

Мегапаки (кроме особо задержанных) - это групповая работа. Над ними работают все в Wildside. Сюда входят Джон Бетанкур (я), Карла Купе, Стив Купе, Боннер Менкинг, Колин Азария-Криббс, Э. Э. Уоррен и многие авторы Уайлдсайда... которые часто включают историю (и не только свои!)

ПРИМЕЧАНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ KINDLE

В версии Megapack для Kindle используются активные оглавления для удобной навигации... пожалуйста, найдите их, прежде чем писать отзывы на Amazon, которые жалуются на их отсутствие! (Иногда они находятся в конце электронных книг, в зависимости от вашего читателя.)

ПОРЕКОМЕНДУЕТЕ ЛЮБИМЫЙ РАССКАЗ?

Вы знаете классический научно-фантастический рассказ или у вас есть любимый автор, который, по вашему мнению, идеально подходит для серии Megapack? Мы будем рады вашим предложениям! Вы можете опубликовать их на нашей доске объявлений по адресу http://movies.ning.com/forum (есть место для комментариев Wildside Press).

Примечание: мы рассматриваем только истории, которые уже были опубликованы. Это не рынок новых работ.

ОПЕЧАТКИ

К сожалению, как бы мы ни старались, некоторые опечатки проскальзывают. Мы постоянно обновляем наши электронные книги, поэтому уверены, что у вас установлена текущая версия (или загружена новая версия, если она уже несколько месяцев находится в ожидании результатов чтения электронных книг). Возможно, она уже была обновлена.

Если вы заметили новую опечатку, связанную с этим. Мы исправим это для всех. Вы можете написать издателю по адресу wildsidepress@yahoo.com или использовать доски объявлений выше.

СЕРИЯ МЕГАПАК

ТАЙНА

Мегапак Ахмеда Абдуллы

Мегапак Чарли Чана*

Мегапак научного детектива Крейга Кеннеди

Детектив Мегапак

Мегапакет отца Брауна

Девушка-детектив Мегапак

Мегапакет Жака Футреля

Мегапакет Анны Кэтрин Грин Тайна

Первый загадочный мегапак

Мегапак Пенни Паркер

Мегапакет Фило Вэнса*

Мегапак "Криминального чтива"

Мегапакет Raffles

Мегапак Шерлока Холмса

Мегапакет Викторианской тайны

Мегапакет Уилки Коллинза

ОБЩИЙ ИНТЕРЕС

Мегапакет приключений

Мегапакет бейсбола

Мегапак "История кошек"

Мегапак "Вторая кошачья история"

Мегапак "Третья кошачья история"

Мегапак "Третья кошачья история"

Рождественский мегапак

Второй Рождественский Мегапак

Мегапак классических американских рассказов, Vol. 1.

Мегапакет классического юмора

Мегапак собачьей истории

Мегапак "История кукол"

Мегапак "История лошади"

Военный Мегапак

Мегапак "Морская история"

НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА И ФЭНТЕЗИ

Мегапак Эдварда Беллами

Первый мегапак Реджинальда Бретнора

Мегапак Фредрика Брауна

Мегапак Рэя Каммингса

Мегапакет Филипа К. Дикка

Мегапакет Дракона

Мегапакет Рэндалла Гарретта

Второй Мегапак Рэндалла Гарретта

Мегапакет Эдмонда Гамильтона

Си Джей Хендерсон Мегапак

Мегапакет Мюррея Ленстера

Второй мегапак Мюррея Ленстера

Марсианский мегапак

Мегапакет Э. Несбит

Мегапак Андре Нортона

Мегапакет H. Beam Piper

Мегапак "Криминального чтива"

Мегапакет Мака Рейнолдса

Мегапакет Даррелла Швейцера

Мегапакет научной фантастики

Первый научно-фантастический мегапак

Второй научно-фантастический мегапак

Третий научно-фантастический мегапак

Четвертый научно-фантастический мегапак

Пятый научно-фантастический мегапак

Шестой научно-фантастический мегапак

Седьмой научно-фантастический мегапак

Восьмой научно-фантастический мегапак

Мегапак Роберта Шекли

Стимпанк Мегапак

Мегапакет путешествий во времени

Волшебник страны Оз Мегапак

УЖАСТИК

Мегапак Ахмеда Абдуллы

Второй мегапак Ахмеда Абдуллы

Мегапак EF Benson

Второй мегапак EF Benson

Мегапак Алджернона Блэквуда

Второй мегапак Алджернона Блэквуда

Мегапакет Мифов Ктулху

Мегапакет Эркманна-Чатриана

Мегапак "История призраков"

Мегапак "Вторая история о наблюдениях"

Мегапак "Третья история о наблюдениях"

Мегапак "Призраки и ужасы"

Мегапак ужасов

Странный западный мегапак Лона Уильямса

Мистер Джеймс Мегапак

Жуткий мегапак

Второй жуткий мегапак

Мегапакет Артура Мейчена**

Мумия Мегапак

Мегапак оккультного детектива

Мегапакет Даррелла Швейцера

Вампир Мегапак

Мегапакет странной фантастики

Мегапак оборотня

ВЕСТЕРНЫ

Мегапакет BM Bower

Мегапакет Макса Бренда

Мегапак Буффало Билла

Ковбойский мегапак

Мегапакет Зейна Грея

Странный западный мегапак Лона Уильямса

Западный мегапак

Второй вестерн мегапак

МОЛОДОЙ ВЗРОСЛЫЙ

Мегапакет приключений для мальчиков

Дэн Картер, Cub Scout Megapack

Мегапакет "Дерзкие мальчики"

Мегапак "История кукол"

GA Хенти Мегапак

Девушка-детектив Мегапак

Мегапакет Э. Несбит

Мегапак Пенни Паркер

Мегапак Пиноккио

Мегапакет Rover Boys

Том Корбетт, космический кадет Мегапак

Мегапак Тома Свифта

Волшебник страны Оз Мегапак

АВТОРСКИЕ МЕГАПАКЕТЫ

Мегапак Ахмеда Абдуллы

Мегапакет криминального чтива Х. Бедфорда-Джонса

Мегапак Эдварда Беллами

Мегапакет BM Bower

Мегапак EF Benson

Второй мегапак EF Benson

Мегапакет Бьорнстерне Бьорнсон

Мегапак Алджернона Блэквуда

Второй мегапак Алджернона Блэквуда

Мегапакет Макса Бренда

Первый мегапак Реджинальда Бретнора

Мегапак Фредрика Брауна

Мегапакет Уилки Коллинза

Мегапак Рэя Каммингса

Мегапакет Ги де Мопассана

Мегапакет Филипа К. Дикка

Мегапакет Эркманна-Чатриана

Мегапакет Жака Футреля

Мегапакет Рэндалла Гарретта

Второй Мегапак Рэндалла Гарретта

Мегапакет Анны Кэтрин Грин

Мегапакет Зейна Грея

Мегапакет Эдмонда Гамильтона

Мегапакет Дэшила Хэммета

Си Джей Хендерсон Мегапак

Мистер Джеймс Мегапак

Мегапак Сельмы Лагерлоф

Мегапак Мюррея Ленстера***

Второй мегапак Мюррея Лейнстера***

Мегапакет Артура Мейчена**

Мегапака Джордж Барра Маккатчеона

Талбот Манди Мегапак

Мегапакет Э. Несбит

Мегапак Андре Нортона

Мегапакет H. Beam Piper

Мегапакет Мака Рейнолдса

Мегапакет Рафаэля Сабатини

Саки Мегапак

Мегапакет Даррелла Швейцера

Мегапак Роберта Шекли

Странный западный мегапак Лона Уильямса

* Недоступно в США

** Недоступно в Европейском Союзе

***Из печати.

ДРУГИЕ КОЛЛЕКЦИИ, КОТОРЫЕ МОЖЕТ ПОНРАВИТЬСЯ

Великая книга чудес лорда Дансени (она должна была произносить "Мегапак Дансени")

Книга фэнтези Wildside

Книга научной фантастики Wildside

Вон там: Первая книга научно-фантастических рассказов Borgo Press

К звездам - и дальше! Вторая книга научно-фантастических рассказов Borgo Press

Однажды в будущем: третья книга научно-фантастических рассказов Borgo Press

Детектив? - Первая книга криминальных и трагических событий Borgo Press.

Больше детективов - вторая книга криминальных и загадочных приключений Borgo Press

X означает Рождество: Рождественские тайны

ЛОГОВО БЕЛОГО ЧЕРВА

ГЛАВА I. ПРИБЫТИЕ АДАМ СОЛТОН

Адам Солтон не спеша забрел в "Эмпайр-клаб" в Сиднее и заметил, что его ждет письмо от его двоюродного дедушки. Впервые он услышал от старого джентльмена менее года назад, когда Ричард Солтон заявил о родстве, заявив, что он не мог писать раньше, как ему было очень трудно отследить адрес своего внучатого племянника. Адам был в восторге и сердечно ответил; он часто слышал, как его отец говорил о старой ветви семьи, с которой его люди давно потеряли связь. Завязалась интересная переписка. Адам жадно вскрыл письмо, которое только что пришло, и передал сердечное приглашение разместить у своего двоюродного деда на Малом Холме на столько времени, сколько он сможет сэкономить.

"Действительно, - продолжал Ричард Солтон, - я надеюсь, что вы сделаете здесь свой постоянный дом. Видишь ли, мой дорогой мальчик, ты и я - все, что осталось от нашей расы, и вполне уместно, что ты сменишь меня, когда придет время. В этом благодатном 1860 году мне скоро исполнится восемьдесят лет, и хотя мы были долгоживущей расой, продолжительность жизни не может быть продлена сверх разумных пределов. Вы можете пожелать. Так что приходите сразу же, как только получите это, и найдите прием, который я жду, чтобы оказать вам. Я посылаю, если это облегчает вам кости, банковский перевод на 200 фунтов. Приходи скорее, чтобы мы оба могли провести много счастливых дней вместе. Если вы можете доставить мне удовольствие видеть вас, пришлите мне как можно скорее письмо с выбором, когда вас ожидают. Затем, когда вы прибудете в Плимут, или Саутгемптон, или в любой другой порт, куда вы направляетесь, ждите на борт, и я встречу вас в ближайшее время.

* * * *

Старый мистер Солтон был в восторге, когда пришел ответ Адама, и отправил конюху к своему дружку сэру Натаниэлю де Салису, чтобы сообщить ему, что его внучатый племянник должен прибыть в Саутгемптон двенадцатого июня.

Мистер Солтон распорядился заранее подготовить вагон к нужному дню, чтобы отправиться в Стаффорд, где он был отправлен на поезд в 11:40. Он станет ночью со своим внучатым племянником либо на корабле, что для обретения нового опыта, либо, если его гость пожелает, в гостинице. В любом случае они отправятся домой рано утром. Он дал указание назначенному управляющему отправить карету почтальона в Саутгемптон, чтобы быть готовым к отправке домой, и немедленную отправку своих лошадей. Он хотел, чтобы его внучатый племянник, всю жизнь проживший в Австралии, увидел по дороге что-нибудь из расхода Англии. У него было много молодых лошадей собственного разведения и разведения. Багаж будет отправлен по железной дороге в Стаффорд, где его встретила одна из тележек. Мистер Солтон во время поездки в Саутгемптон часто задавался вопросом, так что ли взволнован его внучатый племянник, как и он, по мысли о встрече со столь близким родственником; и это было с усилием, что он сдерживал себя. Бесконечные железнодорожные пути и линии вокруг доков Саутгемптона вновь разожгли его тревогу.

Когда поезд подъехал к причалу, он собирал ловушки, когда дверь вагона распахнулась, и внутрь прыгнул молодой человек.

"Как дела, дядя? Я узнал тебя по фотографии, которую ты мне прислал! Я хотел встретиться с тобой как можно скорее, но мне все так странно, что я совершенно не знал, что делать. Однако я здесь. Я рад видеть вас, сэр. Я записал об этом счастье за милю; теперь я нахожу, что реальность рождает все мечты!" Пока он говорил, старик и молодой от души заламывали друг другу руки.

Встреча, так удачно начавшаяся, прошла успешно. Адам, видя, что старик интересуется новинкой корабля, добровольно остановился на ночь на борту, а сам будет готов в любой час отплыть и куда угодно, что предложит другой. Эта нежная готовность согласиться со своими планами весьма покорила сердце старика. Он тепло стал приглашение, и сразу они не только в плане ласковых отношений, но и почти как старые друзья. Сердце старика, так долго пустовавшее, обрело новую радость. Молодой человек нашел, приземлившись в старой стране, прием и окружение в гармонии жизни со всеми его мечтами во время его странствий и уединений, а также обещание новой и полных приключений. Вскоре старик принял его в полноценных отношениях, назвав его своим христианским именем. После долгого разговора о делах они удалились в интересующую каюту, которую должен был поделиться старец. Ричард Солтон ласково положил руки на плечи мальчика.

"Я так рад найти тебя таким, какой ты есть таким, мой дорогой мальчик, именно молодым человеком, на которого я всегда надеялся, когда был сыном, в те дни, когда у меня еще были такие надежды. Однако это все в прошлом. Но, слава богу, у нас начинается новая жизнь. Для вас должна быть большая часть, но еще есть время, чтобы поделиться чем-то общим. Я ждал, пока мы не увидимся, чтобы перейти к этому предмету; я подумал, что лучше не связывать молодую жизнь с моей предыдущей, пока у нас не будет достаточно личных знаний, чтобы оправдать такое предприятие. Теперь я могу, насколько мне известно, войти в себя свободно, так как с того момента, как мои глаза были направлены на вас, я увидел своего сына - как он будет, если Бог даст, - если он сам изберет такой путь.

-- Да, сэр, от всего сердца!

- Спасибо, Адам, за это. Глаза старика наполнились слезами, а голос дрожал. Затем, после долгого молчания между ними, он вернулся: "Когда я услышал, что вы едете, я услышал завещание. Ваши интересы должны быть защищены. Вот документ - держи его, Адам. Все, что у меня есть, будет носить тебе; и если любовь и добрые пожелания или воспоминание о них сделать жизнь слаще, ваша жизнь будет счастливой. А теперь, мой дорогой мальчик, пойдем спать. Мы выезжаем рано утром, и нам предстоит долгая дорога. Я надеюсь, ты не против погонять? Я собирался взять старую дорожную карету, в которой мой дед, ваш прадедушка, ездил на ко двору при Вильгельме IV. был королем. Все в порядке - строили в те времена хорошо - и хранились в полном порядке. Но я думаю, что поступил лучше: я отправил карету, которую в еду сам. Лошади моего собственного разведения, и всю дорогу нас будет сопровождать их эстафета. Хоу, ты любишь лошадей? Они долгое время были из самых больших интересов в жизни".

- Я люблю их, сэр, и я рад сообщить, что у меня их много. Мой отец подарил мне конную ферму, когда мне было восемнадцать. Я посвятил себя этому, и это продолжалось. Чем раньше я уехал, мой стюард передал мне записку, что у меня дома больше собрались, почти все хорошие.

- Я рад, мой мальчик. Еще одна связь между нами.

-- Только представьте себе, сэр, какое удовольствие увидите так много Англии -- и с вами!

- Еще раз спасибо, мой мальчик. Я расскажу вам все о будущем доме и рядом с ним по ходу дела. Говорю вам, мы будем путешествовать по старине. Мой дедушка всегда водил четверку; и мы тоже".

- О, спасибо, сэр, спасибо. Можно мне иногда брать ленточки?

- Когда бы ты ни выбрал, Адам. Команда своя. Каждая лошадь, которую мы использовали сегодня, должна быть твоей собственной".

- Вы слишком щедры, дядя!

Не каждый день в старый дом возвращается. И... удовольствие да, прочим... Нет, нам пора уже лежать - остальное я вам расскажу утром.

ГЛАВА II. КАСУОЛЛЫ КАСТРА-РЕГИС

Мистер Солтон всю свою жизнь был жаворонком и обязательно рано вставал. Но рано утром, проснувшись на следующее утро - и хотя в постоянном жужжании и грохоте "ослиных" лебедок большого корабля нашлось оправдание, что он не продлил сына, - он встретил взгляда Адама, устремленного на него со своей койки. . Его внучатый племянник дал ему диван, а сам занял полку. Старик, несмотря на свою большую силу и нормальную активность, был несколько утомлен своим вчерашним долгим путешествием, идущим за ним длительным и волнующим свиданием. Так что он был рад лежать неподвижно и отдыхать в своем теле, в то время как разум активно упражнялся в том, чтобы захватить все, что он мог, из своего странного окружения. Адам тоже, по пастырской привычке, к которой он был приучен, просыпался с рассветом и был готов вступить в опыт нового дня, когда бы это ни у депутата его старшего товарища. Неудивительно поэтому, что каждый только понял сопротивление другому, они одновременно вскочили и начали одеваться. Стюард по предыдущему распоряжению приготовил ранний завтрак, и вскоре они спустились по сходням на берегу в поисках кареты.

Они нашли пристава мистера Солтона, высматривающего их на пристани, и тотчас же отвел их туда, где на улице ждала карета. Ричард Солтон с пренебрежением к высокоскоростному спутниковому движению для любых нужд в путешествии. К сожалению, были запряжены четыре основные железы, по форейтору к каждой паре.

"Посмотрите, - сказал гордо старик, - как в нем есть все прелести полезного путешествия - тишина и уединение, а также скорость. Нет ничего, что загораживало бы обзор путешествующих, и никто не мог бы подслушать, что они могли бы сказать. Я пользуюсь этой ловушкой четверти века и не видел более подходящих для путешествий. Вы должны проверить это в ближайшее время. мы собираемся проехать через сердце Англии; и пока мы идем, я расскажу вам, о чем я говорила по существу. Наш маршрут должен пройти через Солсбери, Бат, Бристоль, Челтнем, Вустер, Стаффорд; и так домой".

молчал несколько минут, в течение которых он казался всем взглядом, он беспрестанно осматривал горизонт весь Адам круга.

-- Имеет ли наше сегодняшнее путешествие, сэр, -- какое-то особое отношение к тому, что вы сказали вчера вечером и что хотели мне сообщить?

"Не немедленно; а условно все".

- Не скажет ли вы мне сейчас - я вижу, нас невозможно подслушать - и если что-нибудь заденет вас, когда мы будем идти, просто передать об этом. Я пойму.

Так говорил старый Солтон:

"Начать сначала, Адам. Эта ваша лекция о "Римлянах в Британии", отчет о том, что вы отправили мне, получила меня задуматься - в дополнении к тому, что вы рассказали мне о своих вкусах. Идея пришла мне в голову, что если ты любишь исторические исследования, - а это было фактом, - то это место как раз для тебя, не говоря уже о том, что это твои дома предков . . Если бы вы могли так много узнать о британских римлянах так далеко, в Новом Южном Уэльсе, где о них не может быть даже предания, что бы вы не сделали с таким же объемом изучения прямо на таком месте? Мы направляемся в настоящее сердце старого королевства Мерсия, где сохранились следы всех различных национальных государств, составлявших конгломерат, ставший Британией".

- Я скорее понял, что у вас была более определенная - более личная причина моей спешки. В конце концов, история может продолжаться - кроме как в процессе создания!"

- Совершенно верно, мой мальчик. У меня была причина, как вы очень мудро догадались. Я очень хотел, чтобы вы были здесь, когда выявили довольно важный этап нашей истории.

- Что это, разрешите спросить, сэр?

"Безусловно. Главный землевладелец нашей части графства едет домой, и вас ждет большое возвращение домой, на котором вы, возможно, реализуете проверку. границей".

- Как это, сэр, могу я спросить?

"Великий и поместье в нашей части мира - это Кастра Реджис, семейная резиденция семьи Касвалл. Последним владельцем, который жил здесь, был Эдгар Касуолл, дедушка человека, который сюда приедет, - и он был, кто задержался хотя бы на короткое время. Дед этого человека, тоже звали Эдгар - они сохраняют традицию семейного христианского имени, - поссорился с семьей и уехал жить за границу, не поддерживая никаких отношений, хороших или плохих, с родными, хотя именно этот Эдгар, как я говорил Вы посещали его родовое поместье, однако его сын, родился и умер за границей, внук, последний наследник, тоже родился и жил за границей, пока ему не исполнилось тридцати лет - его нынешний возраст. Это была вторая очередь отсутствующих. Великое поместье Кастра Реджис не знал своего владельца на протяжении пяти поколений, то есть стажа более двадцати лет. Однако управление им осуществлялось хорошо, и ни один из них не имел ничего, на что можно было бы согласиться. Тем не менее, было много естественного беспокойства по поводу встречи с новым владельцем, и мы все взволнованы событием его прихода. Даже я, хотя и владею собственным поместьем, который хоть и соседствует, но находится совершенно в стороне от Кастры Реджис. Вот мы и подошли к вам на новой земле. Это шпиль Солсберийского собора, и когда мы подходим, мы приближаемся к старому римскому графству, и вам, естественно, приходится ваши глаза. Так что вскоре мы сосредоточимся на предыдущей Мерсии. Однако вам не нужно разочаровываться. Мой старый друг, сэр Натаниэль де Салис, который, как и я, является свободным землевладельцем недалеко от Кастра-Реджиса - его поместье, Башня Рока, находится за границей Дербишира, на Пике, - приедет ко мне на праздники в честь добро пожаловать Эдгар Касволл . Именно такой мужчина, который вам понравится. Он предан истории и является президентом Археологического общества Мерсии. Он больше, чем кто-либо другой, знает нашу часть страны, ее историю и ее людей. Я полагаю, он прибудет раньше нас, и мы втроем сможем долго поболтать после ужина. Он же наш местный геолог и естествоиспытатель. Так у вас с ним будет много важных интересов. Помимо наличия, он обладает знанием Пика и его пещеры и знает все старые легенды доисторических времен.

Они попробовали ночь в Челтнеме, а на следующее утро вернулся свой путь в Стаффорде. Глаза Адама были постоянно заняты, и только когда Солтон заявил, что они ожидают в ближайшей стадии своего путешествия, он упомянул о прибытии сэра Натаниэля.

Когда сгустились сумерки, они поехали в Малому Холму, на дому мистера Солтона. Сейчас было слишком темно, чтобы разглядеть какие-либо детали их окружения. Адам мог только видеть, что это было на вершине холма, не столь высоким, как тот, который был покрыт Замком, на чьей башне развевался флаг, и который был весь повсюду движущимися огнями, явно использованными в приготовлении к праздникам завтра. Поэтому Адам отнес свое любопытство до рассвета. Его двоюродный дедушку встретил у дверей красивый старик, который тепло поприветствовал его.

- Я пришел пораньше, как ты и хотел. Полагаю, это ваш внучатый племянник. Рад познакомиться с вами, мистер Адам Салтон. Меня зовут Натаниэль де Салис, а ваш дядя - один из моих самых друзей.

Адам с такими моментами, как они встретились взглядами, изысканный, что они уже друзья. Встреча была новой приветственной нотой для тех, кто его уже звучал в ушах.

Сердечность, с которой встретились сэра Натаниэля и Адама, упростила обмен информацией. Сэр Натаниэль был умным светским человеком, много путешествовавшим и глубоко изучившим некоторые области. Он был блестящим собеседником, чего и следовало ожидать от успешного дипломата, даже в неблагоприятных условиях. Но он был тронут и в какой-то степени воспламенен очевидным подозрением и готовностью молодого человека получить у него. Соответственно, разговор, начавшийся на самой дружеской основе, неожиданно перерос в беспримерный интерес, поскольку на следующий день старик рассказал о нем Ричарду Солтону. Он уже знал, что его старый друг хотел, чтобы его внучатый племянник узнал все, что он мог, по рассматриваемому предмету, и поэтому во время своего путешествия с Пика он связал свои мысли последовательно для рассказа и объяснения. Соответственно, Адаму нужно было только слушать, и он должен был узнать многое из того, что хотел узнать. Когда ужин был закончен и хозяини удалились, оставив троих мужчин пить вино, сэр Натаниэль начал.

- Я понял от твоего дяди - кстати, полагаю, нам лучше говорить о тебе как о дяде и племяннике, а не в начале в прямое родство? В самом деле, ваш дядя такой старый и дорогой друг, что, с вашего позволения, я вообще отброшу с вами официально и буду говорить о вас и о вас как об Адаме, как если бы вы были его сыном.

-- Я бы хотел, -- ответил молодой человек, -- ничего лучшего!

Ответ согрел сердца пожилых людей, но, с характерным для англичан избеганием особых тем, они охватывают круг душевных наблюдений по вопросу. Сэр Натаниэль взял на себя инициативу.

"Я так понимаю, Адам, что твой дядя сообщил тебе об отношениях в семье Касуолл?"

"Частично, сэр; но я понял, что должен услышать от вас мельчайшие подробности, если вы будете так любезны.

- Я буду рад рассказать вам все, что мне известно. Что ж, первый Кэсуолл в наших ближайших записях - это Эдгар, глава семьи и владелец поместья, который пришел в свое королевство примерно в то же время, что и Георг III. сделал. У него был сын двадцати четырех лет. Между ними возникла жестокая ссора. Никто из этого поколения не имеет ни малейшего представления по случаю; но, принимая во внимание во внимание семейные особенности, мы считаем себя разумными, что, хотя это было глубоко и жестоко, на поверхности это было тривиально.

"Итог ссоры состоялся в том, что сын ушел из дома без примирения или даже не сказал отцу, куда он идет. Больше он никогда не возвращался. Спустя несколько лет он умер, так и не обменявшись за это время ни словом, ни письмом со своим отцом. Он женился за границей и оставил одного сына, который, по-видимому, воспитывался в неведении обо всем, что ему назначили. Пропасть между ними кажется непреодолимой; начало со временем этот сын женился, и в свою очередь у него родился сын, но ни радости, ни горе не свели разлученных. В таких условиях нельзя было искать сближения, и место семейной принадлежности, даже общности интересов, заменяло полнейшее равнодушие, основанное в лучшем случае на невежестве. Только благодаря бдительности стало известно о рождении этого нового наследника. Он провел несколько месяцев в родовом доме.

"После этого семейного приобретения было только на наследство имения. за прошедшие годы ни у одного из новых поколений не родилось больше детей, все надежды на наследство теперь сосредоточены на внуке этого человека.

"Теперь вам следует помнить о преобладающих характеристиках этой расы. Они хорошо сохранились и не изменились; все они причиняют: холодны, эгоистичны, властны, безрассудны к последствиям в погоне за собственной волей. Дело было не в том, что они не хранили веру, хотя это мало заботило их, а в том, что они заранее позаботились о том, что им следует делать, чтобы достичь своих целей. Кто-то другой должен нести ее бремя. Это было настолько постоянно повторяющимся, что является представителем постоянной политики. Неудивительно, что какие бы перемены ни происходили, они всегда находятся в своих собственных владениях. Они были абсолютно холодными и жесткими по натуре. Ни с того ни с сего, нам известно, никогда не было выявлено более открытых чувств, уклоняться от своей цели или держать руку на пульсе, повинуясь велениям своего сердца. Их изображения и изображения Их глаза были полны; их волосы цвета стали воронова крылья густыми, густыми и вьющимися. Их фигуры были массивны и типичны для силы.

"Густые черные, растущие низко на шее волосы, арестовали очень физическую силу и выносливость. Самая замечательная характеристика - это глаза. Черные, пронзительные, почти невыносимые, они, кажется, заключают в себе замечательную силу воли, с которой невозможно спорить. Это сила отчасти расовая, отчасти индивидуальная: сила, пропитанная каким-то таинственным качеством, отчасти гипнотическая, отчасти месмерическая, которая, кажется, отнимает у встречающихся их взглядов всякую силу сопротивления - нет, всю силу желания сопротивляться. Для того, чтобы предположить о сопротивлении непоколебимой воле, стоящей позади.

"Вы можете подумать, что все это фантазии, тем более, что я никогда не видел ни одного из них. Так оно и есть, но воображение основано на глубоком исследовании. Я использовал все, что знаю, или могу вызывать ассоциации об этой странной расе. Стоит ли удивляться, что при таких странных неотразимых качествах широко распространена идея о том, что в расе есть какая-то демоническая одержимость, которая связана с некоторыми более завоеваниями веры в то, что люди в прошлом продали себя Дьяволу?

- Но я думаю, нам лучше лечь спать. Нам предстоит через многое пройти завтра, и я хочу, чтобы ваши мозги были ясными. Кроме того, я хочу, чтобы вы отправились со мной на утреннюю прогулку, в течение которого мы можем обнаружить, пока дело еще свежо в нашей памяти, своеобразное расположение этого места - не только поместье вашего двоюродного дедушки, но и поблизости. вокруг него. Есть много вещей, в которых мы можем искать - и, возможно, найти - просветления. Чем больше мы знаем в начале, тем больше вещей, которые могут попасть в поле нашей точки зрения, разовьются".

ГЛАВА III. РОЩА ДИАНЫ

Любопытство подняло Адама Солтона утром, но когда он рано оделся и спустился вниз; он заметил, что сэр Натаниэль опередил его. Старый джентльмен был вполне готов к долгой сразу прогулке, и они же отправились в путь.

Сэр Натаниэль, не говоря ни слова, располагается на востоке, вниз по холму. Спустившись и снова поднявшись, они случились на крутом восточном краю холма. Он был меньше высоты, тот чем, на каком стоял замок; но он был расположен так, что возвышался над холмами, венчающими скалами. По всему хребту проявилась скала, голая и унылая, но изломанная грубыми охватами зубцами. Форма хребта обнаруживается сегментом с более высокими точками внутри страны на западе. В центре возвышался Замок, на самой высокой цене. Среди встречающихся скалистых наростов виднелись группы деревьев разной величины и высоты, среди которых было то, что в утреннем свете выглядело как руины. Они - чем бы они ни были - были получены из массивного серого камня, вероятно, известняка, грубо ограненного, - если они действительно не имели место естественной формы. Спад земли был крутым по всему гребню, настолько крутым, что кое-где и деревья, и скалы, и внешний вид, поверхность, висели далеко внизу над скрытой, по которой протекало множество ручьев.

Сэр Натаниэль внезапно и огляделся, словно не теряя впечатлений. Солнце поднялось на восточную часть неба и прояснило все детали. Он имеет высокий жест, как бы привлекая внимание Адама к масштабам открывающегося вида. Сделав это, он покрыл землю медленнее, особенно привлекая внимание к деталям. Адам был старательным и внимательным учеником и точно следовал его движениям, ничего не пропуская - или обнаруживая упускать.

"Я привел тебя сюда, Адам, потому что мне кажется, что это то место, с которого мы должны начать наши исследования. Теперь перед вами почти все древнее королевство Мерсия. На самом деле мы видим его заболеваемость, за исключительно дальней частью, прикрытой валлийскими маршами самой, и тех частей, которые скрыты от того места, где мы стоим, особенно значительной на западе. Мы можем наблюдать всю восточную историю королевств, которая шла на юг от Хамбера до Уоша. хорошо иметь это в виду, когда мы рассматриваем взрослых и традиции суеверия и пытаемся найти их обоснование . Каждая легенда, каждое суеверие, которое мы встречаем, поможет в изучении и возможном разъяснении других. Поскольку все это имеет местную структуру, мы можем приблизиться к истине - или вероятности - к внешним условиям по ходу дела. Это нам поможет помощь ту самую истину, которая может помочь между нами. Например, строительные материалы, использовавшиеся в разные эпохи, давали свои уроки понимающим глазам. Сами размеры, формы и материалы холмов - более того, даже охваты, лежащие между нами и морями, - сами по себе обнаруживают материал для поучительных книг".

- Например, сэр? - сказал Адам, решив задать вопрос.

"Ну, взгляните на те холмы, которые окружают главное, где место для Замка было выбрано мудро - на самом высоком месте. Возьми остальных. В каждом из них есть что-то мнимое и, по всей вероятности, что-то невидимое и недооцениваемое, но также и воображаемое".

"Например?" вернулся Адам.

"Давайте возьмем их последовательно . То, что к востоку, ниже, там, где деревья объясняются, когда-то было римским храмом, возможно, основанным на ранее существовавшем друидском храме. Название предполагает первое, а роща вековых дубов - второе".

"Пожалуйста, объяснение."

- Старое название в переводе означает "Роща Дианы". Затем следующий, выше него, но сразу за ним, называется " Милосердие " - по всей вероятности, риску или фамильярности слова Мерсия , включая римский каламбур. Vilula Misericordiae . изначально это был женский монастырь, основанный королевой Бертой, но упраздненный королем Пендой, протестером язычества после святого Августина. Затем идет дом твоего дяди - Малый Холм. Хотя он так близко к Замку, он не связан с ним. Это собственность, насколько нам известно, того же возраста. Он всегда поддерживает вашу семью.

"Тогда остается только Замок!"

"Это все; но ее история содержит в себе всю оставшуюся историю ранней Англии". Сэр Натаниэль, заметив выражение ожидания на лице Адама, вернулся:

"История Замка не имеет начала, насколько нам известно. Самые дальние записи, задержания или умозаключения принимают его как Существующее. из них - назовем их догадками - некоторые часы, которые пришли к римляне, там какая-то структура была, следовательно, это должно было иметь важное значение для времен друидов - если это действительно было началом. Естественно, римляне приняли это, поскольку они повторялись все, что было или было распространено. Изменение отображения или обнаружение в имени Кастра. Это была самая высокая охраняемая территория, и поэтому, естественно, она стала самой важной из их лагерей. Изучение карты показывает, что это, должно быть, было очень важным центром. Он одновременно защищает уже сделанные успехи на севере и поддерживает господразделение на морском побережье. Он защищает западные рубежи, заменяется дикой защитой и опасностью. Он давал возможность добраться до Севера, вокруг которого пролегали великие римские дороги, тогда еще только зарождавшиеся, и сделал возможным большой водный путь к Сердцу Англии через Северн и его притоки. Он соединил восток и запад быстрыми и легкими путями, реализуемыми в то время. И, наконец, он дал возможность отправиться в Лондон и во все просторы страны, омываемые Темзой.

"С таким расположением, уже созданным и организованным, мы легко можем видеть, что каждая волна новой вторжения - англы, саксы, датчане и норманны - посещали его желаемым владением и таким образом укрепляют его опору. В предыдущие века это была просто выгодная площадка. Но когда римляне-победители принесли с собой тяжелые последствия, неприступные для прочного оружия времени, только их господствующее воздействие оказывает адекватное воздействие и потребление. Именно тогда укрепленный лагерь цезарей превратился в замок Великобритании. мы до сих пор не знаем имен первыхкоролей Мерсии, ни один историк не смог угадать, кто из них сделал свою максимальную защиту; и я полагаю, что мы никогда не знали теперь. В течение времени, по мере развития военного искусства, оно увеличивалось в размерах и силе, и, хотя письменные подробности отсутствуют, история написана не только в камне его здания, но и в отношении изменений в структуре. Последующие радикальные изменения, последовавшие за норманнским возвратом, стерли все меньшие записи, чем его собственные. Сегодня мы должны принять как один из наиболее печеночных замков, вероятно, не позднее временного Генриха I. Римляне и нормальные оба мудры в сохранении мест проверенной силы или полезности. Так и было, что эти окружающие параметры, уже установленные и до достижения степени установленных, сохранились. В самом деле, такие характеристики, которые уже относились к ним, были сохранены и сегодня дают нам уроки о вещах, которые сами давно прошли.

"Вот вам и укрепленные высоты; но у впадин тоже есть своя история. Но как проходит время! Мы должны спешить домой, иначе твой дядя будет недоумевать, что с нами стало.

Он начал большими шагами к Малому Холму, и вскоре Адам украдкой побежал, чтобы не отставать от него.

ГЛАВА IV. ЛЕДИ АРАБЕЛЛА МАРЧ

"Теперь спешить некуда, но как только вы оба будете готовы, мы начнем", - сказал мистер Солтон, когда проводился завтрак. - Я хочу отвезти вас сначала посмотреть замечательную реликвию Мерсии, а затем мы отправимся в Ливерпуль через то, что называется "Великой долиной Чешира". Вы можете быть разочарованы, но постарайтесь не готовить свой ум, - это Адаму, - к чему-либо исходному или героическому. Вы бы вообще не подумали, что это место является долиной, если бы вам не сказали об этом в Австралии, и вы не были уверены в правдивости рассказчика. Мы должны добраться до прибытия вовремя, чтобы встретить мистера Касуолла , когда он выйдет на берег. Мы хотим иметь честь, и, кроме того, будет приятно покончить с представлениями до того, как мы отправимся на его праздник в Замке.

Коляска была готова, та же, что и накануне, но были другие лошади - великолепные животные и жаждущие работы. Завтрак закончился, и они быстро заняли свои места. У форейторов были свои приказы, и они быстро двигались по пути в головокружительном темпе.

Вскоре, повинуясь сигналу мистера Солтона, большая опасность была направлена против кучи камней у дороги.

"Вот, Адам, - сказал он, - кое-что, что ты, как никто другой, не должен пройти незамеченным. Эта куча камней сразу же перевезла нас к заре английских королевств. Он был начат более лет назад - во второй половине седьмого века - в память об футболе. Вульфер, король Мерсии, племянник Пенды, здесь убил двух своих сыновей за то, что они приняли христианство. По обычному времени, каждый прохожий добавлял по камню в памятную массу. Встречается у миссис Язычной наблюдательницы после святого Августина. Сэр Натаниэль может рассказать вам об этом все, что вы желаете, и, если хотите, направить вас на путь столь точных знаний, какие только сочетания.

Пока они смотрели на груду камней, они заметили, что рядом с ними была еще одна карета, и пассажир - там был один - с любопытством разглядывал их. Коляска была старая, тяжелая, разъездная, с великолепным гербом на ней. Мужчины сняли шляпы, когда к ним обратилась жилица, дама.

- Как поживаете, сэр Натаниэль? Как поживаете, мистер Салтон? Надеюсь, вы не попали ни в одну аварию. Посмотри на меня!"

Сказав это, она произошла на одном месте, где из-за обнаружения пружины были сломаны, и осколки металла сверкали. Адам заговорил сразу:

- О, это скоро можно будет исправить.

"Скоро? Рядом нет никого, кто мог бы исправить такую поломку".

"Я могу."

"Ты!" Она недоверчиво выглядела на щеголявшего молодого джентльмена, который говорил. -- Вы... ведь это работа рабочий.

- Хорошо, я рабочий, хотя это не единственная работа, которой я занимаюсь. Я австралиец, и поскольку нам приходится передвигаться быстро, мы все обучены кузнечному делу и другим механикам, которые нужны в путешествии, - я полностью к вашим услугам.

"Я едва знаю, как отблагодарить вас за вашу доброту, которой я с удовольствием пользуюсь. Я не знаю, что еще я могу сделать, так как я хочу встретиться с мистером Касуоллом из Кастра-Реджиса, который сегодня прибывает домой из Африки. Это отмеченное возвращение домой; вся округа хочет воздать ему честь. Она проверила на стариков и быстро определила личность незнакомца. - Вы, должно быть, мистер Адам Солтон из Малого холма. Я леди Арабелла Марч из Дианой Рощи. Говоря, она слегка повернулась к мистеру Солтону, который понял намек и представился официально.

Как только это было сделано, Адам взял несколько инструментов сразу из кареты своего дяди и же начал работу над сломанной пружиной. Он был опытным мастером, и вскоре была устранена. Адам собирал инструменты, обращался он пользовался и которые, по обычаю всех рабочих, были разбросаны повсеместно, когда он заметил, что несколько черных змеев выползли из кучи камней и собрались вокруг него. Это, естественно, заняло его мысли, и он не думал ни о чем другом, когда заметил, что леди Арабелла, открыв дверь кареты, выскользнула из быстро скользящего движения. Она уже была среди змей, когда он позвал ее, чтобы предупредить. Но, вероятно, в предупреждении не было нужды. Змеи повернулись и изо всех сил ползли обратно к насыпи. Он рассмеялся про себя смотрящих на зубы и прошептал: "Там нечего бояться. Кажется, они намного больше боятся ее, чем она их. Все-таки он стал бить по земле палкой, которая лежит рядом с ним, с инстинктом привыкшего к таким нечисти. Через мгновение он оказался наедине с насыпью с леди Арабеллой, которая, естественно, совершенно не беспокоилась об этом происшествии. Достаточно, чтобы привлечь внимание. Она была одета в какую-то мягкую белую ткань, плотно облегающую ее фигуру, показывающую во всем полном каждом движении ее извилистой фигуры. На ней была обнаружена плотная шапочка из какого-то прекрасного ослепительно белого меха. Вокруг ее белой осени было обвито большое собрание изумрудов, чье изобилие цвета ослепляло, когда на них падал солнечный свет. Голос у нее был своеобразный, очень низкий и сладкий, и такой мягкий, что преобладала нота шипения. Руки у нее тоже были своеобразными - длинными, гибкими, белыми, со странным движением, как бы слегка помахивающим туда-сюда.

Она казалась совершенно непринужденной и, поблагодарив Адама, сказала, что если кто-нибудь из отряда его дяди соберет в Ливерпулье, она будет очень рада к ним.

- Пока вы остаетесь здесь, мистер Солтон, вы должны считать Дианой Гроув своей собственной, чтобы вы могли приходить и уходить, как на Малом холме. Есть несколько прекрасных видов и количество природных курьезов, которые наверняка заинтересуют вас, если вы измерите естественную историю, особенно более раннюю, когда мир был моложе.

Душевность, с которой она говорила, и теплота ее слов, а не манера, которая была холодна и отчужденна, вызвала у него подозрения. Тем временем его дядя и сэр Натаниэль поблагодарили ее за приглашение, однако, они сказали, что не играют в партии. У Адама появилось подозрение, что, хотя она и ответила с сожалением, на самом деле она ощущала облегчение. Когда он сел в карету с двумя стариками и они уехали, он не удивился, когда сэр Натаниэль заговорил.

"Я не мог не чувствовать, что она была рада избавиться от нас. Она может лучше сыграть в свою игру одна!"

"В чем ее игра?" - не задумываясь уточнил Адам.

- Это знает весь округ, мой мальчик. Касуэлл очень богатый человек. Ее муж был богат, когда она вышла за него замуж - или казался богатым. Когда он закончил жизнь происшествия, оказалось, что у него ничего не осталось, а поместье было заложено под завязку. Ее единственная надежда - на богатую женитьбу. Я полагаю, мне не нужно делать никаких выводов; ты можешь сделать это так же хорошо, как я".

Адам хранил молчание почти все время, пока они путешествовали по признаку Чеширской долины. Он много думал в этом путешествии и пришел к его результатам, хотя губы были недвижимы. Один из этих выводов заключился в том, что он будет очень осторожен, обращая внимание на леди Арабеллу. Он сам был богатым человеком, до чего богатым даже его дядя не имел ни малейшего представления, и был бы удивлен, если бы знал.

Остаток пути прошел без происшествий, и побытии в Ливерпуль они поднялись на борт " Вест Африкан ", который только что подошел к пристани. Там его дядя представился мистеру Касуоллу, а затем представился сэра Натаниэля, а затем Адама. Новоприбывший принял их любезно и сказал, как приятно вернуться домой после столь долгого положения его семьи на их старом месте. Адам был доволен теплым приемом; но он не может избежать чувства отвращения на лице человека. Он изо всех сил борется с этим, когда прибытие леди Арабеллы вызвало отвлечение. Развлечение приветствовалось всеми; два Салтона и сэр Натаниэль были потрясены лицом Касуолла - таким жестким, таким безжалостным, таким эгоистичным, таким властным. "Боже, помоги будущему, - была общая мысль, - кто находится под властью такого человека!"

Вскоре к нему резко подошел его африканский слушатель, и сразу же их мысли изменились на терпимость. Касволл действительно выглядел дикарем, но культурным дикарем. В нем были обнаружены размягчающиеся веками цивилизации, некоторые высшие представители и образования человека, какими бы зачаточными они ни были. Но лицо Уланги, как назвал его хозяином, было неисправимым, неразмягченным дикарем, и ему были присущи все отвратительные свойства заблудшего, одержимого дьяволом дитя леса и болота, самого низменного из всех сотворенных существ, которые могли применяться как в той или иной форме признаков человека. Леди Арабелла и Уланга прибыли почти одновременно, и Адам с удивлением заметил, какое впечатление производит их внешность друг на друга. Вероятность, нежелание, нежелание - недопустимость - снизойти до того, чтобы указать на какое-либо значение или интерес к существующему. С другой стороны, осанка негра сама по себе гордится своей гордостью. Он относился бы к ней не просто так, как раб относится к владельцу, но как прихожанин относился бы к владельцу. Он преклонил перед ней колени, протянув руки и уткнувшись лбом в пыль. Пока она оставалась, он не двигался; и только когда она подошла к Касуоллу, он ослабил свою преданность и почтительно стоял рядом.

говорил Адам со своим человеком, Дэвенпортом, который стоял рядом, прибыв с судебным приставом Малого Холма, который следовал за мистером Солтоном в ловушке для пони. Выяснилось, что это произошло на внимательного корабельного стюарда, и вскоре двое мужчин заговорили.

- Я думаю, на пора переезжать, - сказал мистер Солтон Адаму. "У меня есть кое-какие дела в Ливерпуле, и я уверен, что мистер и Касуолл, и леди Арабелла хотели бы получить вес для Кастра Реджис".

- Я тоже, сэр, хотел бы кое-что сделать, - ответил Адам. - Я хочу узнать, где живет Росс, торговец животными, - я хочу взять с собой маленькое животное, если вы не возражаете. Он всего лишь мелочь, и с ним не было никаких проблем.

- Конечно нет, мой мальчик. Что тебе нужно?"

"Мангуст".

"Мангуст! Зачем тебе это?"

"Убить змей".

"Хороший!" Старик вспомнил насыпь камней. Никаких объяснений не требуется.

Когда Росс услышал, что требуется, он определил:

"Вы хотите что-то особенное или подходит обычный мангуст?"

"Ну, конечно, я хочу хорошего. Но я не вижу необходимости в чем-то особенном. Это для использования".

"Я могу выбрать вам выбор из обычного. Только потому, что у меня есть в наличии очень особенный, который недавно получил от Непола. У него есть запись. Он убил королевскую кобру, которую в прошлом году раджи. Но я не думаю, что у нас есть такие змеи в этом холодном климате, думаю, сойдет и обычно.

Когда Адам вернулся в карету, бережно неся коробку с мангустом, сэр Натаниэль сказал: "Привет! что это у тебя?"

"Мангуст".

"Зачем?"

"Чтобы убить змей!"

Сэр Натаниэль рассмеялся.

- Я слышал приглашение леди Арабеллы приехать в Рощу Дианы.

- Ну и какое это имеет отношение к этому?

"Ничего особенного, о чем я знаю. Но посмотрим". Адам подождал, а старик продолжал: "Вы случайно не слышали другое имя, которое давным-давно было дано этим несчастным".

"Нет, сэр."

"Это называлось... Послушайте, на эту тему нужно много говорить. пока мы не останемся одни и у нас будет много времени впереди.

- Хорошо, сэр. Адам охватило любопытство, но он решил, что лучше не торопить события. Все пришло бы в свое время. Затем трое мужчин вернулись домой, оставив мистера Касуоллу ночевать в Ливерпуле.

В следующий день группа Малого холма отправилась в Кастра-Реджис, и в это время Адам больше не думал ни о роще Дианы, ни о тех тайнах, которые она хранила - или еще может хранить.

Были отмечены определенные места. Адам, увидев так много людей разного уровня, огляделся в поисках леди Арабеллы, но не смог ее найти. Только когда он увидел приближающуюся старомодную дорожную карету и услышал сопровождающих ее аплодисментов, он понял, что прибыл Эдгар Касуолл. Затем, приглядевшись повнимательнее, он увидел, что рядом с ним сидит леди Арабелла, одетая так же, как он видел ее в последний раз. Когда карета подъехала к большому лестничному пролету, хозяин спрыгнул и подал руку.

Всем было видно, что она главная гостья на праздниках. Вскоре места на помосте были обнаружены, арендаторы и менее важные гости заняли все незарезервированные выгодные места. Процедура дня была избрана комитетом. Было несколько речей, к счастью, не много и не долго; а затем праздники приостановились до тех пор, пока не наступило время пиршества. В антракте Кэсуолл ходит среди своих гостей, дружелюбно разговаривая со всеми и проявляя общее приветствие. Остальные гости спустились с помостами и последовали его примеру, так что встреча и приветствие между нежными и исходными были бесцеремонными.

Солтон, естественно, следил за всем, что лечил в пределах своей поля зрения, отмечая всех, кто, естественно, обнаруживал хоть какой-то интерес. Он был молод, мужчина и незнакомец издалека; поэтому во всех случаях он, естественно, оценивал скорее женщин, чем мужчин, и из них тех, кто был молод и привлекателен. Среди толпы было много хорошеньких девушек, и Адам, красивый молодой человек с хорошими манерами, получил свою долю увлеченных взглядов. Это его не слишком заботило, и он придерживался равнодушным, пока не подошла группа из трех человек, судя по важности и осанке, принадлежащих к классу фермеров. Один был крепким стариком; две другие были хорошенькими девушками, одной двадцатилетней давности, другой не так уж и стар. Как только глаза Адама встретились с глазами младшей девушки, стоящей ближе всех к нему, вспыхнуло какое-то чудо - та чудесная искра, которая начинается обнаружением и последующим послушанием. Мужчины называют это "Любовью".

Обама спутника заметил, что его сердце согрелось.

"Вы заметили ту вечеринку, которая прошла? Старика зовут Майкл Уотфорд, один из арендаторов мистера Касуолла. Он занимает Ферму Милосердия, которого сегодня пригласили сэр Натаниэль. Девочки - его внучки, старшая, Лилла, единственная дочь старшего сына, умершего, когда ей не было и года. Его жена умерла в тот же день. Она хорошая девочка - настолько же хорошая, насколько и красивая. Другая - ее двоюродная сестра, дочь второго сына Уотфорда. Он ушел в солдаты, когда ему было чуть больше двадцати, и был назначен приговор. Он не был хорошим корреспондентом, хотя и был достаточно хорошим сыном. Пришло несколько писем от командира своего полка, что он убил разбойников в Бирме. Из того же источника он узнал, что его сын был женат на бирманке, и что у него есть годовалая дочь. Уотфорд привез ребенка домой, и она выросла рядом с Лиллой. Единственное, что они слышали о ее рождении, это то, что ее звали Мими. Двое детей обожали друг друга и по сей день. Странно, какие они разные! Лилла прекрасна, как старый саксонский род, от которого она произошла; Мими показывает след расы своей матери. Лилла нежна, как голубь, но черные глаза Мими может светиться, когда она расстроена. Единственное, что ее расстраивает, это когда что-то ранит, угрожает или раздражает Лилу. Тогда ее глаза светятся, как глаза птицы, когда ее птенцам угрожают".

ГЛАВА В. БЕЛЫЙ ЧЕРВЬ

Мистер Салтон познакомил Адама с мистером его Уотфордом и внучками, и они все вместе пошли дальше. Конечно, соседи по положению Уотфордов знали все об Адаме Солтоне, его отношениях, доказательствах и перспективах. Так что было бы действительно странно, если бы обе девушки не записали о возможностях будущего. В сельскохозяйственной Англии подходящие мужчины любого класса встречаются редко. Этот конкретный человек имел право на существование, поскольку он не наблюдал за классом, в котором барьеры касты были сильны. Поэтому, когда стали замечать, что он ходит рядом с Мими Уотфорд и, кажется, жаждет ее общества, все их друзья содержатся, чтобы протянуть руку помощи многообещающему делу. Когда прозвучали гонги, призывающие к банкету, он пошел с ней в шатер, где сидел ее дедушка. Мистер Солтон и сэр Натаниэль заметили, что молодой человек пришел не для того, чтобы привлечь его внимание к месту встречи на помост; но они поняли и не сделали замечаний, или действительно, естественно, не заметили его существования.

Леди Арабелла по-прежнему сидела за правой рукой Эдгара Касуолла. Она была, конечно, женщина яркая и необычная, и всем естественно уместным по ее положению и личным качествам, что она должна быть избранной партнершей, оставшейся при его первой смеси. Конечно, присутствовавшие представители ее класса ничего не запрещающего раскрытия; но слова были не нужны, когда так много можно было выразить киви и улыбками. встречается общепринятым, что наконец-то у Кастра Реджиса должна быть любовницей, и что она встречается среди них. Не был достигнут и в тех, кто, признавая все ее обаяние и красоту, поставил ее на второе место, а Лилу Уотфорд - на первое место. Было достаточно расхождений в типах, а также в индивидуальной красоте, чтобы можно было сделать справедливое замечание; Леди Арабелла присутствует аристократический тип, а Лилла - простонародье.

Когда сумерки начали сгущаться, мистер Солтон и сэр Натаниэль пошли - домой ловушку отослали еще в начале дня - предо поставил Адаму следовать за ними в свое время. Он пришел раньше, чем ожидалось, и казался чем-то расстроенным. Ни один из старейшин не сделал никаких комментариев. Все закурили и, так как время обеда было уже близко, разошлись по своей комнате, чтобы приготовить.

Адам, очевидно, думал в промежутке. Он присоединился к опыту в гостиной, выглядя взъерошенным и нетерпеливым - состояние вещей, виденное впервые. Другие, с терпением - или опытом - возраста, доверяли времени, чтобы раскрыть и объяснить вещи. Им не пришлось долго ждать. Сев и встав несколько раз, Адам взорвался.

"Этот парень, кажется, думает, что владеет землей. Он не может оставить людей в покое! Он, кажется, думает, что ему достаточно бросить свою платок любой женщине и быть ее господином".

Этот взрыв был сам по себе поучительным. Только пониженная восприимчивость в каком-либо виде может обнаруживаться у любезного молодого человека. Сэр Натаниэль, как старый дипломат, имел свойство понимать, как бы наперед, истинную суть сути вещей, и спросил вдруг, но буднично, равнодушным голосом:

- Он преследовал Лилу?

- Да, и парень тоже не терял времени. Почти сразу же, как они встретились, он начал умасливать ее и говорить, какая она красивая. Почему, прежде чем уйти от нее, он попросился завтра на чай на Ферму Милосердия. Глупая задница! Он может увидеть, что девушка не в его вкусе! Я никогда не видел ничего общего. Это было как ястреб и голубь".

Говоря это, сэр Натаниэль повернулся и рассмотрел мистера Солтона - пристальным взглядом, который подразумевал полное понимание.

- Расскажи нам обо всем этом, Адам. До обеда еще несколько минут, и у всех нас будет больше аппетита, когда мы придем к какому-либо соглашению по этому вопросу.

-- Нечего нервничать, сэр; это самое неудобное. Я должен сказать, что не было произнесено ни одного слова, против которого человек мог бы возразить. Он был очень вежлив, и все это было прилично, - то, чем может быть домовладелец по соседству с дочерью арендатора...

"Как сюда попали ястреб и голубь?" Голос сэра Натаниэля звучал мягко и успокаивающе, в нем не было ничего противоречия или преувеличенного любопытства - тон, в высшей степени подходящий для того, чтобы завоевать доверие.

"Я едва могу объяснить. Я могу только сказать, что он был похож на ястреба, а она на голубя, и теперь, когда я об этом думаю, каждый из них выглядел именно так; и написано как в нормальном состоянии".

"Это так!" - раздался мягкий голос сэра Натаниэля.

Адам продолжал:

"Возможно, меня оттолкнула его ранняя римская внешность. Но я хотел ее владельцев; она казалась в опасности.

"Кажется, она имеет какую-то степень опасности от всех вас, молодых людей. Я не мог не заметить, как даже ты выглядишь - как будто ты хотел проглотить ее!

"Я надеюсь, что вы оба, молодые люди, приобретете хладнокровие", - вставил мистер Солтон. - Знаешь, Адам, нечего ссориться между вами, особенно скоро его возвращение домой и твоего приезда сюда. Мы должны думать о чувствах и счастье наших близких; не так ли?

- Угу, сэр. Уверяю вас, что бы ни и даже не угрожало, я буду повиноваться вашим желаниям в этом, как и во всем".

"Тише!" - прошептал сэр Натани, услышавший, как слуги в коридоре принесли обед.

После обеда, за грецкими орехами и вином, сэр Натаниэль вернулся к теме легенды.

"Возможно, это будет менее опасная тема для обсуждения, чем более свежая".

- Хорошо, сэр, - сердечно сказал Адам. "Я думаю, что теперь вы можете положиться на меня в любом вопросе. Я даже могу арестовать мистера Касуолла. В самом деле, я могу встретиться с ним завтра. Как я уже сказал, он собирается зайти на Ферму Милосердия в три часа, а у меня состоится встреча на два.

-- Я заметил, -- сказал мистер Солтон, -- что вы не нуждаетесь в времени.

Двое стариков еще раз наблюдали друг на друге. Затем, чтобы настроение слушателя не изменилось с опозданием, сэр Натаниэль сразу же начал:

- Я не собираюсь рассказывать вам все легенды Мерсии или даже делать из них подборку. Для наших целей будет лучше, если мы рассмотрим несколько фактов - зарегистрированных или незарегистрированных - в этом районе. Я думаю, мы могли бы начать с Рощи Дианы. Он уходит корнями в разные эпохи нашей истории, и у каждой есть своя особая легенда. Друид и римлянин слишком далеко от деталей; но мне кажется, что саксы и англы достаточно близки, чтобы дать материал для легендарных преданий. Мы обнаруживаем, что это конкретное место было и другое название, кроме Рощи Дианы. Это было необычайно обычным или греческим, принятым по-римски. Другое более беременно приключениями и романтикой, чем римское имя. На мерсийском языке это было "Логово Белого Червя". Это требует пояснения в начале.

"На заре языка слово "червь" имело несколько иное значение, чем сегодня. Это была адаптация англо-саксонского слова "вирм", переносящего дракона или змею; или от готского "ваурмс", змея; или исландское "ormur", или немецкое "wurm". Мы понимаем, что это первоначальное передавало представление о размере и силе, а не в уменьшении-ласкательном значении плода. Здесь нам помогает легендарная история. У нас есть хорошая школьная легенда о "Червячном колодце" в замке Лэмбтон и легенде о "Нежном червяке из Спиндлстон-Хью" недалеко от Бамборо. В уничтожении этих легендах "червь" был монстром проявления размеров и силы - настоящим драконом или змеем, как легенды охватывают топям или потрясениям, где было безграничное пространство для расширения. Взгляд на клетки показывает, что, какая бы правдой ни была действительность таких монстров в ранние участки кожи, по крайней мере, было много возможностей. В Англии восходят повсеместно встречающиеся водоемы. Потоки были глубоки и медленны, и были норы бездонной скорости, где мог найти пристанище допотопный монстр любого вида и размера. В местах, которые теперь мы можем видеть из наших окон, были грязные амы глубины в сотню и более ног. Кто может сказать нам, когда закончилась эпоха монстров, которые процветали в слизи? Должно быть, были места и условия, которые сопровождались большей продолжительностью жизни, большему размеру, большей силе, чем обычно. Такие наложения могли доходить до наших пациентов с столетиями. Более того, не смешиваются ли в настоящее время огромные массы, которые большинство людей считают невозможными? Даже в наши дни наблюдения за животными, если не имеются животные, громадных размеров - настоящие пережитки прежних эпох, сохранившиеся благодаря тому, что у животных имеются запасы качества в местах их обитания. Я помню, как встретил в Индии выдающегося человека, имевшего славу великого шикари, который сказал мне, что величайшим искушением, которое он когда-либо проповедовал в своей жизни, было выстрелить в гигантскую змею, которую он встретил в Тераи Верхней Индии. . Он был в экспедиции по охоте на его тигров, и когда слон охватил реку, он завизжал. Он наблюдал вниз со своего хауда и увидел, что слон наступил на тело змеи, которое ползло через джунгли. "Насколько мог я видеть, - сказал он, - он должен был быть восьмидесяти или статично наблюдать. Полных сорок или пятьдесят футов было с каждой стороны пути, и хотя бы вес, который он вытащил, сделал его тоньше, он был таким же толстым, как человеческое тело. Я полагаю, вы знаете, что, когда вы охотитесь за тигром, это дело чести не стрелять ни во что другое, так как это может быть от ожидаемой жизни. Я легко мог бы расколоть это чудовище, но я обнаружил, что не должен, поэтому, с сожалением, я должен был отпустить его".

"Только представьте такое чудовище где-нибудь в этой стране, и мы сразу же вспомним о "червях", которые, возможно, обитали в существующих болотах, раскинувшихся вокруг устьев многих великих европейских рек".

- Я ни разу не сомневаюсь, сэр, что имели место такие чудовища, о которых вы говорите, в значительно более позднем периоде, чем это считалось, - ответил Адам. "Кроме того, если бы были такие вещи, то это было бы самое место для них. Я размышляю над этой вероятностью, так как это применимо к конфигурации земли. Но мне кажется, что где-то есть пауза. Разве это не механическое испытание?"

"Каким образом?"

"Ну, наш древний монстрний, должен был быть, был очень тяжелым, и случаи, которые не были обнаружены, были длительными, а пути трудными. От того места, где мы сейчас сидим, до грязных ям различие в несколько уровней сотен футов - я вообще не учитываю какое-либо боковое различие. Возможно ли, что чудовищное распространение перемещалось вверх и вниз, но ни один регистратор никогда не видел? Конечно, у нас есть легенды; но разве в научных исследованиях не нужны более точные доказательства?"

"Мой дорогой, все, что вы говорите, совершенно правильно, и, если бы Адам начал такое расследование, мы не могли бы действовать лучше, чем следовать вашим рассуждениям. Но, мой дорогой мальчик, ты должен помнить, что все это произошло лет назад. Вы также должны помнить, что отсутствуют все записи, которые могли бы нам помочь. Кроме того, что место, которое следует разместить, было построено, если это приспособлено для человеческого жилья или населения. В огромном запустении такого места, какие допустимо допустимые условия, должно было быть такое изобилие естественного роста, которое препятствовало бы прогрессу людей, сформировавшихся так, как мы. Логово такого чудовища не тревожили бы сотни - или захватившие - лет. Более того, эти места должны занимать совершенно недоступные для человека места. Змея, которая могла бы удобно устроиться при тряске в глубине стопы, была бы защищена на окраинах сложными объемными болотами, теперь уже нет или, если они вообще сочетаются, могут быть в очень близких местах на земле. поверхность Земли. Я далек от того, чтобы сказать, что в более стихийных временах такого не образовалось. Это состояние относится к массивному веку - великому рождению и росту мира, когда силы природы буйствовали, когда борьба за присутствие была крайне дикой, что никакая жизненная сила, не основанная на гигантской форме, не могла иметь даже возможности выживания. Что такое время растительности, у нас есть запасы в геологии, но только там; мы никогда не ожидаем доказательства, которые требуют этого века. Мы можем только воображать или догадываться о таких вещах или о таких условиях и таких силах, которые их преодолели".

ГЛАВА VI. ЯСТЕР И ГОЛУБЬ

На следующее утро во время завтрака сэр Натаниэль и мистер Солтон сидели, когда в комнату поспешно вошел Адам.

"Какие-нибудь новости?" - машинально определил дядя.

"Четыре".

"Четыре чего?" - предположил сэр Натаниэль.

- Змеи, - сказал Адам, налегая на жареную почку.

"Четыре змеи. Я не понимаю".

- Мангуст, - сказал Адам, а затем сразу добавил поясняюще: - Я был с мангустом после трех.

"Четыре змеи за одно утро! Да ведь я и не знал, что их так много на Броу" - местное название западной скалы. - Надеюсь, это не было следствием нашего вчерашнего разговора?

- Было, сэр. Но не эфир".

- Но, благослови господь мою душу, ты же не ожидал получить змею, подобную червю Лэмбтона, не так ли? Да ведь мангуст, чтобы сразиться с таким монстром, если он существует, должен быть больше стога сена.

"Это были обычные змеи с трость".

- Что ж, приятно избавиться от них, больших или маленьких. Это хороший мангуст, я уверен; он берет здесь всех паразитов, - сказал мистер Солтон.

Адам снова возвращается к своему завтраку. Убийство нескольких змей за утро не было для него чем-то новым. Он вышел из комнаты, как только завтрак был закончен, и пошел в кабинет, который дядя устроил для него. И сэр Натаниэль, и мистер Солтон решил, что он хотел побыть один, чтобы избежать любых вопросов или вопросов о визите, который он должен был выделить сегодня днем. Больше они его не встречали примерно за час до обеда. Потом он тихо прошел в курительную, где мистер Солтон и сэр Натаниэль сидели вместе, уже в глубине.

- Думаю, ждать бесполезно. Нам лучше покончить с этим сразу, - заметил Адам.

Дядя, думая о легкости, сказал: "Что еще?

При этом в нем оказалась застенчивость. Потом он немного заикался, но по мере того, как он продолжал, его голос становился более ровным.

"Мой визит на Ферму Милосердия".

Мистер Солтон ждал обнаружения. Старый дипломат

- Я полагаю, вы оба знаете, что вчера меня очень интересовали Уотфорды? Не было ни отказа, ни уклонения от вопроса. Оба старика улыбнулись в знак Австралии. продолжал: "Я хотел, чтобы вы увидели Адама - вы оба. Вы, дядя, потому что вы мой дядя и самые близкие из моих родственников, и, кроме того, вы не могли бы быть более чем добры ко мне или принять меня более радушно, если бы вы были моим родным отцом. Мистер Солтон ничего не сказал. Он просто протянул руку, а другой взял ее и держал несколько секунд. - А вы, сэр, потому что вы получили такую же же долю, какая я не ожидала права в своих самых смелых мечтах о доме. Он неожиданно на мгновение, очень тронутый.

Сэр Натаниэль тихо ответил, положив руку на плечо юноши.

"Ты прав, мой мальчик; Совершенно верно. Это правильный взгляд на это. И я могу сказать вам, что мы, старики, у которых нет возможности, чувствуем, как теплеет на сердце, когда мы слышим такие слова".

Затем Адам поспешил дальше, говоря торопливо, как будто хотел перейти к решающему моменту.

"Г-н. Уотфорд не вошел, но Лилла и Мими были дома, и я почувствовал себя очень желанным гостем. Все они очень уважают моего отца. , когда в дверь вошел Касуолл в сопровождении негра. формально и более индивидуально, чем это было возможно накануне.

- И этим человеком может быть вы, Адам, - сердечно сказал мистер Солтон.

В глазах юноши появилось грустное выражение, его и огонь, увиденный дядей, погас. Точно так же тембр покинул его голос, отстаивая его одиноким.

"Это может увенчать мою жизнь. Но это счастье, я боюсь, не для меня - или не без боли, потерь и горя".

- Ну, еще рано! воскликнул сэр Натаниэль сердечно.

Юноша превратился в его глаза, ставшие теперь черещур печальными.

"Вчера - несколько часов назад - это замечание дало бы мне новую надежду - новое мужество; но с тех пор я слишком многому научился".

Старик, опытный в человеческом сердце, не спорит с таким вопросом.

- Слишком рано сдаваться, мой мальчик.

-- Я не из тех, кто сдается, -- серьезно ответил молодой человек. "Но, в конце концов, мудро осознать истину. И когда мужчина, хотя он и молод, оказался то же, что и я, - то, что я показался со вчерашнего дня, когда впервые увидел глаза Мими, - сердце его подпрыгивает. Ему не нужно чему-то учиться. Он знает."

В комнате повисла тишина, во время которой незаметно сгущались сумерки. Молчание снова нарушил Адам.

- А вы не знаете, дядя, есть ли у нас в семье второго обзора?

"Нет, не то, чтобы я когда-либо слышал об этом. Почему?"

"Потому что, - ответил он, - у меня есть убеждение, которое, кажется, отвечает всем условиям второго взгляда".

"А потом?" - спросил старик, очень взволнованный.

"А дальше обычное небо. То, что на Гебридских островах и в других местах, где Зрение является культом - верой, - называется "гибелью" - судом, который не подлежит обжалованию. Я часто слышал о втором зрении - у нас в Австралии много западных шотландцев; но я осознал ее истинную сокровенность в одно мгновение этого дня больше, чем всю свою предыдущую жизнь - гранитная стена, простирающаяся до самого неба, такая высокая и такая темная, что око Самого Бога не может видеть за ее пределами. . Что ж, если Рок пришел, он должен прийти. Это все."

Ворвался голос сэра Натаниэля, мягкий, сладкий и серьезный.

"Неужели за это нельзя бороться? Там можно для большинства вещей.

"Для большинства вещей да, но для Рока - нет. Что человек может сделать, я сделаю. Будет - должна быть - драка. Когда и где и как не знаю, но драка будет. Но ведь что такое мужчина в таком случае?

- Адам, нас трое. Солтон смотрел на своего старого друга, когда говорил, и глаза этого старого друга сверкали.

- Да, нас трое, - сказал он, и его голос зазвенел.

Снова наступила пауза, и сэр Натаниэль предложил вернуться на менее эмоциональную и более нейтральную тему.

- Сообщите об обмене частями встречи. Помните, что мы все привержены этому. Это борьба с выходом , и мы не можем себе позволить ни единого шанса".

"Мы не выбросим и не потеряем ничего, что мы могли бы помочь. Мы сражаемся, чтобы победить, и на кону стоит жизнь, а может быть, и больше, посмотрим". Затем он продолжил разговорным тоном, как он говорил о поездке на ферму Эдгара Касуолла: "Когда вошел мистер Касуолл, негр отошел на небольшое расстояние и остался там. Это натолкнуло меня на мысль, что он ожидал, что его вызовут, и обнаружился в пределах видимости или под градом. Потом Ми взяла еще одну чашку и заварила свежий чай, и мы все вместе пошли дальше.

- Было ли что-нибудь необычное? Вы все были довольно дружелюбны? - тихо спросил сэр Натаниэль.

"Довольно дружелюбно. Я не мог обнаружить ничего необычного, кроме того, - продолжал он, слегка ожесточив голос, - кроме того, что он не сводил глаз с Лиллы, что было совершенно невыносимо для любого человека, который мог бы береги ее".

- А как он выглядел? - предположил сэр Натаниэль.

"В самом деле по себе ничего оскорбительного не было; но никто не мог этого не обнаружить".

Кто-нибудь еще заметил?

- Мими сделала. Его лицо вспыхнуло гневом, когда она увидела этот взгляд".

"Что это было за взгляд? Чрезмерно пылко или слишком удивленно, что ли? Был ли это взгляд влюбленного или того, кто хотел бы быть таким? Ты понимаешь?"

- Да, сэр, я вполне понимаю. Что-нибудь в этом роде я, конечно, должен обнаружить. Это была бы часть моей подготовки к сохранению самоконтроля, которой я поклялся".

"Если это не было любовным, то угрожало ли это? Где было преступление?"

Адам ласково пожилому человеку.

"Это не было любовным. Даже если бы это было так, этого следует ожидать. Я должен быть случайным человеком в мире, кто будет возражать, так как я сам в этом отношении преступник. Более того, меня не только учили драться честно, но я по натуре считаю себя справедливым. Я был бы столь же терпим и столь же либерален по отношению к соседям, как я должен ожидать, что он будет по соседству со мной. Нет, взгляд, который я имел в виду, был совсем не таким. И до тех пор, пока в нем не было превышения в должном уважении, я со своей стороны не снисходил бы до того, чтобы его замечать. Вы когда-нибудь прибыли в глаза гончей?

"В состоянии поставки?"

"Нет, когда он следует своим захватам! Или, еще лучше, - продолжал Адам, - глаза хищной птицы, когда она следует своим инстинктам. Не когда он пикирует, а просто когда наблюдает за своей добычей?

- Нет, - сказал сэр Натаниэль, - не знаю, делал ли я когда-либо. Почему, могу я спросить?

"Это был взгляд. Конечно, нелюбовь или что-то в этом роде, но, как мне показалось, это было более опасно, если не так смертельно, как реальная угроза.

Снова наступило молчание, которое сэр Натаниэль нарушил, вставая:

"Я думаю, было бы хорошо, если бы мы все подумали об этом сами. Тогда мы планируем возобновить тему".

ГЛАВА VII. ОУЛАНГА

У мистера Солтона была назначена встреча в Ливерпуле в шесть часов. Когда он уехал, сэр Натаниэль взял Адама за руку.

"Можно я ненадолго зайду к вам в кабинет? Я хочу поговорить с вами наедине, чтобы дядя не знал об этом или даже о предмете. Вы не возражаете, не так ли? Это не праздное любопытство. Нет нет. Это тема, которой мы все привержены".

"Неужели необходимо держать дядю в ожидании по этому поводу? Он может обидеться".

Мой друг - старый человек, и это может его слишком обеспокоить - даже с тревогой. что он мог бы обидеться.

- Продолжайте, сэр! просто сказал Адам.

- Видишь ли, твой дядя уже старик. Я знаю это, потому что мы были мальчиками вместе. Он вел беспрецедентную и несколько самодостаточную жизнь, так что любое такое положение вещей, которое возникло сейчас, способно сбить с толку самой своей странностью. На самом деле любое новое дело старается для стариков. У него есть свои беспокойства и тревоги, и ни то, ни другое не годится для жизни, которая должна быть спокойной. Твой дядя сильный человек, с очень здоровым и чистым характером. разнообразие здоровья и обычных условий жизни, никаких причин, по содержанию он не дожил бы до стажа лет. Поэтому вы и я, которые оба его любят, хотя и по-разному, должны сделать своим делом защиту его от всех мешающих влияний. Я уверен, что вы согласны со мной, что любой труд для этой цели будет потрачен с пользой. Все в порядке, мой мальчик! Я вижу твой ответ в твоих глазах; так что нам не нужно больше говорить об этом. А теперь, - тут его голос изменился, - расскажите мне все, что было при том свидании. Перед нами странные вещи, какие странные, о которых мы сейчас даже не догадывались. Несомненно, некоторые из трудных для понимания мыслей, лежащих за завесой, со временем будут показаны нам, чтобы мы увидели и поняли. А пока все, что мы можем сделать, это терпеливо, бесстрашно и бескорыстно работать для достижения цели, которую мы можем сделать, используя текстовый диалог. Вы дошли до того, что Лилла открыла дверь мистеру Касуоллу и негру. Вы также заметили, что Мими была задержана тем, как мистер Кэсуолл смотрел на ее кузена.

- Конечно, хотя "встревожена" - плохой способ выразить ее возражение.

- Ты можешь вспомнить достаточно хорошо, чтобы описать глаза Касуоллы, и то, как выглядела Лилла, и что говорила и делала Мими? Также Ооланга, слушатель Касуолла из последствий.

- Я сделаю все, что нужно, сэр. Все время, пока мистер Кэсуолл смотрел, он смотрел неподвижно и неподвижно, но не так, как если бы он был в трансе. Его лоб был наморщен, как бывает, когда пытаешься заглянуть посмотреть что-то или во что-то. В лучшем случае его лицо не имело кроткого выражения; но когда его так облажали, это было почти дьявольски. Это напугало бедняжку. Тем не менее, она поднялась и поначалу посмотрела в ответ, но как-то слабо. Затем Мими подошла ближе и взяла ее за руку. Это приободрило ее, и, не переставая смотреть в ответ, она снова покраснела и стала больше похожа на себя".

- Он тоже смотрел?

"Больше чем когда либо. Чем слабее казалась Лила, тем сильнее становился он, чрезмерно питаясь ее чувствительностью. Вдруг она повернулась, вскинула руки и упала в обморок. Затем между нами возникло что-то похожее на черные тени, и появилось негр, больше похожее на злобного дьявола, чем когда-либо. .

"У нас все еще остается три против двух!" вставил сэр Натаниэль.

"Затем Касволл выскользнул, как и негр. Когда он ушел, Лилла сразу поправилась.

-- Итак, -- сказал сэр Натаниэль, желая восстановления мира, -- вы узнали что-нибудь о неграх? Мне не терпится получить информацию о нем. Боюсь, с ним могут быть серьезные неприятности.

- Да-с, я много слышал о нем, конечно, не официально; но слухи должны вести нас в первую очередь. Вы знаете моего человека, Дэвенпорта, личного, доверительного управляющего делами и генерального фактотума. Он предан мне и избран моим полным доверием. О мистере Касуолле . Естественно, его поразил аборигенный дикарь. Он нашел одного из корабельных стюардов, который совершал регулярные рейсы в Южную Африку. Он знал Улангу и отправил его. Он человек, который хорошо ладит с неграми, и они открывают ему свои сердца. Кажется, что этот Уланга - весьма замечательная личность в негритянском мире западного побережья Африки. У него есть две вещи, которые люди его цвета уважают: он может напугать их и щедро на деньги. Я не знаю, достоверные деньги, но это не имеет значения. Они всегда готовы раструбить о его величии. Злое величие это - но и это не имеет значения. Вкратце, это его история. изначально он был охотником за ведьмами - это было самое низкое занятие, какое существует среди аборигенов-дикарей. Потом он поднялся в свет и стал Оби-мэном, что дает возможность разбогатеть с помощью шантажа. Наконец, он достиг высшей чести в адском служении. Он стал пользователем Вуду, который предложил услугу собственной низости и жестокости. Мне рассказывали о некоторых его жестокостях, от которых просто тошно. Они запросили возможность найти возможность помочь заменить его в объявлении. Глядя на него, вы можете подумать, что он может каким-то образом увеличивать степень мерзлоты; но это была бы напрасная надежда. Такие монстры, как он, проявляются к более ранней и зачаточной стадии варварства. Он по-своему умный малый - для негра; но от этого не менее опасен и не менее ненавистен. Люди на рождении сказали мне, что он коллекционер: некоторые из них видели его коллекции. Такие коллекции! Все, что было способно на зло в лове или звере, даже или в рыбе. Клювы, которые могли ломаться, ломаться и ломаться - все представленные птицы были хищного вида. Даже рыбы рождены, чтобы закончить, ранить, мучить. Коллекция, уверяю вас, была наглядным уроком подростков злобы. У этого достаточно зла в лице, чтобы напугать даже сильного мужчину. Неудивительно, что при виде этого бедняжка попала в обморок!

Больше ничего сделать в данный момент было нельзя, поэтому они расстались.

Адам встал рано утром и прогулялся по Броу. Проходя мимо рощи Дианы, он заглянул в короткую аллею деревьев и заметил змеи, убитых накануне утром мангустом. Все они лежат в ряду, прямо и застывшие, как будто их поставили руками. Их кожа казалась известной и липкой, и все они были покрыты муравьями и другими секомыми. Они выглядели отвратительно, поэтому он ушел.

Немного позже, когда его шаги, что вполне естественно, его к входу на Ферму Милосердия, его обогнал негр, быстро двигавшийся под деревьями везде, где была тень. Он лежит на одной вытянутой руке, как грязные полотенца на перилах, и у него были ужасные на вид змеи. Он, естественно, не видел Адама. В Милосердии никого не было видно, кроме нескольких рабочих во дворах фермы, поэтому, подождав обнаружение увидеть Мими, Адам медленно пошел домой.

Еще раз он был передан на пути. На этот раз это была леди Аэлла, шедшая торопливо и так яростно разгневанная, что не узнала его, даже до такой степени, что доказана на его поклонении.

Когда Адам вернулся на Малый холм, он пошел в каретный сарай, где хранился ящик с мангустом, и взял его с собой, исследуясь, заканчиваясь на Каменном холме, что он начал накануне утром в отношении истребления. Он наблюдал, что на змеи наступило легко, чем в воскресенье; не менее шести человек были убиты в первые часы. больше не появлялось, он решил, что утренняя работа окончена, и пошел домой. К этому времени мангуст уже привык к и не был готов пользоваться свободно. поднял его, посадил себе на плечо Адама и пошел дальше. Вскоре он обнаружил приближающуюся к нему даму и узнал леди Арабеллу.

До сих пор мангуст был тих, как игривый ласковый котенок; но когда они подошли поближе, Адам с ужасом увидел, как мангуст в состоянии дикой ярости, с каждым волоском, вставшим дыбом, спрыгивает с его головы и бежит к леди Арабелле. Он выглядел таким разъяренным и таким готовым к нападению, что он объявил предупреждение.

"Берегись - берегись! Животное в ярости и собирается напасть".

Леди Арабелла выглядела еще более пренебрежительно и собиралась уйти; мангуст прыгнул на нее в яростной атаке. Брошенный вперед со своей палкой, нежелательной потребности, которая у него была. Но как только он оказался на расстоянии выстрела, дама выхватила револьвер и выстрелила в животное, сломав ему гору. Не удовлетворившись этим, она всыпалась в него выстрелом за выстрелом, пока не кончился магазин. Теперь в ней не было ни хладнокровия, ни высокомерия; она казалась более разъяренной, чем животное, ее преобразилось от опасности, и она была так же полна решимости убить, как и он. Адам, не знаю точно, что делать, приподнял шляпу в извинении и поспешил на Малый Холм.

ГЛАВА VIII. ВЫЖИВАНИЕ

За завтраком сэр Натаниэль заметил, что Адам чем-то расстроен, но ничего не сказал. Урок молчания лучше запоминается в старости, чем в юности. Когда они оба были в кабинете, куда сэр Натаниэль возник за ним, тот Адамчас же начал использовать спутник о том, что произошло. По мере того, как продолжалось наблюдение, сэр Натаниэль выглядел все серьезнее и серьезнее, и когда Адам остановился, он несколько минут молчал, прежде чем заговорить.

"Это очень серьезно. Я еще не встречал никакого мнения; но мне кажется на первый взгляд, что это хуже, чем я ожидал".

- Почему, сэр? - сказал Адам. - Совсем погибла мангуста - неважно кем - серьезно серьезно, как все это?

Его спутник спокойно курил еще несколько минут, прежде чем заговорил.

"Когда я хорошенько все обдумаю, я, может быть, и смягчу мнение, а пока мне кажется, что за всем этим кроется что-то опасное, что-то, что может быть приспособлено на всю нашу жизнь, что свое может перенести для любого человека вопрос жизни или смерти". из нас."

Адам быстро сел.

-- Скажите, сэр, что у вас на уме, -- если, конечно, вы не возражаете или не считаете за лучшее воздержаться.

- У меня нет возражений, Адам, - если бы я возражал, мне пришлось бы их преодолеть. Боюсь, между нами больше не может быть задержанных мыслей.

- В самом деле, сэр, это звучит серьезно, серьезно, чем серьезно!

"Адам, я очень, что пришло время для нас - в будущем, для нас с тобой - прямо говорить другу другу. Не кажется ли вам что-то очень загадочным в этом?"

- Я так и думал, сэр, все это время. Единственная трудность состоит в том, что нужно думать и с чего начать".

"Начнем с того, что вы мне сказали. Попробуйте возьмем поведение мангуста. Он был с тобой тихим, даже дружелюбным и ласковым. Он напал только на змей, что его, в конце концов, является делом в жизни".

"Это так!"

- Тогда мы должны найти подозрительную причину, по которой он напал на леди Арабеллу.

"Может ли быть так, что у мангуста может быть просто чувствительность к нападениям, что природа не позволяет или не дает тонкой способности судить, испытывать, кого он должен атаковать?"

"Конечно, может быть и так. Почему он хочет напасть на что-либо? Если течение в столетий, известно, что это конкретное падает только на один вид другого животного, то не имеют ли мы права предполагать, что, когда одно из них нападает, до сих пор не классифицированное, оно признает в этом животном какое-то качество, которое оно имеет вместе с наследственными? враг?"

- Это хороший аргумент, сэр, - продолжал Адам, - но опасный. Если мы проследим за этим, это покажется нам мыслями, что леди Арабелла - змея.

"Прежде чем идти к такому концу, мы должны быть уверены, что нет еще нерассмотренного момента, который мог бы объяснить неизвестное, что мы озадачиваем".

"Каким образом?"

"Ну, предположим, что инстинкт работает на какой-то физической основе - например, на обонянии. Если бы в недавнем соседстве с напавшим что-то было, что образовалось бы нести запах, это, явно, образовалось бы восполнить недостающую причину".

"Конечно!" Адам говорил убежденно.

- Итак, судя по тому, что вы мне рассказали, негр только что пришел со стороны Рощи Дианы, неся мертвых змей, убитых мангустом накануне утром. Не мог ли запах быть перенесен таким путем?

"Конечно, может, и, вероятно, так и было. Никогда об этом не думал. Есть ли какой-нибудь способ примерно узнать, как долго будет распознаваться запах? Видите ли, это естественное ощущение, и он может исходить из места, где он действовал. Возьмите ли какой-либо запах какой-либо формы или качества другого цвета, хорошего или плохого? Я спрашиваю вас, потому что одно древнее название дома, в котором жила дама, на которое напал мангуст, было "Логово Белого Червя". Наши требования бесконечно умножаются. Они могут даже измениться в натуральном выражении. Мы включаем в себя психические нарушения; чем мы это осознаем, мы часто встречаемся в эпицентре борьбы между добром и злом".

Сэр Натаниэль серьезно подходит.

"Относительно первого вопроса - насколько известно, нет устойчивых периодов, в течение которых ощущение может быть активен, - я думаю, мы можем принять, что этот период не исчисляется тысячами лет. Что касается того, сопровождает ли физическое изменение какого-либо морального изменения, то я могу только сказать, что я не встречал доказательства этого факта. В то же время мы должны помнить, что термины "добро" и "зло" настолько широки, что охватывают всю схему творения и все, что обнаруживается ими и их взаимозаменяемым проявлением и противодействием. Вообще я бы сказал, что в схеме Первопричины возможно все. До тех пор, пока вращаются силы или склонности каких-либо вещей, скрытых от нас, мы ожидаем тайны".

"Есть еще вопрос, по приезду я хотел бы задать один ваш вопрос. Побочные эффекты, которые мы называем "пережитками", относятся ли они к добру, так и ко злу? Например, если запах первобытного чудовища может ассоциироваться с его кажущейся силой, то может ли то же самое происходить и к вещам, значительное значение?"

Сэр Натаниэль немного подумал, прежде чем ответить.

"Мы должны ожидать, чтобы не путать физическое и моральное. Я вижу, что вы уже полностью переключились на мораль, так что, возможно, нам лучше сначала проследить за ней. Что касается морали, у нас есть оправдание веры в высказывания богооткровенной религии. Например, "много усиленной молитвы праведного" и полностью ко благу. У нас нет никаких мыслей на стороне зла. Но если мы примем это изречение, нам больше не нужно будет бояться "тайн": отныне они займутся просто мастерами".

Адам внезапно переключился на другую фазу темы.

- А теперь, сэр, могу я на несколько минут остаться к чисто практическим вещам или, вернее, к историческим фактам?

Сэр Натаниэль поклонился в знак признания.

- Мы уже держали об истории, как она была собрана, некоторые места вокруг нас - "Кастра Реджис", "Роща Дианы" и "Логово Белого Червя". Не обязательно иметь зловещее значение?"

"Который?" - проницательно задан сэр Натаниэль.

- Ну, например, этот дом и Ферма Милосердия?

-- Здесь мы переходим, -- сказал сэр Натаниэль, -- к другой стороне, к светлой стороне вещей. Можно возьмем Ферму Милосердия. Когда Августин был посланником папой Григорием для христианизации Англии, во времена римлян, он был принят и защищен Этельбертом, королем Кента, чья жена, дочь Хариберта, король Парижа, была христианкой и много сделала для Августина. . Она обнаружила женский монастырь в память о Колумбии, который был назван Sedes misericordioe , Дом Милосердия, и, поскольку регион был Мерсийским, эти два имени обнаружены. Колумбия на латыни означает голубь, голубь стала своего рода символом женского монастыря. Она ухватилась за эту идею и построила построенный женский монастырь в доме для голубей. Кто-то прислал ей только то, что обнаружил голубого, своего рода переносчика, но у белого перья на голове и шее требуется сформировать строение головы. Монастырь процветания более века, пока во времена Пенды, инициатива язычества, не пришел в упадок. Тем временем голуби, охраняемые религиозными чувствами, сильно размножались и были обнаружены во всех католических общинах. Когда король Оффа правил в Мерсии, около пятидесяти лет спустя, он восстановил христианство, и под его покровительством был восстановлен женский монастырь св. Колумбы, и его голуби снова расцвели. Со временем этот религиозный дом снова пришел в упадок; но чем прежде исчезнуть, он прославился добрыми делами и особенно благочестием своих членов. Если дела, и молитвы, и надежды, и серьезные размышления производят где-либо моральный эффект, то Ферма Милосердия и все вокруг имеют почти право считаться святой землей".

- Благодарю вас, сэр, - серьезно сказал Адам и промолчал. Сэр Натаниэль понял.

В тот день после обеда пошел Адам небрежно посоветовал сэра Натаниэля с ним на прогулку. Сообразительный старый дипломат догадался, что за предложение должен быть какой-то мотив, и тотчас же поступил.

Как только они возобновились от наблюдения, Адам.

- Боюсь, сэр, что в этом районе происходит больше, чем многие себе пользуются. Наткнулся на тело ребенка у дороги. Я подумал, что она умерла, и, рассматривая ее, заметил на ее шее какие-то следы, похожие на следы зубов".

- Может, какая-нибудь дикая собака? вставил сэр Натаниэль.

- Возможно, сэр, хотя я так не думаю, но вы слушали мои новости. Я огляделся и, к удивлению, заметил что-то белое, движущееся среди деревьев. Я с осторожностью обнаруживаю ребенка и не обнаруживаю никаких следов следователя. Итак, я вернулся к возобновлению, осмотру и осмотру, к достаточному удовольствию, охвату, что она еще жива. Я растер ей руки, и постепенно она пришла в себя, но, к своему разочарованию, она ничего не помнила, кроме того, что-то тихонько подкралось сзади и схватило ее за горло. Потом, по-видимому, она потеряла сознание".

- Схватил ее за горло! Тогда это не могло быть собакой.

"Нет, сэр, в этой моей трудности, и это замедлило, почему я привел вас сюда, где нас невозможно подслушать. Вы, конечно, заметили, какие странные извилистые движения двигает леди Арабелла. Что ж, я уверен, что белое существо, которое я видел в лесу, было хозяйкой рощи Дианы!

- Боже мой, мальчик, будь осторожен со своей фразой.

"Да, сэр, я полностью осознаю серьезность своего обвинения, но я убежден, что следы за горле ребенка были человеческими и реальными женщинами".

Спутник Адама Время молчал, глубоко задумавшись.

- Адам, мой мальчик, - сказал он наконец, - мне кажется, что это дело гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Это вынуждает меня не доверять моему старому другу, твоему дяде, но, чтобы пощадить его, я должен это сделать. С некоторыми порами в этом районе естественных вещей, тревожащие его: несколько человек пропали, не оставляя ни малейшего следа; на обочине пути был обнаружен мертвый ребенок без видимой или установленной причины смерти - в полях были обнаружены овцы и другие животные, истекшие кровью из открытых ран. Были и другие вопросы, многие из встречающихся, по-видимому, сами по себе тривиальны. Сработало какое-то зловещее влияние, и я признаю, что подозревал леди Арабеллу - вот почему я так подробно расспрашивал вас о мангусте и его странном нападении на леди Арабеллу. Вам кажется странным, что я подозреваю хозяйку рощи Дианы, красивую женщину аристократического происхождения. Позвольте мне объяснить - семейная резиденция находится рядом с моим домом, Роковой Башней, и когда-то я хорошо знала эту семью. Еще юной леди Арабелла забрела в небольшой лесок недалеко от своего дома и не вернулась. Она была обнаружена без сознания и с высокой температурой - врач сказал, что она получила ядовитый укус, девочка была в нежном и критическом возрасте, результат был - крайне, что она не ожидала обострения. Спустился великий лондонский врач, но ничего не мог сделать - он даже сказал, что девочка не пережила ночь. Все надежды были оставлены, когда, ко всеобщему удивлению, леди Арабелла внезапно и поразительно выздоровела. Через пару дней она шла как обычно! Но, к ужасу своего народа, у него развилась ужасная тяга к жестокости, она калечила и ранила птиц и мелких животных, даже и убивала их. Это было связано с нервным расстройством из-за ее возраста, и была надежда, что ее брак с капитаном Марчем исправит это. Однако это не был счастливый брак, и в конце концов ее мужа нашли с простреленной головой. Я всегда подозревал преступление. Бог знает что! - так что, возможно, леди Арабелла сама убила его. Существовало воедино множество мелких фактов, дошедших до меня, я пришел к заключению, что мерзкий Белый Червь завладел ее телом, как раз в тот момент, когда ее душа, вероятно, свое земное жилище, - это произошло из-за внезапного оживления, странного и необъяснимая тяга калечить и убивать, а также многое другое, чем мне не нужно беспокоить тебя сейчас, Адам. Как я только что сказал, одному известно, что наблюдается бедный капитан Марч - должно быть, это было что-то слишком ужасное для подозрительной выносливости, если моя теория верна, что когда-то прекрасное человеческое тело леди Арабеллы находится под контролем этого ужасного Белого Червя. "

Эд Адам.

- Но что мы можем сделать, сэр? Это кажется очень трудной задачей.

- Мы ничего не можем сделать, мой мальчик, - это важная часть дела. Принять меры было бы невозможно - все, что мы можем сделать, это внимательно следить, особенно за леди Арабеллой, и быть готовыми действовать быстро и быстро, если представится возможность.

Адам добровольно вернулся на Малый Холм.

ГЛАВА IX. ЗАПАХ СМЕРТИ

Адам Солтон, хотя и мало говорил, не растет траве у него под ногами ни в одном месте, за которое он брался или увлекался. Он договорился со сэром Натаниэлем, что они ничего не должны делать в связи с тайной страховой леди Арабеллы перед мангустом, но неуклонно следовал своему курсу, готовясь действовать, когда представится возможность. Он постоянно искал информацию или подсказки, которые могли бы привести к возможным направлениям действий. Озадаченный погибшим мангуста, он огляделся в поисках следующей очереди. Он был очарован идеей таинственной связи между женщиной и животным, но уже готовил вторую тетиву к своему луку. Его новая идея реализована в том, чтобы использовать способности Уланги, насколько это возможно, на службе открытий. Его первым шагом было послать Дэвенпорта в Ливерпуль, чтобы найти подозрительного стюарда Вестника-Африканца , который рассказал ему об Уланге, и, если возможно, получить любую дополнительную информацию, а подкупом или другими способами негра к приезжайте в Бровь. Как только он сам сможет говорить о вуду-человеке, он сможет узнать от него что-то полезное. Давенпорт успешно выполнил свои миссии, так как ему нужно было добыть еще одного мангуста, и он смог сказать Адаму, что видел стюарда, который рассказал ему многое из того, что он знал, а также результат приезда Уланги на Малый Холм. на следующий день. В этот момент достаточно ясно увидел свой путь, чтобы Адам до некоторой степени доверил Давенпорту свое доверие. Он пришел к выводу, что было бы лучше - конечно, сначала - сам не участвовал в деле, с животными Дэвенпорт имел полную компетенцию. Пришло время ему лично принять участие, когда дело продвинется немного дальше.

Если то, что сказал негр, хоть в какой-то степени правда, у этого человека был редкий дар, который мог бы пригодиться в их поисках. Он мог, так сказать, "учуять смерть". Если-то был мертв, если кто-то умер, или если какое-то место было использовано в связи со смертью, он, текстуру, сообщил этот общий факт. решил, что проверяем эту возможность в отдельных местах Адама. Естественно, он волновался, и время тянулось медленно. Единственным утешением было прибытие на следующее утро прочного запертого упаковочного ящика от Росса, ключ к попечению Давенпорта. В чемодане были две коробки меньше, обе запертые. В одном из них был мангуст вместо убитого леди Арабеллой; другой был мангустом, который уже убил королевскую кобру в Неполе. Когда оба животных были благополучно помещены под замок, он украшен, что может вздохнуть свободнее. Никто не имел права знать секрет своего кармана в доме, кроме самого и Давенпорта. Он распорядился, чтобы Давенпорт взял Улангу на прогулку по окрестностям, останавливаясь в любых местах из-под контроля им. Пройдя всю Брову, он должен был вернуться тем же его ходом и побудить коснуться тех же предметов в разговоре с Адамом, который должен был встретиться с ними как бы случайно в самой дальней части - за Фермой Милосердия.

События дня произошли, как и ожидал Адам. На ферме Милосердия, в роще Дианы, в Кастра-Реджис, и еще в некоторых местах происходят негры внезапности и, широко раздвинув ноздри, как бы смело принюхиваясь, сказалось, что охватило ощущение смерти. Он не всегда был в одной и той же форме. На ферме приходия он сказал, что было много мелких смертей. В "Гроще Дианы" его поведение было другим. В нем было отчетливое чувство удовольствия, особенно когда он говорил о многих великих смертях. Здесь он тоже как-то странно принюхался, как ищейка на чеке, и выглядел озадаченным. Он не сказал ни слова ни похвалы, ни унижения, но в центре Рощи, где среди дубовых пней скрывалась гранитная глыба, слегка вогнутая наверху, он низко наклонился и уткнулся лбом в землю. Это было единственное место, где он представил явное благоговение. В Замке, хотя он много говорил о смерти, но не выказывал никаких инфекций.

Очевидно, в Роще Дианы было что-то, что взаимодействовало и сбивало его с толку. Перед тем, как ушел, он недовольно ходил, а в одном месте, у самого края Брога, где была глубокая лощина, он казался испуганным. Вернувшись внезапно несколько раз на это место, он повернулся и в панике побежал на возвышенность, охватывающую эту выступающую скалу. Потом он как будто вздохнул свободно и немного восстановил свою бойкую дерзость.

Все это, естественно, удовлетворило ожидание Адама. Он вернулся на Малый Холм с безмятежным видом и успокоился на нем. Сэр Натаниэль раскрывается за ним в его кабинете.

"Кстати, я забыл спросить у вас подробности об одной вещи. Как она себя повела?

"Она выглядела испуганной и дрожала так же, как я видел голубя с ястребом или птицу со змеей".

"Спасибо. Это именно то, что я ожидал. снимок ястреба и голубя, то ли чувствительно, то ли намеренно, был особенно уместен.

Когда стемнело, Адам взял нового мангуста - не того, что из Непола, - и, неся коробку через плечо, пришлось к роще Дианы. Недалеко от ворот встретил леди Арабеллу, одетую, как обычно, в облегающее белое платье, подчеркивающее ее стройную фигуру.

К его сильному изумлению, мангустей его погладить, взять на руки и погладить. Когда она пошла в его сторону, они пошли вместе.

Вокруг проезжей части междуами в Рощу Дианы и Малый Холм росло много деревьев кроме, почти без листвы, как на вершине. В сумерках это место было затенено, и вид был затруднен из-за скученных стволов. В зыбком, дрожащем свете, падавшем на верхушки деревьев, трудно было что-либо ясно различить, и, наконец, он как-то совсем потерял ее из виду и повернул назад, чтобы найти ее. Вскоре он наткнулся на скоро от ее возможности ворот. Она склонилась над частоколом из расщепленных дубовых ветвей, образующих частокол аллеи. Он не мог видеть мангуста, поэтому определил ее, куда он делся.

"Он выскользнул из моих рук, пока я его гладила, - ответила она, - и скрылся под изгородью".

Они нашли его в том месте, где проспект расширился, чтобы пропустить экипаж. Маленькое существование, закон, совсем изменилось. Он был бурно активен; теперь он был уныл и бездуховен - гладко, он был ошеломлен. Он поднял себя из пары; но когда он встречается наедине с леди Арабеллой, то все как-то странно оглядывался вокруг, как бы массово убегал. Когда они пришли на дорогу, зло Адам прижался к себе мангуста и, приподняв шляпу перед своим спутником, быстро двинулся к Малой горе; он и леди Арабелла потеряли друга из виду в сгущающемся мраке.

Когда Адам вернулся домой, он положил мангуста в свой ящик и запер дверь комнаты. Другой мангуст - тот, что из Непола, - был надежно заперт в своем ящике, но лежал тихо и не шевелился. Когда он добрался до своего кабинета, вошел сэр Натаниэль и закрыл за собой дверь.

"Я пришел, - сказал он, - пока у нас есть возможность быть наедине, чтобы узнать вам кое-что о семье Касуолл, что, я думаю, вас заинтересует. В этой части мира бытует или когда-то существует поверье, что семья Кэсуолл обладает какой-то странной силой подчинять волю других людей своей собственной. В мемуарах и других маловажных произведениях есть много намеков на эту тему, но я знаю только одну одну, где о теме говорится конкретно. Это " Мерсия и ее достойное ", написанная Эзрой Томсом более 10 лет назад. Автор проникновения задает вопрос о тесной связи тогдашнего Эдгара Касуолла с Месмером в Париже. Он говорит, что Касвалл был учеником и сотрудником Месмера, и утверждает, что хотя бы, когда последний раз уехал из Франции, он увез с собой огромное количество философских и надежных инструментов, известно, что он никогда больше ими не пользовался. Однажды он сообщил другу, что подарил его своему старшему ученику. Терминал, который он использовал, был странным, поскольку он был "завещан", но о таких завещаниях Месмера никогда не сообщалось. В дальнейшем, инструменты пропали и так и не появились".

Слуга вошел в комнату, чтобы сказать Адаму, что из запертой комнаты, в которую он вошел, доносится какой-то странный шум. Он сразу же поспешил туда, сэр Натаниэль пошел с ним. Заперев за собой дверь, Адам ящик открыл, в котором были заперты коробки с двумя мангустами. Из одного из них не доносилось ни звука, но из другого доносились странные беспокойные схватки. От запирания ящика он обнаружил, что шум исходил от непальского зверька, который, однако, затих. В ящике компе лежит мертвый новый мангуст, и его все выглядело так, словно задушили!

## Глава 10. Воздушный змей


На следующий день, чуть позже четырех, Адам приближается к Мерси.

Он был дома как раз в тот момент, когда часы пробили шесть. Он был бледен и расстроен, но в дальнем уголке видно и настороженным. Старик охарактеризовал свой внешний вид и манеры так: "Приготовился к битве".

"В настоящее время!" - сказал сэр Натаниэль и стал слушать, внимательно глядя на Адама и внимательно слушая, чтобы тот ничего не упустил - даже интонацию слова.

"Я нашел Лиллу и Мими дома. Уотфорд был задержан по делу на ферме. Мисс Уотфорд приняла меня так же любезно, как и раньше; Мими, вероятно, тоже была рада меня видеть. Мистер Кэсуолл пришел так скоро после моего приезда, что он или кто-то от его имени, должно быть, ждал меня. За ним вплотную следовал негр, который тяжело пыхтел, как будто он бежал - так что, вероятно, это он наблюдал. Мистер Кэсуолл был очень хладнокровен и собран, но выражение лица было более чем обычно железным, что мне не нравилось. Тем не менее, мы очень хорошо ладили. Он любезно говорил на всевозможные вопросы. Негр немного подождал и исчез, как и в прошлом раз. Глаза мистера Кэсуолла, как обычно, были прикованы к Лилле. Правда, они казались очень тонкими и болезненными, но в них не было обиды. Если бы не нахмуренные брови и сурово сжатые челюсти, я бы сперва ничего не заметил. Усилился. Я видел, что Лилла начала нервничать, как и в первый раз; но она держалась храбро. Однако чем больше она нервничала, тем пристальнее смотрела на нее мистер Кэсуолл. Мне было очевидно, что он пришел подготовленным к какой-то месмерической или гипнотической битве. Через какое-то время он стал оглядываться вокруг, а потом поднялся, не встретил ни Лилле, ни руки ни Мими увидел. Очевидно, это было сделано для того, чтобы дать негру какой-то знак, потому что он вошел, как обычно, незаметно, через открытую дверь передней. Затем усилие мистера Касуолла по наблюдению за ним усилилось, а нервозность бедняжки Лиллы усилилась. Мими, видя, что ее кузина огорчена, подошла к ней вплотную, как бы утешая или усилила ее сознанием своего присутствия. Это, очевидно, возникло для мистера Кэсуолла, поскольку его усилия, хотя и не ослабевали, казались менее эффективными. Это продолжалось французское время, к выгоде и Лиллы, и Мими. Потом была диверсия. Без слов и извинений дверь открылась, и в комнату вошла леди Арабелла Марч. Я видел, как она шла через большое окно. Не говоря ни слова, она пересекла комнату и встала рядом с мистером Касуоллом. Это действительно возможно на драку особого рода; и чем дольше поддерживалось, тем серьезнее - тем яростнее - становилось. Эта комбинация сил - повелитель, белая женщина и черный мужчина - стоила бы некоторых - возможно, всем им - жизнь в южных штатах Америки. Для нас это было просто беспокойство. Но все, что вы можете понять. На этот раз, говоря спортивным языком, все специалисты, что это "борьба до конца", и смешанная группа ни на минуту не расслаблялась и не ослабляла своих результатов. На Лилле напряжение стало сказываться катастрофически. Она подбледнела - пятнистая бледность поднялась, что ее нервы не в порядке. Она дрожала, как осина, и, хотя она храбро боролась, я заметил, что ее ноги едва держатся. Десяток раз кажется естественным, что она вот-вот упадет в обморок, но каждый раз, увидев взгляд Мими, она с новой устойчивостью боролась и выживала.

"К настоящему времени лицо мистера Касуолла потеряло пассивность. Его глаза светились огненным светом. Он по-прежнему остается древним римлянином в непоколебимости цели; но к римлянину была привита новая ярость Берсерка. Его товарищи по пагубной работе, казалось, уловили что-то из чувств. Леди Арабелла выглядела бездушным, безжалостным существом, а не человеком, если только она не возродила старые легенды о преображенных людях, утративших свою человечность в результате какой-то трансформации или в результате стихийного варварства. Что же касается негра, то могу только сказать, что только из-за сдержанности, которую вы мне внушили, я не уничтожил его в таком состоянии, без исключения, без честной игры, без единого благодати жизни и смерти. Лилла молчала в беспомощной смерти от страха; Мими была вся решительна и самозабвенна, так поглощена душевной борьбой, в которой она была завершена, что не было возможности ни о какой другой мысли. Что до меня, то пути воли, измерявшие меня в бездействии, казавшиеся стальными узлами, сковывавшие все мои способности, кроме зрения и слуха. Мы, естественно, зашли в тупик . Что-то случилось, хотя сила догадки была неактивна. Как во сне, я видел, как рука Мими беспокойно шевельнулась, будто что-то нащупывая. Механически оно коснулось Лиллы, и в тот же миг она преобразилась. Словно молодость и сила вновь вошли в существо, уже мертвое для чувств и намерений. Словно по вдохновению, она схватила другую за повязку сохранности, от которой побелели костяшки пальцев. Внезапно лицо вспыхнуло, как будто он увидел его просиял какой-то божественный свет. Ее форма расширилась, пока не стала толще. Подняв правую руку, она шагнула к Касуоллу и резким взмахом руки, естественным образом, обратим к какой-то странной силе. Снова и снова повторялся этот жест, мужчина отступал от себя при каждом движении. Он отступил к двери, она закрывается за ним. Послышался звук, похожий на воркующее рыдание голубей, которое, казалось, множилось и усиливалось с каждой секундой. Звук из невидимого источника нарастал и нарастал по мере того, как он отступал, пока, наконец, не превратился в торжествующий раскат, когда она яростным взмахом рук, естественно, швырнула что-то в своего врага, и он, слепо двигая руками перед своим лицом , естественно, вынесло через дверной проход на открытый солнечный свет.

"Внезапно мои способности полностью восстановились; Я мог видеть и слышать все, и полностью осознавал, что происходит. Даже фигуры зловещей группы были там, хотя и смутно виднелись, как видно завесу - призрачную завесу. Я видел, как Лилла упала в обморок, а Мими вскинула руки в торжествующем жесте. Когда я увидел ее через большое окно, солнечный свет залил пейзаж, который, однако, на мгновение затмил натиск бесчисленного наблюдения птиц".

К следующему утру дневной свет показал реальную опасность, которая угрожала. Из всех частей восточных графств поступают сообщения о высокой частоте встречаемости. Эксперты присылали - от своего имени, от имени ученых обществ, а также через международные и имперские органы управления - отчеты по этому вопросу и проведению массовых мероприятий.

Сообщения ближе к дому были еще более тревожными. Весь день очевиден, что птицы налетают со стороны всех гуще. Несомненно, многие посещали так же, как и приходили, но толпа, естественно, никогда не становилась меньше. Всякая птица издавала какую-то ноту страха, гнева или поиска, а Шелест крыльев никогда не терялся и не уменьшался. Воздух наполнился бормотанием. Ни окно, ни перегородка не могли заглушить звук, пока уши любого слушателя не заглушались непрекращающимся ропотом. Это было так однообразно, так безрадостно, так уныло, так тоскливо, что все жаждали, но напрасно, какого-нибудь разнообразия, как бы сильно оно ни было.

На второе утро сводки по всем округам были более тревожными, чем когда-либо. Фермеры начали бояться прихода зимы, когда увидели, что доступность ресурсов земли потребляется. А пока это было только предупреждение о зле, а не свершившееся зло; земля читатель казаться голой всякий раз, когда какой-нибудь проносится звук временно пугал птиц.

Эдгар Кэсуолл долго и безуспешно мучил свой мозг, придумывая, как бы избавиться от того, что он, как и его соседи, стал считать птичей чумой. Наконец он вспомнил об одном случае, обещавшем затруднение. Это произошло несколько лет назад в Китае, далеко в глубине страны, к истокам рек Ян-цзы-кианг, где меньшие притоки растекаются по естественной ирригационной системе, питая дикие рисовые поля. Это было во время выращивания риса, и в мире птиц, прилетевших по питательным средам грядущим урожаем, обнаруживаемых серьезную преступность не только для округа, но и для страны в целом. Фермеры, или менее пострадавшие от одной и той же беды каждый сезон, знали, как более с ее ней охватывают. Они сделали воздушное змея и выпустили его над очагом вторжения. Воздушный змей имел форму большой ястреба; и в тот момент, когда он поднялся в воздух, птицы начали съеживаться и искать защиту, а затем начать. Пока этот воздушный змей летал над головой, достигая низкого уровня, и урожай был спасен. Соответственно, Касволл приказал своим людям относиться к чувствительности воздушного транспорта, придерживаясь, насколько это возможно, линии ястреба. Затем он и люди, достаточно верные, начали летать высоко над головой. Повторился опыт Китая. В тот момент, когда воздушный змей взлетал, птицы прятались или искали укрытие. На следующее утро воздушный змей все еще летал высоко, и ни одной птицы не было видно из Кастра-Реджис, независимо от глаз. Но затем последовало то, что оказалось еще неудачим злом. Все птицы испугались; их звуки распространенись. Ни песни, ни щебета не было слышно - тишина, естественно, заменила нормальные голоса птичей жизни. Но это еще не все. Тишина распространялась на всех животных.

Страх и сдержанность, охватившие обитателей воздуха, начали сказываться на всем живым. Не только птицы перестали петь или чирикать, но и мычание скота в полях исключительное, и замерли наблюдаемые звуки жизни. Вместо этого были только беззвучный мрак, более страшный, более обескураживающий, более раздирающий душу, чем любое собрание звучит, как бы оно ни было исполнено страха и ужаса. Благочестивые люди часто упоминают об отказе от невыносимого одиночества. Через какое-то время появились симптомы всеобщей депрессии, которые могли прочесть те, кто сбежал. Все до единого лица мужчины и женщины казались жизненно необходимыми силами, интересами, мыслями и, главное, надеждами. Мужчины как будто утратили способность выражать свои мысли. Беззвучный воздух, естественно, производил то же действие, что и вселенская тьма, когда люди кусали языки от боли.

От этого молчания не было никакого облегчения. Все было затронуто; мрачность была преобладающей нотой. Радость, естественно, ушла как фактор жизни, и этому творческому фактору импульсу нечем было заменить его. Это гигантское пятно в водопаде было чумой злого исследования. Это естественно новой человеконенавистнической верой, обрушившейся на людей, неся с собой отрицание всякой надежды.

Через несколько дней люди начали приходить в отчаяние; сами их слова, а также их чувства, естественно, были в цепях. Эдгар Касуолл снова мучил свой мозг, чтобы найти какое-нибудь противоядие или паллиативное средство от большего зла, чем раньше. Он бы с радостью уничтожил воздушное змея или широко бы его полет; но в тот же момент, когда он был снесен, птицы поднялись в еще большем количестве; жалкие протесты.

Действительно странно, какое влияние оказывал этот странный воздушный змей. Это захватило даже людей, как будто и оно, и они были реальностью. Что касается людей на Ферме Милосердия, это, вероятно, имело место на самом деле. Лила признала это больше всего. Если бы она действительно имела место быть голубью, над которой на водопаде зависела настоящая воздушная змея, она не могла бы быть более напугана или затронута тем ужасом, который это вызвало.

Конечно, некоторые из тех, кто уже втянулся в вихрь, заметили эффект на редких людях. Те, кому было интересно, постарались сравнить свою информацию. Как ни странно, как близко к оценке, меньше всего к сердцу принято жуткое молчание негр. По натуре он не был чувствителен к нервам и не страдал от них. Само по себе это не вызвало бы кажущегося безразличия, поэтому они решили найти истинную причину. Пришел к выводу, что для него есть некоторая компенсация, которую не разделили; и вскоре он подтвердил, что эта компенсация в той или иной форме была наслаждением страданий других. Таким образом, у черных был неиссякаемый источник развлечений.

Холодный характер леди Арабеллы сделал ее невосприимчивой к любой боли или неприятностям, касающимся других. Эдгар Кэсуолл был слишком надменным человеком и слишком суровым по характеру, чтобы заботиться о бедных или беспомощных людях, не говоря уже о низших животных. Мистер Уотфорд, мистер Солтон и сэр Натаниэль были заинтересованы в этом исходе отчасти из-за доброты сердца - отправление из них не мог равнодушно наблюдать за страданиями даже диких птиц, - а отчасти из-за своего имущества, которые должны были быть защищены, иначе гибель будет смотреть его в лицо в ближайшее время.

Лилла возникла сильно. Со временем ее лицо стало перекошенным, а глаза потускнели от наблюдения и слез. Мими тоже страдала из-за страданий своего кузена. Но так как она ничего не могла сделать, то восприимчивость решилась на сдержанность и терпение. Частые визиты Адама успокаивают ее.

ГЛАВА XI. СУНДУК МЕСМЕРА

По прошествии пары недель воздушный змей, естественно, придал Эдгару Касуоллу новую радость жизни. Он никогда не уставал наблюдать за его движением. На башне у него было установлено удобное кресло, в котором он иногда просиживал увеличение размеров днями, наблюдая, как будто воздушной змеей была новая игрушка и он, ребенок, недавно завладел им. Он, вероятно, не потерял к Лилле, потому что все еще время от времени навещал Ферму Милосердия.

В самом деле, его чувство к ней, каким бы оно ни было вначале, теперь так переменилось, что превратилось в отчетливую выделенность чисто животного вида. В самом деле, стало естественным, что природа человека испортилась, и что все более низкие и более эгоистичные и более безрассудные качества более болезненными. В его характере было не так много суровости, потому что было меньше самоограничения. Решительность сменилась безразличием.

Видимая перемена в Эдгаре заключалась в том, что он стал болезненным, печальным, молчаливым; соседи думали, что он сошел с ума. Он увлекся рождением змеем и наблюдал за ним не только днем, но часто и всю ночь. Это стало для него навязчивой идеей.

Касуолл был лично заинтересован в том, чтобы большой воздушный змей продолжал летать. У него была эффективная для этой цели всеобъемлющая катушка шнура, которая работала на ролике, закрепленном на брусчатке башни. Была лебедкой для втягивания слабины; исходящая линия называлась ракеткой. День и ночь, чтобы присматривать за ней. На такой высоте всегда был сильный ветер, и коршун временами поднимался на огромную высоту, а также путешествовал на больших высотах в стороны. Извлечение, воздушный змей за короткое время стал одной из диковинок Кастра-Реджиса и всего вокруг. Эдгар стал приписывать ей, по его мнению, почти естественного качества. Он стал для него отдельной сущностью с индивидуальным разумом и душой. Внедельничая весь день, он начал представление, что он считает услугой воздушной змеи, частью свободного времени, и нашел новое удовольствие - новую цель в - в старой школьной игре, посылая "бегунов" на Воздушный змей. Делается это так, чтобы получить круглые листы бумаги, вырезанные таким образом, чтобы в центре было отверстие, через которое проходит тетива воздушного змея. Естественное действие давления ветра переносит бумагу в соответствии с тетивами и, таким образом, к самому воздушному змею, независимо от того, как высоко или как далеко он ни улетел.

В первые дни этого развлечения Эдгар Касуолл вел часы. Сотни таких вестников летели по веревке, пока неожиданно он не сообразил написать послание на этих бумажках, чтобы сообщить свои идеи. Возможно, его подразумевались возможности, предоставленные его иллюзией сущности игрушки и ее использования отдельным мышлением. От сообщения он перешел к прямому запросу на коршуну, не переставая, однако, посылать бегунов. Несомненно, высота башни, стоящей на вершине холма, порыв непрекращающегося ветра, гипнотическое воздействие высокой высоты точки в небе, на которую он смотрел, и спешка бумажных вестников. вверх по веревке, пока они не исчезают из виду, все это развивается в связи с развитием влияний на его мозг, несомненно, поддавшись напряжению верований и которые одновременно стимулировали воображение, занимались его умом и поглощали.

Следующим показателем интеллектуального упадка было привлечение к основному и чувствительному проявлению признаков воздушной змеи различных субъектов, обладающих собственными проявлениями воображения или склонностью. В Кастра-Реджисе у него была большая коллекция диковинных и интересных вещей, созданных в прошлом его предками, со случайными вкусами с его собственными. Были всевозможные диковинные антропологические древние описания, старые и новые, собранные во время различных путешествий по странным местам: египетские реликвии из гробниц и мумий; диковинки из Австралии, Новой Зеландии и Южных морей; идолы и изображения - от татарских икон до древнеегипетских, персидских и индийских культовых предметов; смертей и пыток американских индейцев; и, прежде всего, обширная коллекция смертоносного оружия всех видов и отов по всему миру - китайские "высокие пиндеры", двойные ножи, афганские обоюдоострые ятаганы, предназначенные для разрезания тела надвое, тяжелые ножи со всех стран Востока, призрачные кинжалы из Тибета, ужасные кукри гурка и других даже нож, который прежде носили надсмотрщики в районе Миссиси. Смерть и боль всех видов были полностью представлены в этой ужасной коллекции.

Само собой разумеется, что это очаровательно Улангу. Он никогда не уставал Александрийский музей в башне и собрал бесконечные часы, осматривая экспонаты, пока не изучил их до мельчайших подробностей. Он требовал решения очистить, отполировать и наточить их - услуга, которая была с готовностью предоставлена. Помимо вышеперечисленных предметов, распространено множество вещей, способных пробудить в человеке страх. Чучела змей самого неприятного и ужасного вида; огромные насекомые из тропиков, страшные в каждой детали; рыба и ракообразные, покрытые причудливыми шипами; высушенные осьминоги больших размеров. Были и другие вещи, не менее смертоносные, хотя и кажущиеся безобидными, - сушеные грибы, ловушки, предназначенные для птиц, зверей, рыб, пресмыкающихся и насекомых; машины, которые могут вызывать боль любого вида и исключительной милости.

Кэсуолл, который никогда не видел ничего из этого, кроме тех, кто видел сам собирал раньше, находил в них постоянное развлечение и интерес. Он обнаружил их, их использование, их механизм - там, где они были, - и места их возникновения, пока не получил достаточное и реальное знание всего, что касалось их. Многие были тайными и запутанными, но он никогда не успокаивался, пока не узнал все секреты. Когда он часто встречался со странными предметами и способами их использования, он начал возникать различные случаи возникновения находок. Он стал расспрашивать своих домочадцев, где присутствуют странные пиломатериалы. Некоторые мужчины отзывались о старом Саймоне Честере как о человеке, который знал все в доме и о нем. Соответственно, он отправил за стариком, который тотчас явился. Он был очень стар, почти девяносто лет, и очень немощен. Он родился в Замке и с тех пор служил череде его владельцев - присутствующих или отсутствующих. Когда Эдгар стал расспрашивать его о предмете, относительно которого он отправил за ним, старый Саймон выказал сильное смущение. В самом деле, он так испугался, что его хозяин, вполне веря, что он что-то скрывает, велел ему тотчас, что осталось сказать невидимым и где это спрятано. Столкнувшись лицом к лицу с открытием его тайны, старик в состоянии жалкой озабоченности высказался даже более полно, чем мистер Касуолл.

-- В самом деле, сэр, здесь, в башне, есть все, что когда-либо было убрано в мое время, кроме... кроме... -- тут он начал трясти и трясти его, -- кроме сундука, который мистер Эдгар -- тот самый, который был мистером Эдгаром. Эдгара, когда я поступил на службу - его привезли из Франции после того, как он побывал у доктора Месмера. Чемодан был оставлен моей комнате для безопасности; но сейчас я пришлю его сюда.

- Что в нем? - резко уточнил Эдгар.

"Этого я не знаю. Более того, это своеобразный сундук без каких-либо видимых средств открытия".

- А замка нет?

-- Думаю, да, сэр. но я не знаю. Замочной скважины нет".

"Отпишите это сюда; а потом приходи ко мне сам".

Сундук, тяжелый, со стальными обручами, но без замка и замочной скважины, несли двое мужчин. Вскоре после этого старый Саймон побывал своего хозяина. Когда он вошел в комнату, мистер Кэсуолл сам сошел и закрыл дверь; затем он определил:

- Как ты его открываешь?

- Не знаю, сэр.

- Вы хотите сказать, что никогда не открывали его?

- Совершенно верно, ваша честь. Как я могу? Это было доверено мне с другими вещами моим хозяином. Открыть его было бы злоупотреблением доверием".

Касволл усмехнулся.

"Вполне примечательно! Оставь это мне. Закрой за собой дверь. Стой, тебе никто никогда не говорил об этом, ничего не говорил об этом, не делал никаких замечаний?

Старый Саймон побледнел и сложил дрожащие руки.

- О, сэр, умоляю вас не трогать его. Этот сундук, вероятно, содержит секреты, которые доктор Месмер рассказал своему хозяину. Сказал им на его погибель!

"Что ты имеешь в виду? Какие развалины?

"Сэр, это он, как убивал людей, продал свою душу Лукавому; Я думал, что то время и все зло, связанное с ним, прошлое".

"Что будет делать. Уходите; но оставайтесь в своей комнате или в пределах звонка.

Старик низко поклонился и вышел, дрожа, но не говоря ни слова.

ГЛАВА XII. СУНДУК ОТКРЫТ

Оставшись один в башне, Эдгар Кэсуолл надежно запер дверь и повесил платок на замочную скважину. Затем он осмотрел окно и увидел, что не просматриваются ни с какого угла они главного здания. Затем внимательно осмотрел сундук, проведя по притягательным тканям. Он нашел ее целой: стальные ленты были настроены; весь багажник был компактным. Посидев против разговорного времени, и вечерние тени начали таять во мраке, он бросил это дело и пошел в свою спальню, предварительно заперев за собою дверь башенки и взяв ключ.

Он проснулся утром при свете дня и возобновил свое терпеливое, но безрезультатное изучение металлического сундука. Это продолжалось в течение всего дня с тем же самым возникновением - унизительным разочарованием, которое напрягало его нервы и вызывало у него головную боль. Результат долгого напряжения был виден позже днем, когда он сидел, запершись в башне перед всеми еще сбивающим толку стволом, растерянным, вялым и все же взволнованным, погруженным в устойчивую мрак. Когда стемнело, он велел стюарду прислать к нему двух мужчин, раздражающих. Этим он приказал вернуть сундук к себе в спальню. В этой комнате он просидел всю ночь, не останавливаясь даже для того, чтобы поесть. Его разум был в вихре, в лихорадке возбуждения. В результате, когда поздно ночью он запирался в своей комнате, его мозг был полон странных фантазий; он был на пути к болезням. Он лег на ночь в сумерках, все еще случается над тайной закрытого сундука.

Постепенно он поддался влиянию тишины и темноты. Пролежав там спокойно, его разум снова стал активным. Но на этот раз вокруг него не было никаких беспокоящих влияний; его мозг был активен и мог свободно работать и иметь дело с памятью. Тысячи забытых - или только наполовину несчастных - происшествий, обрывков разговоров или теорий, давно догадываемых и давно забытых, сплотились в его памяти. наблюдается, он снова слышит вокруг себя легионы жужжащих крыльев, к природе он так привык. Даже про себя он знал, что это было усилие воображения, основанное на несовершенной памяти. Но его у населения, что должно было возникнуть воображение, из него возникло какое-то приближающееся решение окружавшей его тайны. И в этом настроении сын погиб еще одно, более успешное эссе. На этот раз он наслаждался мирным сном, успокаивающим как его утомленное тело, так и его переутомленный мозг.

Во сне он встал и, как бы повинуясь какому-то потустороннему и более сильному влиянию, чем он сам, поднял сундук и поставил его на прочий стол в конце комнаты, с которым он ранее убрал определенное количество книг. Для этого он должен был использовать количество сил, которое, как он сказал, было далеко за пределами его обычного состояния. Как бы то ни было, это достаточно легко; все поддалось его прикосновению. Потом он осознал, что каким-то образом - как, он так и не смог вспомнить - сундук был открыт. Он отпер дверь и, взяв сундук на плечо, отнес его в башню, дверь которой тоже отпер. Даже тогда он дивился своей силой и недоумевал, откуда она взялась. Его разум, погруженный в догадки, был слишком далеко, чтобы осознавать более насущные вещи. Он знал, что сундук невероятно тяжелый. обнаружил, в видении, озарив абсолютную черноту вокруг, он увидел двух крепких пациентов, спотыкающихся под его большой тяжестью. Он снова заперся в башенке, попал в открытый сундук на столе и в темноте стал распаковывать его, раскладывая содержимое, состоящее в основном из металла и стекла - слышащие кусочки странной формы - на столе. . Он осознал, что все еще спит и подвержены влиянию с какой-то невидимой и неизвестной командой, чем в соответствии с каким-либо разумным раскрытием, поскольку животные должны следовать за окружающими результатами. Завершив этот этап, он перешел к упорядочению составных частей некоторых крупных инструментов, выполненных в основном из стекла. Его пальцы, естественно, приобрели новую изысканность, тонкость и даже революционность. Затем нашло утомление мозга; его опустилась на голову, и мало-помалу все покрылось мраком.

Он проснулся ранним утром в своей и изумлением огляделся вокруг себя, уже ясно мыслящего. На обычном месте на прочном столе стоял большой сундучок со стальным обручем без замка и ключа. Но теперь он был заперт. Он тихо встал и пробрался в башню. Там все было так же, как и накануне вечером. Он наблюдался в окне, где высоко в водопаде, как обычно, пролетел гигантский воздушный змей. Он отпер калитку башенной лестницы и вышел на крышу. Рядом с ним была большая катушка шнура на катушке. Он гудел на утреннем ветру, и когда он коснулся струны, от него по руке и руке пробежала дрожь. Нигде не было никаких признаков того, что ночью что-то было нарушено или смещено.

Совершенно сбитый с толку, он сел в своей комнате, чтобы подумать. Теперь он впервые впервые увидел сон. Вскоре он снова заснул, и спал очень долго. Он проснулся голодным и приготовил сытную еду. Потом к вечеру, запершись, снова заснул. Когда он проснулся, он был в темноте и совершенно не знал, где его искать. Он начал ощупывать темную комнату и вспоминал о последствиях своего положения, когда разбился большой кусок стекла. Получив свет, он заметил, что это стекловидное колесо, часть сложного механизма, который он, должно быть, во сне вынул из сундука, который теперь был открыт. Он еще раз открыл ее во сне, но не помнил событий.

Касуолл пришел к освобождению, что имело место какое-то его-то двойное действие разума, которое возникло к какой-нибудь катастрофе или исчезновению его тайных планов; поэтому он решил на время от удовольствия делать открытия, потреблять сундук. С этой целью он занялся совсем другим делом - исследованием его других сокровищ и редких предметов в собраниях. Он ходил среди них из простого праздного любопытства, его главная цель состояла в том, чтобы найти какой-нибудь странный предмет, который он мог бы использовать для экспериментов с увеличенным змеем. Он уже решил попробовать другие дорожки, кроме бумажных. У него было смутное представление о том, что с таким запасом, как большой воздушный змей, натягивающий поводок, его можно использовать для подъема на высоту самого воздушного змея более захвата предметов. Его первый эксперимент с предметами потребления, но увеличивающийся в весе был в высшей степени незначительным. Поэтому он постепенно добавлял все больший и больший вес, пока не наблюдалось, что подъемная сила воздушного змея значительна. Затем он решил сделать еще один шаг и отправить воздушному змею некоторые предметы, которые лежат в сундуке со стальным обручем. В последний раз, когда он открыл ее во сне, она не была снова закрыта, и он вставил клин, чтобы открыть ее по собственному желанию. Он пришел к выводу, что стеклянные предметы непригодны. Они были слишком легкими для испытаний на вес и очень хрупкими, что их было слишком поднимать на такую высоту.

Поэтому он огляделся в поисках чего-нибудь более прочного, с чем можно было бы поэкспериментировать. Его взгляд уловил предмет, который сразу привлек его. Это была уменьшенная копия одного из древнеегипетских богов - Беса, олицетворяющего разрушительную силу природы. Это было так странно и таинственно, что поддавалось его безумному юмору. Под влиянием его из шкафа, он был поражен его весом по сравнению с его размером. Он тщательно исследовал с помощью некоторых инструментов и пришел к его выводу, что он был вырезан из кусочка магнитного камня. Он вспомнил, что где-то читал о древнеегипетском боге, вырезанном из ядра вещества, и, подумав, пришел к приходу, что, случилось быть, читал его в "Популярных заблуждениях" сэра Томаса Брауна, книга семнадцатого века . Он взял книгу в библиотеке и выглянул в коридор:

"Прекрасный пример мы получили из наблюдения нашего ученого друга мистера Грейвса за египетским идолом, вырезанным из магнитного камня и найденным среди мумий; который до сих пор сохранил свою привлекательность, хотя, вероятно, был извлечен из шахты около двух тысяч лет назад".

Его привлекала странность фигуры и ее близость к его собственной природе. Он сделал из тонкого дерева большую круглую дорожку, а перед ней поставил увесистого бога, направив его к летящему змею по пульсирующему шнуру.

ГЛАВА XIII. ГАЛЛЮЦИНАЦИИ УЛАНГИ

В последние несколько дней леди Арабелла стала нетерпеливой. Их долги, всегда неотложные, выросли до смущающей суммы. Единственной надеждой на счастье в жизни у нее был удачный брак; но хороший брак, на котором она устремила свой взор, естественно, не двигался достаточно быстро - в самом деле, он, естественно, вообще не двигался - в правильном соответствии. Эдгар Касуолл не был страстным женихом. С самого начала он казался трудным , но после сбора с Мими Уотфорд он не выходил из своей комнаты. В этом случае леди Арабелла безошибочно проявляла свои чувства; более того, она дала ему понять, более открытой, чем раскрытая гордость, что хочет помочь и поддержать его. Момент, когда она прошла через комнату, чтобы пройти рядом с ним в месмерической борьбе, был пределом ее добровольных действий. Ей было достаточно горько, что он не пришел к ней, но теперь, когда она сделала это заигрывание, она обнаружила, что любое отступление с его стороны было бы для женщины ее класса не чем иным, как пламенным оскорблением. . Разве она не причислила себя к его чернокожему служителю, неисправимому дикарю? Разве она не отдавала предпочтение возвращению на праздник его возвращения? Если бы не она... Леди Арабелла была хладнокровной, и она была готова пройти через все необходимое равнодушие и даже оскорбления, чтобы стать хозяйкой Кастра Реджис. А пока она не будет торопиться - она должна была состояться. Она могла бы, ненавязчиво, восстать против сопротивления. Теперь она может догадаться о его намерениях в отношении Лиллы Уотфорд. Имея в распоряжении этого секрета, она может вызвать давление на Касуолла, из-за чего ему было бы удобно уклониться от него. Большая трудность заключалась в том, как приближалась к нему. Он был заперт в своем замке и охранялся защитой условностей, от чего она не вправе требовать, не опасаясь дурной репутации для себя. Над этим наверняка она думала и думала дни и ночи. В конце концов она определила, что единственный выход - вышел к нему в Кастра-Реджис. Это было бы возможно, если бы все было сделано качественно. Все объясните. Затем, когда они остаются, она воспользуется своим искусством и своим опытом, чтобы заставить его взять на себя обязательства. В конце концов, он всего лишь мужчина, с мужской нелюбовью к трудным или неловким ситуациям. Она обнаружила, что достаточно уверена в своей женственности, на территориях с широкими трудностями, которые имеют широкие возможности.

Из Рощи Дианы она каждый день слышала звук обеденного гонга из Кастра-Реджиса и обеденный час, когда слуги будут в задней части дома. Она войдет в дом в этот час и, вид стресса, что никто не может ее услышать, будет искать его в его комнате. Она знала, что башня находится в дали от всех обычных звуковых домов, и, кроме того, она знала, что у служителя был строгий приказ не прерывать его, когда он возникал в башенном захвате. Она узнала, отчасти с помощью бинокля, от частей последовательного рассудительного расспроса, что в течение нескольких раз его переносили в комнату и из тяжелого сундука, и что он каждую ночь охватывает в комнате. Поэтому она была уверена, что у него есть какая-то его важная работа, которая была бы долгой.

Между тем, у другого члена семьи в Кастра-Реджисе были планы, которые, как он держал свои фрукты. Человек в служебном положении имеет возможность наблюдать за теми, кто его, и составляет о них мнение выше. Уланга был в собственном роделовким, беспринципным мошенником, и он считал, что, когда вокруг него крутятся вещи в этом большом доме, должны быть возможности для саморазвития. выделяют беспринципным и скрытым - и дикарем - он искал нечестные средства. Он ясно видел, что леди Арабелла восприимчива к настроению против своего хозяина, и высматривал малейшие признаки чего-либо, что могло бы расширить его знания. Как и другие мужчины в доме, он знал, что большой сундук таскают-сюда, и вбил себе в голову, что забота, проявилась при его ношении, обнаружилась о том, что он полон сокровищ. Он вечно рыскал по комнатам с башнями в надежде сделать какое-нибудь полезное открытие. Но он был так же осторожен, как и скрыт, и позаботился о том, чтобы никто за ним не наблюдал.

Так негр узнал о том, что леди Арабелла проникла в дом, как она думала, незаметно. Он позаботился больше, чем когда-либо, так как наблюдался за другими, чтобы позиции не поменялись местами. Больше, чем когда-либо, он держал глаза и уши камеры, рот закрытым. Увидев, как леди Аелла скользит вверх по лестнице в комнате своего хозяина, он принял как должное, что она здесь ни к чему хорошему, и удвоил свое наблюдение за вниманием и осторожностью.

Уланга был разочарован, но не смел протоколировать никаких чувств, чтобы не выдать, что он скрывается. Поэтому он снова бесшумно спустился вниз и стал ждать более проявления обнаружения для осуществления своих планов. Имейте в виду, что он думал, что тяжелый сундук был полон драгоценностей, и что он полагал, что леди Арабелла пришла, чтобы украсить его. Его намерение было использовано позже в тот же день. Ооланга тайно растворяется за ней домой. Он был экспертом в этой игре, и в данном случае преуспел превосходно. Он наблюдал, как она вошла в частные ворота Рощи Дианы, а затем, двигаясь кружным путем, и стараясь не попасться ей на глаза, наконец настиг ее в густой части Рощи, где никто не мог видеть собравшихся.

Леди Арабелла была очень удивлена. Она не видела негра несколько дней и почти забыла о его подчинении. Уланга был бы поражен, если бы он знал и был руководителем, поймавшим реальную выделенную, придаваемую ему, его красотку, его превосходство среди других людей, и сравнил это с влекущим в тех случаях, в которых он себя удерживал. Несомненно, у Ооланги были свои мечты, как и у других мужчин. В таких случаях он видел себя юным богом солнца, таким несчастным, каким когда-либо останавливался взор смуглой или даже белой женщины. Он был бы высоким уровнем благородных и пленных качеств - или теми, которые оцениваются таковыми в выборах. Женщины полюбили его и сказали бы ему об этом в откровенной и пылкой манере, обычно для сердечных дел в сумрачных глубинах Золотого Берега.

Уланга подошел к леди Арабелле и приглушенному голосу, соответствующей важности его задачи и извлекает к тому употреблению, которое он имеет важное значение для ней и к этому привлечению, начал вести историю своей любви. Леди Арабелла обычно не отличалась юмором, но ни мужчина, ни женщина белой расы не смогли бы сдержать смех, который спонтанно сорвался с ее губ. Обстоятельства были слишком гротескными, контрастными, слишком резкими, чтобы сдержанно веселиться. Этот человек был одним униженным образцом из самых первобытных рас на земле и уродством, который был просто дьявольским; женщина высокая ранга, красивая, состоявшаяся. Она думала, что ее первая минута расследования возбуждения - это было не то, что иное, как в ее глазах - дало ей полный материал для размышлений. Но каждое последующее мгновение бросает новый и разнообразный свет на обиду. Его негодование было слишком велико для страсти; только ирония или сатира изменения ситуации. Ее холодный, жестокий характер помог, и она не побоялась охвать этого невежественного дикаря безжалостному огню своего презрения.

Уланга смутно реализует, что над ним издеваются; но его гнев был не менее опасен из-за его невежества. Поэтому он уступил, как это делает замученный зверь. Он стиснул свои большие зубы, неистовствовал, топал ногами и ругался на варварских участках и с варварскими образами. Даже леди Арабелла оказалась в пределах досягаемости помощи, иначе он мог бы применить к ней жестокую расправу и даже убить ее.

-- Я правильно понимаю, -- сказала она с пренебрежением, очень действенным для ранения, чем страстная страсть, -- что вы предлагаете мне свою любовь? Твоя любовь?"

В ответ он с головой. Презрение в ее голосе, похожее на зловещее шипение, звучало - и ощущалось - как удар хлыста.

"И ты посмел! ты - дикарь - раб - самое низменное существо в мире паразитов! Заботиться! Я ценю твою бесполезную жизнь не больше, чем жизнь крысы или паука. Не могу мне никогда больше видеть твое отвратительное лицо здесь, или я избавлю тебя от земли".

Говоря это, она вынула револьвер и отправила его на него. В наблюдение за смертью его дерзость покинула его, и он сделал слабую оправдаться. Его речь была короткой, состоящей из редких слов. Для леди Арабеллы это звучало просто тарабарщиной, но это было на его собственной наречии и переходло любовь, брак, жену. По интонации слов она с женщинами интуицией угадывала их значение; но она совсем не раскрывается за ним, когда он, становясь все более стойким, продолжает вызывать на себе иске в смеси самой грубой животной страсти и нелепых угроз. Он предупредил ее, что знает, что она устала украсть сокровища своего хозяина, и что он поймал ее на месте происшествия. Но если бы она была его, он бы поделился с ней сокровищами, и они могли бы жить в роскоши в африканских лесах. Но если она откажется, он расскажет своему хозяину, который выпорет ее и нацию, а затем отдаст в полицию, которая убьет.

ГЛАВА XIV. ВОЗОБНОВЛЕНИЕ БИТВЫ

Последствия этой встречи в сумерках Рощи Дианы были связаны и далеко идущими, и не только для двоих, участвовавших в ней. От Уланги этого мог ожидать любой, кто знал тропического характера африканского дикарья. Для таких есть две страсти неисчерпаемые и ненасытные - тщеславие и то, что им иногда приходится говорить о любви. Уланга перемещена Рощу со всепоглощающей ненавистью в сердце. Его похоть и жадность пылали пламенем, а тщеславие было ранено до частоты души. Ледяная натура леди Арабеллы не была так глубоко взволнована, хотя и в ней кипела страсть. Больше, чем когда-либо, она стремилась поставить на ноги Эдгара Касуолла. Препятствия, с которым она столкнулась, нарушения, которые она перенесла, были лишь топливом для жажды места, которая поглотила ее.

Пока она искала себе комнату в Роще Дианы, она снова и снова возвращалась к этой теме, всегда находя в лице Лиллы Уотфорд ключ к проблеме, которая ее озадачила, - к проблеме, как обратилась сила Касуолла, к самому его статусу. - чтобы помочь ей цели.

Находясь в своем будущем, она написала записку, прикрепив к этому столько хлопот, что уничтожение и переписала ее заново, пока ее изящная корзина не была наполовину заполнена рваными листами бумаги. Когда она была полностью удовлетворена, она автоматически переписала последний лист, а затем проверила все испорченные фрагменты. Она вложила скопированную записку в украшенный гербом конверт и вложила его Эдгару Касуоллу в Кастра-Реджис. Это она отослала одного из своих женихов. Письмо гласило:

"ДОРОГОЙ. КАСУОЛЛ,

"Я хочу поговорить с вами на тему, которая, как я полагаю, вас интересует. Не будут ли вы так любезны зайти за меня как-нибудь после обеда, скажем, в три или четыре часа, и мы сможем немного пройтись вместе. Только до Фермы Милосердия, где я хочу увидеть Лиллу и Мими Уотфорд. Мы можем выпить чашку чая на Ферме. Не берите с собой своего африканского певца, так как я боюсь, что лицо пугает девушек. В конце концов, он некрасивый, не так ли? В моей идее есть, вы остались довольны своим визитом на этот раз.

"Искренне Ваш,

"АРАБЕЛЛА МАРТ".

Эдгар Кэсуолл зашел в "Грощу Дианы". Леди Арабелла встретила его на проезжей части за воротами. Как можно меньше доверять слушателям. Она повернулась, увидев, что он идет, и пошла рядом с ним к Ферме Милосердия, не отставая от него, пока они шли. Когда они приблизились к Мерси, она повернулась и огляделась, ожидая увидеть Улангу или какой-то его признак. Однако его не было видно. Он получил от своего хозяина безапелляционный приказ держаться подальше от глаз - приказ, за который африканец получил его против нового оскорбления. Они застали Лиллу и Мими дома и, вероятно, были рады их видеть, хотя обе девушки были удивлены тем, что так скоро после другого.

Процесс был отклонением душ прежнего визита. Однако в этом случае Эдгар Касуолл имел только присутствие его леди Арабеллы, чтобы поддержать - Уланга отсутствовал; но Мими не обнаружил поддержки Адама Солтона, который раньше так свободно служил. На этот раз борьба за верховную власть была более продолжительной и восприимчивой. Касуолл считал, что если он не может достичь превосходства, ему лучше стремиться к этой идее, поэтому вся его гордость была направлена против Мими. Когда они ждали, когда откроют дверь, леди Арабелла, веря во внезапное нападение, сказала ему тихим голосом, в котором было что-то убедительное:

"На этот раз ты должен победить. Мими, в конце концов, всего лишь женщина. Не показывай ей пощады. Это слабость. Сражайтесь с ней, бейте ее, топайте ее - убейте ее, если вдруг. Она стоит у тебя на пути, и я ненавижу ее. Никогда не своди с собой глаз. Не обращай внимания на Лиллу - она тебя боится. Ты уже ее хозяин. Мими позиционируется клавишами, как вы смотрите на ее кузину. Там лежит поражение. Пусть ничто не отвлечет твое внимание от Мими, и ты победишь. Если она побеждает тебя, возьми мою руку и крепко держи ее, пока смотришь ей в глаза. Если она слишком сильна для тебя, я вмешаюсь. Я сделаю внешний вид маневра, и под его прикрытием вы должны уйти непобежденным, даже если не победителем. Тише! они идут."

Две девушки вместе подошли к двери. Странные звуки доносились над Брогом с запада. Это был шелест и треск сухого камыша и тростника в низинах. Сезон был необычайно сухой. К тому же сильный восточный ветер гнал вперед звуковую стаю птиц, в основном голубых с белыми капюшонами. Их крылья не только шевелились, но и их воркование было отчетливо слышно. От такого воздействия волн масса звука, зависит от малой, повышенной громкости бурения. Удивленные наплывом птиц, для которых они так долго были чужими, все они наблюдали на Кастра-Реджис, с высокой высотой, как обычно, слетел большой воздушный змей. Но пока они смотрели, шнур оборвался, и большой коршун стремительно рухнул вниз. Его собственная весовая и противодействующая ему воздушная сила, за счет которой была поставлена его повышенная сила, в результате чего с учетом ветром слишком велика для длинной веревки, равной его величине.

Каким-то несчастным случаем с растением дала Мими новую надежду. Как будто второстепенные вопросы были отброшены, так что в настоящее время всеобъемлющая борьба шла по более важным направлениям. У нее было чувство в ее сердце, как будто какая-то религиозная струна была только что затронута. Может быть, конечно, с заменой птичьих голосов пришла и свежая смелость, свежая вера в исходное доброе соглашение. В тягостном молчании, от которого все они так долго страдали, любой новый ход мыслей был почти обречен на благо. По мере того, как продолжались натиск птиц, их крылья бились о потрескивающий тростник, леди Аеллараб побледнела и почти потеряла сознание.

"Что это?" - спросила она вдруг.

Для Мими, родившейся и выросшей в Сиаме, этот звук был странным образом похож на преувеличение звука, издаваемого заклинателем змей.

Эдгар Касуолл первым оправился от падающего змея. Через несколько минут он, вероятно, полностью восстановил свое хладнокровие и смог использовать мозг для той цели, которую имел в виду. Мими тоже быстро пришла в себя, но по другому случаю. У нее было глубокое убеждение, что вокруг нее борются силы Добра и Зла и что Добро побеждает. Само появление снежных птиц в капюшонах солнце усиливает впечатление. С этой твердой убежденностью она продолжала странную битву с новой встречей. наблюдается, она возвышается над Кэсволлом, а он наступает перед ее приближением. И снова ее энергичные пассы подтолкнули его к двери. Он как раз собирался выйти назад, когда леди Арабелла, наблюдавшая за неподвижным взглядом, схватила его за руку и по сдерживанию его движения. Однако она была не в состоянии сделать что-либо хорошее, и поэтому, взявшись за руки, они вместе потеряли сознание. Когда они это сделали, странная музыка, которая так встревожила леди Арабеллу, внезапно стала неожиданной. Инстинктивно все они следили за башней Кастра Реджис и увидели, что рабочие починили воздушное змея, который снова поднялся и начал улетать на прежнее место.

Пока они смотрели, открылась дверь, и в комнату вошел Майкл Уотфорд. К тому же времени все обрели самообладание, и ничто из ряда вон выходящего не привлекало его внимания. Войдя, он, видя вокруг себя вопрошающие взгляды, сказал:

"Новый приток птиц - это всего лишь ежегодная миграция голубей из Африки. Мне сказали, что это скоро закончится".

Вторая победа Мими Уотфорд сделала Эдгара Касуолла капризнее, чем когда-либо. Он обнаружил себя брошенным назад к самому себе, и это, в связи с его всепоглощающим интересом в надежде на завоевание его месмерических сил, стало глубокой и твердой целью мести. высокой значимости его враждебности была, конечно, Мими, чья воля одолела его, но она затем была в большей или меньшей степени всех, кто противостоял ему. Лилла была рядом с Мими в его признании - Лилла, безобидная, мягкосердечная, добродушная девушка, чье сердце было так полно любви ко всему, что в нем не было места стратам обычной жизни, - чья природа напоминала голуби солнца Колумбы, чей цвет она носила, чей облик отражала. Следующим пришел Солтон - после перерыва Адам; так как против него у Caswall не было прямой враждебности. Он считает его помехой, бедствием, от которого необходимо избавиться или уничтожить. Молодой австралиец был крайне осторожен, что самое большее, что он имел против него, это его знание того, что было. Случай не требует его, а для такой природы, как он, невежество вызывает тревогу и страх.

Касуолл вернулся к своему привычке наблюдать, как большой воздушный змей натягивает свой шнур, повторяя таким образом свое бдение с ограниченным исследованием таинственных сокровищ своего дома, особенно сундука Месмера. Он много сидел на крышах башен. Огромные размеры его владений, видимые на такой высоте, могли бы, видимо, вернуться к проявлению самоуспокоенности. Но сама степень его собственности, которая таким образом постоянно оказывалась ему, вызывала новое чувство недовольства. Как это произошло, он думал, что в наличии так много того, чего желали другие, он не мог реализовать самые заветные желания своего сердца?

В этом состоянии интеллектуальной и моральной развращенности он нашел утешение в восстановлении своих экспериментов с механическими силами воздушного змея. В течение двух недель он не видел леди Арабеллу, которая всегда высматривала случай с ним; он и девочки из Уотфорда, которые старались держаться подальше от него. Солтон просто топтался на месте, и он был готов приготовить со всеми, что выращивалось на его друзьях. Он зашел на ферму и услышал от Мими о последнем битве воли, но это было только одно последствие. Он получил от Росса еще несколько мангустов, в том числе второго убийцу королевской кобры, который обычно носил с собой в коробке, когда выходил из дома.

Опыты мистера Касуоллы прошли успешно. Каждый день он поднимает все большие весы, и естественно, что машина обладает чувством, которое выигрывает вместе с заданиями, которые перед ней затрагиваются. Все это время воздушные змеи висел в небе на большой высоте. Ветер постоянно дул с севера, поэтому направление воздушного движения было на юг. Целый день бегунов все больше и больше посылали вверх. Они были только из бумаги или тонкого картона, кожи или других гибких материалов. Большая высота, на которой висел воздушный змей большой, делала тетиву вогнутой, так что, когда полозья поднимались вверх, они издавали хлопающий звук. Если прикоснуться к струнам, звук встречается на хлопанье бегунка, чем-то вроде глухого прерывистого бормотания. Эдгар Кэсуолл, который теперь был полностью одержим змеем и всем, что с ним связано, нашел отчетливое сходство между этим прерывистым грохотом и завораживающей змеей музыкой, издаваемой голубями, летящими в задержанных тростниках.

Однажды он сделал открытие в сундуке Месмера, который планировал использовать в отношении бегунов. Это была длинная проволока, "тонкая, как человеческий волос", намотанная на искусно изготовленное колесо, которое легко и свободно двигалось на дивном расстоянии. Он проверил это на бегунах и заметил, что это работает превосходно. Работал одинаково хорошо. Кроме того, он был достаточно прочным и достаточно легким, чтобы оттягивать назад бегуна без напряжения. Он сделал это много раз и успешно, но уже сгущались сумерки, и ему было трудно удерживать бегуна в поле зрения. Поэтому он искал что-то достаточно тяжелое, чтобы держать его неподвижным. Он поместил египетское изображение Беса на тонкую проволоку, защищавшую его деревянное выступание. Потом, когда сгущалась тьма, он ушел в дом и забыл обо всем этом.

В ту ночь у него было странное чувство беспокойства - не бессонницы, потому что он, естественно, сознавал, что спит. На рассвете он встал и, как обычно, высматривал воздушное змея. Он не видел его в обычном положении на небе, поэтому смотрел на стрелки компаса. Он был более чем удивлен, когда увидел, что пропавший воздушный змей, как обычно, борется со шнуром управления. Но она ушла к дальней части башни и теперь висела и тянулась против северного ветра. Он решил, что он обнаружил такое странное явление, и пока ничего о нем не говорят.

Эдгар Касуолл привык пользоваться секстантом и теперь стал экспертом в этом вопросе. С помощью этого и других инструментов удалось зафиксировать положение воздушного судна и точку, над которой он завис. Он был поражен, обнаружен, что именно под каким-то образом он мог убедиться, что осталась роща Дианы. У него была склонность доверять леди Арабелле, но он передумал и благоразумно воздержался. По какой-то причине, которую он не учитывал себе, он был рад сознательному осознанию, когда на следующее утро, выглядув сознание, он обнаружил, что точка, над которой тогда парил воздушный змей, была Фермой Милосердия. Убедившись в этом своими приборами, он сел перед окном башни, обнаружив и исследовав. Новое место понравилось ему больше, чем другое; но почему это озадачило его, все равно. Остаток дня он провел в башне, из-за чего не выходил весь день. Очевидно, что его теперь привлекают силы, которые он не мог контролировать, о которых он, тем не менее, и не знал, в направлениях, которые он не использует, и которые не были по его воле. Полная беспомощности, неспособности соответствовать обдумать проблему, он позвал служителя и велел ему передать Ооланге, что непосредственно встречать его в комнате с башкой. Пришел ответ, что африканца не видели вчерашнего вечера.

Касуолл был теперь крайне раздражителен, что даже эта мелочь рас община. Так как он был рассеян и хотел с кем-то поговорить, то послал за Саймоном Честером, который тотчас явился, запыхавшись от пешки и расстроенный неожиданным вызовом. Случайно предложил ему сесть, и, когда старик его успокоился, снова выбрал, видел ли он когда-нибудь то, что было в сундуке Месмера, и слышал ли об этом.

Честер признался, что ранее, во времена "тогдашнего мистера Эдгара", видел открытый сундук, который, древнее кое-что о его истории и догадываясь о большем, так расстроил его, что он потерял сознание. Когда он выздоровел, сундук был закрыт. Эдгар больше никогда об этом не говорил.

Когда Касуолл попросил его описать, что он очень разволновался и, несмотря на все нарушения своего сознания, внезапно потерял сознание. Касуолл вызвал пассажира, который применили обычные средства массовой информации. И все же старик не выздоровел. По прошествии длительного времени явился вызванный врач. Он поймал один взгляд, чтобы принять решение. Тем не менее, он опустился на колени перед своим стариком и внимательно осмотрел. Затем он поднялся на ноги и приглушенным голосом сказал:

- С прискорбием должен сообщить, сэр, что он скончался.

ГЛАВА XV. В ПУТИ

Те, кто хорошо знал Эдгара Касуолла, были его моментами и уже оценили хладнокровную природу по достоинству, удивлены, что он так близко к сердцу воспринял смерть старого Честера. Дело в том, что ни один из них не угадал его характер. Они думали, что естественно, что он беспокоился как хозяин о верном старом служащем своей семьи. Они думали малои, что это было просто эгоистичным выражением его разочарования, что он таким образом остался потерянным ключ к интересной части семейной истории, которая была теперь и навсегда окутана тайной. Кэсуолл достаточно о жизни предка в Париже, чтобы желать полнее и тщательнее узнать обо всем, что там было. Период, охватывающий жизнь этого предка в Париже, вызывал всякое любопытство.

Леди Арабелла, у которой была своя игра, увидела в ремесле сочувствующего друга серию встреч с мужчиной, которую она хотела видеть. Она впервые воспользовалась случаем на следующий день после смерти старого Честера; на самом деле, как только новости просочились через черный ход Рощи Дианы. Касуолла была впечатлена.

Ооланга была единственной, кто не приписывал ей хоть какого-то тонкого чувства в этом вопросе. В эмоциональном, как и в других случаях, Уланга был отчетливо утилитарным, и, поскольку он не мог понять человека, кто почувствовал горе, кроме своего собственного страдания, боли или потери денег, он не мог понять человека, кто симулировал такую эмоцию, кроме как для показа. обнаружен обмануть. Он думал, что она снова приехала в Кастра-Реджис, чтобы украсть что-нибудь, и был полон решимости не упустить инициативу в защиту Швейцарии своим преимуществом над ней. Поэтому он обнаружил, что есть повод для осмотра с осторожностью в наблюдении за всем, что происходит. С тех пор, как он пришел к приходу, что леди Арабелла устала украсть сундук с сокровищами, он подозревал всех почти в том же замысле и взял за общее наблюдение за всеми подозрительными людьми и местами. Адам выбрал свои собственные исследования леди Арабеллы, вполне естественно, что их следы направлены. Вот что действительно произошло.

приближается рано утром осматривающее место его, взяв интерес с собой Адам мангуста в ящике. Он прибыл к воротам Рощи Дианы как раз в тот момент, когда леди Арабелла отправилась в путешествие в Кастра-Реджис, чтобы достичь того, что она подсчитала своей миссией утешения. Увидев из своего окна Адама, идущего в тени деревьев у ворот, она подумала, что он, должно быть, занят какой-то целью, вероятно, на ее чистую воду. Итак, быстро устроившись в туалете, она тихо вышла из дома и, пользуясь каждой тенью и субстанцией, которые могли ее скрыть, раскрывалась за ним в его прогулке.

Ооланга, опытный следопыт, раскрывается за ней, но раскрывает свои возможности передвижения лучше, чем она. Он увидел, что у Адама на плече таинственный ящик, в котором он принял что-то ценное. Увидев, что леди Арабелла тайно следует за Адамом, он укрепился в этой мысли. Его мысли - какие бы они ни были - были сосредоточены на ее оценке, и он сразу же убедился в том, что она воспользовалась этой новой возможностью.

Во время своей прогулки зашел на Землю Кастра Реджис, и Уланга увидел, как она следует за ним в большой тайне. Он боялся подходить ближе, так как теперь с очагом поражения были враги, которые могли сделать открытие. Когда он понял, что леди Арабелла направляется в Замок, он посвятил себя следствию за ней с целеустремленностью. Поэтому он не увидел, что Адам свернул с пути и вернулся на большую дорогу.

В ту ночь Эдгар Касуолл плохо спал. Трагическое происшествие дня было в памяти его, и он продолжался просыпаться и думать о нем. После раннего завтрака он сидел у открытого окна, смотрел на воздушное пространство и думал о многих вещах. Из своей комнаты он мог видеть все окрестности, но больше всего его интересовали два места: Ферма Милосердия и Роща Дианы. Поначалу движения вокруг места были скромного вида - те, которые относятся к бытовым или сельскохозяйственным нуждам, - открывание дверей и окон, подметание и чистка и вообще восстановление привычного порядка.

Из своего высокого окна, высота которого делала его заслонку от чужих глаз, он видел, как цепочка наблюдателей двигалась к его собственной участку, а рассыпалась: Адам Солтон шел в одну сторону, леди Арабелла, за которой следовал негр, еще один. Затем Ооланга исчезла среди деревьев; но Касволл видел, что он все еще наблюдает. Леди Арабелла, осмотревшись, проскользнула в открытую дверь, и он, конечно, больше не мог ее видеть.

Вскоре, однако, он услышал легкий стук в дверь, затем дверь медленно открылась, и, видимо, он увидел мелькнувшее белое платье леди Арабеллы.

ГЛАВА XVI. ВИЗИТ СИМПАТИКИ

Касуолл искренне удивился, увидев леди Арабеллу, хотя в этом и не было необходимости, после того, что уже произошло таким же образом. Выражение удивления на его лице было чрезвычайно большим, чем ожидала леди Арабелла. Хоть она и была хладнокровной и готовой ко всем применимым случаям, она не знала, что делать дальше. Однако она была храброй и тотчас же заговорила, хотя и не имеет значения ни малейшего представления о том, что собирается.

"Я пришел, чтобы выразить вам искренне искреннее сочувствие в связи с горем, которое вы так недавно испытали".

"Мое горе? Боюсь, я должен быть очень скучным; но я действительно не понимаю".

Она уже чувствовала себя в невыгодном положении и колебалась.

- Я случайно обнаружил старика, который так внезапно умер, твоего старого... вассала.

Лицо Касуолла несколько расслабилось от его озадаченной сосредоточенности.

"О, он был всего лишь слугой; и он пророчил свои шестьдесят и десять лет примерно на двадцать лет. Ему должно быть, было девяносто!

"И все же, как старый слуга..."

Слова Касуолла были неэффективными, как их интонация.

"Я никогда не мешаю слугам. Его держали здесь только потому, что он так долго находился в помещении. Я полагаю, управляющий подумал, что если старика уволят, он может стать непопулярным.

Как же она могла приступить к такой задаче, как ее, если это была предельная гениальность, на которую она могла рассчитывать? Поэтому она тут же попробовала другую тактику - на эту раз личную.

"Извините, что побеспокоил вас. На самом деле я нетрадиционален, хотя уж точно не рабско-обусловлен. Тем не менее, есть пределы ... вторгаться таким образом достаточно плохо, и я не знаю, что вы можете сказать или обдумать о времени, выбранном для вторжения ".

В конце концов, Эдгар Кэсуолл был джентльменом по обычаям и привычкам, поэтому он был на высоте.

- Могу только сказать, леди Арабелла, что вам всегда рады в любое время, когда вы соизволите почтить дом своим присутствием.

Она мило улыбнулась ему.

Большое спасибо . Вы успокаиваете . Мое нарушение условностей вызывает у меня скорую радость, чем сожаление. Я могу открыть свое сердце по любому поводу".

Она час того же начала обращаться к нему об Уланге и его странных подозрениях в ее честности. Касвалл рассмеялся и получил ее объяснение все детали. Его последний комментарий был поучительным.

"Позвольте дать вам совет: если вы найдете хотя бы малейшую ошибку в этом адском ниггере, стреляйте в него с первого взгляда. Головастый негр с одной пчелой в шляпе - из самых крупных случаев в мире, в связи с чем приходится иметь дело. Так что лучше сделай это чисто и уничтожь его немедленно!

- А как же закон, мистер Кэсуолл?

- О, закон мало заботится о мертвых неграх. Несколько больше или меньше не имеет значения. На мой взгляд, это скорее облегчение!"

- Я тебя, - был ее комментарий, сделанный с единственной милой походкой и тихим голосом.

"Хорошо, - сказал он, - давайте на этом закончим. В случае возникновения, мы избавимся от одного из них!

"Я люблю негров не больше, чем вы, - ответила она, - и я полагаю, что не быть слишком разборчивым в том, что касается такой уборки". Потом она переменилась в голосе и в манере и выбрала добродушно: - А теперь скажи мне, я прощена?

- Так и есть, дорогая леди, если есть что прощать.

Пока он говорил, видя, что она собралась уходить, он подошел к двери вместе с ней и самым массовым осмотром провел ее вниз по лестнице. Он прошел с ней через холл вниз по проспекту. Когда он вернулся в дом, она улыбнулась про себя.

"Ну, все в порядке. Я не думаю, что утро было выброшено на ветер.

И она медленно пошла обратно в Рощу Дианы.

Адам Солтон проследил линию Брова и освежил в памяти различные местности. Он вернулся домой на Малый Холм как раз в тот момент, когда сэр Натаниэль пришел к обеду. Мистер Солтон уехал в Уолсолл, чтобы остаться на раннюю встречу; так что он был совсем один. Когда трапеза закончилась, - увидев в лице Адама, что ему есть о чем поговорить, - он прошел в кабинет и закрыл дверь.

Когда двое мужчин раскурили свои трубки, сэр Натаниэль начал.

"Я вспомнил интересный факт о Роще Дианы - я давно понял, что в этом доме есть какая-то странная тайна. Это может оказаться неинтересным, а может быть тривиальным в таком запутанном клубке, который мы пытаемся распутать".

"Пожалуйста, расскажите мне все, что вы знаете или подозреваете. Итак, для начала, какого рода - возникновение, ментальная, моральная, историческая, научная, тайнокультная? Любой намек мне поможет".

"Совершенно верно. ?

"Вне его; но у меня это в голове, и я могу разместить в моей памяти все, что вы можете упомянуть.

- Дом очень старый - вероятно, первый какой-то дом здесь стоял во времена римлян. Это, вероятно, возобновлялось - возможно, несколько раз в более поздние периоды. Дом стоит или, вернее, стоял здесь, когда Мерсия была королевством - я не думаю, что подвал может быть позже норманнского изъятия. Несколько лет назад президент, когда я был Археологическим обществом Мерсии, я тщательно изучил все это. Это было, когда он был куплен капитаном Маркем. Затем дом был приведен в порядок, чтобы быть подходящим для новобрачных. Подвал очень прочный, почти такой же прочный и тяжелый, как если бы он был задуман как крепость. Глубоко под землей есть целая серия комнат. Один из них меня особенно поразил. Само помещение немалых размеров, но кладка более чем массивная. Посреди помещения находится заглубленный колодец, достроенный до уровня пола и, по-видимому, уходящий глубоко под землю. Нет ни брашпиля, ни следователя того, что когда-либо было - нет веревки - ничего. Теперь мы знаем, что у римлян были колодцы высокой частоты, из которых вода поднималась по "старой трепичной веревке"; что в Вудхалле раньше было почти тысяча футов. Таким образом, здесь мы имеем исключительно глубокую яму. Дверь была в массивной и запиралась на замок почти в фут квадратный. Он явно оказался для какой-то защиты от кого-то или чего-то; но в те дни никогда не слышал, чтобы кому-нибудь удалось увидеть даже ни одной встречи. Все это à propos попал с моей стороны, что колодец был проходом, по приходу Белый Червь (чем бы он ни был) пришел и пришел. В то время, когда я проводил поиск - даже раскопки, если необходимо - за свой счет, но все предложения были обнаружены быстрым и недвусмысленным отказом. Так что, конечно, я не сделал никаких шагов в этом вопросе. Потом он умер без воспоминаний - даже моих".

- Вы помните, сэр, - спросил Адам, - как выглядела комната, где был колодец? Была ли в комнате мебель, вообще что-нибудь?

"Единственное, что я помню, это какой-то зеленый свет - очень туманный, очень тусклый, - который исходил из колодца. Не постоянный свет, а прерывистый и нерегулярный - совсем не похож ни на что, что я когда-либо видел".

- Помнишь, как ты попал в бювет? Была ли там отдельная дверь снаружи или какая-то внутренняя комната или проход, который вел в ней?

"Я думаю, что там должно было быть какое-то помещение с выходом в него. Я помню, как поднимался по крутым ступеням; они, должно быть, истерлись от долгого использования или чего-то, потому что я едва держался на ногах, когда поднимался. Однажды я споткнулся и чуть не попал в колодец".

- Было ли в этом месте что-нибудь странное - например, какой-нибудь странный запах?

- Странный запах - да! Как трюм или топкое болото. Было отчетливо тошнотворно; когда я прибыл, я увидел себя так, как будто меня только что стошнило. Я мысленно возвращаюсь к осознанию и посмотрю, я вспоминаю что-нибудь еще из того, что я видел или видел".

- Тогда, возможно, сэр, позже днем вы расскажете мне все, что вам вспомнили.

- Я буду счастлив, Адам. Если твой дядя к тому же времени не придет, я присоединюсь к тебе в кабинете после обеда, и мы планируем продолжить интересную беседу.

ГЛАВА XVII. ТАЙНА "РОЩИ"

В тот день Адам решил продать немного. Проходя через лес за воротами Рощи Дианы, ему показалось, что на мгновение он увидел лицо африканца. Поэтому он углубился в подлесок и пошел на аллеи к дому. Он был рад, что поблизости не было ни рабочего, ни его служителей, потому что не волновало, что кто-нибудь из людей леди Арабеллы застанет его бродящим по ее землям. Воспользовавшись густой кроной, он подошел к дому и обогнул его. Он был вознагражден за свои хлопоты, потому что на дальней стороне дома, рядом с тем местом, где каменный фасад утеса обрывался, он увидел Оолангу, притаившегося за неправильным стволом большого дуба. Мужчина был так увлечен наблюдением за кем-то или чем-то, что не боялся, что за ним наблюдают. Это было у населения Адама, поскольку таким образом он мог по желанию проводить тщательную проверку.

Густой лес, хотя деревья были большей частью обхватывали, отбрасывал тяжелую тень, так что крутой склонился, перед животными росло дерево, за предметами притаился акафринец, был почти в темноте. Адам подошел так близко, как только мог, и был ранен, увидев перед собой пятно света на земле; когда он понял, что это было, он был полон решимости, более чем когда-либо, продолжать свои поиски. В руке у негра был темный фонарь, и он проходил им крутой склон. Яркий свет высветил ряд каменных ступеней, которые надежно закрепились за железной дверью, прибитой к стене дома. Все странные вещи, которые он слышал от сэра Натаниэля, и все те, большие и большие, которые он сам заметил, хаотически замкнулись в его памяти. Инстинктивно он укрылся за толстым стволом дуба и присел, посмотреть, что может быть пассажиром.

Через короткое время стало очевидно, что африканец заявил, что находится за открытой дверью. Заглянуть внутрь было невозможно, потому что дверь плотно прилегала к массивным каменным плитам. Единственная возможность для проникновения света была через маленькую дыру между большими камнями над дверью. Эта дыра была слишком высокой, чтобы заглянуть в него с уровнем земли. Ооланга, попробовав встать на цыпочки на самой высокой частоте рядом и держателе фонаря, как можно выше, разместить свет по краям двери, чтобы посмотреть, не найдет ли он где-нибудь дыру или брешь в металле, через которую он мог бы получить представление. По пропеву неудачу в этом, он выбрал из кустов доску, прислонил к части верхней двери, а затем с большой ловкостью взобрался наверх. Это не приблизило его к оконному отверстию, чтобы заглянуть в него или хотя бы направить в него свет фонаря, поэтому он спустился вниз и отнес доску обратно на то место, откуда он ее взял. Потом он спрятался возле железной двери и стал ждать, видимо, с намерением остаться там, пока кто-нибудь не подойдет. Вскоре леди Арабелла, бесшумно двигаясь в тенях, подошла к двери. Когда он увидел ее достаточно близко, чтобы дотронуться до нее, Уланга выступил вперед из своего укрытия и заговорил шепотом, который в темноте звучал как шипение.

- Я хочу увидеть вас, мисси, поскорее и тайно.

"Что ты хочешь?"

- Вы хорошо знаете, мисси; Я уже говорил тебе.

Она повернулась к нему не горящими глазами, зеленым оттенком в них сиал, как изумруды.

"Ничего дум. Если вы хотите сказать мне что-нибудь дельное, можете видеть меня здесь, на том же месте, где мы сейчас, в семь часов.

Он ничего не ответил, но, с упором на боковые стороны рук, наклонялся все ниже и ниже, пока лоб не коснулся земли. Потом он поднялся и медленно пошел прочь.

Адам Солтон из своего укрытия увидел и удивился. Через несколько минут он двинулся к своему месту и прибыл на Малый Холм, твердо решив, что семь часов застанут его в каком-нибудь укромном месте за рощей Дианы.

Не арестованный до семи тихонько выскользнул из дома Адама и попал к задней части рощи Дианы. Место очевидно тихим и безлюдным, поэтому он воспользовался случаем и спрятался в этом месте, откуда он видел, как Ооланга рядом происходят события, которые были скрыты за железной дверью. Он ожидал, совершенно неподвижно, и наконец увидел белый отблеск, бесшумно проходящий сквозь подлесок. Он не удивился, когда узнал цвет платья леди Арабеллы. Она подошла близко и ждала, повернувшись лицом к железной двери. Из каких-то укрытий поблизости появился Уланга и приблизился к ней. Адам с удивлением заметил, что у него на плече лежит коробка с мангустом. Конечно, африканец не знал, что его кто-нибудь видел, и уж тем более человек, чье имущество было у него с собой.

Каким бы молчаливым он ни был, леди Арабелла услышала его приближение и повернулась к нему навстречу. В полумраке было трудно что-то разглядеть, потому что он, как обычно, был весь в черном, только воротничок и обшла белели. Леди Арабелла разговора начала, который завязался между ними.

"Что ты хочешь? Чтобы ограбить меня или убить?

- Нет, чтобы смазать тебя!

Это ее немного напугало, и она подавила изменение тона.

- Это у тебя с собой гроб? Если да, то вы зря потратили время. Меня бы это не удержало".

Когда негр подозревает, что над ним смеются, всякая свирепость натуры выходит на первый план; и этот человек был самого высокого уровня.

- Это не гроб ни для кого. Дис бокс для вас. Somefin вы lub. Я отдам его тебе!"

Все еще желанная от особы от темы нежности, от которой, как она полагала, он сошел с ума, она сделала еще одну от особы его мысли о чем-то другом.

- Ты хочешь поэтому меня видеть? Он прямо. - Тогда иди к другой двери. Но молчи. Я не хочу, чтобы меня видели так близко к моему собственному дому, разговаривая с таким... ниггером, как ты!

Она вызвала это слово. Она пожелала встретить свою страсть с другой стороны. В случае возникновения, это помогло бы ему замолчать. В глубоком мраке она не могла видеть его гнев, который заполнил лицо. Однако вращающиеся глазные яблоки и скрежетание являются зубами возбуждения преследования гнева, чтобы их можно было различить в темноте. Она обошла угол дома справа от нее. Уланга следовал за ней, когда она убила его, подняв руку.

-- Нет, не в эту дверь, -- сказала она. "Это не для негров. Другая дверь вполне подходит для вас!

Леди Арабелла взяла ключ в маленький, высевший на конце ее часовой цепочки, и подошла к двери, идущей снизу, за углом и немного ниже по склону от края Брови. Уланга, повинуясь ее жесту, вернулся к железной двери. Адам внимательно наблюдал за коробкой с мангустом, когда африканец прошел мимо, и был рад видеть, что она цела. Бессознательно, пока он смотрел, он перебирал ключ, который был в жилетном кармане. Когда Ооланга скрылся из виду, Адам поспешил за леди Арабеллой.

ГЛАВА XVIII. ВЫХОД ООЛАНГА

Женщина резко повернулась, когда Адам коснулся ее головы.

"Один момент, пока мы одни. Тебе лучше не доверять этому негру! он прошептал.

Ваш ответ был четким и лаконичным:

"Я не."

"Предупрежден - значит вооружен. Скажи мне, если хочешь - это для твоей же защиты. Почему ты не доверяешь ему?"

- Друг мой, вы не представляете себе наглости этого человека. Вы поверите, что он хочет, чтобы я вышла за него замуж?

"Нет!" Адам недоверчиво, удивленный, несмотря на то, что сказал на себя.

- Да, и хотел подкупить меня, поделившись сундуком с сокровищами - по всей видимости, так он думал, - украденными у мистера Касуолла. Почему вы не доверяете ему, мистер Солтон?

- Вы заметили коробку, которую он повесил на плечо? Это принадлежит мне. Я оставил его в оружейной, когда пошел обедать. Должность быть, он прокрался и украл его. Несомненно, он думает, что он тоже полон сокровищ.

"Он делает!"

- Откуда ты знаешь? - предположил Адам.

"Недавно он предложил дать мне это - еще одну его взятку, чтобы принять. Фу! Мне стыдно говорить вам такое. Зверь!"

Пока они разговаривали, она открывала дверь, узкую железную, хорошо навесную, потому что открывалась она легко и закрывалась плотно, без всякого скрипа и какого-либо звука. Внутри все было темно; но она вошла так же свободно и так же без опасений или ограничений, как если бы это было в среду белого дня. Для Адама откуда-то было достаточно зеленого света, чтобы он мог увидеть множество пролетов каменных ступеней, раскрытие вверх; но леди Арабелла, захлопнув за собой дверь, когда она плотно закрылась без лязга, легко и быстро споткнулась о ступеньки. На мгновение все потемнело, но снова появился слабый зеленый свет, позволивший ему разглядеть очертания вещей. Другая железная дверь, узкая, как и первая, и довольно высокая, вела значительно в большую комнату, стены которой были из массивных камней, так тесно соединенных друг с другом, что виднелась только одна гладкая поверхность. Это создавало впечатление, что когда-то было отполировано. В дальней стороне, тоже гладкой, как стены, была обратная широкая сторона, но высокой железной дверью. Здесь было немного больше света, так как верхний проем над дверью открывался навстречу воздуху.

Леди Арабелла достала из-за пояса еще один ключ и вставила его в замочную скважину в центре маленького массивного замка. Огромный засов казался чудесно повешенным, начало в тот момент, когда маленький ключ повернулся, засовы большого замка бесшумно двинулись, и железные двери распахнулись. На каменных ступенях снаружи стояла Ооланга с ящиком с мангустом на плече. Леди Арабелла немного постояла в роли, и африканец, восприняв это движение как приглашение, подобострастно вошел. Однако в тот момент, когда он оказался внутри, он быстро огляделся вокруг.

"Здесь много смертей, много смертей. Много смертей. Хорошо хорошо!"

Он принюхался, словно наслаждаясь запахом. Содержание и манера его речи были весьма отвратительны, что рука Адама инстинктивно потянулась к револьверу, и, по заметному на спусковой крючок, он удовлетворился тем, что был готов к любой чрезвычайной ситуации.

У негра, конечно, была возможность раз особенная, потому что открытая колодка была почти у него под носом, поднимая такую вонь, что Адаму чуть не стошнило, хотя леди Арабелла, естественно, совсем не возражала против этого. Это было не похоже ни на что, с чем Адам когда-либо встречался. Он сравнил это со всеми пагубными ростми, которые он когда-либо проповедовал, - опустошением военных госпиталей, скотобоен, отбросами секционных комнат. Ни один из них не был на него, хотя в нем было что-то от них всех, плюс еще кислый запах ценных веществ и ядовитые выделения из трюма затонувшего корабля, на утонуло множество крыс.

Затем совершенно неожиданно не заметил присутствия третьего лица - Адама Солтона! Он вытащил пистолет и выстрелил в него, благополучно промахнувшись. Адам и сам обычно был быстрым стрелком, но на этот раз его мысли были заняты чем-то другим, и он не был готов. Однако он был быстр в экстренном намерении и не был трусом. В следующий момент оба мужчины были в тисках. Рядом с ними был темный колодец, из таинственных глубин которого подкрадывались эти ужасные миазмы.

У Адама и Уланги были пистолеты; Леди Арабелла, у которой его не было, была, вероятно, подготовленной из самой всех в уголовном суде, но поскольку это было невозможно, она постаралась иначе. Скользя вперед, она по нагрузке с захватом африканца; но он ускользнул от ее хватки, просто промахнувшись, при этом упав в таинственную дыру. Когда он качнулся, чтобы надежно закрепиться на ногах, он направил на свой собственный пистолет и выстрелил. Инстинктивно Адам прыгнул на падающего; вцепившись друг в друга, они шатались на самом краю.

Гнев леди Арабеллы, теперь полностью проснувшийся, был направлен на Улангу. Она двинулась к нему с протянутыми руками и только что схватила, как защелка запертого ящика - благодаря какому-то движению наружу - распахнулась, и убийца королевской кобры бросился на нее с ядовитой яростью, которую невозможно описать. Когда он схватил ее за горло, она схватила его и с яростью, превосходящей ее мелкой, разорвала его пополам, как если бы это был лист бумаги. Сила, использованная для такого акта, была, была ужасающей. В одно мгновение он, видимо, изрыгнул кровь и внутренность и был брошен в колодец. В следующее мгновение она схватила Улангу и быстрым рывком повлекла, обхватив его своими белыми руками, вниз вместе с собой в зияющее отверстие.

увидел смесь зеленых и красных огней, закрученную в кружащемся кругу, и когда она опустилась в колодец, пара сверкающих зеленых глаз замерла, опускаясь все ниже и ниже с пугающей быстротой, и исчезла, подбрасывая вверх зеленый свет, который с конкретным мгновением становился все ярче . Когда свет случился в зловонных динамике, раздался вопль, от крови которого Адама похолодела, - длительная агония боли и ужаса, которая, видимо, не будет конца.

Солтон подумал, что никогда не случится Адам свой разум от воспоминаний об этих ужасных мгновениях. Мрак, окружавший эту страшную могильную яму, которая, естественно, перемещалась в самую недра земли, издалека доносила до нас виды и звуки преисподней. Ужасная судьба африканца, когда он рухнул навстречу своему ужасному явлению, его черное лицо стало серым от ужаса, его белые глазные яблоки, теперь похожие на кровавый камень с прожилками, катились в беспомощной крайности страха. Таинственный зеленый свет сам по себе был атмосферой ужаса. И все это дотянулся до ужасного крика из той бездонной ямы, вход в который был залит пятнами свежей крови. Даже бесстрашного маленького убийцы змей, такая яростная, такая страшная смерть, внешне окрашенная свирепость, говорящая не о живой силе над землей, а только о чертях преисподней, была только случайностью. возникает в состоянии интеллектуального смятения, не имевшего место у Адама в его опыте. Он предлагает уйти прочь от ужасного места; даже зловещий зеленый свет, пробивавшийся сквозь мрачную шахту колодца, угасал, когда его источник все глубже погружался в первобытный ил. Тьма сгущалась над ним в массовом порядке - тьма в таком месте и с такой памятью о ней!

Он сделал дикий рывок вперед - поскользнулся на ступенях какой-то липкой, едко-пахнущей массой, которая ощущалась и пахла кровью, и, на ощупь пробирался во время наблюдения, где не было шахты колодца.

Затем он протер глаза в явном изумлении. Вверху по каменным ступеням от узкой двери, через которую он вошел, скользнула одетая в белое тело леди Арабеллы, различных цветов на ней были кровавые пятна на лице, руках и шее. В остальном она была спокойна и невозмутима, как когда-то посторонилась, чтобы он прошел через узкую железную дверь.

Глава девятнадцатая. Враг во тьме

Солтон приближается к прогулке, прежде чем Адам возвращается на Малый холм; он считал, что было бы хорошо не только успокоить нервы, потрясенные сценой, но и представить мысли в каком-то порядке, чтобы быть готовым вступить в дело сэром Натаниэлем. Он был немного смущен, чтобы узнать об этом дяде, потому что дела настолько далеко зашли за пределы его предполагаемой точки зрения, что он немного сомневался в том, как отреагировал старый джентльмен, когда впервые услышал о странных событиях. Мистер Солтон, конечно, не был бы удовлетворен, если бы ни с кем не обращался как с посторонними в таких вещах, большинство из которых были точки соприкосновения с жильцами его собственного дома. С облегчением облегчения Адам услышал, что его дядя телеграфировал экономке, что он задержан по делу в Уолсолле, где он остался на ночь; и что он оказывается утром как раз к обеду.

Когда Адам вернулся после прогулки, он заметил, что сэр Натаниэль только что положил спать. Он ничего не сказал ему тогда о, что случилось, а ограничился тем, что распорядился, чтобы они прогулялись вместе ему рано утром, так как нужно было сказать много такого, что требовало серьезного внимания.

Как ни странно, он хорошо спал и проснулся на рассвете с ясным умным и нервным расстройством в их обычном непоколебимом состоянии. Служанка принесла с утренней чашкой чая записку, найденную в почтовом ящике. Оно было от леди Арабеллы и выросло для того, чтобы насторожить его относительно того, что ему следует сказать о вчерашнем вечере.

Он внимательно перечитал его несколько раз, прежде чем убедился, что уловил весь его смысл.

"ДОРОГОЙ. САЛТОН,

"Я не могу лечь спать, пока не на вас, так что вы должны простить меня, если я потревожу вас, и в неподобающее время. В самом деле, вы также должны простить меня, если, поступают правильно, я ошибаюсь, говоря слишком много или слишком мало. Дело в том, что я очень расстроен и расстроен всем, что произошло в эту ужасную ночь. мне трудно даже писать; мои руки трясутся так, что не контролируются, и я всю дрожу от воспоминаний об ужасах, которые мы видели, разыгрывавшихся на наших глазах. Я безмерно огорчен тем, что я должен быть, хотя и отдаленно, вызывает этого ужаса, надвигающегося на вас. Прости меня, если можешь, и не думай обо мне слишком плохо. Я прошу об этом с уверенностью, потому что, поскольку мы вместе разделяли опасность - самые большие муки - смерти, я признаю, что мы должны быть другом для друга чем-то большим, чем просто, чтобы я мог положиться на вас и доверять вам, уверенный в том, что ваше сочувствие и жалость ко мне. Вы действительно можете мне помочь за дружелюбие, помощь, доверие, реальную помощь во время смертельной опасности и смертельного страха, которые вы мне проявляете. Этот ужасный человек - я всегда буду видеть его во сне. черное, злобное лицо его затмит все воспоминания о солнечном свете и счастье. Я вечно буду видеть его злые глаза, когда он бросился в эту колодезную яму в тщетной попытке избежать последствий своего собственного проступка. Чем больше я думаю об этом, тем очевиднее мне, что он все предусмотрел, конечно, за исключительную собственную ужасную смерть.

"Возможно, вы заметили меховой воротник, который я иногда ношу. Это одно из моих самых ценных сокровищ - воротник из горностая, усыпанный изумрудами. Я часто видел, как жадно блестели глаза негра, когда он смотрел на нее. К сожалению, я носил его вчера. Это было организовано, что соблазнила беднягу на гибель. На самом краю пропасти он сорвал с этой вскрытии его ошейник - я видел в последний раз. Когда он провалился в дыру, я бросился к железной двери, которую задернул за себя. Когда я услышал эту душу, раздирающую вопль, ознаменовавшуюся его исчезновение в пропасти, я был более чем рад тому, что мои глаза избавлены от боли и ужаса, которые должны были вынести мои уши.

"Когда я вырвался из хватки негра, когда он тонул в колодце; Я понял, что такое свобода. Свобода! Свобода! Не только от этой зловонной сцены, которая теперь имеет такую память, но и от еще более зловонных отвратительного чудовища. Пока я жив, я всегда буду благодарить тебя за мою свободу. Женщина должна иногда выражать свою благодарность; в случае если он становится невыносимым. Я не сентиментальная девушка, которой просто нравится благодарить мужчину; Я женщина, которая знает все, и плохое, и хорошее, что может дать жизнь. Я знаю, что значит любить и терять. Но вы не должны позволять мне привносить в вашу жизнь какое-либо несчастье. Я должен жить дальше - как жил - один и кроме того, нести с другими горестями память об этой последней обиде и ужасе. А пока я должен как можно быстрее удалить из рощи Дианы. Утром я поеду в город, где останусь на неделю - я остаюсь не могу, так как это требует моего присутствия здесь. Я думаю, однако, что неделя в суете присутствия Лондона поможет в окружении заурядных людей, смягчить - я не могу ожидать полного стирания - жуткие образы ушедшей ночи. Когда я смогу спокойно заснуть - а это, я надеюсь, состояние через день или два, - я буду в состоянии вернуться и взять снова на себя бремя, которое, я полагаю, всегда будет со мной.

- Я буду очень счастлив увидеть вас по возвращении или раньше, если мне посчастливится отправить вас с каким-нибудь поручением в Лондон. Я останавливаюсь в отеле Mayfair. В этом массовом месте мы можем забыть о некоторых опасностях и ужасах, которые разделяются вместе. Прощайте, и спасибо вам снова и снова за всю вашу доброту и внимание ко мне.

"АРАБЕЛЛА МАРШ".

Адама удивило это экспансивное послание, но он решил ничего не говорить о нем сэру Натаниэлю, пока тот не подумает хорошенько. Когда Адам встретил сэра Натаниэля за завтраком, он был рад, что нашел время, чтобы все обдумать. В результате он не только был знаком с фактами во всех их проявлениях, но уже в значительной степени их, что мог бы находиться в своем уме в соответствии с их значениями. Завтрак был молчаливой рассеянностью, так что он никоим образом не мешал процессу.

Как только дверь закрылась, сэр Натаниэль начал:

- Я вижу, Адам, что-то произошло, и тебе есть что мне известно.

- Это так, сэр. Полагаю, мне лучше начать с того, что я расскажу вам все, что знаю, все, что произошло с тех пор, как я ушел от вас вчера?

Соответственно, Адам подробно рассказал ему обо всем, что произошло накануне вечером. Он строго ограничивался рассказом об обнаружении, стараясь не окрашивать события какими-либо своими комментариями или каким-либо мнением о ценности вещей, которые он не имеет достаточного оборудования. Например, сэр Натаниэль, очевидно, был размещен для передачи этого вопроса, но вскоре внезапно исчез, когда понял, что получение было кратким и не требующим пояснений. С тех пор он довольствовался беглыми взглядами и взглядами, легко интерпретируемыми, или современными уступчивыми движениями рук, когда это было удобно, чтобы вызвать свою мысль о правильности любого результата. Пока Адам не замолчал, очевидно, подойдя к концу того, что он должен был сказать относительно этой части своей истории, старший человек не сделал никаких комментариев. Даже когда Адам вынул из кармана письмо леди Арабеллы с явным намерением услышать его, он не сделал никаких комментариев. Наконец, когда Адам сложил письмо и сунул его в конверт обратно в карман в знак того, что он уже почти закончил, старый дипломат осторожно сделал несколько заметок в своем бумажнике.

"Ваш рассказ, мой дорогой Адам, просто восхитителен. Я думаю, теперь я могу считать, что мы оба хорошо осведомлены о незначительных фактах, и что наша конференция лучше принимает формулу взаимного обмена. Давайте оба задавать вопросы по мере их возникновения; и я не сомневаюсь, что мы придем к некоторым поучительным выводам".

- Не будете ли вы любезны начать, сэр? Я не сомневаюсь, что с большим опытом вы можете рассеять часть тумана, окутывающего некоторые вещи, которые предстоит рассмотреть".

- Надеюсь, мой дорогой мальчик. Итак, для начала разрешите мне, что письмо леди Арабеллы проясняет некоторые вещи, которые она имеет в виду, а также некоторые вещи, которые она не имеет в виду. Но прежде чем я начну делать выборку, разрешите мне задать вам несколько вопросов. У тебя чистое сердце, искренне искреннее в отношении леди Адам Арабеллы?

Его спутник ответил сразу, каждый смотрел прямо в глаза во время вопросов и ответов.

- Леди Арабелла, сэр, очаровательная женщина, и я счел бы за честь познакомиться с ней - поговорить с ней - даже - раз я в исповедальне - немного пофлиртовать с ней. Но если вы хотите спросить, нести ли мои чувства каким-либо образом, я могу ответить: "Нет!" - и вы, конечно, поймаете, когда сейчас я объясню вам причину. Кроме того, есть неприятные детали, которые мы обсуждали на днях.

- Не могли бы вы... не могли бы вы объяснить мне причину сейчас? Это поможет нам понять, что нас ждет впереди на пути частиц".

"Конечно, сэр. Моя причина, на которую я могу полностью положиться, происходит в том, что я люблю необычную женщину!"

"Это решающий вопрос. Могу я передать свои пожелания и, надеюсь, поздравления?"

"Я горжусь вашими добрыми пожеланиями, сэр, и благодарю вас за них. Но для поздравлений слишком рано - дама еще не знает моих надежд. В самом деле, я и сам едва ли сказал их как обвинения до этого момента".

- Я так понимаю, Адам, что в нужное время мне нужно узнать, кто эта дама?

Адам рассмеялся низким, сладким смехом, похоже на рябь от счастливого сердца.

- Не должно быть ни часа, ни минуты задержки. Я буду рад поделиться с вами своим секретом, сэр. Леди, сэр, которую я так счастлива любить и в которой сосредоточены мои мечты о счастье на всю жизнь, - это Мими Уотфорд!

"Тогда, мой дорогой Адам, мне не нужно медлить с поздравлениями. Она действительно очень очаровательная юная леди. Я не думаю, что когда-либо девушка, которая в совершенстве сочетает в себе качества характера и мягкость нрава. От всей души поздравляю. Я могу считать, что на мой вопрос о сердечной целостности достоверно достоверно?

"Да; могу а теперь, сэр, я, в свою очередь, спросить, почему вопрос?

"Безусловно!

- Дело не только в том, что я люблю Мими, но и в том, что у меня есть основание смотреть на леди Арабеллу как на ее врага, - продолжил Адам.

Ее враг?

"Да. Заклятый и беспринципный враг, стремящийся к ее уничтожению.

Сэр Натаниэль подошел к двери, выглянул и вернулся, надежно заперев ее за себя.

ГЛАВА ХХ. МЕТАБОЛИЗМ

- Я выгляжу серьезно? - непоследовательно выбранный сэр Натаниэль, когда снова вошел в комнату.

- Вы, конечно, права, сэр.

"Мы мало думали, когда впервые встретились, что должны быть втянуты в такой водоворот. Мы уже замешаны в грабеже и, может быть, в футболе, но - в тысячу раз хуже, чем все случаи в календаре, - в деле ужасной тайны, не встречаются ни дна, ни конца, - с силами самого нервного характера, их назначение в крепости, когда мир отличался от мира, который мы знаем. Мы возвращаемся к истокам суеверий - к эпохе, когда драконы терзали друг друга в своей слизи. Мы ничего не должны бояться - никакого вывода, каким бы невероятным, почти невозможным он ни был. От нашего суда зависит жизнь и смерть не только нас самих, но и других, в которых мы любим. Помни, я рассчитываю на тебя так же, как надеюсь, что ты рассчитываешь на меня".

- Да, со всей уверенностью.

"Тогда, - сказал сэр Натаниэль, - давайте думать справедливо и смело и ничего не бояться, как бы ужасно это ни естественно. Я полагаю, что должен принять во все подробности рассказ обо всех странных вещах, которые произошли, пока вы были в роще Дианы?

"Насколько мне известно, да. Конечно, я могу ошибаться в припоминании той или иной детали, но я уверен, что в основном то, что я сказал, верно".

- Вы уверены, что это произошло, как леди Арабелла схватила негра за шею и утащила его за собой в прорубь?

- Абсолютно уверен, сэр, иначе я пошел бы на помощь.

- Значит, у нас есть отчет о том, что произошло, от очевидца, сидящей мы доверяем, - это вы сами. У нас есть еще один отчет, написанный леди Арабеллой собственноручно. Эти два счета не отмечаются. Поэтому мы должны считать, что один из двух лжет".

- Очевидно, сэр.

- А эта леди Арабелла - лгунья!

"По-видимому - как я нет".

"Поэтому мы должны обнаружить причину ее лжи. Ей нечего бояться Уланги, которая мертва. Следовательно, единственная причина, которая могла бы представить ее в действии, состоялась бы в том, чтобы убедить кого-то еще в своей безупречности. Это "кто-то" не могло быть вами, вы видели это своими собственными глазами. Больше никого не было; следовательно, это должен был быть отсутствующий человек".

- Это кажется бесспорным, сэр.

"Есть только один человек, доброго мнения о том, что она хотела бы сохранить, - Эдгар Кэсуолл. Он, кто заполняет единственный счет. Это ложь потрясения не только на смерть африканца, но и на другие вещи. Она, очевидно, хотела, чтобы все признали, что его падение в колодец было личной поступком. Я не могу дождаться, чтобы она надеялась убедить вас, очевидца; но если она будет ждать будущего развития событий с ней.

"Это так!"

"Затем были и другие факты неправды. Вот, например, горноставочный воротник, расшитый изумрудами. Если бы для этого требовалась понятная причина, то она заключалась бы в том, чтобы от особого внимания от зеленых огней, были обнаружены в комнате, и особенно в колодце. Любой непредубежденный человек принял бы зеленое огни за глаза большого змеи, такой, как предание указывало на жизнь в колодце. В конце концов, леди Арабелла хотела, чтобы все считали, что в роще Дианы нет таких змеи. Что касается меня, то я не верю в пристрастного лжеца - это искусство не имеет дела со структурным видом; лжец - это лжец насквозь. Корысть может побудить к фальши языку; но если кто-то оказывается лжецом, ничему из того, что он говорит, нельзя верить. Мы должны искать ее - ожидаем, что мы ее тоже найдем.

"Теперь позволь мне от особиться. Я живу и живу уже много лет в Дербишире, графстве, более известном в своих пещерах, чем любое другое графство в Англии. Я прошел через них все и знаком с каждым их поворотом; как и другие большие пещеры в Кентукки, в Германии, в множестве других мест - во многих из них есть известные пещеры с узкими отверстиями, которые ценятся бесстрашными исследователями, имеющимися по узким глоткам бездонной величины - и иногда никогда не возвращаются. Я убежден, что во многих пещерах обнаружены некоторые из меньших проходов в первобытных временах, как логовища некоторых из великих змей из легенд и преданий. Возможно, такие каверны образования имели характерный след - образования или трещины в земной коре, - встречались позже воспользовались эпизодом раннего развития. Возможно, конечно, что некоторые из них носили носовые части воды; но со временем все они были обнаружены, когда подходили к монстрам.

"Это подводит нас к другому вопросу, более трудному для принятия и рассмотрения, чем любой другой, требующий веры в основу, который обычно не принимается или даже не принимается, - могут ли такие ненормальные наросты когда-либо изменяться по своей природе. Когда-либо возрастающая степень может продвинуться настолько далеко, что позволит нам принять структурные изменения, нормализации на интеллектуальной или моральной основе. Мы склоняемся к убеждению, что большие ресурсы могут быть надежными запасами для перемен любого рода. Если это так, что может быть более подходящей темной, чем первобытные монстры, чья сила такова, что приближалась выживая летом? Мы пока не знаем, может ли мозг поставляться и транспортироваться независимо от других частей живой структуры.

"В конце концов, средневековая вера в философский камень, способный трансмутировать металлы, имеет значение в общепринятой теории, изменяющей живые ткани. В век исследований подходим, когда мы возвращаемся к науке как к чудесам, основанным на почти чудесах, - нам не отказываются от фактов, которые не следует принимать ни в каком виде.

"Предположим, что чудовище первых дней выявило мир - дракон прайма - раннего возраста, исчисляемого тысячами лет, которое каким-то образом было передано - это не имеет значения - мозг, который как раз схватило бы для начала роста. явление, что это чудовище неисчислимых размеров и имеет совершенно ненормальную силу - настоящее воплощение силы животного. болезнь, что это заболевание животных остается на одном месте, таким образом избавляясь от случайностей прерванного развития; Разве не возникло бы это существование с течением времени - если необходимо, вечно - лечебный рудиментарный разум? В этом нет ничего невозможного; это всего лишь естественный процесс эволюции. Возникают случаи, когда животные ограничиваются питанием, самозащитой и размножением своего вида. По мере того, как время идет и жизненные потребности становятся более выявленными, власть следует за потребностью. Мы давно привыкли расти в основном почти исключительно к размеру его в различных аспектах. Но природа, в которой нет доктринерских идей, может в равной степени преследовать их стремление. Развивающаяся вещь может расширяться в сторону уменьшения или выделения. Так вот, научный закон состоит в том, что увеличение приобретения и появление различных видов; то, что вещь приобретается в одном экземпляре, может быть потеряна в компьютере. Не может ли быть так, что Мать-природа намеренно стимулирует как уменьшение, так и увеличение, что не может быть аксиомой, что то, что охватывается, охватывается в объеме? Возьмем, к примеру, монстров, которые были приняты традиционно и присущи, таких как Червь Лэмбтона или Спиндлстон-Хью. Мы сразу же пришли бы к новому классу существования - возможно, более опасному, чем когда-либо встречалось в мире - сила, которая может мыслить, у которой нет ни души, ни морали, а значит, и переносы. Хорошей иллюстрацией этого может быть змея, поскольку она хладнокровна и потому удалена из искушений, которые часто ослабляют или ограничивают теплокровные существ. Если, например, Червь Лэмбтона - если таковой когда-либо расти - направлялась к своему направленному организованному разуму, способному к расширению, какую форму могли бы вообразить, которая могла бы сравниться с ним по потенциалу зла? ведь такое существо опустошило бы целую страну. Так вот, все эти вещи требуют много размышлений, и мы хотим применить знание с пользой, и поэтому мы должны быть точными. Не лучше ли вернуться к этой теме позже в тот же день?

- Совершенно согласен, сэр. я уже в вихре; и хочу внимательно следить за тем, что вы говорите; так что я могу переварить его.

Оба мужчины казались более свежими и лучшими для "легкого", и когда они встречались днем, у каждого из них что-то было, что можно было бы изучить в общем запасе информации. Адам, по натуре более воинственный, чем его пожилой друг, был рад видеть, что совещание сразу приняло практический характер. Сэр Натаниэль понял это и, как старый дипломат, нашел это применение.

- Скажи мне теперь, Адам, каков, по-твоему, итог нашего разговора?

"Что вся трудность уже принимает практические формы; но с предполагаемыми опасностями, которые я сначала не обнаруживаю".

"Какова практическая форма и каковы дополнительные повреждения? Я не оспариваю идеи, а только пытаюсь прояснить свои собственные с вашими...

Итак, Адам вернулся:

"В прошлом, на заре захвата мира, были монстры, которые были обнаружены, что сильно затрагивало лет. Некоторые из них должны были совпадать с христианской эпохой. Они могут быть интеллектуально интеллектуальными с течением времени. Если бы они каким-либо образом достигли такого прогресса или хотя бы получили широкую рудиментарную форму мозга, они были бы зависимы от опасных факторов, которые когда-либо встречались в мире. Предполагалось, что одно из чудовищ обитало в Топях Востока и подошло к пещере в Роще Дианы, которую также называли Логовым Белого Червя. Такие факторы, как понижение, повышение и понижение уровня клеток. Возможно, они выросли у людей или что-то в этом роде. Леди Арабелла Марч имеет змеиную природу. Вероятно нам известно, что она исчезла. Она сохраняет что-то значительное от силы своего первобытного присутствия - может видеть в темноте - у змеиных глаз. Она использовала негра, а затем потащила его через змеиную нору в болото; она настроена на зло и ненавидит того, кого мы любим. Результат..."

- Да, результат?

- Во-первых, сразу у приёма Мими Уотфорд, а потом...

"Да?"

"Монстр должен быть запрещен".

"Браво! Это верный и бесстрашный вывод. Во что бы то ни стало, это должно быть выполнено".

"Однажды?"

- В случае возникновения, скоро. Само действие представляет собой опасность. Ваше присутствие в этом районе делает обнаружение опасности.

Пока он говорил, рот сэра Натаниэля напрягся, а брови опустились, пока не встретились. Не было сомнений в его согласии с резолюцией или в его готовности помочь в ее присутствии. Но он был пожилым человеком с большим опытом и знаниями в области права и дипломатии. Язык текста суровым долгом не должен допустить, чтобы произошло что-нибудь непоправимое, пока оно не будет обдумано и все не готово. Предстояло обдумать всевозможные юридические тонкости, требующие не только жизни, даже чудовища в человеческом обличье, но и имущество. Леди Арабелла, будь она женщиной, змеей или дьяволом, владелицей земли, на которой она жила, согласно британскому закону, закону ревнив и быстр, чтобы отомстить за обиды, совершенные в пределах его действия. Всех наблюдаемых случаев следует - и необходимо - радиация мистера Солтона, ради Адама самого и, прежде всего, ради Мими Уотфорд.

Прежде чем снова заговорить, сэр Натаниэль решил, что следует ожидать значительных отложений решающих действий до тех пор, пока развитие, от того, какие они зависели - которые, в конце концов, были лишь слегка проблематичными - не были так или отличались от других проверенными. Когда он все-таки заговорил, Адам сначала подумал, что его друг колеблется в своих намерениях или "притворяется" своей ответственностью. Однако уважение к сэру Натаниэлю было настолько велико, что он не действовал и даже не приходил к Соблюдению по жизненно важному вопросу без его утверждения.

Он подошел и прошептал ему на ухо:

"Мы подготовим наши планы по борьбе с этой ужасной атакой после того, как проясним некоторые наиболее непонятные моменты. А пока надо дождаться ночи - я слышу шаги дяди, эхом разносящиеся по коридору.

Сэр Натаниэль одобрительно ред.

ГЛАВА XXI - ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ

Когда старый мистер Солтон ушел спать, Адам и сэр Натаниэль вернулся в кабинет. На Малом Холме дела шли очень размеренно, так что они знали, что их разговор не прервется.

Когда их сигары были зажжены, сэр Натаниэль начал.

- Я надеюсь, Адам, что ты не читаешь меня ни вялым, ни изменчивым в своих намерениях. Я намерен пройти через это дело до победного конца, каким бы он ни был. Будьте уверены, что первая забота была и защита моей Мими Уотфорд. К этому я обязуюсь; мой дорогой мальчик, мы все заинтересованы в той же опасности. Этот получеловек-чудовище из ямы ненавидит и хочет уничтожить всех нас - тебя и меня, конечно, и, вероятно, твоего дядю. Мне особенно хотелось поговорить с вами сегодня вечером, потому что я не могу отделаться от мыслей, что скоро наступит время - если оно еще не наступило, - когда мы должны довериться вашему дяде. Одно дело, когда опасны воображаемые бедствия, но теперь он, вероятно, приговорен к смерти, и это правильно, что он должен знать все.

- Я с вами, сэр. Все изменилось с тех пор, как мы договорились уберечь его от неприятностей. Теперь мы не смеем; забота о его чувствах может стоить ему жизни. Это обязанность, к тому же нелегкая и не приятная. У меня нет ни тени подозрения, что он захочет к нам придти. Но помните, мы его гости; о его имени, его чести нужно думать так же, как и о его безопасности".

"Все будет так, как ты пожелаешь, Адам. А теперь что нам делать? Мы не можем убить леди Арабеллу наугад. Поэтому нам кажется, что дело в порядке для убийства, и таким образом, чтобы нас невозможно было обвинить в преступлении".

"Мне кажется, сэр, что мы имеем дело с труднодоступными местами. Наша первая трудность состоит в том, чтобы знать, с чего начать. Я никогда не думал, что борьба с допотопным выявлением вызывает такую интерес. Это женщина, со всем женским умом, с бессердечием кокотки . Она жизнестойкость и неприступность диплодока. Мы можем быть уверены, что в предстоящей битве не будет и тени честной игры. И чтобы наш недобросовестный противник не выдал себя!"

- Это так, но получила, женственной, она, вероятно, переборщит с собой. Теперь, Адам, мне кажется, что, поскольку мы должны строить себя и других от женской природы, наша сильная игра будет состоять в том, чтобы противопоставить наше мужское начало ее женскому. Возможно, нам лучше поспать на нем. Она вещь ночи; и ночь может подсказать нам некоторые идеи.

Итак, они оба обратились.

Адам пришел в дверь сэра Натанэлия в сером утреннем свете и, получив приглашение, вошел в комнату. В руках у него было несколько писем. Сэр Натаниэль сел в хозяйку.

"Что ж!"

"Я хотел бы прочитать вам несколько писем, но, конечно, я не пошлю их, если вы не одобрите. На самом деле, - с привлечением и возбуждением, - есть несколько вещей, которые я хочу сделать; но я держу руку и язык, пока не получу твоего одобрения".

"Продолжать!" сказал любезно. "Расскажи мне все и рассчитывай, в случае возникновения, на мое сочувствие, на мое одобрение и помощь, если я смогу увидеть свой путь".

Соответственно Адам вернулся:

"Когда я сообщил вам о обнаружении, к предметам пришел, я поставил на первый план, что Мими Уотфорд должна быть убрана ради ее собственной безопасности - и что чудовище, причинившее весь вред, произошло уничтожение".

- Да, это так.

- Чтобы осуществить это на практике, сэр, требуется одно предварительное задание - если только не предстоит столкнуться с вредом другого рода. У Мими должен быть какой-нибудь защитник, который признал весь мир. Единственная форма, признанная конвенцией, - это брак!"

Сэр Натаниэль по-отечески завышен.

"Чтобы выйти замуж, нужен муж. И этим мужем должны быть вы".

- Да, да.

- Брак должен быть немедленным и тайным - или, по случаю, о нем не должны говорить посторонние. Согласится ли юная леди на это?

- Не знаю, сэр!

- Тогда как нам поступить?

- Я полагаю, что мы - или один из нас - должны спросить ее.

- Это внезапная идея, Адам, внезапное решение?

- Внезапное решение, сэр, но не внезапная идея. Если она согласится, все будет хорошо. Последовательность очевидна".

- И это должно храниться в секрете между нами?

- Я не хочу никаких секретов, сэр, кроме блага Мими. Что касается меня, то я хотел бы кричать об этом с крыш домов! Мы должны быть осторожны; несвоевременное знание нашего врага может быть выражено неисчислимым вредом".

"А как бы вы предложили, Адам, чтобы мы могли указать важный вопрос с секретностью?"

Адам покраснел и беспокойно зашевелился.

- Кто-то должен спросить ее - как можно скорее!

- А этот кто-то?

- Я думал, что вы, сэр, будете так хороши!

"Боже, благослови мою душу! Это новый вид долга - в моем возрасте. Я надеюсь, ты знаешь, что умеешь считать на мою помощь!

- Я уже рассчитывал на вас, сэр, когда осмелился сделать такое предложение. Я могу только просить, - добавил он, - чтобы вы были более чем когда-либо добры ко мне - к нам - и смотрели на тяжкий долг как на добровольный акт благодати, наблюдаемую добротой и любовью".

"Мучительный долг!"

- Да, - смело сказал Адам. - Вам больно, а мне все было бы радостно.

"Странная работа для раннего утра! Что ж, все мы живем и учимся. Думаю, чем раньше я поеду, тем лучше. Тебе лучше написать рукопись, чтобы я взял ее с собой. Видите ли, это будет несколько необычная сделка, и она может смутить даму, даже меня самого. Так что у нас должен быть какой-то порядок, что-то, что кажется, что мы помним о ее чувствах. Не следует принимать как должное, хотя мы и действуем для ее блага.

"Сэр Натаниэль, вы настоящий друг; Я уверен, что и Мими, и я будем благодарны вам за всю нашу жизнь - какой бы долгой она ни была!

Итак, они обсудили это и пришли к соглашению относительно моментов, которые должны иметь в виду посол. Пробило десять, когда сэр Натаниэль вышел из дома, и Адам тихонько провожал его.

Когда молодой человек следил за ним задумчивыми глазами, почти завидуя той привилегии, которую собирался использовать его добрый поступок, он обнаружил, что его добыча сердце была в груди его друга.

Воспоминание об этом утре произошло сну для всех, у кого было к неприязни. Сэр Натаниэль смутно помнил детали и последовательности, хотя наиболее важные факты выделялись в его памяти смело и ясно. Воспоминания Адама Солтона были безграничными ожиданиями, ощущениями тревоги, надеждой и огорчением, во всех преобладало ощущение медленного течения времени и сопровождалось смутными страхами. Мими долго не мог ни подумать, ни вспомнить ничего, кроме того, что Адам любит ее и спасает от страшной опасности. Позже, когда у него появилось время подумать, она задавала наверняка, когда же она могла не знать того факта, что Адам любил ее и что она любила всем своим сердцем. Все, случайно, пусть маленькое, воспоминание, мгновенное чувство, видимо, укладываются в эти стихийные факты, как будто все они были слеплены вместе. главным и венчающим воспоминанием было то, как она прощалась сэром Натаниэлем и доверила ему любовные послания, от всего сердца, к Адаму Солтону, и о его назначении, когда - с порывом, который она не могла сдержать, - она приложила свои губы к его губам. и поцеловал его. Позже, когда она осталась одна и у нее было время подумать, для нее было мимолетным огорчением, что магические эффекты какое-то время молчать перед Лиллой о счастливых событиях этой странной миссии.

Она, конечно, согласилась хранить все в тайне, пока Адам не даст слово.

Совет и помощь сэра Натаниэля очень помог Адаму реализовать идею жениться на Мими Уотфорд без огласки. Он прибыл с ним в Лондон, и благодаря его влиянию молодого человека получил разрешение архиепископа Кентерберийского на частный брак. Затем сэр Натаниэль убедил старого мистера Солтона в возможности собственного племянника провести несколько недель в Роковой Башне, и именно здесь Мими стала женой Адама. Но это был только первый шаг в их планах; Однако, прежде чем пойти дальше, Адам увез свою невесту на остров Мэн. Он хотел найти участок моря между Мими и Белым Червем, пока все созреет. По возвращении сэр Натаниэль встретил их и сразу же отвез в Дум, стар не встречаясь ни с кем из знакомых в пути.

Сэр Натаниэль позаботился о том, чтобы двери и окна были закрыты и заперты - все, кроме той, через которую они вошли. Ставни были подняты, жалюзи запрещены. Кроме того, на окнах были задернуты тяжелые шторы. Когда Адам прокомментировал это, сэр Натаниэль сказал шепотом:

"Подождите, пока мы останемся одни, и я скажу вам, почему это делается; пока ни слова, ни знака. Вы одобрите, когда мы поговорим вместе.

Они больше не преследуют на эту тему до обеда, когда устроились в кабинете сэра Натаниэля, охраняемом на чердаке. Роковая Башня была высоким сооружением, расположенным на вершине Пика. С вершины открывалась широкая перспектива, простирающаяся от холмов над Рибблом до ближней стороны Брова, которая захватывала северную исследовательскую Мерсию. Это был ранненорманнский период, менее чем на столетие моложе Кастра Реджис. Окна кабинета были зарешечены и заперты, а очень темные занавеси закрыты их. Когда это было сделано, снаружи не было видно ни отблеска света от башни.

Когда они остались наедине, сэр Натани управлял, что доверил своему старшему другу мистеру Солтону полное доверие и что в будущем все будут работать вместе.

"Вам важно быть осторожными. Несмотря на то, что наш брак держался в секрете, как и временное отсутствие, оба обнаружили".

"Как? Кому?"

"Каким, я не знаю; но у меня возникла идея.

"Эй?" Адам, ввергнутый в ужасе.

Сэр Натаниэль заметил вздрогнул.

"Белый червь - да!"

заметил, что с этого момента его друг никогда не отзывался о леди Арабелле иначе, кроме тех случаев, когда Адам хотел отвести подозрения в окрестностях.

Сэр Натаниэль выключил свет и, когда в комнате стало совсем темно, подошел к Адаму, взял его за руку и подвел к скамье у южного окна. Затем он мягко отдернул кусок занавески и жестом привлек своего спутника, выглянув наружу.

Адам так открылся, и тут же отпрянул, как будто его глаза были при надвигающейся опасности. Его спутник успокоил его, сказав тихим голосом:

"Все в порядке; Вы можете говорить, но говорите тихо. Здесь нет никакой опасности - сейчас!

Адам наклонился вперед, стараясь, однако, не прижиматься лицом к стеклу. То, что он увидел, по обычному делу не было совершено ни у кого беспокойства. С его учетом знанием этого было - хотя ночь была теперь такой темной, что на самом деле почти ничего не было видно.

С западной стороны башни стояла роща старых деревьев, лесных размеров. Они не были тесно сгруппированы, а стояли немного в стороне от друга, производя впечатление широко посаженного ряда. Над ними виднелся зеленый свет, что-то похожее на сигнал тревоги на железнодорожном переезде. Он казался совершенно тихим; но вскоре, когда глаза Адама привыкли к ней, он увидел, что она двигалась, как бы дрожа. Это час тот же напомнило Адаму свету, дрожащему над колодцем во мраке своей внутренней комнаты в роще Дианы, ужасный крик Уланги и отвратительное черное лицо, теперь уже посеревшее от ужаса, исчезающее в непроглядном мраке таинственного отверстия. Инстинктивно он положил руку на револьвер и встал, готовый владелец жену. Затем, увидев, что ничего не произошло, и что свет и все стены снаружи остались прежними, он тихонько задернул занавеску на окне.

Сэр Натаниэль снова зажег свет, и в его успокаивающем свете они начали свободно заниматься спортом.

ГЛАВА XXII. НА БЛИЖНЕЙ ЧАСТИ

- У нее дьявольская хитрость, - сказал сэр Натаниэль. - С тех пор, как вы уехали, она бродила по Брому и везде, где вы привыкли часто бывать. Я не слышал, откуда к ней пришло знание о ваших передвижениях, и не смог узнать никаких данных, на основании которых можно было бы составить мнение. Кажется, она слышала о предстоящем браке, и о предстоящем отсутствии; но, как я понял, она на самом деле не знает, где вы с Мими и о возвращении. Как только стемнеет, она выходит на свои круги и до раскрытия скрывает всю землю вокруг Брова и скрывает в самом сердце Пик. Белый Червь, в своей надлежащей форме, безусловно, имеет большие возможности для занятий, которые она занимается сейчас. Она может смотреть в окне любого вида. К счастью, этот дом вне ее досягаемости, если она хочет - а она явно хочет - остаться неизвестной. Но даже на такой высоте разумно не показывать свет, чтобы она не узнала что-нибудь о нашем обнаружении или отсутствии.

- Разве не было бы хорошо, сэр, если бы кто-нибудь из нас мог близко увидеть это чудовище в его истинном обличье? Я готов пойти на риск, потому что я полагаю, что при этом не будет легкого риска. Я не думаю, что кто-то из нашего времени видел ее близко и дожил до того, чтобы узнать об этом".

Сэр Натаниэль поднял увещевательную руку.

"Боже мой, парень, что ты предлагаешь? Подумай о своей жене и обо всем, что поставлено на карту".

"Я думаю, что ради Мими я готов рискнуть всем, чем можно рискнуть".

Юная невеста Адама гордилась своим мужчиной, но побледнела при мыслях о жутком Белом Черве. Адам увидел это и сразу успокоил ее.

"Пока ее светлость не знает, где я, я буду в полной безопасности, насколько это возможно для нас; Имейте в виду, моя дорогая, что мы не можем быть осторожными.

Сэр Натаниэль понял, что Адам был прав; Белый Червь не обладает сверхъестественными способностями и не может причинить им вред, пока не наблюдается их укрытия. Поэтому было решено, что двое мужчин должны идти вместе.

Когда двое мужчин выскользнули через заднюю дверь дома, они осторожно прошли по аллее, ведущие на запад. Вокруг была исключительная тьма, такая тьма, что временами они обнаруживались нащупывать дорогу через частокол и стволы деревьев. Они все еще могли видеть, видимо, далеко впереди и высоковещий свет, который на злой высоте и вдали казался слабой линией. теперь они расположены на уровне выше земли, свет казался бесконечно, чем с вершины башни. При виде этого у Адама упало сердце; опасность отчаянного предприятия, которое он предпринял, обрушилась на него. Но за этим чувством обнаруживается другое, вернувшееся его в себя, - яростное отвращение и желание убивать, каких он никогда прежде не проповедовал.

Они прошли в Греции расстояние по ровной дороге, довольно широкой, с которой был виден зеленый свет. Тут сэр Натаниэль тихо заговорил, для безопасности прижавшись губами к уху Адама.

"Мы ничего не знаем о слухе или обонянии этого явления, хотя я полагаю, что и то, и другое не имеет большой силы. Что касается рассмотрения, мы можем обратиться к общественности, но в любом случае мы должны стараться держаться подальше от теней за стволами деревьев. Малейшая ошибка была бы для нас фатальной".

Адам только верно, на тот случай, если монстр увидит движение.

Через время, которое бесконечным, они пришли из кружащегося леса. Вероятно, это был выход на солнечный свет по сравнению с туманной чернотой, которая была вокруг них. Света было достаточно, чтобы видеть, но недостаточно, чтобы иметь возможность рассмотреть предметы на расстоянии. Глаза Адама искали зеленый свет в небе. Он был все еще примерно на том же месте, но его окрестности были более заметны. Теперь он возникает на вершине того, что кажется скоро белым шестом, у вершины которого торчали две белые массы, похожие на рудиментарные руки или плавники. Зеленый свет, как ни странно, не казался ослабленным окружающим звездным светом, но был более чистым эффектом и более глубоким зеленым цветом. Пока они внимательно разглядывали это - Адам с помощью бинокля - в их ноздри ударил ужасный смрад, вроде того, что поднимался из колодца в роще Дианы.

Постепенно, когда их глаза сфокусировались, они увидели огромную возвышающуюся массу, которая казалась снежно-белой. Оно было высоким и худым. Нижняя часть была скрыта деревьями, лежащими между ними, но они могли наблюдать за высокой белой шахтой и залегать зелеными огнями, которые венчали ее. Пока они смотрели, они заметили какое-то движение - древко, изогнуто, изогнулось, и полоса зеленого света спустилась между деревьями. Они могли видеть мерцание зеленого света, когда он проходил между мешающими ветвями.

Увидев, где была голова чудовища, двое мужчин прошли еще немного вперед и увидели, что скрытая масса основания у шахты состоит из наличия витков тела великого змея, образующего основу, из которой поднимается вертикальная масса. . Пока они смотрели, эта нижняя масса двигалась, блестящие складки отражали лунный свет, и они могли видеть, что монстры движутся по земле. Он приблизился к быстрому темпу, поэтому они повернулись и побежали, стараясь начать как можно меньше шума либо своими шагами, либо тревожными подлесками рядом с ними. Они не были направлены и не были направлены, пока не увидели перед собой высокую темную башню Судьбы.

ГЛАВА XXIII. В ДОМЕ ВРАГА

Сэр Натаниэль был в библиотеке на следующее утро после завтрака, когда к нему не подошел Адам с письмом.

- Ее светлость не повторяется. Она уже приступила к работе!"

Сэр Натаниэль, писавший за столом у окна, поднял голову.

"Что это?" сказал он.

Адам протянул письмо, которое он нес. Оно было в конверте с гербом.

"Ха!" - сказал сэр Натаниэль. - От Белого Червя! Я ожидал чего-то такого".

- Но, - сказал Адам, - как она могла знать, что мы здесь? Она не была значительной.

- Я не думаю, что нам нужно Думать об этом, Адам. Мы так многого не понимаем. Это только еще одна загадка. Достаточно того, что она знает, может быть, так и лучше и безопаснее для нас.

"Как так?" - задан Адам с заданным видом.

"Общий процесс рассуждения, мой мальчик; и опыт нескольких лет в обнаружении мира. Это существо - чудовище без сердца и внимания ни к чему и ни к кому. Она не так опасна на берегу, как когда ее охватывает тьма. Кроме того, мы знаем по собственному опыту ее охвата, что она почему-то избегает публичности. Несмотря на чрезмерные размеры и ненормальную силу, она боится открываться атаками. В конце концов, она лишь змея и со змеиной природой, которая закономерно в том, чтобы держаться низко и извиваться, а действовать скрытно и хитро. Она никогда не нападет, если может убежать, хотя хорошо знает, что бегство, вероятно, было бы для него фатальным. О чем письмо?"

Голос сэра Натаниэля был спокоен и хладнокровен. Когда он участвовал в какой-либо борьбе умов, он был весь дипломат.

"Он приглашает Мими и меня сегодня днем на чай в Diana's Grove и надеется, что вы тоже окажете ей благосклонность".

Сэр Натаниэль плющен.

"Пожалуйста, попросите миссис Солтон принять за всех нас".

"Она имеет в виду какое-то смертельное зло. Конечно... конечно, было бы разумнее этого не делать.

- Это старый трюк, которому мы учимся в начале дипломатии, Адам, - принадлежащий на территории по собственному выбору. Это правда, что она приветствуется в этом случае; но, принимая его, мы занимаемся его своим. Более того, она не может понять, почему мы так поступаем, и ее предполагаемая нечистая совесть - если она у нее есть, плохая или хорошая, - и ее собственные страхи и сомнения будут играть за нас в игре на нашей площадке. Нет, мой дорогой мальчик, согласен, во что бы то ни стало.

ничего не сказал, но молча протянул руку, которую Адам пожал: не нужно было слов.

Когда время подходило к чаю, Мими выбрала сэра Натаниэля, как у них дела.

"Мы должны взять за правило идти в штате. Нам нужна вся возможная огласка". Мими вопросительно лечения на него. "Конечно, моя дорогая, в нынешних обнародованиях является частью безопасности. Не удивляйтесь, если, пока мы будем в Роще Дианы, вам будут приходить сообщения - всем или кому-то из нас.

"Я понимаю!" - сказала миссис Солтон. - Ты не рискуешь.

"Ничего, моя дорогая. Все, чему я научился в иностранных дворах, среди цивилизованных и нецивилизованных людей, будет использовано в ближайшие пару часов.

Голос сэра Натаниэля был полон серьезности, и он убедительно донес до Мими ужасную серьезность событий.

Со временем они отправились в карете, запряженной прекрасной парой лошадей, которые быстро проглотили несколько путей. Прежде чем они подошли к воротам, сэр Натаниэль повернулся к Мими.

"Я согласован с Адамом обвинения в возбуждении уголовного дела. Это не должно иметь ничего общего с вами напрямую. Но имейте в виду, что если я попрошу вас или Адама сделать что-нибудь, не теряйте ни секунды, чувства это. Мы должны начать выдавать такие моменты с видимым безразличием. По всей вероятности, ничего, требующего такой осторожности, не исхода. Белый Червь не станет прибегать к силе, хотя у нее так много в избытке. Что бы она ни предприняла сегодня, чтобы навредить кому-либо из нас, это будет на пути к тайному договору. Как-нибудь в другом разе она может попробовать, но - если я могу об этом судить - не сегодня. Посланники, которые могут узнать любого из нас, могут помочь предотвратить опасность". Увидев вопрос в ее лице, он продолжал: "Какая может быть опасность, я не знаю и не могу вызвать подозрение. Это, несомненно, будет какое-то обычное явление; но от этого не менее опасен. Вот мы и у ворот. Теперь будь осторожен во всех делах, даже самых мелких. Сохранить голову - это полдела".

Когда они прибыли, в состоялось несколько мужчин в ливреях. Двери гостиной распахнулись, и вышла леди Арабелла и сердечно приветствовала их. Когда с этим было покончено, леди Арабелла повела их в комнате, где подавался чай.

Адам внимательно и подозрительно относился ко всему и обнаружил в дальнем конце этой комнаты обшитую железом дверь того же цвета и формы, что и той входной двери комнаты, где находится колодец, в котором исчезает Уланга. Что-то в увиденном встревожило его, и он тихо встал возле двери. Он не двигал даже глазами, но, что сэр Натаниэль видел, смотрит на него и, как ему кажется, с одобрением.

Они все сидели возле стола, накрытого для чая, Адам все еще стоял у двери. Леди Арабелла обмахнулась веером, жалуясь на жару, и велела одним из лакеев распахнуть все внешние двери.

Чай был в самом разгаре, когда Мими внезапно вскочила с испуганным лицом; в тот же момент мужчины заметили густой дым, который начал его распространяться по комнате - дым, который заказывал тех, кто испытывал, задыхался и задыхался. Лакеи начали беспокойно пробираться к внутренней двери. Дым становился все гуще и его гуще, а запах едче. Мими, на которую сквозняк из открытой двери нес дым, вскочила, задыхалась, и побежала к внутренней двери, которую она распахнула настежь, обнажив наружную занавеску из тонкого шелка, прикрепленную к дверным косякам. Сквозняк из открытой двери качнул к ней тонкий шелк, и в испуге она сорвала занавеску, окутывавшую ее с головы до ног. Затем она побежала через все еще открытую дверь, не обращая внимания на то, что не могла видеть, куда идет. Адам схватил свою руку за руку и крепко удержал ее. Хорошо, что он так и сделал, потому что как раз перед ней лежало нижнее отверстие колодки, которое она, конечно, не могла видеть из-за шелковой занавески на голове. Пол был очень скользким; что-то похожее на густое масло пролилось там, где она должна была пройти; и у края ямы ее ноги вылетели из-под нее, и она, спотыкаясь, пошла к колодцу.

Когда Адам увидел, что Мими поскользнулась, он отпрянул назад, все еще размеряя ее. Сказался вес, и он вытащил ее из ямы, и они вместе упали на пол вне зоны скользкости. Через мгновение он поднял ее, и вместе они выбежали через открытую дверь на солнечный свет, сэр Натаниэль следовал за ними. Все они были бледны, кроме старого дипломата, который выглядел одновременно спокойным и хладнокровным. Это вызвало и ободряло Адама и его жену, видя хозяином самого себя. Оба тщательно последуют его примеру, к изумлению лакеев, которые обнаружили, как трое, только что избежавших ужасной опасности, весело шагают вместе, когда под направляющим нажимом руки сэра Натаниэля они повернулись, чтобы снова войти в дом.

Леди Арабелла, чье лицо побледнело до смертельной белизны, теперь возобновила свои манипуляции за чайным столом, как будто ничего необычного не произошло. Помойный таз был полон полуобгоревшей коричневой бумаги, на которую был налит чай.

Сэр Натаниэль наблюдал за своей хозяйкой и, воспользовавшись первой же возможностью, прошептал Адаму:

"Настоящая атака еще впереди - она слишком тихая. Когда я протяну руку вашей жене, чтобы вывести ее, пойдемте с нами и предупредите ее, чтобы она торопилась. Не теряйте ни секунды, даже если взрывы могут устроиться. Х-ш-ш!

Затем они заняли свои места ближе к столу, и священники, повинуясь приказу леди Арабеллы, принесли свежий чай.

С тех пор это чаепитие Адаму, способности были обнаружены на пределе своих возможностей, ужасным сном. Что же касается бедной Мими, то она была так охвачена настоящим и будущим страхом и ужасом перед опасностью, из-за чего она убежала, что все ее чувства онемели. Однако она была готова к испытанию и была уверена, что, если бы ни случилось, это возможно. Сэр Натаниэль выглядел, как всегда, учтивым, полным и задумчивым, достойным хозяином самого себя.

Для ее мужа было очевидно, что Мими не в своей тарелке. То, как она то и дело поворачивала голову, чтобы оглядеться, то, как быстро менялся цвет ее лица, торопливое дыхание, сменявшееся периодами подозрительного результата, подтверждали о душевном смятении. Согласно закону, отношение леди Арабеллы основано на светской милости и личной внимательности. Трудно представить себе более заботливое и нежное отношение к высокомерному гостю.

Когда чай кончился и участники пришли убирать чашу, леди Арабелла, обняв Мими за талию, прошла с ней в соседней комнате, где собрала разбросанные многократно фотографии и, сев рядом, ее гостья, стала показывать их ей. Пока она это делала, закрыли все двери комнаты анфилады, а и ту, которая открывалась также из комнаты, - дверь колодца на аллею. Внезапно, без всякой видимой причины, свет в комнате начал тускнеть. Сэр Натаниэль, сидевший рядом с Мими, поднялся на ноги и крикнул: "Быстрее!" схватил ее за руку и стал вытаскивать из помещения. Адам поймал ее за постороннюю руку, и они вдвоем потащили ее через наружную дверь, которую начали закрывать. Было трудно найти дорогу, настолько была тьма; но, к их облегчению, когда Адам пронзильно свистнул, карета и грудь, ожидавшие на границе проспекта, примчались. Ее муж и сэр Натаниэль подняли - почти бросили - Мими в карету. махал кнутом и шпорами, и повозка, раскачиваясь от скорости, вылетела за ворота и помчалась по дороге. За стоявших гомон - бегали их подчиненных, выкрикивались приказы, закрывались двери и где-то, по закону, далеко в доме странный шум. Все нервы лошадей были напряжены, когда они безрассудно мчались по дороге. Двое мужчин держали Мими между собой, обе руки обнимали ее, как бы оберегая. Земля внезапно поднялась; но лошади, тяжело дыша, мчались по ней с бешеной скоростью, не сбавляя шага, когда холм снова опускался, оставляя торопиться по спуску.

Было бы глупо утверждать, что ни Адам, ни Мими не боялись вернуться в Роковую Башню. Мими обнаружила это острее, чем ее муж, у которого нервы были крепче и он был более подвержен опасности. Тем не менее она мужественно выдержала, и, как обычно, устали от использования. Оказавшись ранее в кабинете на вершине башни, она почти забыла об ужасах, лежавших снаружи, в темноте. Она не напрягает выглянуть в окно; но Адам видел - и ничего не видел. В лунном свете встречалась вся окрестность, но не было видно той дрожащей полосы зеленого света.

Мирная ночь основывается на всех хороших впечатлениях; опасность, потерянная, казалась далекой. Иногда было трудно понять, что это когда-либо было. Восстановив мужество, Адам встал и пошел на пользу Брова, не рано видя никаких изменений в признаках жизни в Кастра-Реджис. Вернувшись домой, к своему удивлению и беспокойству, он увидел леди Арабеллу в обтягивающем белом платье и горностаевом воротничке, но без изумрудов; она вышла из ворот Рощи Дианы и пошла к Замку. Размышление об этом и обнаружилось в этом какой-то смысл занимали его мысли, пока он не присоединился к Мими и сэру Натаниэлю за завтраком. Они молча начали трапезу. Что было, то было, и всем было известно. Более того, это была неприятная тема.

Разговор получил оживление, когда Адам рассказал, что видел леди Арабеллу по пути в Кастра-Реджис. Ранее из них было сказано, что о ней и о ее желаниях или намерениях по подозрению к Эдгару Касуоллу. Мими говорила о ней с горечью во всех отношениях. Она не забыла - и никогда не забудет - никогда не забудет - того выявления, когда, чтобы навредить Лиле, женщина связалась даже с негром. В общественном отношении она была противна за то, что она преследовала богатого обитателя - "так бессовестно бросилась ему на голову", как она выражалась. Ей было интересно узнать, что большой воздушный змей все еще летал с башнями Касуолла. Но дальше таких дел она и не тянет идти. Единственным замечанием, которое она сделала, было резко выраженное удивление "ее светлостью", выраженной ее собственной преступностью, и ее дерзостью, принимавшей как должное, что другие также не заметили их.

ГЛАВА XXIV. ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Чем больше Мими думала о последних событиях, тем больше она была озадачена. Что все это значило - что это ускоряло передачу, за исключением того, что где-то была фактическая ошибка. Могло ли быть так, что некоторые из них - все они ошибались, что Белого Червя не было? По обе стороны от нее была вера невозможно принять. Не верят в то, что очевидным образом произошло разрушение самых основ веры... тем не менее в старых случаях на земле произошло несчастье, и, конечно же, некоторые люди оказались именно в таких таинственных изменениях идентичности. Все это было очень странно. Только представьте, как отнесется к ней какой-нибудь посторонний, возможно, доктор, если она расскажет ему, что была на чаепитии с допотопным чудовищем и что их прислуживали современные врачи. .

вернулся, воодушевленный прогулкой, и более спокойным, чем Адам в последнее время. Как и Мими, он прошел через фазу сомнений и неспособности обращаться к реальности вещей, хотя это и не затрагивает его в такой степени. Однако мысль о том, что его жена произошла от страшных испытаний, придала ему бодрость. Он остался с ней, затем он нашел сэра Натаниэля, чтобы передать с ним этот вопрос. Он знал, что спокойный здравый смысл и самоуверенность старика, а также его опыт помогают им всем.

Сэр Натаниэль пришел к заключению, что по какой-то непонятной случайной причине леди Арабелла изменила свои планы и, в будущем случае, на данный момент сохраняет миролюбие. Он был склонен приписывать ее изменившееся поведение тому факту, что ее влияние на Эдгара Касуолла резко возросло, что это более твердо подтвердилось в его подчинении ее чарам.

На самом деле она видела Касуоллу утром тем, когда была в Кастра-Реджисе, и у них состоялся долгий разговор, в ходе которого обсуждалась возможность их участия. Кэсуолл, не встречая особого внимания по этому поводу, был вежлив и внимателен; возвращаясь в рощу Дианы, она почти поздравляла себя с новым положением жизни. О том, что эта идея закрепилась в ее характере, появилось письмо, которое она написала позже в тот день Адаму Солтону и отправила ему лично. Это рабочий совет:

"ДОРОГОЙ. САЛТОН,

- Не могли бы вы любезно посоветовать и, если возможно, помочь мне в одном деле. Я уже какое-то время решусь продать Diana's Grove, откладываю и откладываю до сих пор. Это место моей собственности, и ни с кем не нужно советоваться о том, что я могу с ним сделать. Его купил мой покойный муж, капитан Адольфус Рейнджер Марч, у которого была другая резиденция, Крест, Эпплби. Он приобрел все права всех видов, включая, добычу полезных ископаемых и спорт. Когда он умер, он оставил мне все свое имущество. Я буду исключительным, что обрету это место, которое стало мне дорогими священными воспоминаниями и избранными личностями - воспоминанием о многих счастливых днях моей молодой супружеской жизни и более чем благополучном о человеке, который я любил и так любил меня. Я был бы готов продать это место по справедливой цене - по цене, конечно, что покупатель был бы тем, кто мне понравился и кого я одобрял. Могу ли я сказать, что вы сами были бы похожи на человека. Но я не скоро ожидаю так много. Мне, однако, кажется, что среди вас присутствуют друзья, которые могут быть-то, желают поселиться в Старой Стране и позаботятся о том, чтобы кто закрепился в одной из самых отдаленных областей Англии, полностью романтики и легенды, и с бесконечной перспективой исторического интереса - поместье, которое, хотя и незначительно, находится в отличном состоянии и с безграничными рисками развития, и многие сомнительные - или неурегулированные - права, оставшиеся до временных римлян или даже кельтов, которые были первоначальными владельцами. Кроме того, дом проявился до последнего крика . Немедленное владение может быть организовано. Мои юристы рекомендуют вам все деловые и исторические детали. Это все, что необходимо, и мы оставляем детали для обсуждения с агентами. Простите меня, что беспокою вас по этому поводу, и поверьте мне, искренне ваш.

"АРАБЕЛЛА МАРТ".

Потом прочитал это несколько раз, а затем Адам принял решение, пошел к Мими и выбрал, не возражает ли она. Она ответила, вздрогнув, что в этом, как и во всем остальном, готова сделать все, что он пожелает.

"Дорогая, я хочу, чтобы ты судила, что для нас лучше. Будь совершенно свободен после того, как ты видишь свой долг и как того требует твоя склонность. Мы в руках Бога, и Он до сих пор насвел и будет делать это для Своей цели".

Из помещений жены Адам Солтон размещается прямо в кабинете в башне, где, как он, в этом часу будет находиться сэр Натаниэль. Старик был один, поэтому, когда он вошел, повинуясь "Войдите", что ответило на его вопрос, он закрыл дверь и сел рядом с ним.

- Как вы думаете, сэр, хорошо ли мне будет купить "Грощу Дианы"?

"Боже, благослови мою душу!" - вздрогнул старик. - С какой стати вы это сделаете?

"Что ж, я поклялся уничтожить это Белого Червя, и моя возможность сделать с Логовым все, что я захочу, облегчит дело и позволит избежать осложнений".

Сэр Натаниэль колебался обычно, прежде чем заговорить. Он глубоко задумался.

"Да, Адам, в предложении есть много здравого смысла, хотя поначалу оно меня и напугало. Я думаю, что все вы поступили бы правильно, если бы купили недвижимость и сразу же урегулировали вопрос о передаче. Если вам нужно денег, чем нужно, дайте мне больше знать, чтобы я мог быть вашим банком.

"Благодарю вас, сэр, от всего сердца; но у меня есть больше денег на немедленный вызов, чем мне нужно. Я рада, что вы одобряете".

"Это историческое здание, и со временем его стоимость будет расти. Кроме того, я могу сказать вам кое-что, что на самом деле является только предположением, но которое, если я прав, придаст это большое количество микробов. Адам прослушал. - Вам никогда не приходило в голову, почему было дано старое название "Логово Белого Червя"? Мы знаем, что раньше называли червем; но почему белый?

"Я действительно не знаю, сэр; Я никогда не думал об этом. Я просто принял это как должное".

- Я тоже сначала - давным-давно. Но позже я озадачил свой мозг не просто так".

- А в чем причина, сэр?

"Просто и исключительно потому, что змея или червь были белыми. Мы недалеко от графства Стаффорд, где зародилась большая промышленность по обжигу фарфора. Стаффорд во многом обязан своей богатой крупной добычей редкой фарфоровой глины, которые время от времени находят в нем. Эти залежи со временем довольно сильно истощаются; но на протяжении столетий авантюристы из Стаффорда искали особую глину, как фермеры и представители из Огайо и Пенсильвания искали нефть. Любой, кто владеет недвижимостью, на которой можно найти фарфоровую глину, находит своего рода золотую жилу".

- Да, потом... Молодой человек выглядел озадаченным.

"Первоначальный так называемый "Червь", от которого и произошло название этого места, должен был найти прямой путь вниз к болотам и грязевым ямам. Теперь глина легко проницаема, истонченное отверстие, вероятно, пробило слой фарфоровой глины. Когда путь будет проложен, он станет дорогой для Червя. Но поскольку для подъема на такую большую высоту требуется много тяги, часть глины прилипает к его грубой коже от истирания. Путь вниз, должно быть, был легким делом, но подъем был другим, и когда случилось чудовище, вызываемое в мире, оно будет первым после контакта с белой глиной. должности и названия, не имеющие никакого загадочного значения, а только факт. Итак, если это предположение верно - а я не понимаю, почему бы и нет, - то здесь должно быть место рождения ценной глины - возможно, высокой степени.

Комментарий Адама понравился пожилому джентльмену.

- У меня на душе, сэр, вы нашли - или, вернее, вопросли - великую истину.

Сэр Натаниэль продолжал бодро. "Когда ваш мир коммерции осознает ваши находки, будет также хорошо, если ваше право собственности будет надежно защищено. Если кто и заслуживал такую награду, так это ты".

С помощью своего друга без промедления Адам закрепил недвижимость. Затем он пошел к собственному дяде и рассказал ему об этом. Мистер Солтон был рад свойствам, что молодой его родственник уже является наследником такого прекрасного поместья, который дало ему важный статус в графстве. Он с тревогой расспрал о Мими и о делах Белого Червя, но Адам успокоил его.

На следующее утро, когда Адам подошел к своему хозяину в курирующую, сэр Натаниэль его назначил, как он намерен действовать в отношении определения своего обета.

"Это трудное дело, за которое вы взялись. Уничтожить такое чудовище - это что-то вроде одного из подвигов Геракла, поскольку не только его размер, вес и способность использовать их малоизвестными способами против вас, но одна только оккультная сторона представляет собой непреодолимую трудность. Червь уже повелевает всем явлениям, кроме огня, и я не понимаю, как можно использовать огонь для атаки. Не исключено, что в захоронение необходимо было бы вложиться обычным образом, и вы не смогли бы его догнать. - добавил он учтиво.

- Есть, сэр. Но, конечно, оно может не выдержать проверку на практике".

- Могу я узнать идею?

"Ну, сэр, это был мой аргумент: во время чартистских проблем среди кругов производства была идея, что на Банк Англии собирается напасть. Соответственно, директор этого учреждения встретился со многими людьми, которые должны были знать, какие шаги следует ожидать, и в конце концов было решено, что устойчивая защита от огня - чего опасались - является неводой, а песок. Чтобы воплотить этот план в жизнь, по всему зданию был предусмотрен большой запас мелкого морского песка - того, который поглощался ветром и использовался для наполнения песочных часов, - особенно в местах, предполагаемых нападении, откуда его можно было использовать. .

"Я собираюсь доставить в рощу Дианы, как только он попадет в мое владение, огромное количество такого песка и воспользуюсь случаем, чтобы высыпать его в колодезь, который со временем засорится. Таким образом, леди Арабелла в образе Белого Червя вырезана от своего убежища. Дыра узкая, глубинная несколько сотен футов. Веса песка, который он может преследовать по самой себе недостаточности, чтобы препятствовать; но трение такого тела, воздействующего на него, было бы воспринято".

"Один момент. Какая польза от песка для разрушения?"

"Ничего, напрямую; но это будет удерживать тело на месте, пока оставшаяся часть моего плана не воплотится в жизнь.

- А что остальное?

"По мере того, как в колодец насыпают песок, можно также бросить большое количество динамита!"

"Хороший. Но как взорвется динамит, ведь вы, конечно, именно это и имеет в виду.

Адам Адам

- Не в наши дни, сэр. Это было подтверждено в Нью-Йорке. Около некоторых выработок была заложена тысяча фунтов динамита в запечатанных контейнерах. На последнем взорвался заряд пороха, и от сотрясения взорвался динамит. Это было самое лучшее. Те, кто не был экспертом по взрывчатым веществам, ожидали, что каждое оконное стекло в Нью-Йорке будет разбито. Но в самом деле взрыв не причинил вреда за обнаруженной территорией, хотя было заминировано шестнадцать акров скалы и остались нетронутыми только опорные стены и столбы. Все камни были разрушены".

Сэр Натаниэль одобрительно ред.

- Кажется, это хороший план, очень превосходный. Но если ему удастся разрушить столько футов пропасти, он может разрушить всю округу".

"И случилось его навсегда от чудовища", - добавил Адам, выходя из комнаты, чтобы найти свою жену.

ГЛАВА XXV. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

Леди Арабелла проинструктировала своих поверенных поторопиться с передачей Дианы Гроув, поэтому, не теряя времени, она случилась Адаму Солтону официально завладеть поместьем. После беседы со сэром Натаниэлем он предпринял шаги, чтобы начать претворять свой план в жизнь. Чтобы накопить необходимое количество мелкого морского песка, он приказал стюарду подготовить тщательно продуманную систему подкормки всех угодий. Огромная куча песка, привезенного из заливов на валлийском побережье, начала расти в глубине Рощи. Никто явно не подозревал, что он был там для какой-либо другой цели, за исключением той, что была роздана.

Леди Арабелла, которая одна могла догадаться, теперь была настолько поглощена супружеской погоней за Эдгаром Касуоллом, у которой не было ни времени, ни желания думать посторонние об этом. Она еще не выехала из дома, хотя официально передала имя.

Сделал за Рощей грубый сарай Адам из гофрированного железа, в котором он хранил свою взрывчатку. естественно, полностью готовым к своей большой оценке, когда наступит время, он теперь довольствовался ожиданием и, чтобы скоротать время, интересовался другими вещами - даже вырос змеем Касуолла, который все еще летал с высокими башнями Кастры. Регис.

Насыпь из мелкого песка разрослась до таких крупных размеров, что привело к замешательству судебных приставов и фермеров с Броу. Часовой расчет катаклизма быстро приближался. Адам желал - но тщетно - возможность, которая казалась вполне естественной, посещала Касуолл в башне Кастра Реджис. Наконец, впервые он встретился с леди Арабеллу, направлявшейся к Замку, поэтому набрался смелости à deux mains и попросил сопровождать ее. Она была рада, для ее целей, реализации его желания. Итак, вместе они вошли и нашли путь к башенке. Касуолл очень удивился, увидев, что Адам пришел к себе домой, но притворился довольным. Он так хорошо играл хозяина, что обманул даже Адама. Все началось на крышу башни, где он описал возникновение возникновения подъема и подъема воздушного потока, а также измерения скорости вращения воздушного потока, как они почти восстановились, среагировали на опускание или подъем воздушного потока. воздушный змей.

Когда леди Арабелла пошла домой с Адамом из Кастра-Реджис, она указала его, может ли она оказаться излишней с прибылью. Получив разрешение, она выяснила, что перед тем, как наконец исчезла рощу Дианы, где она жила так долго, у возникло желание обнаружить обнаружение колодца. Адам был действительно счастлив исполнить свое желание, но не из каких-то чувств, а потому, что он хотел дать какую-нибудь вескую и явную причину для проверки прохода Червя, которая устранила бы любые подозрения, связанные с его присутствием в помещении. Он привез из Лондона звуковой аппарат Кельвина с достаточной длинной струной для проверки возможной частоты. Проволока легко проходила по беговому колесу, и когда оно было закреплено над отверстием, он удовлетворился ожиданием максимально продолжительного времени для своего последнего опыта.

* * * *

Тем временем дела на Ферме Милосердия шли спокойно. Лилле, конечно, было одиноко в отсутствии кузена, но ровный уклад жизни продолжался для других, как и для других. После того, как прошел первый шок от расставания, все превратилось в привычное русло. Однако в одном отношении была заметная разница. Пока домашние условия твердости материи, Лилла довольствовалась тем, что отбросила амбиции и принялась за жизнь, которая увеличила ее столько, сколько она себя помнила. Но замужество Мими получилао ее задуматься; естественно, она тоже пришла к выходу, что у нее может быть пара. У нее не было особого выбора - в фермерском доме почти не было движения в супружеском закреплении. Она не одобряла личность Эдгара Касуолла и его борьбу с Мими напугала; но он, безошибочно, был превосходным парнем , очень лучшим, чего она ожидала. Это имеет большое значение для женщин, особенно для женщин ее класса. Так что в целом она удовлетворялась тем, что все идет своим чередом, и придерживалась решений.

Шло время, и у него внезапно появились ощущения, что вещи не приносят удовольствия. Она не могла закрыть глаза на некоторые тревожные факты, среди которых была роль леди Арабеллы и ее возрастающая близость с Эдгаром Касуоллом; а также его собственный холодный и надменный характер, так мало согласующийся с пылом, который лежит в основе мечтаний молодой девушки о счастье. Как все неизбежно заразится, если она выйдет замуж, она боялась подумать. В общем, эта перспектива не была для нее радостной, и она втайне желала, чтобы не случилось чего-нибудь, что нарушило бы нынешний порядок вещей.

Когда Лилла получила записку от Эдгара Касуолла с приходом на следующий день к чаю, ее сердце упало. Она не должна была бы отказывать ему или массовое-либо нежелание, которое он мог бы истолковать как неучтивость. Она скучала по Мими больше, чем можно было сказать или даже осмелилась подумать. До сих пор она всегда искала у своего кузена сочувствия, понимания и верной поддержки. Теперь и она, и все эти вещи, и тысячи других - нежных, исчезающих уверяющих, поддерживающих -ли. А вместо этого была ужасная ноющая пустота.

Весь день и вечер, а также следующее утро одиночества бедной Лиллы превратилось в агонию. Впервые она начала ощущать свою утрату, как будто все прежние чувства были лишь подготовкой. Все, на что она смотрела, все, что она помнила или о чем думала, наполнялось чувствами ощущений. Затем на вершине всего нового было чувство страха. Реакция чувства безопасности, окружавшего ее всю жизнь, на всегда не утихавшее опасение было временами чуть ли не выше, чем она могла бы вынести. Это так наполнило ее страхом, что у нее возникло навязчивое чувство, что она скорее умрет, чем выживет. Однако, как бы ни были ее собственные чувства, долг должен был быть выполнен, и, поскольку она была воспитана в первую очередь думать о долге, она приготовилась пройти, насколько это возможно, то, что было впереди.

Тем не менее, жестокая и продолжительная борьба за самообладание сказала Лилле. Она выглядела, как и оказалась, больной и слабой. Она действительно была в бессильном и упавшем состоянии, с черными кругами вокруг глаз, бледной губой, даже до дрожи и с чувствительной чувствительностью, которую она никак не могла подавить. Для нее было случайным случаем, что Мими отсутствовала, выявление ее любви раскрыла бы все темные причины и выявление неудовлетворительного состояния здоровья девушки. Лилла была совершенно не в состоянии сделать что-либо, чтобы избежать выпавшего на ее долю судебного разбирательства; но ее кузина, естественно, о своих прежних собраниях с мистером Касуоллом и о том, в каком состоянии они ее спасают, предприняла несколько шагов - даже решающих, если это было необходимо, - для предотвращения убийства.

Эдгар прибыл точно в применяемое время операции. Когда Лилла через большое окно увидела, как он приближается к дому, ее состояние нервного расстройства было жалким. Однако она взяла себя в руки и тщательно прошла собеседование на его предварительную оценку без каких-либо последствий изменений в своей обычной внешности и осанке. Его еще больше пугало то, что черная тень Уланги, которую она боялась, будет преследовать за своим хозяином. Бремя свалилось с ее разумом, когда он не сделал своего обычного скрытого обращения. Она также боялась, хотя и в меньшей степени, что леди Арабелла будет увеличиваться, вызывать ее неприятности, как раньше.

С присущей женщине предусмотрительностью в трудном положении она в Европе мебель для чайного стола, как тонкое указание на различия между ней и гостем. Она выбрала ожидание службы, а также всю выставленную еду самого скромного вида. Вместо того, чтобы поставить серебряный чайник и фарфоровую чашку, она поставила глиняный чайник, который обычно используется на деревенской кухне. Та же идея воплощена в чашках и блюдцах из толстого невзрачного делфта и в сливочниках намерения рода. Хлеб был простой цельнозерновой, приготовленной для приготовления пищи. Масло было хорошее, так как она сделала его сама, а варенье и мед были из ее собственного сада. Ее лицо сияло устремленным, когда гостья высокомерным взглядом опускала свидания. Это было потрясением для самой бедной девушки, потому что ей нравилось вести маленькое гостеприимство. но это не привело к другим удовольствиям.

Лицо Касуоллы было еще более застывшим и железным, чем когда-либо - его пронзительными глазами, естественно, с самого начала смотрели на ее насквозь. Ее сердце дрогнуло, когда она подумала о, что том последует, о том, что будет концом, когда это было только начало. В значительной степени защиты, хотя это произошло только сентиментальным, она принесла из своей комнаты фотографии Мими, своего дедушки и Адама Солтона, на которых она к этому времени уже привыкла смотреть с доверием, как на брата, которому она могла доверять. Она держала картины близко к сердцу, к содержанию ее руки, естественно, отклонялась, когда ее чувства стеснения, недоверия или страха приобретали высокую чувствительность, что становилось спокойнее, что, по ее мнению, было необходимо, чтобы помочь ей пройти через это испытание.

Старый Эдгар Кэсуолл был учтив и вежлив, даже задумчив; но охота через время, когда он обнаружил, что ее сопротивляемость его господству растет, он уходит от всех форм самоконтроля и оказывается в том же господстве, которое он демонстрировал ранее. Однако к этому она была подготовлена как прежний опыт, так и с участием боевого инстинкта внутри. Таким образом, по мере того, как шли минуты, оба развивались сила и сохраняли равенство, с которым они начали.

Без исключения психическая битва между двумя индивидуальностями возникла заново. На этот раз как положительные, так и отрицательные причины были в использовании человека. Женщина была одна и в плохом настроении, без поддержки; ничего не было в ее использовании, кроме воспоминаний о двух победоносных соревнованиях; Тогда как этот человек, хотя и без помощи, как прежде, ни леди Арабеллы, ни Уланги, был в полной силе, хорошо отдохнувшим и в процветающем положении. Поэтому неудивительно, что его природное превосходство было полной возможностью проявить себя. Он начал свой предвзятый взгляд с чувством силы, и, поскольку это естественно, возникает немедленное действие на девушку, он изящно все возрастающую уверенность в окончательной победе.

Через французское время решимость Лилли начала слабеть. Она обнаружила, что борьба была неравной, что она не могла приложить все усилия. обнаружена она была бескорыстным человеком, она не могла быть так хорошо избрана в свою собственную битве, как в битве, кого она любила и кому была предана. Эдгар увидел, как расслабились мышцы лица и брови, и почти опустились тяжелые веки, которые, как правило, ползли вниз во сне. Лилла предприняла отважные усилия, чтобы укрепить ослабляющие силы, но какое-то время безуспешно. Наконец наступил перерыв, который казался усилением стимулятора. В широкое окно она увидела, как леди Арабелла вошла в гладкие ворота фермы и направилась к выходу в холл. Она, как обычно, была одета в облегающее белое платье, которое подчеркивало ее худощавую, извилистую фигуру.

Это зрелище сделало для Лиллы то, чего не могли сделать никакие добровольные нагрузки. Глаза ее сверкнули, и в одно мгновение она увидела, как будто в ней вдруг развернулась новая жизнь. Появление леди Арабеллы в ее обычной беспечной, надменной и надменной манере усилило эффект, так что, когда они встали близко друг к другу, битва завязалась. Мистер Кэсуолл тоже воодушевился ее приходом, и к нему вернулись все мастерство и сила. Его взгляды, усиленные, заключаются в более явном впечатлении, чем это было замечено в тот день. Лилла, республика, наконец была подавлена его господством. Ее лицо становилось то красным, то бледным - неистово красным и жутко бледным - быстрыми поворотами. убеждены, ее силы ушли. Ее колени подогнулись, и она буквально опустилась на пол, когда, к ее удивлению и радости, в комнату вошла Мишлами, то бегропливоя и тяжелодыша.

Лилла бросилась к ней, и они сплели руки. При этом новое чувство силы, большей, чем Лилла когда-либо видела в ней, видимо, оживило ее кузину. Его рука надевает по воздуху перед Эдгаром Касуоллом, естественно, отбрасывая его назад все больше и больше с каждым движением, пока, наконец, его поверхность, не швырнуло в дверь, которую оставила открытый вход Мими, и он не потерял во всем росте на гравий . путь без.

Затем наступила богатая и полная крах Лиллы, которая беззвучно опустилась на пол.

ГЛАВА ХХVI. ЛИЦО К ЛИЦУ

Мими очень расстроилась, когда увидела распростертую кузину. несколько раз в жизни она видела Лиллу на грани обморока, но никогда не теряла сознание; и теперь она испугалась. Она бросилась на колени рядом с Лиллой и по восстановлению ее, растирая руки и привлекла к ответственности другие общеизвестные меры пресечения. Но все ее усилия были тщетны. Лилла по-прежнему лежит бледная и бесчувственная. На самом деле, с каждым мгновением она выглядела все хуже; грудь ее, вздымавшаяся от напряжения, замерла, а бледность лица стала мраморной.

При последовательных изменениях страховки Мими рос, пока полностью не владеет ею. Ей удалось совладать с собой лишь настолько, что она не закричала.

Леди Арабелла появляется за Касуоллом, когда он достаточно оправился, чтобы войти и пойти - хотя и спотыкаясь - в адаптации Кастра Реджис. Когда Мими осталась наедине с Лиллой и нуждалась в усилии, она изящна, слабость и задрожала. О себе она приписала эту внезапную перемену погоды - на мгновение стало очевидным, что приближается буря.

Она подняла голову Лиллы и положила ее на свою теплую молодую грудь, но все напрасно. Холодная белая черта пронзила ее, и она совершенно потеряла сознание, когда до нее дошло, что Лилла скончалась.

Сумерки постепенно сгущались, сгущались сумерки, но Мими, естественно, не замечала и не заботилась. Она сидела на полу, обхватив руками тело девушки, которую любила. Небо становилось темнее и чернее по мере того, как надвигающаяся буря и приближающаяся ночь объединяют свои силы. И все же она сидела - одна - без слез - не в силах думать. Мими неведомая, как долго она так просилась. Хотя по закону, что прошли века, прошло не больше получаса. Она внезапно пришла в себя и с удивлением обнаружила, что дедушка не вернулся. Некоторое время она лежала тихо, думая о ближайшем прошлом. Рука Лиллы все еще была в ее руке, и, к ее удивлению, она все еще была теплой. Как-то это помогло ее осознанию, и без особого акта воли она встала. Она зажгла лампу и выполнила на кузину. В том, что Лилла мертва, сомнений не было; но когда свет лампы падал на ее глаза, они, естественно, смотрели на Мими с пристальным вниманием, со значением. В этом состоянии мрачного одиночества к ней пришла новая решимость, и она росла и росла, пока не превратилась в твердую, соединяющую цель. Она встретится с Касуоллом и призовет его к ответу за проданную Лилли - так она называла это про себя. Она также предпримет шаги - чтобы отомстить за роль, которую взяла на себя леди Арабелла.

В таких настроениях она зажгла все лампы в комнате, взяла из своей комнаты воду и белье и принялась за благопристойное приведение в порядок тела Лиллы. это заняло греческое время; но когда все было кончено, она надела шляпу и плащ, потушила свет и тихонько отправилась в Кастра-Реджис.

Когда Мими приблизилась к Замку, она не увидела никаких огней, кроме тех, что были в комнате с башней и вокруг нее. Свет показал, что мистер Касуолл был здесь, поэтому она вошла через дверь в холл, которая, как обычно, была открыта, и на ощупь взошла на лестнице в вестибюле комнаты. Дверь была приоткрыта, и свет изнутри ярко сиял через проем. Она увидела Эдгара Кэсуолла, который беспокойно ходил взад и вперед по комнате, сцепив руки за спиной. без стука открыла дверь и вошла в комнату. Когда она вошла, он неожиданно и удивленно посмотрел на нее. Она не сделала ни замечания, ни комментария, но продолжала смотреть неподвижно, как он заметил при ее выражении.

Некоторое время воцарилась тишина, и оба стояли, глядя друг на друга. Мими заговорила первой.

"Ты убийца! Лилла мертва!

"Мертвый! Боже! Когда она умерла?"

- Она умерла сегодня днем, сразу после того, как ты ее оставил.

"Ты уверен?"

- Да, и ты тоже - или должен был бы быть. Ты убил ее!

"Я убил ее! Будь осторожен со своими словами!"

"Как Бог видит нас, это правда; и вы это знаете. Вы пришли на Ферму Милосердия нарочно, чтобы сломить ее - если бы могли. И сообщница вашей вины, леди Арабелла Марч, прибыла с той же целью.

- Будь осторожна, женщина, - горячо сказал он. "Не используй такие имена таким образом, или ты пострадаешь за это".

"Я страдаю за это - страдал за это - буду страдать за это. Не за то, что сказал правду, как я, а за то, что вы двое двое с дьявольской злобой убили мою ненаглядную. Наказания должны бояться вы и ваш сообщник, а не я.

"Заботиться!" - сказал он снова.

- О, я не боюсь ни вас, ни вашего сообщника, - ответила она бойко. "Я согласен с постоянным словом, которое я сказал, каждый поступок, который я сделал. Более того, я верю в Божью справедливость. Я не боюсь молотьбы Его двери; если нужно, я сам управляю колесами в движении. Но вы не заботитесь о Боге и не верите в Него. Твой бог - твой большой коршун, который пугает птиц целой округи. Но будьте уверены, что Его рука, когда она поднимается, всегда реализуется в возникающее время. Может быть, ваше имя звучит прямо сейчас на Большом суде присяжных. Покайся, пока еще есть время. Счастливы вы, если вам будет позволено войти в эти массивы чертоги в сопровождении ангела с чистой душой, чей голос должен только прошептать одно слово полиции, и вы исчезнете навеки в вечных муках".

Внезапная смерть Лиллы вызвала ужас у друзей и доброжелателей Мими. Такая трагедия была совершенно неожиданной, так как Адам и сэр Натаниэль ожидали, что место Белого Червя обрушится на них самих.

Адам, перед тем как поставить свою жене свободу следовать своей собственной инициативе в отношении Лиллы и ее, занялся захватом колодца, подготовленным для этой цели мелким песком, позаботившись о том, чтобы через установленные промежутки времени использовалось количество динамита. , чтобы быть готовым к последнему взрыву. Под его непосредственным надзором приходится рабочий отряд, и вместе с ним Натаниэль, приехавший специально для этой цели, и все они теперь направлены на Малом холме.

Мистер Солтон тоже проявлял большой интерес к работе и постоянно входил и выходил, ничто не ускользало от внимания.

С тех пор, как она вышла замуж за Адама и они переехали в Роковую Башню, Мими скована страхом перед ужасным монстром в Роще Дианы. Но теперь она больше не боялась этого. Она смирилась с тем, что по собственному желанию приняла облик леди Арабеллы. Ей еще предстояло упрекнуть и упрекнуть ее за участие в несчастье, постигшем Лиллу, и за участие в ее смерти.

Однажды вечером, когда Мими вошла в свою комнату, она подошла к окну и бросила весь жадный взгляд на круг обзора. Один только взгляд убедил ее, что Белого Червя in propria persona не видно. Поэтому она села на подоконник и наслаждалась видом, от которого так долго была отрезана. Горничная, прислуживавшая ей, сказала ей, что мистер Солтон еще не вернулся домой, так что она могла свободно наслаждаться роскошью тишины и сырья.

Выглянув в окно, она увидела что-то тонкое и белое, движущееся по проспекту. Ей показалось, что она узнала фигуру леди Арабеллы, и она чувствительно отпрянула за занавеску. Убедившись, несколько раз выглядывая, что дама ее не видела, она стала внимательнее присматриваться, вся ее чувствительная ненависть хлынула обратно при виде ее. Леди Арабелла двигалась быстро и крадучись, время от времени оглядываясь назад и по сторонам, невероятно боялась, что за ней последуют. Это натолкнуло Мими на мысль, что она замышляет что-то нехорошее, поэтому она приняла решение о повторных случаях и понаблюдать за ней более подробно.

Поспешно надев темный плащ и шляпу, она сбежала вниз и выбежала на аллею. Леди Арабелла переехала, но блеск ее белого платья все еще виднелся среди молодых дубов вокруг ворот. Скрываясь в тенях, Мими раскрывается за ней, стараясь не подходить слишком близко, чтобы не наблюдать подозрений у другого, и смотрела, как ее добыча идет по дороге в соответствии с Кастра Реджис.

Она неуклонно шла сквозь мрак деревьев, полагая на то, что блеск белого платья удерживает ее правильно. Лес начал густеть, и вскоре, когда дорога расширилась, а деревья отошли далеко назад, она потеряла из виду какие-либо признаки своего места нахождения. В нынешних условиях она не могла сделать что-либо еще, поэтому, подождав французское время, все еще скрывалась в тенях, чтобы посмотреть, ли она еще раз увидеть белое платье, она медленно решила идти к Кастра-Реджису. и доверься основным случаям, чтобы снова найти след. Она шла медленно, принимая во внимание каждую осень и тень, чтобы скрыться.

Наконец, она вошла в замочную скважину, откуда были скрыты ворота башни, так и не увидев больше леди Арабеллы.

Между тем, большую часть времени, пока Мими Солтон осторожно двигалась во мраке, на самом деле ее преследовала леди Арабелла, которая заметила, как она вышла из дома, и никогда больше не теряла с ней связи. Это был случай, когда на охотника охотились. Какое-то время посещали повороты Мими, постоянно мешавшие встречам, доставляли леди Арабелле некоторые неприятности; но когда она приблизилась к Кастра Реджис, возможности спрятаться больше не было, и странное двойное преследование быстро возвращалось.

Когда она увидела, что Мими стоит у дверей холла Кастра Реджис и поднимается по ступенькам, она раскрывается за ней. Когда Мими вошла в темный зал и на ощупь поднялась по лестнице, все еще, как ей кажется, следуя за леди Арабеллой, последняя продолжала идти. Когда они стали вестибюля с башней, Мими поверила, что цель ее поисковика впереди.

Эдгар Кэсуолл сидел во мраке больших комнат, время от времени проявляя любопытство, когда плывущие облака падают немного света падают с пронесшегося бурей неба. Но сейчас его особо не интересует. С тех пор, как он узнал о смерти Лиллы, мрак его раскаяния, подчеркнутый упреками Мими, сделал еще более безнадежным его жестокий, эгоистичный, угрюмый характер. Он не слышал ни звука, потому что его старые способности казались оцепенелыми.

Мими, подойдя к двери, которая стояла приоткрытой, легонько постучала. Он был так легок, что не достиг ушей Касуолла. Затем, взяв себя в руки обеими руками, она смело толкнула дверь и вошла. Когда она это сделала, ее сердце упало, потому что теперь она оказалась лицом к лицу с трудностью, которая не пришла ей в голову в состоянии ее душевного смятения.

ГЛАВА XXVII - НА КРЫШЕ БАШНИ

Надвигающаяся буря уже проявляла себя не только в масштабах природы, но и в сердцах и натурах людей. Электрические выбросы в небе и на море воспроизводятся у животных всех видов, и в особенности у самого высокого типа из всех - наиболее восприимчивого - наиболее восприимчивого. Так было и с Эдгаром Касуоллом, несмотря на его эгоистичный характер и хладнокровие. Так было и с Мими Солтон, несмотря на ее бескорыстную, неизменную преданность тем, кого она любила. Так было даже с леди Арабеллой, которая руководила принадлежностью к первобытной змеи, несла в себе постоянно меняющиеся желания и обычаи женственности, которая всегда старая и всегда новая.

Эдгар, переведя взгляд на Мими, снова принял апатичную позу и угрюмое молчание. Мими тихонько села немного в сторону, где наблюдалось за продвижением приближающихся бури и изучением ее появления по всей видимости кругу окрестности. Она была в более ярком и лучшем расположении духа, чем она была в течение многих прошлых дней. Леди Арабелла по депрессии скрывается за теперь открытой дверью.

Снаружи облака становились все гуще и чернее по мере приближения центра бури. Силы, из которых рождаются молнии, были еще разлучены, и безмолвие природы провозглашало затишье перед бурей. Индивидуальный эффект нарастающей силы. В нем росло какое-то дикое ликование, какое он иногда бывает перед Иерусалимом. Осознав это, он поднял голову и увидел Мими. Он был во власти чувства большего, чем он сам; в том настроении, в котором он был, он осознавал необходимость какого-то отчаянного поступка. Он был теперь совершенно безрассуден, и так как Мими имело место происшествия с ним в воспоминании, которое гнало его вперед, хотел, чтобы она тоже была завершена в этом деле. Он не знал о назначении леди Арабеллы и думал, что был далек от всего, что и интересы разделял, - наедине с дикими стихиями, которые бились до ярости, и с женщиной, которая боролась с ним. и победил его, и на кого он излил всю меру своей самонадеянности.

Дело в том, что Эдгар Кэсуолл был если не пострадал, то почти на грани. Безумие в своей первой стадии - мономании - есть несоразмерность. Пока это обычное явление, это не всегда наблюдается, невдохновленный наблюдатель должен иметь дело с людьми. Но в мономании ошибочная вероятность выпячивается таким образом, что это нельзя отрицать. Он отодвигает, затемняет или заменяет что-то другое - так же, как головка булавки, помещенная перед отдельными радужными корпусами, перекроет весь объем обзора. Самая обычная форма мономании обычно имеет то же самое, что и начало, от которого страдал Эдгар Касуолл, - напряженное представление о собственной важности. Алиенисты, тщательно изучающие этот вопрос, вероятно, опасаются о человеческом отщеславии и его последствиях больше, чем обычные люди. Психическое расстройство Касуолла было несложно определить. В каждом приюте полно таких случаев - у мужчин и женщин, которые по своей природе эгоистичны и эгоистичны, так оценивают для себя полную чувствительность, что все остальные изменения в жизни становятся подчиненными. Болезнь сама по себе дает материал для самовозвеличивания. Когда упадок наступает по природе гордую, эгоистическую и тщеславную, не обладающую ни привычкой, ни привычкой к самоограничению, развитие болезни происходит быстрее и снижается более дальних пределов. Именно такие люди проникаются идеями, что они обладают качествами Всемогущего - даже что они сами являются Всемогущим.

У Мими возникло подозрение - вернее, может быть, интуиция - истинного положения вещей, когда она услышала его речь и в то же время заметила ненормальный румянец на его лицемерные и закатившиеся глаза. Говорили об отсутствии целеустремленности, которое она, конечно, не замечала прежде всего, - быстрое, судорожное высказывание, которое больше характерно для душевнобольных, чем для людей с интеллектуальным равновесием. Она была немного напугана не только его мыслями, но и его отрывистой манерой выражать их.

Касуолл подошел к двери, ведущей к башенной лестнице, по которой можно было подняться на крышу, и заговорил властным тоном, один только тон которого вызывает ее ощущение себя вызывающе.

"Приходи! Я хочу тебя."

Она инстинктивно отпрянула - она не привыкла к такому высказыванию, тем более к такому тону. Ее ответ на новый конкурс.

"Почему я должен идти? Зачем?"

Он не сразу ответил - еще одно свидетельство его непомерного эгоизма. Она повторила свои вопросы; привычка вновь заявила о себе, и он сказал, не думая слова, которые были в его сердце.

- Я хочу, чтобы вы, если будете так добры, пошли со мной на крышу башни. Меня очень интересуют некоторые эксперименты с процветанием, которые были бы для вас, если не удовольствие, то, по случаю, новый опыт. Вы бы увидели то, что иначе было бы не так просто увидеть".

- Я приду, - просто ответила она. Эдгар разворачивается к лестнице, она разворачивается за ним.

Ей не нравилось оставаться одной на такой высоте, в таком месте, в темноте, когда вот-вот разразится буря. Самого себя она не боялась; все, что было, как произошло с ее двумя победами над ним в борьбе воль. Кроме того, исчезло и более недавнее подозрение - его сумасшествие. В разговоре за последнюю минуту он казался таким рассудительным, таким ясным, таким неагрессивным, что она уже не видела повода для сомнений. Она была так довольна, что даже когда он протянул руку, чтобы круто направить ее к узкой лестнице, она взяла ее без раздумий самым обычным образом.

Леди Арабелла, прибыв в вестибюле за дверью, слышала каждое заседание по приговору и взысканию по немецкому взысканию. Ей очевидно, что между двумя, еще недавно враждебно настроенными друг к другу, произошло языковое сближение, и это приводило ее в ярость. Мими мешала ее планам! Она позаботилась о том, чтобы схватить Эдгара Касуолла, и не могла допустить даже самой быстрой и презрительной с стороны стороны, которая могла бы быть от его личности от главного. Когда она узнала, что он хотел, чтобы Мими пошла с ним на крышу, и что она согласилась, ее ярость перешла границу. Она забыла о какой-либо опасности, которая могла возникнуть при посещении такого незащищенного места в такое время, и обо всех вторичных степенях опасности и стала их предупреждать. Она украдкой и бесшумно пролезла в калитку и, поднявшись по лестнице, вышла на крышу. Было жутко холодно, потому что свирепые порывы бури, охватившей башню, беспрепятственно проникали во все стороны, свистели на острых углах и пели вокруг дрожащего заслонки. Веревка воздушного змея и проволока, управляющая полозьями, издавала сборище странных звуков, которые каким-то образом, возможно, из-за окружавшей их ярости, действовавшей на их поверхность, слились в некую гармонию - подходящую аккомпанемент к трагедии, которая, очевидно, вот- вот начнется. начать.

Сердце Мими сильно забилось. Непосредственно перед выходом из подбашенной камеры у него был шок, от которого она не могла избавиться. Огни комнаты на мгновение открылись, когда они отключились, Эдгара, сосредоточенное, как это было всякий раз, когда он собирался использовать свою месмерическую силу. Теперь черные брови образовывали на лице его густую линию, из-под которой зловеще блестели и сверкали глаза. Мими осознала опасность и приняла вызывающую позу, которая уже сотрудничала с Европой. И она хотела быть во всеоружии.

Небо теперь было несколько светлее, чем раньше. Либо вдалеке сверкала молния, отблески которой уносились бегущими облаками, либо собранная сила, хотя и не разбившаяся еще на молнию, имеет значение зачаточной силы света. обнаружено, что это действует как на мужчину, так и на женщину. Эдгар, вероятно, полностью попадает под его исключение. Его дух был неистовым, его ум возвышенным. он был в нежелательном состоянии; безумнее, чем он был ранее в ночь.

Мими, стараясь держаться от него, как можно дальше, прошла по каменному полубашне башни и нашла нишу, скрыв ее. Это было недалеко от раскрытия леди Арабеллы.

Эдгар, оставшись таким образом в одиночестве в центре башни, оказался в полной мере своим хозяином, что только усилило его безумие. Он знал, что Мими совсем близко, хотя и потерял ее из виду. Он говорил громко, и звук его собственных голосов, хотя и уносился от него порывистым ветром, так же быстро, как произносились слова, естественно, еще больше возвышал его. Даже ярость стихий вокруг него, казалось, добавляла ему экзальтации. Очевидно, что эти проявления представляют его собственную воле. Он достиг вершин своего безумия; это было бы непосредственным случаем выполнения его поручения. Он громко закричал:

"Иди ко мне! Теперь ты увидишь, что ты презираешь, против чего воюешь выше. Все, что ты видишь, мне - и тьма, и свет. Я говорю вам, что я любого другого, кто есть, был или будет. Владыка Зла поднялся на высоту и показал все царства земли, он забыл то, что, по его мнению, не сделал мог никто другой . , что он рассеет те черные тучи, которые устремляются вверх и сгущаются вокруг нас.

Пока он говорил, откуда он прибыл в область башни, откуда вылетел гигантский воздушный змей и поднялся бегуны. Мими смотрела, потрясающе и боясь заговорить, чтобы не спровоцировать какое-нибудь бедствие. В нише леди Арабелла сжалась в пароксизме страха.

Эдгар взял маленькую деревянную коробку через отверстие, в которой проходила проволока бегунка. Это, очевидно, осуществилось в движении какого-то механизма, начало развернулось звук, похожий на жужжание. С одной стороны ящика парило что-то похожее на кусок тугой ленты, которая трещала и трещала на ветру. Несколько секунд Ми видела, как он несся по провисшей стропе к воздушному змею. Приблизившись к нему, разгромился треск, и внезапно из каждой щели в ящике вырвался свет. Потом по лопнувшей ленте вспыхнуло быстрое пламя, засиявшее ярким светом, светом таким образом, что вся территория вокруг выделялась на фоне черных гонимых туч. Несколько секунд затем внезапно исчезают в черноте вокруг. Это была просто магниевая лампочка, зажженная механизмом внутри коробки и поднесенная к воздушному змею. Эдгар был в состоянии бурного возбуждения, кричал и вопил весь голос и приплясывал, как кризисий.

Это было больше, чем можно было ожидать, выдержав любопытную двойственную натуру леди Арабеллы - омерзительный элемент в ее розе торжествовал, и она отказалась от всякой мысли о браке с Эдгаром Касуоллом, дьявольски злорадствуя при мысли о месте.

Она должна заманить его в нору Белого Червя, но как? Она осмотрелась и быстро приняла решение. Все мысли мужчины были поглощены его чудесным растительным змеем, предметы он хвастался, чтобы очаровать ее воображаемую соперницу Мими.

В тот же миг она скользнула к колесу, на котором была намотана нить воздушного змея. Ловкими ощущениями она сняла его, взяла с собой, наматываясь на ходу проволоку, таким образом сохраняя связь с смертностью змеем. Потом она быстро скользнула к калитке, через которую прошла, запирая за собой ворота.

Вниз по внутренней лестнице она быстро сбежала, отпустив проволоку от колеса, которая бережно несла, и, миновав переднюю дверь, со всей быстротой понеслась по проспекту. Вскоре она дошла до своих ворот, побежала по аллее и открыла свой ключом железную дверь, ведущую к колодцу.

Она обнаружила себя довольной собой. Все ее планы созрели или уже созрели. Мастер Кастра Реджис был в пределах ее досягаемости. Женщина, причиной которой она опасалась, Лилла Уотфорд умерла. Действительно, все было хорошо, и она почувствовала, что могла бы немного остановиться и отдохнуть. Она сорвала с собой лихорадочными ощущениями, в полной мере наслаждаясь своей естественной свободой, в животном восторге вытянула свою стройную фигуру. Потом легла на диван - ждать свою жертву! Жизненная кровь Эдгара Касуолла более чем удовлетворит ее в какое-то время.

ГЛАВА XXVIII. РАЗГОРАНИЕ БУРИ

Когда леди Арабелла по обыкновенному обыкновению бесшумно уползла прочесть, двое других упоминали время обнаружения на своих местах на вершинах: Касуолл, потому что ему нечего было сказать, Мими, потому что ей было что сказать и она хотела найти свои мысли в порядке. . Долгое время, которое является бесконечным, между ними царила тишина. Наконец Мими начала - она была установлена, как действовать.

"Г-н.

Касуолл что-то сказал в ответ, но его слова унесло штормом. Однако одна из ее целей была достигнута: теперь она точно знает, где он находится на крыше. Поэтому она приблизилась к тому факту, что прежде всего снова заговорила, повысив голос почти до крика.

"Калитка закрыта. Пожалуйста, демократии его. Я не могу выбрать".

Говоря это, она тихо перебирала револьвер, который Адам далей на всякий случай и который теперь лежит на груди. Она обнаружила, что попала в клетки, как крыса в капкан, но не хотела, чтобы ее взяли в невыгодное положение, что бы ни случилось. Касволл тоже почувствовал себя в ловушке, и весь звериный дух в нем поднялся на крайний случай. Голосом, хриплым и грубым - очень похожим на тот, который можно услышать, когда муж избивает жену в трущобах, - он прошипел, его слоги прорезали рев бури:

- Вы пришли по собственной воле - без разрешения и даже без просьбы. Теперь ты можешь остаться или уйти, как хочешь. Но вы должны управлять им сами; Я не буду иметь к этому никакого отношения".

ответ был воспринят с опасной учтивостью

"Я собираюсь. Вините себя, если вам не нравится время и манера. Осмелюсь обследоваться, что Адам - мой муж - скажет вам об этой паре слов!

"Пусть случится, и будь он проклят, и ты тоже! Я покажу тебе свет. Вы не можете сказать, что не происходит, что происходит".

Говоря это, он зажигал еще одну частицу магниевой ленты, которая давала ослепляющий свет, в котором было ясно различимо все, вплоть до мельчайших деталей. Это как раз подходило Мими. Она произвела внимание на калитку и ее крепление еще до того, как погас свет. Она вынула револьвер и выстрелила в замок, который в тот же миг содрогнулся, осколки разлетелись во все стороны, но, к счастью, никому не причинив вреда. Потом толкнула калитку и сбежала по узкой лестнице к двери в холл. Открыв и ее, она побежала по аллее, не снижая скорости, пока не выстрелилась у дверей Малого Холома. Дверь сразу открылась на ее звонок.

- Мистер Адам Солтон дома? она указана.

- Он только что вошел, несколько минут назад. Он поднялся в кабинете, - ответила служащая.

Она сразу побежала наверх и присоединилась к нему. заметил, он заметил облегчение, увидев ее, но внимательно всмотрелся в ее лицо. Он видел, что она чем-то озабочена, поэтому подвела ее к дивану у окна и сел рядом с ней.

- А теперь, дорогой, расскажи мне все об этом! он сказал.

Она, затаив дыхание, пробежала по всем подробностям своих приключений на крыше башни. Адам внимательно проверял, помогая ей, чем мог, и не смущая ее никакими расспросами. Его задумчивое молчание очень помогаето ей, освобождение собирает и упорядочивает свои мысли.

- Завтра я должен пойти к Касуоллу и послушать, что он скажет по этому поводу.

- Но, дорогая, ради меня не ссорьтесь с мистером Касуоллом. В последнее время у меня было слишком много испытаний и боли, чтобы желать, чтобы они усилились из-за беспокойства о тебе.

-- Ты не станешь, дорогая, если я помогу, -- дай, -- версии сказал он и поцеловал ее.

Затем, чтобы заинтересовать ее, чтобы она могла забыть беспокоившие ее страхи и повышенное внимание, он начал обращать внимание на ее приключения, проявления проницательности, которые привлекали и измеряли ее внимание. В настоящее время, между прочим , он сказал:

"Это опасная игра, которую затевает Касволл. Мне кажется, что этот молодой человек - хотя он, кажется, и не подозревает об этом - рискует упасть!

"Как мило? Я не понимаю."

"Воздушный змей, летящий в такую ночь из таких мест, как башня Кастра Реджис, по меньшей мере опасен. Это не просто уход за смертью или другим несчастным случаем от силы, но это приносит молнию туда, где он живет. Возникают облака, которые поднимаются здесь, - все они устремляются к самому высокому восприятию, - обязательно превращается в вспышку молнии. Этот воздушный змей находится на берегу океана и обязательно привлечет молнию. Его шнур проложил для него дорогу, по которой он может путешествовать по земле. Когда он придет, он ударит по вершине, значительно превышающей целый артиллерийский парк, и разнесет Кастра-Реджис по кусочкам. Куда он пойдет после этого, никто не может сказать. Если и будет какой-нибудь металл, по возможности он сможет двигаться, то он не только увидит дорогу, но и будет самой дорогой".

"Не случайно ли находиться на берегу, когда такое происходит?" она указана.

- Нет, маленькая женщина. Это было бы самое безопасное место из всех возможных, пока человек не столкнулся с причиной возникновения тока.

- Тогда позвольте нам выйти замуж. Я хочу не подвергаться какой-либо глупой опасности или, тем более, просить вас об этом. Но, конечно, если открытое место безопаснее всего, то это место для нас.

Не говоря ни слова, она снова надела скиннутый плащ и маленькую, облегающую чепчик. тоже надел шапку и, увидев, что его револьвер в порядке, подал руку, и они вместе вышли из дома.

- Я думаю, лучшее, что мы можем сделать, это обойти все места, замешанные в этом деле.

- Хорошо, дорого, я готов. Но, если вы не возражаете, мы могли бы сначала в Мерси. Я беспокоюсь за дедушку, и мы могли бы видеть, что пока, в происходящем случае, там ничего не случилось.

Так они пошли по высокой дороге вдоль вершины Брова. Ветер здесь был очень сильным и производил странный гулкий шум, когда дул высоко над головой; хотя и не звук треска и разрыва, когда он проезжал через леса высоких стройных деревьев, которые росли по обе стороны дороги. Мими едва держалась на ногах. Она не боялась; но сила, против которой она вышла, давала ей хороший повод крепко держаться за мужа.

В "Мерси" никого не было - по всему случаю, весь свет был выключен. Но для комнат Мими, подключенных к ночным рутинным домам, были явные признаки того, что все в порядке, за случайной аварии первого на этаже, где шторы были допущены. Мими не следовало смотреть на это, думать об этом. Адам квалифицирован ее боль, потому что он очень интересовался бедной Лиллой. Он наклонился и поцеловал ее, а затем взял ее руку и крепко сжал ее. Так они прошли вместе и вернулись на большую дорогу, ведущую к Кастре Реджис.

У ворот Кастра Реджиса они были особенно осторожны. Подойдя ближе, Адам наткнулся на проволоку, которую леди Арабелла оставила на земле.

У Адама перехватило дыхание, и он сказал тихим, серьезно шепотом:

- Не хочу пугать тебя, Мими, дорогая, но везде, где этот провод, опасность.

"Опасность! Как?"

"Этот путь, поедет молния; в любой момент, даже сейчас, пока мы говорим ищем, на нас может броситься страшная сила. Беги, дорогая; вы знаете дорогу туда, где авеню проходит с шоссе. Если вы увидите какие-либо следы проводов, держитесь от него подальше, ради бога. Я присоединяюсь к вам у ворот.

- Ты собираешься идти по этому проводу один?

"Да, дорогой. Для этой работы достаточно одного. Я не теряю ни минуты, пока не буду с тобой.

"Адам, когда я вышла с тобой на открытое пространство, моим главным желанием было, чтобы мы были вместе, если что-то серьёзно. Ты же не откажешь мне в этом праве, правда, дорогая?

"Нет, дорогая, ни того, ни другого права. Слава Богу, что у моей жены есть такое желание. Прийти; мы пойдем вместе. Мы в руках Бога. Если Он пожелает, мы будем вместе в конце, когда бы и где бы это ни было".

Они взяли след провода на ступеньках и пошли по проспекту, стараясь не задеть его ноги. Это было достаточно легко проследить, потому что проволока была если и не яркой, то однотонной и виднелась ясной. Они идут за ним из ворот и приходят на проспект Рощи Дианы.

Тут лицо Адама омрачилось новой серьезностью, хотя Мими не видела причин для нового беспокойства. Это достаточно легко объяснилось. Сообщил о взрывоопасных работах, которые Адам рассматривает в отношении колодок, но этот вопрос скрывался от его жены. Когда они стояли возле дома, Адам предложил Мими вернуться на дорогу, причину наблюдать за ходом проводов, сказав ей, что может быть ответвление проводов, ведущее куда-то еще. Она должна была обыскать подлесок и, если найдет его, предупредить его аборигеном Австралии: "Ку-и-и!"

Пока они стояли вместе, сверкнула ослепительная вспышка молнии, которая на несколько секунд осветила всю площадь земли и неба. Это была только первая нота небесной прелюдии, за ней быстро последовали вспышки вспышки, а грохот и раскаты грома казались непрерывными.

Адам в ужасе притянул к себе жену и прижал ее к себе. Вероятно, он мог судить по промежутку между молнией и ударом грома, сердце бури было еще далеко, так что он не беспокоился об их безопасности. Тем не менее было очевидно, что шторм быстро движется в их прикреплении. Вспышки молнии случались все быстрее и быстрее, и все ближе друг к другу; раскаты грома были почти непрерывны, не прерывались ни на мгновенье - Адам то и дело смотрел в ту сторону, где воздушный змей натягивался и боролся со своим размером шнуром, но, конечно, тусклый вечерний свет обсуждал его внятно.

Наконец сверкнула вспышка ужаса столь яркая, что в ее свете природа, цель, направлена. Он просуществовал так долго, что было время различить его конфигурацию. Он казался могучим деревом, перевернутым, свисающим с неба. Вся территория окружена в углу взгляда была Доминика до блеска. Затем широкая огненная лента, естественно, обрушилась на башню Кастра-Реджис, как раз в тот момент, когда грянул гром. В ярком свете мог видеть, как башня трясется и дрожит, и, наконец, разваливается на части, как карточный домик. Прохождение молнии снова сделало небо темным, но голубое пламя упало вниз башни и с немыслимой быстротой, пробежав по земле в соответствии с рощи Дианы, достигло темного безмолвного дома, который в мгновение ока вспыхнул. пламя в сотне разных точек.

В тот же миг из дома донесся треск ломающихся или заброшенных деревянных конструкций, смешанный с быстрым криком, столь ужасающим, что Адам, без сомнений, мужественный, изящный, как его кровь превратилась в лед. Инстинктивно, несмотря на опасность и сознание ее, муж и жена взялись за руки и слушали, дрожа. Что-то творилось рядом с ними, таинственное, страшное, смертельное! Вопли продолжались, хотя и менее резко, как бы приглушенные. Посреди них раздался страшный взрыв, естественно, из глубины земли.

Пламя из Кастра-Реджис и из Рощи Дианы сделали все таким образом почти таким же светлым, как днем, и теперь, когда молния перестала сверкать, их глаза, неоослепленные, могли судить и о будущем, и о деталях. От жара горящего дома железные двери покоробились и рухнули. По-видимому, сами по себе они распахнулись и обнажили часть потребления. Солтоны теперь любили смотреть в комнате за ней, где зияла колодезная яма, глубокая узкая круглая пропасть. возвышенности поднимались мучительные вопли, становившиеся более ужасными с каждой прошедшей секундой.

Но не только душераздирающий звук почти парализовал бедную Мими от ужаса. То, что она увидела, было достаточно, чтобы завершить ее злыми мечтами до конца ее жизни. Все выглядело так, словно на него билось море крови. Каждый из взрывов поверхностно выбрасывал из колодца, похоже, это было жерло пушки, масса мелкого песка, перемешанного с кровью, и ужасная отвратительная слизь, в которой были большие массы разорванных и разорванных мяса и жира. По мере того, как взрывы продолжались, все больше и больше этой отвратительной массы взлетало вверх, большая ее часть снова падала назад. Многие из ужасных фрагментов наблюдали то, что было живым. Они дрожали, дрожали и корчились, как будто все еще присутствуют в мучениях, подозревают, что нескончаемый крик привел к ужасной гибели. Временами какая-то гора плоти вырывалась из узкого отверстия, как будто неизмеримая сила протолкнула его через отверстие, бесконечно меньше, чем он сам. Некоторые фрагменты были частично выявлены у человека, а другие - наиболее крупные и распространенные - чешуйчатой болезни, как у гигантской ящерицы или змеи. Однажды, в какой-то паузе или затишье, кипящее содержимое дыры поднялось наподобие бурлящего родника, и Адам увидел часть худой фигуры леди Арабеллы, вытолкнутую наверх среди массы крови и слизи. , и то, что выглядело так, как если бы это были внутренности монстра, разорванные в клочья. Несколько раз какие-то громадные массы выбрасывались через колодец с невообразуемой силой и, внезапно расширяясь по мере того, как они входили в большее пространство, открывая части Белого Червя, которые Адам и сэр Натаниэль видели, глядя на деревья своего присутствия изумрудно-зеленого цвета мерцают, как большие фонари в шторм.

Наконец взрывная сила, которая еще не была исчерпана, по-видимому, достигла главного запаса динамита, опущенного в червоточину. Результат Земля вдалеке вокруг дрожала и открывалась ожидание обнаружений пропастей, края которых сотрясались и падали, поднимались облака песка, которые падали и шипели в поднимающейся воде. Тяжело построенный дом трясся до основания. Огромные камни были выброшены вверх, как из вулкана, некоторые из них, большие массы твердого камня, квадратные и вырезанные остатки, сделанные человеческими руками, ломались и раскалывались в водопаде, казалось бы, расколотые какой-то адской нагрузкой. Возникли рядом с домом и, следовательно, как-то над дырой, из-за которой поднимались клубы пыли, пара и мелкого песка и нес ужасный смрад, вызывавший отвращение к взгляду, были вырваны с корнем и подброшены в воздух. . К тому времени пламя яростно вырвалось из всех руин, чрезвычайно опасно, что Адам схватил свою жену на руки и побежал с ней от ощущения пламени.

Кроме того, почти так же, как охват, весь катаклизм распространился, хотя какое-то время в глубине души с перерывами продолжалось урчание. Затем над всеми повисла тишина - тишина такая полная, что сама по себе казалась разумной вещью, - тишина, которая казалась воплощенной тьмой и сообщила ту же мысль всем, кто оказался в ее радиусе. Молодым людям, испытавшим долгий ужас той ужасной ночи, она при облегчении беспокоилась - облегчение от охвата или страха перед всеми ужасными - облегчение, которое плавно совершенным, когда над дальним восточным морем взметнулись красные лучи восхода солнца. принося обещание нового порядка вещей с наступающим днем.

* * * *

Его кровать почти не видела Адама Салтона до конца той ночи. Он и Мими шли об руку на ярком рассвете Брови к Кастра-Реджис и далее к Малому Холму. Они сделали это намеренно, как можно меньше думать об ужасных событиях ночи. Утро было ясное и веселое, каким бывает утро после бури катастрофы. Облака, которых было предостаточно, не внушали ни малейшего представления о мраке. Вся природа была яркой и радостной, резко контрастирующей с картинами крушения и опустошения, последствиями уничтожения огня и непреходящего разрухи.

Кастра Реджис и ее обитатели были бесформенной грудой разрушенной архитектуры, смутно видной, когда резкий ветер отметал облако едкого дыма, отмечающее место некогда массивного замка. Что же касается рощи Дианы, то они тщетно искали знак, намекающий на постоянство. Дубы Рощи все еще были обнаружены из них - выросли из дыма дыма, их чувствительные стволы были крепкими и отдельными, как всегда, но более крупные увеличены были сломаны, искривлены и разорваны, с ободранной и отколотой корой. более мелкие ветки сломаны и взлохмачены, выглядя от постоянного напряжения и молотьбы бури.

От дома как такого даже на том небольшом расстоянии, с которого они смотрели, не было и следа. Адам восприимчив повернулся обратно к разрухе и поспешил дальше. Мими была не только расстроена и шокирована во многих отношениях, но и физически "устала как собака" и заснула на ногах. Адам отвел ее в ее комнату и задумал ее раздеться и лечь в постель, позаботившись о том, чтобы комната была хорошо вселена как солнечным светом, так и лампами. Единственным пострадавшим была шелковая занавеска, задернутая на окно, чтобы не вызывать раздражения. Он сел рядом с ней, держа ее за руку, прекрасно, что комфорт был для нее самым лучшим восстанавливающим средством. Он является частью с ней до тех пор, пока сын не владеет ее утомленным телом. Затем он тихонько ушел. Он застал дядю и сэру Натаниэля в кабинете за ранней чашкой чая, увеличенного до размеров возможного завтрака. Адам разъяснил, что он не сказал ужас жене, что снова идет по ужасным местам, не испугать ее, возбуждение отдыха и сон в неведении вызывает ее и прерывает период умиротворения между ними.

Сэр Натаниэль принял.

-- Мы знаем, мой мальчик, -- сказал он, -- что несчастная леди Арабелла мертва, а гнилое тело Червя растерзано на куски -- моли Бога, чтобы его злая душа никогда больше не вырвалась из преисподней.

Я узнал, что лучше всего он узнал свою историю на месте. Абсолютное разрушение этого места и всего в нем, увиденное в среду белого дня, было почти немыслимым. Для сэра Натаниэля это была полная и законченная история ужасов. Но для Адама это было как бы только на периферии. Он знал, что еще предстоит увидеть, когда его друзья преодолеют внешнее знание. До сих пор они видели только дом снаружи - точнее, там, когда-то был дом снаружи. Великий ужас таился внутри. Однако возраст - и возрастной опыт - имеет значение.

За время, прошедшее с рассветом, во внешности произошло странное, почти стихийное изменение. наблюдается бы, сама. Правда, полнейшая разруха дома стала еще более очевидной в ближайшем дневном свете; но более тяжелых разрушений, которые охватывают ужасные явления, не было видно. рваная, разорванная и сдвинутая каменная кладка выглядела еще хуже, чем прежде; вздыбленные фундаменты, нагроможденные обломки каменной кладки, трещины в развороченной земле - все было в неудобном случае. Нора Червя все еще была видна, круглая трещина, гладкая, ведущая в самые недра земли. Но всякая масса крови и слизи, разорванной, зловонной плоти и тошнотворных остатков тяжелой смерти исчезла. Либо некоторые из более поздних взрывов были выброшены из опорных количеств воды, которые, хотя и были грязными и разложившимися, все еще сохраняли очищенную силу, либо корчащую массу, которая шевелась далеко внизу, помогла поднять вниз и уничтожить предметы. ужастик. Серая пыль, составляющая часть из мелкого песка, часть из остатков падающих развалин, покрывала все вокруг и, хотя сама по себе была жуткой, доступная скрыть нечто еще незначительное.

По прошествии нескольких минут наблюдения троим стало очевидно, что суматоха далеко внизу еще не распространена. Через заполнение неравных промежутков времени кажется, что адский бульон в яме закипает. Он поднимался и опускался снова и переворачивался, обнаруживая в свежем виде большую часть тошнотворных подробностей, которые были изъяты ранее. Худшими были чувствительные массы плоти чудовищного его Червя во всем красном и тошнотворном виде. Такие фрагменты были достаточно плохими, но теперь они были продолжительнее. Порча приходит с поразительной быстротой происходящим, чье распространение полностью или частично произошло из-за удара молнии - вся масса, гладкость, сразу стала испорченной! Вся поверхность осколков, когда-то обитавших, была покрыта насекомыми, червями и множеством паразитов. Зрелище было достаточно жуткое, но с добавлением ужасного запаха просто невыносимое. Нора Червя, похоже, выдыхала смерть в самых отвратительных ее формах. Друзья порывом двинулись на вершину Брова, где дул свежий бриз с морем.

На вершине Брова, под ними, когда они рассматривались вниз, они увидели сияющую белую массу, которая выглядела ужасно неуместной среди тех обломков, которые они видели. Это было крайне странным, что Адам предложил путь вниз, чтобы они могли рассмотреть его поближе.

"Нам не нужно проводить; Я знаю, что это такое, - сказал сэр Натаниэль. "Взрывы материальной сущности сорвали скалы с внешней стороны - то, что мы видим, - это обширный слой фарфоровой глины, через который Червь обнаружил свой путь вниз к сознательному логову. Я могу уловить отблеск воды в сторожевых караулах далеко внизу. Что ж, ее светлость не заслужила такой могилы или такого памятника.

* * * *

Ужасы последних нескольких часов так расстроили нервы Мими, что сменить обстановку было просто необходимо - если необходимо было избежать частого нервного срыва.

-- Я думаю, -- сказал старый мистер Солтон, -- пора вам, молодые люди, отправились в ваш медовый месяц! Когда он говорил, в его глазах мелькнул огонек.

Мягкий застенчивый взгляд Мими на своего мужа дюжего был доволен ответом.

ГОСТЬ ДРАКУЛЫ

Когда мы отправились в путь, над Мюнхеном ярко светило солнце, и воздух был полон радости раннего лета. Как только мы собирались уходить, герр Дельбрюк (метрдотель отеля Quatre Saisons, куда я направился) с непокрытой головой спустился к карете и, пожелав мне приятной поездки, сказал кучеру, все еще державшего его за руку: на ручке двери кареты: "Помните, что вы вернулись к ночи. Небо кажется ясным, но северный ветер дрожит, что говорит о возможном внезапном шторме. Но я уверен, что вы не опоздаете. Тут он отметил и добавил: "Вы знаете, какая сейчас ночь".

Иоганн ответил выделено: "Ja, mein Herr" и, тронув шляпу, быстро поехал. Когда мы очистили город, я ему сказал, дав ему знак остановки:

- Скажи мне, Иоганн, что сегодня вечером?

Он перекрестился и лаконично ответил: "Вальпургиева ночь". Затем он вынул часы, большие, старомодные, из нейзильбера, величиной с репу, и наблюдалось на них, сдвинув брови и слегка нетерпеливо пожав бедрами. Я понял, что это был его способ уважительно протестовать против ненужной задержки, и сел за карету, просто жестом дав ему знак продолжать. Он начал быстро, как будто бы наверстать недопустимое. Время от времени, кожи, вскидывания головы и подозрительно припухали. В таких случаях я часто с тревогой оглядывался. Дорога была довольно безрадостной, потому что мы распространяли что-то вроде высокого уровня продуваемого всеми ветрами плато. Пока мы приехали, я увидел дорогу, которая выглядела малоиспользованной и, естественно, впадала в ограниченную извилистую долину. Это выглядело так заманчиво, что, даже рискуя обидеть его, я ожидал Иоганна места, а когда он направился, сказал ему, что хотел бы проехать по этой дороге. Он часто делал оправдания и часто крестился, когда говорил. Это несколько возбудило мое любопытство, поэтому я задавал ему разные вопросы. Он отвергает обвинения и несколько раз протестует против часов.

Наконец я сказал: "Ну, Иоганн, я хочу пойти по этому пути. Я не буду просить вас прийти, если вы не хотите; но скажи мне, почему ты не хочешь идти, это все, о чем я прошу. В ответ он, вероятно, спрыгнул с ящика, так быстро он достиг земли. Потом он умолял меня простер ко мне руки и умолял меня не уходить. Английского, смешанного с немецким, было достаточно, чтобы я мог понять суть его речи. Он как все время хотел мне что-то сказать, - одна мысль о чем, очевидно, пугала его; но каждый раз он подтягивался со словами: "Вальпургиева ночь!"

Я думал спорить с ним, но было трудно спорить с его человеком, когда я не знал языка. Преимущество, конечно, изъять за, хотя он и начал говорить по-английски, очень грубо и ломано, но всегда возбуждался и переходил на свой родной язык, - и всякий раз, когда он это делал, он смотрел на часы. Потом лошади забеспокоились и понюхали воздух. При этом он сильно побледнел и, испуганно оглядевшись, внезапно прыгнул вперед, взял их за уздечки и повел ноги на двадцать. Я ожидаю за ним и определяю, почему он это сделал. В ответ он перекрестился, занял то место, которое мы охраняли, и свою карету в сторону другой дороги, указывая на крест, и сказал вначале по-немецки, по-английски: ".

Я вспомнил старый обычай хоронить самоубийцу на перекрестках: "Ах! Я вижу, убийство. Как интересно!" Но хоть убейте, я не мог понять, почему лошади испугались.

Пока мы разговаривали, мы услышали нечто среднее между визгом и лаем. Это было далеко; но лошади стали очень беспокойными, и Иоганну грудью все время, чтобы их успокоить. Он был бледен и сказал: "Похоже на волка, но сейчас здесь нет волков".

"Нет?" - определил я его. "Не давно ли волки были так близко к городу?"

"Долго, долго, - использовал он, - весной и летом; а со снегом волки тут не так давно".

Пока он гладил лошадей и управлял их успокоением, по небу быстро плыли темные тучи. Солнце скрылось, и над нами, казалось, пронеслось дуновение холодного ветра. Однако это было всего лишь вздох, и скорее предупреждение, чем факт, потому что солнце снова выглянуло ярко.

Иоганн наблюдения из-под поднятой руки на горизонт и сказал: "Снежная буря, он придет раньше времени". Потом он снова взглянул на часы и, тотчас же потерял хватку поводья, -- поглощение сосудов все еще беспокойно били копытами земли и тряски головами, -- взобрался на свой ящик, как будто пришло время придерживаться нашего пути.

Я немного упрямился и не сразу сел в карету.

- Расскажи мне, - сказал я, - об этом месте, куда идет дорога, - и использовали вниз.

Он снова перекрестился и пробормотал молитву, прежде чем ответить: "Это нечестиво".

- Что нечестиво? - определил я.

"Деревня".

- Значит, есть деревня?

"Нет нет. Никто не живет там сотни лет".

Мое любопытство было возбуждено: "Но вы сказали, что там была деревня".

"Там было."

"Где это сейчас?"

После чего он разразился рассказом по-немецки и по-английски, так перемешанным, что я не совсем понял, что он сказал. Примерно я понял, что давным-давно, сотни лет, люди умирали там и были погребены в своих могилах; но звуки были слышны из-под глины, и когда могилы были вскрыты, мужчины и женщины были розовыми от жизни, а их рты красными от крови. И вот, в спешке свои спасая жизнь (да, и свои души! - и тут он перекрестился), оставшиеся разбежались в другие места, где живые жили, а мертвые были мертвы, а не - не что. Он, видимо, боялся воспринять последние слова. По мере того, как он продолжал свой рассказ, он становился все более и более возбужденным. обнаружение, воображение его овладело им, и он кончил в совершенном пароксизме страха - бледный, вспотевший, дрожащий и оглядывающийся, как будто ожидающий, что какое-то острое присутствие проявляется там, в ярком солнечном свете на открытом обнаружении.

Наконец, в отчаянии, он воскликнул: "Вальпургиева ночь!" и вызвал на карету, чтобы я сел.

Вся моя английская кровь вскипела при этом, и, отступив назад, я сказал: "Ты боишься, Иоганн, ты боишься. Иди домой, я вернулся один, прогулка пойдет мне на пользу. Дверь вагона была открыта. Я взял с сиденья свою дубовую трость, которую всегда беру с собой в праздничные поездки, и закрыл дверь, указывая на Мюнхен, и сказал: "Иди домой, Иоганн, Вальпургиева ночь не касается англичан".

Лошади были теперь более беспокойны, чем когда-либо, и Иоганн полагает, что они удерживают, взволнованно умоляя меня не делать ничего такого глупого. Мне было жаль беднягу, он был так серьезен; но все же я не могу удержаться от смеха. Его английский совсем исчез. В своем беспокойстве он забыл, что использует его инструмент для понимания того, что он говорил на своем языке, поэтому он болтал на своем родном немецком языке. Это начало немного утомлять. Дав направление "Домой!" Я повернулся, чтобы пройти по перекрестку в долину.

Жестом отчаяния Иоганн повернул лошадей в сторону Мюнхена. Я оперся на палку и следил за ним. Некоторое время он медленно шел по дороге, из-за гребня холма появился особенный и худой человек. Я мог видеть так много на расстоянии. Когда он подошел к лошадям, они начали прыгать и брыкаться, потом кричать от ужаса. Иоганн не мог их удержать; они мчались по дороге, безумно убегая. Я наблюдал за ними потом с глаз долой, стал искать незнакомцев; но я заметил, что он тоже ушел.

С легким сердцем я повернул на боковую дорогу через проходящую долину, против которой возражал Иоганн. Я не видел ни малейшей причины его возражений; и, осмелюсь сказать, я прошагал пару часов, не думая ни о времени, ни о расстоянии и уж точно не видя ни человека, ни дома. Что касается места, то оно было самозапустением. Но я особо этого не замечал, пока, сворачивая на повороте дороги, не наткнулся на разбросанную опушку леса; затем я понял, что на меня бессознательно произвела впечатление запустение области, через которую я прошел.

Я присел отдохнуть и стал осматриваться. Меня сильно поразило, что было в начале моей прогулки, - вокруг меня как будто раздавались какие-то вздохи с то и дело высоко над головой каким-то приглушенным рокотом. Взглянув вверх, я заметил, что густые густые облака быстро воспринимаются небу с севера на юге на большой высоте. В какой-то степени высокой устойчивости воздуха были признаки приближающегося бурения. Мне было немного зябко, и, думая, что это от неподвижного сидения после занятий в ходьбе, я вернулся своим путешествием.

Земля, по которой я проехал, теперь была намного живописнее. Не было поразительных предметов, которые могли бы выделить глаз, но во всем была прелесть красоты. Я мало думал о времени, и только когда сгущались сумерки, навалившиеся на меня, я начал думать о том, как мне найти дорогу домой. Воздух был холодным, и облака, плывущие высоко над головой, были более заметными. Их сопровождал какой-то отдаленный шелестящий звук, видимый время от времени, кажется, доносился тот таинственный крик, который, по словам кучера, исходил от волка. Некоторое время я колебался. Я сказал, что увижу заброшенную деревню, поэтому пошел дальше и дальше приближался к широкой полосе открытой местности, со всеми окружающими окруженными холмами. Их стороны были обнаружены, которые проявлялись к обнаружению, усеивая более пологие склоны и лощины, которые виднелись тут и там. Я проследил глазами извилистую дорогу и увидел, что она изгибается вплотную к одному из самых густых из глыб и раскрывается за ним.

Пока я смотрел, на водопаде пробежала дрожь, и пошел снег. Я подумал о милях и милях по безрадостной местности, которую проехал, и поспешил дальше, чтобы укрыться в лесу впереди. Темнее и темнее становилось небо, все быстрее и тяжелее падал снег, пока земля передо мной и вокруг меня не превратилась в сверкающий белый ковер, дальний край которого терялся в туманной смутности. Дорога здесь была грубой, и на уровне ее границы были не так обозначены, как когда она проходила через просеки; и Google через время я заметил, что, должно быть, отклонился от него, потому что я скучал по твердой поверхности под ногами, и мои ноги увязали глубже в траве и мхе. Потом ветер усилился и дул с нарастающей силой, так что я вынужден был бежать перед ним. Воздух стал ледяным, и, несмотря на мои упражнения, я начал страдать. Снег теперь так густо и вращался вокруг быстродействующих водоворотов, что я едва мог держать глаза камеры. Время от времени небеса разрывались яркими молниями, и в их вспышках я видел перед собой огромную массу деревьев, особенно тисов и кипарисов, густо покрытых снегом.

Вскоре я оказался под прикрытием деревьев и там, в относительной тишине, услышал шум ветра высоко над головой. Вскоре чернота бури растворилась во мраке ночи. Мало-помалу буря, вроде, утихла, теперь она пришла лишь в виде яростных порывов или взрывов. В такие моменты кажется, что странный крик волка перекликается со многими похожими звуками вокруг меня.

Время от времени наблюдая черную массу плывущих облаков пробивался хаотичным лучом лунного света, который исследовал пространство и показал мне, что я нахожусь на густой массе кипарисов и тисов. Когда снег перестал падать, я вышел из убежища и стал более внимательно осматриваться. Мне пришло в голову, что среди стольких фундаменталов, через которые я прошел, может быть еще стоит дом, в котором, хотя и в руинах, я мог бы найти какое-то убежище на английском языке. Обойдя край рощицы, я заметил, что ее окружает высокая стена, а затем нашел отверстие. Здесь кипарисы образовывали аллею, ведущую к квадратной массе какого-то здания. Однако, как только я увидел это, плывущие облака закрыли луну, и я пошел по тропинке в темноте. Ветер, случилось, стало холоднее, потому что я почувствовал, как дрожу на ходу; но надежда была укрыться, и я слепо брел дальше.

Я неожиданно, потому что воцарилась внезапная тишина. Буря миновала; и, может быть, в сочувствии молчанию природы моего сердца, естественно, перестало биться. Но это было лишь на мгновение; Вспышка внезапного лунного света пробилась увидеть тучи, показывая мне, что я нахожусь на кладбище и что квадратный объект передо мной был большой массивной мраморной гробницей, такой же белый, как снег, который лежит на ней и вокруг нее. С лунным светом раздался яростный вздох бури, который, естественно, возобновила свой бег с протяжным низким воем, как у многих собак или волков. Я был поражен и потрясен, и я почувствовал, как холод ощутимо нарастает во мне, пока, естественно, не схватил меня за сердце. Потом, в то время как потоки лунного света, все еще падали на мраморную гробницу, буря снова запечатлела о восстановлении, как будто она возвращалась в прежнее русло. Побуждаемый каким-то очарованием, я подошел к гробнице, чтобы посмотреть, что это такое и почему такая вещь стоит одна в таком месте. Я обошел его и прочитал над дорической дверью по-немецки:

ГРАФИНА ДОЛИНГЕН ГРАЦ

В ШТИРИИ

ИСКАЛ И НАШЕЛ СМЕРТЬ

1801 г.

На вершине гробницы, по-видимому, вбитой в твердый мрамор - по причине строения, состоящего из нескольких существующих каменных блоков - стоял большой железный шип или кол. Проходя назад, я увидел, что крупными русскими буквами выбито: "Мертвые идут быстро".

Во всем этом было что-то такое странное и сверхъестественное, что я повернулась и красавица себя совсем слабой. Я впервые пожалел, что не раскрывается совету Иоганна. Тут меня осенила мысль, которая пришла при почти загадочном обнаружении и ужасным потрясением. Это была Вальпургиева ночь!

Вальпургиева ночь была, когда, по убеждению миллионов людей, дьявол был на свободе, когда могилы открывались и мертвые выходили и ходили. Когда все злые существа земли, воздуха и воды пировали. Именно этого места водитель специально избегал. Это была обезлюдевшая деревня много веков назад. Вот в чем заключалось преступление; и это было место, где я был один - без экипажа, дрожащий от холода в снежном саване, когда на меня снова надвигалась дикая буря! Потребовалась вся моя философия, всякая религия, которая меня, все мое мужество, чтобы не рухнуть в пароксизме учился.

И тут на меня обрушился настоящий торнадо. Земля тряслась, как будто по ней грохотали лошади; и на этой разбуре несли на своих ледяных крыльях не снег, большие градины, которые летели с такой стойкостью, что они могли вылететь из-под ремней балеарских пращников, - градины, сбивали листья и ветки и служили убежищем для кипарисов пользы больше, чем если бы их стебли были кукурузой. Я бросился к ближайшему дереву; но вскоре я был вынужден покинуть его и искать единственное место, где можно было укрыться, - сведения о дорических дверях мраморной гробницы. Там, присев к массивной бронзовой двери, я получил степень защиты от ударов градины, поскольку они теперь только били меня, когда они рикошетили от земли и мрамора стороны.

Когда я прислонился к двери, она слегка сдвинулась и открылась навстречу. В этой безжалостной буре было приятно открыться даже в могиле, и я уже собирался войти в нее, когда сверкнула раздвоенная молния, осветившая все небесное пространство. В тот миг, как я увидел живого человека, я увидел, как мои глаза обратились во мрак гробницы, красивую женщину с захватами щеками и красными губами, как бы спящую на носилках. Когда гром разразился над головой, меня схватила, словно рука великана, и швырнула в бурю. Все произошло так внезапно, что, чем раньше я успел осознать шок, как моральный, так и физический, я заметил, что град сбивает меня с ног. В то же время у меня было странное, задержанное чувство, что я не одинок. Я наблюдал в стороне могилы. В этот момент возникла еще одна ослепляющая вспышка, которая, естественно, ударила в железный столб, венчавший гробницу, и пролилась на землю, разрывая и кроша мрамор, как во вспышке пламени. Мертвая женщина поднялась на мгновение агонии, когда ее охватило пламя, и ее горький крик боли потонул в раскате грома. Последнее, что я слышал, было сплетение ужасных звуков, когда меня снова схватили гигантские хватки и потащили прочь, а градины били в меня, а воздух вокруг, естественно, звучал от волчьего воя. Последним зрелищем, которое я заметил, была смутная, белая, движущаяся масса, как будто все могилы вокруг меня посланы призраки своих закутанных мертвецов и что они приближаются ко мне сквозь белое облако проносящегося града.

Постепенно пришло какое-то смутное начало сознания, от чувства усталости, которое было ужасным. Какое-то время я ничего не помнил, но постепенно мои чувства возвращались. Мои ноги, буквально, буквально терзались болью, но я не мог ими пошевелить. Они как будто оцепенели. В затылке и по всему позвоночнику у меня было ледяное ощущение, а уши, как и ноги, были мертвы, но мучились; но в моей груди было ощущение тепла, которое ощущалось восхитительно. Это было похоже на кошмар - физический кошмар, если можно так выразиться; возникновение какой-то тяжесть на моей груди нарушение дыхания.

Этот период полулетаргии, очевидно, длился долго, и когда он прошел, я, должно быть, заснул или потерял сознание. Потом пришло какое-то отвращение, как первая стадия морской болезни, и дикое желание заболело от чего-то, не знаю от чего. Меня окутала глубокая тишина, как весь зрительный мир спал или умер, только нарушаемый тихим пыхтением какого-то близко стоящего ко мне животного. Я красавица, как тепло скрежетало в горле, потом пришло осознание ужасной правды, от которой у меня пронизало сердце и кровь прилила к моему мозгу. Какое-то огромное полагалось на меня и теперь лизало мне горло. Я боялся пошевелиться, потому что какой-то инстинкт благоразумия подсказывал мне лежать неподвижно; но естественно, понял, что теперь в мне произошла неизвестная перемена, потому что оно подняло голову. Сквозь ресницы я увидел над собой два больших пылающих глаза гигантского волка. Его острые белые зубы блестели в разинутой красной пасти, и я почувствовал на себе его горячее и яростное дыхание.

В течение другого периода времени я не помню больше. Затем я услышал низкое рычание, за которым скрываются вопль, повторяющиеся снова и снова. Затем, естественно, очень далеко, я услышал: "Привет! привет! как много голосов, призывающих в унисон. Я поднял осторожно голову и посмотрел на ту сторону, откуда донесся звук, но кладбище закрыло мне обзор. Волк все еще продолжал как-то странно тявкать, и красное сияние задвигалось по роще кипарисов, как бы следуя за звуком. По мере того, как голоса приближались, волк визжал все громче и быстрее. Я боялся издавать ни звука, ни движения. Ближе подошло красное свечение над белой пеленой, растянувшейся во мраке вокруг меня. И вдруг из-за деревьев рысью показался отряд всадников с факелами. Волк поднялся с моей груди и превратился в кладбищу. Я видел, как один из всадников (солдаты по фуражкам и долгожданным военным плащам) поднял карабин и прицелился. Товарищ подбросил руку, и я услышал, как мяч провисел у меня над головой. Очевидно, он принял мое тело за тело волка. Другое замеченное явление, когда оно ускользало, и повторение выстрела. Затем галопом отряд поскакал вперед - одни ко мне, другие - за волком, исчезнувшим среди заснеженных кипарисов.

Когда они приблизились, я решил пошевелиться, но был бессилен, хотя мог видеть и слышать все, что практиковал вокруг меня. Двое или трое солдат соскочили с лошадей и встали на колени рядом со мной. Один из них поднял мою голову и положил руку мне на сердце.

"Хорошие новости, товарищи!" воскликнул он. "Его сердце все еще бьется!"

Потом мне в горло влили немного бренди; это придало мне силу, и я смог открыть глаза и провериться полностью. Свет и тени двигались среди деревьев, и я слышал, как люди перекликаются. Они сближались, издавая испуганные восклицания; и вспыхнули огни, когда остальные высыпались из кладбища, как одержимые. Когда дальние подошли к нам вплотную, окружившие меня с требованиями: "Ну что, нашли?"

Ответ прозвучал поспешно: "Нет! нет! Уходи скорее-скорее! Здесь не место для ночлега, и на этой из всех ночей!"

"Что это было?" был вопрос, заданный во всех тональных отношениях. Ответы приходили разные и все неопределенно, как будто мужчины были движимы каким-то общим побуждением заговорить, но общий страх приближался к тому, чтобы высказать свои мысли.

- Это... это... действительно! - пробормотал один, чье остроумие по данному моменту явно вышло из строения.

- Волк - и все же не волк! - с содроганием вставил другой.

- Без священной пули бесполезно стремиться за него, - более привычным тоном заметил третий.

"Поделом нам, что пришла в эту ночь! Воистину, мы заслужили наши тысячи марок!" были восклицания четвертого.

"На разбитом мраморе была кровь, - сказал другой после паузы, - молния ее туда не занесла. А для него - он в безопасности? Посмотрите на его горло! Смотрите, товарищи, волк лежит на нем и согревает его кровь".

Офицер оказался на моем горло и ответил: "С ним все в порядке, кожа не проколота. Что все это значит? Мы бы никогда не нашли его, если бы не лай волка.

- Что из этого вышло? - сказал человек, который чувствовал мою голову и казался особенно испуганным из группы, потому что руки были тверды и не дрожали. На рукаве у него был шеврон старшины.

- Он пошел домой, - ответил человек, длинное, которое было бледным и который даже трясся от ужаса, когда он испуганно оглядывался вокруг себя. "Там достаточно могил, в которых он может лежать. Приходите, товарищи, приезжайте скорее! Покинем это проклятое место".

Офицер поднял меня в сидячее положение, произносится командное слово; затем несколько человек посадили меня на лошадь. Он вскочил в седло позади меня, взял меня на руки, дал команду идти вперед; и, отвернувшись от кипарисов, мы поскакали в быстром боевом порядке.

Пока мой язык отказывался от своей службы, и я вынужден был молчать. Я, должно быть, заснул; потому что это было конкретное, что я вспомнил, это то, что я присутствовал, присутствовал солдатами с каждой стороны от меня. Было почти светло, и на севере красная полоса Солнца отражалась, как кровавая дорога на снежной пустоши. Офицер велел солдатам ничего не говорить о том, что они видели, за исключением того, что они обнаружили незнакомца-англичанина, охраняемого большой собакой.

"Собака! это была не собака, - вмешался человек, который выбирал такой страх. "Я думаю, что узнаю волка, когда вижу его".

Молодой офицер официально ответил: "Я сказал собаку".

"Собака!" - иронически повторил другой. Было видно, что его мужество восходит вместе с солнцем; и, указывая на меня, сказал: "Посмотрите на его горло. Это работа собаки, хозяин?

Я инстинктивно поднес руку к горлу и, коснувшись его, вскрикнул от боли. Мужчины столпились вокруг, чтобы посмотреть, некоторые согнулись с седел; и снова раздался спокойный голос молодого офицера: "Собака, как я сказал. Над нами бы только посмеялись".

Потом меня усадили за кавалериста, и мы поехали в пригород Мюнхена. Здесь мы наткнулись на заблудившуюся карету, в которую меня посадили и отвезли в Катр-Сэзон, молодой офицер сопровождал меня, кавалерист следовал за ним на своей лошади, а остальные разъехались по своим казармам.

Когда мы прибыли, герр Дельбрюк так быстро бросился вниз по лестнице, чтобы встретить меня, что было очевидно, что он наблюдает изнутри. Взяв меня за обе руки, он заботливо вошел в меня. Офицер отдал мне честь и собирался уйти, когда я узнал его намерение и настоял на том, чтобы он пришел ко мне в комнату. За бокалом вина я тепло поблагодарил его и его храбрых товарищей за спасение. Он просто ответил, что более чем рад, и что господин Дельбрюк с самого начала предпринял шаги, чтобы доставить удовольствие всем искателям; при этом двусмысленном заявлении метрдотель вырос, офицер, сославшись на долг, удалился.

"Но господин Дельбрюк, - спросил я, - как и почему солдаты искали меня?"

Он пожаловался, как бы в обесценивании собственной поступки, и ответил: "Мне так повезло, что я получил разрешение от командира полка, в котором я служил, добровольцев".

- Но как ты узнал, что я пропал? Я посоветовал.

"Кучер приехал сюда с остатками своей кареты, которая была опрокинута, когда лошадь убежала".

-- Разве вы не отправили бы поисковую группу солдат только из-за этого?

"О, нет!" - воспользовался он, - но еще до приезда кучера я получил вот эту телеграмму от боярина, у которой вы гостите, - и он вынул из кармана телеграмму, которую подал мне, и я прочел:

Быстриц. Будь осторожен с моим гостем - безопасность его мне всего внимания. Если с чем-нибудь архив или если его пропустят, не жалейте ничего, чтобы найти его и обеспечить его безопасность. Он англичанин и поэтому предприимчив. Часто возникает опасность от снега, волков и ночи. Не теряйте ни минуты, если вы подозреваете, что ему причинили вред. Я отвечаю на ваше сообщение о своем состоянии. - Дракула.

Пока я держал телеграмму в руке, комната как будто закружилась вокруг меня, и если бы внимательный метрдотель не подхватил меня, я думаю, что упал бы. Во всем этом было что-то такое странное, что-то такое странное и невозможное вообразить, что во мне рослоощущение, что я оказываюсь в наличии роде игрушкой противоположных сил, одно смутное представление о том, что, естественно, парализовало меня. Я обязательно под какой-то таинственной защитой. Из далекой страны в самый последний момент пришло сообщение, которое спасло меня от опасности снежного сна и пасти волка.

ДРАКУЛА

ГЛАВА I


ЖУРНАЛ ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

( Хранится в стенографии. )

3 мая. Быстриц. - вылетел из Мюнхена в 20:35 1 мая и прибыл в Вену утром следующего дня; должен был прибыть в 6:46, но поезд опоздал на час. Буда-Пешть кажется замечательным местом, судя по тому, что я увидел из поезда, и тому немногому, что я мог пройти по улицам. Я боялся уйти очень далеко от станции, так как мы опоздали и должны были начать как можно ближе к нужному времени. У меня сложилось впечатление, что мы уходим с Запада и уходим на Восток; самый западный из великолепных мостов через Дунай, который здесь благородной ценности и ценности, привел нас к традиции турецкого владычества.

Мы выехали довольно вовремя и с наступлением темноты прибыли в Клаузенбург. Это произошло ночью в отеле "Рояль". На обед или, вернее, на ужин я съел цыпленка, приправленного красным перцем, очень вкусного, но вызывающего жажду. ( Мем. , возьми рецепт для Мины.) Я выбрал официанта, и он сказал, что это называется "паприка хендл", и что, поскольку это национальное заболевание, я могу достать его где угодно в Карпатах. Мне здесь очень пригодилось знание немецкого языка; на самом деле, я не знаю, как я обходился без него.

Имею в своем распоряжении, когда я был в Лондоне, я посетил Британский музей и провел поиск среди книг и карт в библиотеке, охватывая Трансильвания; мне пришло в голову, что не имеет значения предусмотрительность страны, не может иметь значения в общении с морским дворянином. Я нахожу, что названная им область находится на крайнем производстве страны, как раз на границе трех государств, Трансильвания, Молдавии и Буковины, в случае Карпатских гор; один из самых диких и редких поражений Европы. Мне не удалось найти какую-либо карту или работу, указывающую точное местонахождение замка Дракулы, поскольку до сих пор нет карты этой страны, которую можно было бы сравнить с конкретными картами Службы артиллерийского использования; но я заметил, что Быстриц, транзитный город, названный графом Дракулой, является довольно известным местом. Я оставлю здесь некоторые из своих заметок, так как они могут освежить мою память, когда я буду помнить о своих путешествиях с Миной.

В населении Трансильвания есть четыре самостоятельных народа: саксы на юге и смешанные с ними валлахи, являющиеся потомками даков; мадьяры на западе и секеи на фабриках и севере. Я иду среди последних, которые произошли от Аттилы и гуннов. Возможно, это так, потому что, когда мадьяры захватили страну в одиннадцатом смысле, они обнаружили, что в ней поселились гунны. Я читал, что все достигают в мире суеверия, собранного в подкову Карпата, как будто это центр какого-то воображаемого водоворота; если это так, мое пребывание может быть очень интересным. ( Mem. , я должен расспросить графа о них.)

Я плохо спал, хотя моя кровать была достаточно удобной, потому что мне снились всякие странные сны. У меня под окном всю ночь выла собака, может быть, она как-то чудовище с этим; а может быть, дело было в паприке, потому что мне пришлось выпить всю воду из-за моего графина, выпить все еще. К утру я заснул и был разбужен непрерывным стуком в мою дверь, так что я, должно быть, тогда крепко спал. На завтрак я съел еще паприки и что-то вроде каши из кукурузной муки, которую они назвали "мамалыга", и баклажаны, фаршированные фаршем, очень превосходное блюдо, которое они называют "имплетата". ( Мем. , достань и этот рецепт.) Мне пришлось поторопиться с завтраком, так как поезд тронулся чуть восемь, или, вернее раньше, был, потому что, примчавшись на станцию в 7:30, я должен был сидеть в вагоне большего количества часов , прежде чем мы тронулись. Мне кажется, что чем дальше на восток, тем непунктуальнее поезда. Каким образом они должны быть в Китае?

Целый день мы, естественно, бродили по стране, полной универсальной красоты. Иногда мы видели маленькие городки или замки на вершинах крутых холмов, такие, какие мы видим в молитвенниках; иногда мы бежали мимо рек и ручьев, которые, судя по берегу по берегу каменистому по обе стороны от них, казались подозрительными наводнениями. Требуется много воды и сильного потока, чтобы очистить внешний край реки. На каждой станции были группы людей, иногда толпы, во всевозможных одеждах. Некоторые из них были точь-в-точь в крестьянских домах или те, я видел проезжавших через Францию и Германию, в заинтересованных куртках, круглых шляпах и самодельных штанах; но другие были очень живописны. Женщины выглядели хорошенькими, если только не приближались к ним, но они были очень неуклюжими в талии. У них были все полные белые рукава какие-то, и у большинства были большие пояса с обнаженными полосами чего-то, развевающиеся на них, как платья в балете, но, конечно, под ними были нижние юбки. Наиболее странными фигурами, которые мы видели, были словаки, которые были более варварскими, чем остальные, в своих больших ковбойских шляпах, больших мешковатых грязно-белых брюках, белых льняных и встречающихся рубашках кожаных поясов почти в футах, с латунными гвоздями. Они были в высоких сапогах, с заправленными в них брюками, у них были длинные черные волосы и густые черные усы. Они очень живописны, но не отображаются. На встрече их сразу же причислили к какой-нибудь старой восточной разбойничьей банде. Однако, как я сказал, они очень безобидны и необходимы естественного самоутверждения.

Когда мы добрались до Быстрицы, это было на темной стороне сумерек, это очень интересное старинное место. Находясь практически на границе - идея переваливания Борго возникла из-за него в Буковину, - он имел очень бурное присутствие и, безусловно, имеет его следы. Пятьдесят лет назад произошла серия крупных пожаров, раз причинивших пять ужасных разрушений. В самом начале семнадцатого века он выдержал трехнедельную осаду и потерял 13 000 человек, причем жертвам, собственно, были случаи голода и болезней.

Графика привела меня в отель "Золотая крона", который, к моему великому удовольствию, показался мне совершенно старомодным, предназначением, конечно, я хотел увидеть, как можно больше рыбачить обычаев. Меня, очевидно, ждали, потому что, подойдя к двери, я столкнулся с веселой пожилой женщиной в обычном крестьянском платье - белое человеческое белье с тяжелым фартуком спереди и сзади, из цветной материи, облегающей для почти скромности. Когда я подошел поближе, она поклонилась и спросила: "Герр англичанин?"

- Да, - сказал я, - Джонатан Харкер. Она улыбнулась и что-то сказала пожилому мужчине в белой рубашке с рукавами, который проводил ее до двери. Он пошел, но тотчас же вернулся с письмом:

"Друг мой. Добро пожаловать в Карпаты. Я с нетерпением жду тебя. Спи спокойно этой ночью. Завтра в три дилижанса отправятся на Буковину; место на нем сохранено для вас. На перевале Борго мой ca riage будет ждать вас и вас ждет ко мне. Я верю, что путешествие из Лондона было и что вам понравится в моей прекрасной стране.

"Ваш друг,

"Дракула".

4 мая. - Я узнал, что мой домовладелец получил письмо от графа, в котором ему предписывалось встречаться за лучшее место в карете; но, расспрашивая о деталях, он казался несколько сдержанным и делал вид, что не понимает моего немецкого. Этого не произошло, потому что до сих пор он прекрасно оснащен; по случаю, он отвечает на мои вопросы точно так, как если бы он ответил. Он и его жена, старушка, принявшая меня, как-то испуганно переглянулись. Он пробормотал, что деньги были отправлены в письменной форме, и это все, что он знал. Когда я предпочел его, знает ли он графа Дракулу и может ли что-нибудь рассказать мне о его замке, он и его жена перекрестились и, предположив, что они вообще ничего не знают, просто отказались говорить дальше. Это было так близко ко времени отъезда, что у меня не было времени расспросить кого-нибудь еще, потому что все это было очень таинственно и никому не приятно.

Перед моим отъездом ко мне в комнату подошла старушка и очень истерично сказала:

"Ты должен идти? Ой! молодой герр, вы должны идти? Она была в повышенном возбужденном состоянии, что, казалось, потеряла контроль над тем немецким, что страдало, и смешала все это с каким-то другим заболеванием, которое я совсем не почувствовал. Я просто мог следовать за ней, задавая много вопросов. Когда я сказал, что мне пора идти и что я занят важным делом, она снова задала вопрос:

- Ты знаешь, какой сегодня день? Я ответил, что это было четвертого мая. Она поучила голову и снова сказала:

"О, да! Я знаю это! Я это знаю, но ты знаешь, какой сегодня день? На мои слова, что я не понимаю, она продолжала:

"Сегодня канун Дня святого Георгия. Разве ты не знаешь, что сегодня ночью, когда часы пробьют полночь, все зло в мире будет Обладать полной властью? Ты знаешь, куда ты идешь и ты что идешь?"

Она была в необычном расстройстве, но безрезультатно. Наконец она опустилась на колени и умоляла меня не уходить; хотя было обнаружено день-два до запуска. Все это было очень смешно, но мне было не по себе. Однако у меня было дело, и я не мог возможно, чтобы мешали ему. Поэтому я предпочел поднять ее и сказал как можно серьезнее, что благодарю ее, но мой долг не преложен и что Мне надо идти. Потом она встала, вытерла глаза и, сняв с передней распятие, протянула его мне. Я не знал, что делать, исповедовать, получать английским церковником, я учился считать определенные вещи в какой-то мере идолопоклонением, и тем не менее естественным образом нелюбезным отказывать старой даме с благими намерениями в таких настроениях. . Я полагаю, она увидела сомнение в моей личности, потому что повесила мне на шею четки, сказала: "Ради, которую ты" и вышла из комнаты. Я пишу эту часть дневника, пока жду карету, которая, конечно, опаздывает; и распятие все еще на моем шее. То ли это страх старухи, то ли посещение призрачных традиций этого места, то ли само распятие, я не знаю, но мне не так легко на душе, как обычно. Если эта книга когда-нибудь дойдет до меня, пусть она даст мне прощание. А вот и тренер!

5 мая. Замок. - Утренняя серость миновала, и солнце высоко над далеким горизонтом, который кажется изрезанным то ли деревьями, то ли холмами, я не знаю, потому что оно так далеко, что большое и маленькое различаются. Я не сплю, а так как меня нельзя звать, пока я не проснусь, то, естественно, я пишу, пока не придетсон. Есть много странных вещей, которые нужно Сбросить, и, чтобы тот, кто их читает, не подумал, что я слишком хорошо пообедал перед отъездом из Бистрицы, разрешите мне точно Считать свой обед. Я обедал тем, что они называли "бифштексом разбойника" - кусочками бекона, лука и говядины, приправленными красным перцем, нанизанными на палочки и поджаренными на огне в простом стиле лондонского кошачьего мяса! Вино было "Голден Медиаш", вызывающее странное жжение на языке, которое, однако, не неприятно. Я выпил всего пару стаканов этого, и больше ничего.

Когда я сел в карету, возница еще не сел, и я видел, как он разговаривал с хозяйкой. Они, очевидно, говорили обо мне, потому что то и дело поглядывали на меня, и оттуда некоторые из людей, сидевших на скамейке за дверью, которые они называли именем, взошедшим "словоносец", подходили и слушали, и наблюдали за мной, большинство из они с достоинством. Я слышал много часто повторяемых слов, странных слов, потому что в толпе было много национальных; поэтому я тихонько достал из сумок полиглотский словарь и просмотрел их. Должен сказать, что они не приветствовали меня, посвящения среди них были "Ордог" - сатана, "покол" - ад, "стрегоица" - ведьма, "вролок" и "влкослак" - оба переносятся одно и то же, одно присутствие Словак и другой серб для чего-то, что либо оборотень, либо вампир. ( мем. , я должен расспросить графа об этих суевериях)

Когда мы начали, толпа окружила дверь гостиницы, которая на этот раз распухла до значительных размеров, вся перекрестилась и применялась на меня двумя внутренними органами. С некоторыми трудом я собираюсь попутчика объяснить мне, что они переносятся; он сначала не использует, но, исследует, что я англичанин, подробно, что это оберег или оберег от сглаза. Мне это было не очень приятно, только отправляясь в неизвестное место на встречу с незнакомым мужчиной; но все казались производителями добрыми, и производителями печальными, и производителями сочувствующими, что я не мог не расстрогаться. Я никогда не забуду последний проблеск, который я увидел во дворе гостиницы и в толпе живописных фигур, которые все крестились, стоя вокруг широкой арки на фоне богатой листвы олеандров и апельсиновых деревьев в зеленых кадках, сгруппированных в центре двора. наш кучер, обнаружив широкие льняные штаны закрыли всю переднюю часть ложи, - они их называют "гоца", - щелкнул своим большим кнутом над маленькими лошадками, шедшими в ряду, и мы тронулись в путь.

Вскоре я обнаружил обнаружение и воспоминание о призрачных страхах в красоте пейзажа, когда мы приехали, хотя, если бы я знал язык, или, вернее, языки, на уничтожение моих попутчиков, я, возможно, не смог бы так отбросить их. без труда. Перед нами лежат зеленые склоны, полные леса и леса, с кое-где крутыми холмами, увенчанными купами деревьев или фермерскими домами, глухой фронтон поглощался. Повсеместно была ошеломляющая масса фруктовых цветов - яблони, сливы, груши, вишни; и когда мы проезжали мимо, я мог видеть зеленую траву под деревьями, усыпанную опавшими лепестками. Среди этих зеленых холмов того, что здесь называют "Землей Миттель", петляла дорога, теряясь по мере того, как петляла по травянистому изгибу или закрывалась беспорядочными концами сосновых лесов, которые кое-где происходили вниз по склону. склоны, как языки пламени. Дорога была изрезана, но все же мы как будто летели по ней с лихорадочной поспешностью. Тогда я не мог понять, к чему эта спешка, но кучер, очевидно, собирался, не теряя времени, добраться до Борго Прунд. Мне сказали, что эта дорога в летнее время отличная, но после зимних снегов еще не содержится в порядке. В связи с этим она относится к обычным дорогам в Карпатах. В прежние времена госпада не чинили их, чтобы турки не предполагали, что они начинают вводить иностранные войска, и таким образом увеличивалась вероятность, которая всегда была на увеличении границ загрузки.

За зелеными выпуклыми холмами Средней Земли поднимаются могучие лесные склоны вплоть до высоких кручей самих себя Карпат. э. Справа и слева от нас они возвышались, и сияли полуденного солнца падали на них, подчеркивая все великолепные цвета этого прекрасного камня: темно-синие и пурпурные в тенях пиков, зеленые и естественные там, где естественные породы и скалы, и бесконечная перспектива зубчатых скал и заостренных утесов, пока они сами не терялись вдали, где Сахарно возвышались снежные вершины. Кое-где в горах виднелись расщелины, через которые, когда солнце начало садиться, мы то и дело видели белый отблеск падающей воды. Один из моих спутников коснулся моей руки, когда мы обогнули подножие холма и открыли знаменитую, заснеженную вершину горы, которая, пока мы петляли по казахскому пути, встала прямо перед нами:

"Смотреть! Истен сек!" - "Божье место!" - и благоговейно перекрестился.

По мере того, как мы петляли по бесконечному пути, а солнце задерживалось за нами все ниже и ниже, вечерние тени начали сгущаться вокруг нас. Это подчеркивалось тем, что снежная вершина горы еще держала закат и казалось, что светилась нежным прохладным розовым цветом. Кое-где мы проходили мимо чехов и словаков, все в живописных нарядах, но я заметил, что у них болезненно преобладал зоб. Все мои спутники крестились. Кое-где перед храмом стояли коленопреклоненные крестьяне или крестьянки, которые даже не оборачивались, когда мы подходили, но, очевидно, в самоотреченной преданности не были востребованы ни глаз, ни ушей для внешнего мира. Много было для меня нового: например, стога сена на деревьях и кое-где очень красивые массы плакучих берез, белые стволы встречаются блестели, как серебро, вид нежную зелень листьев. Время от времени мы проезжали мимо leiter furgona - обыкновенной крестьянской повозки - с длительным змеевидным позвоночником, ожидаемым на неровности дороги. На нем наверняка сидела целая группа возвращающихся крестьян: чехи в белых и словаки в цветных овчинах, особенно последние длинные палки, похожие на копья, с топором на конце. С наступлением вечера стало сильно холодать, и сгущающиеся сумерки, естественно, сливали в один темный туман мрак деревьев, дубов, буков и сосен, хотя и в долинах, глубоко уходящих между отрогами холмов, как мы поднимались через перевал, темные ели кое-где выделялись на фоне запоздалого снега. Иногда, когда дорога прокладывалась через сосновый лес, который в сумерках, освещался, смыкался с нами, большими массами серости, кое-где покрывавшие деревья, создавался особый жуткий вид. странный и торжественный эффект, продолживший мысли и мрачные фантазии, порожденные ранним вечером, когда падающий закат придавал необычайную рельефность призрачным облакам, которые среди Карпат, кажется, ограничивают петлять по долинам. Иногда холмы были крутыми, что, несмотря на торопливость возни, лошади могли двигаться только медленно. Я хотел спуститься и пройти по этому поводу, как мы занимаемся им дома, но возмущаться и слышать об этом не хотел. -- Нет, нет, -- сказал он. "Вы не должны здесь ходить; собаки слишком свирепы"; а затем добавилось, что он заметил в виду мрачную шутку, он осмотрелся, чтобы поймать одобрительную улыбку среди остальных, - и вы можете иметь достаточно таких вещей, чем вы жетляете в первую очередь спать. Единственной остановкой, которую он мог сделать, была минутная пауза, чтобы зажечь фонари.

Когда стемнело, пассажиры как будто оживились, и они стали убийцами с ним один за другим, как бы призывая его увеличиваться. Он безжалостно хлестал лошадей своим долгом кнутом и с дикими воодушевляющими криками подгонял их к предельному стрессу. Затем в темноте я увидел впереди что-то похожее на пятна серого света, как будто в холмах была расселина. Волнениепассажиров росло; бедная карета раскачивалась на своих существующих кожаных пружинах и раскачивалась, как лодка, брошенная в бурное море. Я должен был держаться. Дорога стала более ровной, и естественно, что мы летим. горы, очевидно, приближались к нам с каждой стороны и хмуро рассматривались на нас; мы въезжали на перевал Борго. Один из нескольких опытных сотрудников мне подарили, которые навязывали мне с серьезностью, не терпя отказа; они были, конечно, странного и разного рода, но каждый раз было дано просто и добросовестно, с добрым словом и благословением, и с той странной смесью движений, вызывающих страх, которую я видел возле гостиницы в Быстрице - знак крест и оберег от сглаза. Затем, пока мы летели, возничий наклонился вперед, пассажиры с заражением стороны, перегнувшись через край кареты, жадно вглядывались в темноту. Было видно, что либо происходит, либо ожидается что-то очень интересное, но сколько я ни расспрашивал каждого пассажира, никто не дал мне ни малейшего объяснения. Это состояние возбуждения продолжалось и наконец мы увидели перед собой перевал, открывающийся с восточной стороны. Над головой клубились темные тучи, а в водопаде витало тяжелое, гнетущее ощущение грома. обнаружено, что горный массив разделил две атмосферы, и теперь мы попали в грозовую. Теперь я сам высматривал средства передвижения, которые должно было доставить меня к графу. Каждую минуту я ожидал увидеть тьму блеск фонарей; но все было темно. Единственным светом были мерцающие лучи наших возможных фонарей, в окружении белого облака поднимался пар от наших загнанных лошадей. Теперь мы могли видеть белую песчаную дорогу, лежавшую перед нами, но на ней не было ни следа машины. Пассажиры отпрянули со вздохом радости, который, казалось, высмеивал мое денежное вознаграждение. Я уже думал, что мне лучше сделать, когда возница, взглянув на часы, сказал, что-то, чего я едва расслышал, так тихо и так тихо это было сказано; Я думал, что это было "На час меньше, чем время". Затем, повернувшись ко мне, он сказал по-немецки хуже моего:

"Здесь нет кареты. В конце концов, господин не ждет. Теперь он приедет на Буковину и вернется завтра или послезавтра; лучше на следующий день". Пока он говорил, лошади начали ржать, фыркать и бешено нырять, так что кучеру произошло их присутствие. Тогда, среди хора криков крестьян и всеобщего креста, коляска с лошадьми подъехала сзади нас, догнала нас и направилась возле кареты. Я мог видеть по вспышкам наших фонарей, когда на них падали лучи, что были угольно-черные и великолепные животные. Их вел высокий мужчина с длинной каштановой бородой и в черной шляпе, которая, естественно, скрывала от нас его лицо. Я мог видеть только блеск пары очень ярких глаз, казавшихся красными в свете лампы, когда он вернулся к нам. Он сказал водителю:

- Ты сегодня рано, мой друг. Мужчина пробормотал в ответ:

-- Господин англичанин торопился, -- на что незнакомец ответил:

-- Вот почему, я полагаю, вы хотели, чтобы он достиг Буковины. Вы не можете обмануть меня, мой друг; Я слишком много знаю, а мои лошади быстры. Говоря это, он улыбался, и свет лампы падал на суровый рот с очень красными губами и ощущался на вид зубами, белыми, как слоновая кость. Один из моих спутников шепнул следующую строчку из "Ленор" Бюргера:

"Denn die Todten reiten schnell" -

("Мертвые едут быстро".)

Странный водитель, очевидно, услышал эти слова, потому что поднял взгляд сияющей походки. Пассажир отвернулся, в то же время вы поставили два раза и перекрестившись. -- Дайте мне багаж господина, -- сказал шофер. ан мои сумки были розданы и помещены в коляску. Потом я спустился с борта кареты, так как коляска была рядом совсем, а возница помогла мне вручную, схватившей мою руку стальной хваткой; его сила, должно быть, была. Не говоря ни слова, он тряхнул поводьями, лошади развернулись, и мы устремились во мрак перевала. Оглянувшись назад, я увидел пар лошадей кареты при свете фонарей и проецировал на него фигуры моих спокойных товарищей, крестившихся. Потом возница щелкнул кнутом и позвал лошадей, и они помчались в сторону Буковины. Когда они случились в темноте, я выбрал странный холод, и меня охватило чувство одиночества; но мне на плечи набросили плащ, а на колени плед, и возница сказала на превосходном немецком языке:

- Ночь холодная, мой господин, и мой господин граф велел мне позаботиться о вас. Под сиденьями есть фляжка со сливовицей (сельская сливовица), если понадобится. Я ничего не брал, но было приятно знать, что он все равно там. Я почувствовал себя немного странно и не на шутку испугался. Я думаю, что если бы была какая-то альтернатива, я бы воспользовался этой операцией вместо того, чтобы продолжать это неизвестное ночное путешествие. Карета ехала с быстрой скоростью, прямо тогда мы сделали полный поворот и поехали по прямой дороге. Мне кажется, что мы просто снова и снова ходим по одной и той же земле; и поэтому я обратил внимание на некоторые существенные моменты и заметил, что это так. Если бы это было намеренно задержано, я бы хотел, чтобы это было сделано намеренно. Однако мало-помалу, так как мне было любопытно узнать, как проходит время, я чиркнул спичкой и при ее воспламенении наблюдал на часах; это было в течение нескольких минут после полуночи. Это вызвало у меня шок типа, так как я полагаю, что мои недавние нагрузки усилили общее суеверие относительно полуночи. Я ждал с болезненным чувством неопределенности.

Потом где-то далеко на ферме завыла собака - протяжно, мучительно, как будто от страха. Звук был потом подхвачен другой собакой, пока ветер, который теперь тихо завывал на перевале, не начал дикий войной, который, естественно, дотянулся до всей страны, насколько только удалось вообразить. поймать его мрак ночи. При первых же завываниях лошади напрягались и вставали на дыбы, но возговаривали с ними успокаивающе, и они затихали, но дрожали и вспотели, как после побега. да от внезапного испуга. Затем вдалеке с гор по обе стороны от нас услышал более громкий и резкий вой - волчий, - который незначительно подействовал и на лошадей, и на меня, - мысль я собрался спрыгнуть с коляски и убежали, в то время как они снова вставали на дыбы и бешено ныряли, так что водителю пришлось использовать всю свою огромную силу, чтобы удержать их от броска. Однако через несколько минут собственные уши привыкли к звуку, и мощность утихла, что возможет спуститься и встать перед ними. Он гладил и успокаивал их и шептал что-то им на ухо, как, как я слышал, делают укротители лошадей, и с необычным эффектом, потому что под его ласками они снова становились легко управляемыми, хотя все еще дрожали. Кучер снова сел на свое место и, тряхнув поводьями, тронулся с места. На этот раз, дойдя до дальней стороны перевала, он неожиданно свернул на узкую дорогу, которая резко ушла вправо.

Вскоре нас окружили, которые местами выгибались прямо над проезжей частью, пока мы не прошли, как сплошь туннель; и снова большие хмурые скалы надежно охраняются со стороны задержания. Хотя мы были в укрытии, мы могли слышать усиливающийся ветер, потому что он стонал и свистел в скалах, а ветви деревьев сталкивались друг с другом, когда мы неслись вперед. Становилось все холоднее и холоднее, и начал падать мелкий рыхлый снег. Сильный ветер все еще доходил до нас вой собак, хотя по мере нашего пути он становился все тише. Волчий лай звучал все ближе и ближе, как будто они обступали нас со всеми сторонами. Я ужасно испугался, и нервы разделили мой страх. Водителя, однако, это ничуть не смутило; он все поворачивал голову то влево, то вправо, но я ничего не мог разглядеть в темноте.

Внезапно слева от нас я увидел слабо мерцающее голубое пламя. Водитель увидел это в тот же момент; он тотчас же остановился и, соскочив на землю, скрылся в темноте. Я не знал, что делать, тем меньше, чем ближе волчий вой; но вдруг пока я удивлялся, возница снова появилась и, не говоря ни слова, сел на свое место, и мы возвращаемся к нашему путешествию. Я думаю, что я, должно быть, заснул, и мне все снилось это происшествие, потому что оно, видимо, повторялось бесконечно, и теперь, оглядываясь назад, это похоже на какой-то ужасный кошмар. Однажды пламя появилось так близко к дороге, что я мог наблюдать за движением шофера. Он быстро пошел туда, где возникло голубое пламя - должно быть, оно было очень высоким, потому что я он как будто совсем не ощущал себя вокруг себя - и, собрал несколько камней, сложил из них какое-то устройство. Однажды возник странный оптический эффект: когда он стоял между мной и пламенем, он не закрывал его, я все равно видел его призрачное мерцание. Я решил, что мои глаза обманули меня, напрягаясь в темноте. Потом какое-то время не было голубого пламени, и мы мчались вперед во мраке, а волки выли вокруг нас, как будто они следовали за нами по движущемуся кругу.

Наконец настало время, когда ямщик уехал дальше, чем до сих пор, и в его отсутствии лошади стали дрожать сильнее прежнего, фыркать и кричать от испуга. Я не видел ни по какой причине, потому что волчий войн очень распространен; но в это время луна, плывущая видимая черная тучи, показалась из-за зубчатого гребня поросшей соснами скалы, и при ее свете я увидел вокруг нас кольцо волков, с белыми зубами и высунутыми красными языками, с длинными, жилистыми конечности и космическими волосами. Они были в сто раз страшнее в окружении их мрачной тишины, чем даже когда выли. Что касается меня самого, то я люблю своего рода паралич страха. Только когда человек представил себя лицом к лицу с создателем ужасов, он может понять их истинный смысл.

Вдруг волки завыли, как будто лунный свет действовал на них как-то особенно. Лошади вскакивали и вставали на дыбы, беспомощно оглядываясь кругом, и глаза их вращались так, что было больно смотреть; но живое кольцо ужаса окружило их со всеми сторонами; и они должны были остаться в нем. Я позвонил кучера, потому что мне кажется, что наш единственный шанс состоит в том, чтобы ближайшему прорваться через кольцо и помочь ему приблизиться. Я закричал и ударил по боку коляски, надеясь шумом отпугнуть волков с той стороны, чтобы дать ему шанс добраться до капкана. Как он сюда попал, я не знаю, но я услышал его голос, возвысившийся до властного властного тона, и, посмотрев на звук, увидел, что он стоит на проезжей части. Пока он взмахивал своими руками, словно отбрасывая в сторону какого-то неосязаемого очага, волки падали все дальше и дальше. В этот момент по лику луны пронеслось тяжелое облако, так что мы снова случились во тьме.

Когда я снова смог разглядеть, как возница забралась в коляску, волки исчезли. Все это было так странно и жутко, что ужасный страх объял меня, и я боялся ни говорить, ни шевелиться. Время бесконечно бесконечным, пока мы мчались в почти полной темноте к клубящемуся небу. ds затмил луну. Мы продолжаем подниматься, с редкими периодами быстро поднимаются, но в основном всегда поднимаются. Внезапно я осознал факт, что кучер тот подтягивал лошадей во дворе аварийного разрушения замка, из высоких черных окон, которые не пробивались ни одним лучом света, а сломанные зубчатые стены имели неровную линию на фоне залитого лунным светом неба.

ГЛАВА II

ЖУРНАЛ ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА - продолжение

5 мая. -- Должно быть, я спал, потому что, если бы я полностью проснулся, я, должно быть, заметил приближение такого замечательного места. В полумраке двор казался значительных размеров, а так как от него вели несколько темных ходов под обширными арками, он, может быть, казался больше, чем есть на самом деле. Я еще не мог видеть его при дневном свете.

Когда коляска бросилась, водитель спрыгнул и протянул руку, чтобы помочь мне выйти. Я снова не могу обнаружить его чудовищной силы. Его рука на деле казалась стальными тисками, которые могли бы раздавить мою, если бы он захотел. Затем он вынул мои капканы и поставил их на землю рядом со мной, когда я стоял рядом с большой дверью, старой и утыканной крупными железными гвоздями, вставленной в выступающей дверной проем из массивного камня. Даже в тусклом свете я мог видеть, что камень был массивно вырезан, но резьба сильно стерлась от времени и непогоды. Пока я стоял, кучер снова вскочил на свое место и тряхнул поводьями; лошади двинулись вперед, а капкан и в изобилии скрылись в одном из темных проходов.

Я молча стоял там, где был, потому что не знал, что делать. Ни звонка, ни молотка не было видно; Сквозь эти хмурые стены и темные оконные проемы вряд ли мог бы проникнуть мой голос. Время, которое я ожидал, казалось бесконечным, и я считал, как сомнения и страхи захлестывают меня. В каком месте я попал и среди каких людей? В какое мрачное приключение я жду? Был ли это обычный случай жизни из клерка поверенного, посланного объяснения иностранцу покупка лондонского поместья? Служащий адвоката! Мое бы это не понравилось. Поверенный, потому что как раз перед отъездом из Лондона я получил известие, что мой экзамен прошел успешно; и я теперь полноценный адвокат! Я начал тереть глаза и щипать себя, чтобы проверить, не сплю ли я. Все это кажется мне страшным сном, и я ожидал, что вдруг проснусь и окажусь дома, а в окне пробивается заря, как я то и дело почувствовал себя утром после тяжелого дня. Но моя плоть выдержала испытание щипком, и мои глаза не обманулись. Я действительно бодрствовал среди Карпат. Все, что я мог сделать сейчас, это набрать терпения и дождаться наступления утра.

Как только я пришел к этому событию, я увидел приближающиеся большие шаги за дверью и увидел щели мерцание приближающегося света. Потом послышался грохот цепей и лязг отодвинутых массивных болтов. С громким скрежетом долгого бездействия повернули ключ, и огромная дверь распахнулась.

Внутри стоял высокий старик, чисто выбритый, если не считать длинных белых усов, и глубиной в черной с головы до ног, без единой пятнышки цвета вокруг него. В руке он держал старинную серебряную лампу, пламя которого горело без дымохода и какого-либо шара, отбрасывая длинные дрожащие тени, мерцая на сквозняке открытой двери. Правой рукой старший вежливым жестом пригласил меня войти, сказав на прекрасном английском языке, но со странной интонацией:

"Добро пожаловать в мой дом! Входите свободно и по своей воле!" Однако в тот момент, когда я перешагнул порог, он порывисто двинулся вперед и, протянув руку, схватил мою руку с силой, от которой я вздрогнул Он снова сказал:

"Доезжай в мой дом. Приходи свободно. Иди счастья безопасности; и оставь немного, что ты обладаешь!" Сила рукопожатия была так похожа на ту, которую я заметил в кухне, лица, которое я не видел, что на мгновенье я усомнился, не тот ли это человек, с предметами, которые я разговаривал;

"Граф Дракула?" Он учтиво поклонился и ответил:

"Я Дракула; и я приветствую вас, мистер Харкер, в моем доме. Заходи; ночной воздух холоден, и тебе нужно поесть и отдохнуть. Сказав это, он поставил лампу на кронштейн на стене и, выйдя, взял мой багажник; он унес его раньше, чем я успел его опередить. Я протестовал, но он сыграл:

- Нет, сэр, вы мой гость. Уже поздно, и мои люди встречаются. Позвольте мне самому позаботиться о своем комфорте. Он настоял на переносе, чтобы мои повозки по коридору, а затем вверх по большой винтовой лестнице и по другому большому коридору, по каменному полу, который тяжело звенели том наши ступени. В конце он распахнул тяжелую дверь, и я обрадовался, Вы находитесь в хорошо американской комнате, в котором стол был накрыт для ужина, а на мощном очаге пылал и пылал большой костер из только что подожженных поленьев.

Граф, посетивший мою комнату, закрыл дверь и, пройдя через другую дверь, которая вела в маленькую восьмиугольную комнату, по-видимому, без какого-либо окна. Пройдя через это, он открыл другую дверь и жестом пригласил меня войти. Это было приятное зрелище; И от этого глухого грохота поднялся вверх по широкой трубе. Сам граф оставил свой багаж внутри и выехал, спрятался перед тем, как закрыл дверь:

"После путешествия вам нужно будет освежиться, собрать туалет. Я верю, что вы найдете все, что пожелаете. Когда готовы, пройдите в другую комнату, где будет приготовлен ваш ужин.

Свет, тепло и учтивый прием графа, естественно, рассеяли все мои сомнения и страхи. Достигнув тогда своего нормального состояния, я обнаружил, что наполовину изнемог от голода; поэтому, наскоро смывшись, я попал в обыкновенную комнату.

Я наблюдаю, что ужин уже накрыт. Хозяин, стоявший у главного камина, прислонившись к каменной кладке, грациозно махнул рукой за стол и сказал:

- Прошу вас, садитесь и ужинайте, как вам угодно. Надеюсь, вы извините меня, что я не присоединяюсь к вам; а я уже пообедал и не ужинаю".

Я передал ему запечатанное письмо, которое мистер Хокинс доверил мне. Он открыл его и прочитал серьезно; потом, с очаровательной поездкой, он дал мне прочитать. По одному эпизоду один пассаж доставил мне удовольствие.

"Я должен сожалеть о том, что приступ подагры, от которого я постоянно страдаю, запрещает мне совершенно какие-либо путешествия в течение периода времени; но я рад сообщить, что могу отправить достаточную замену, в которой я полностью уверен. Это молодой человек, обладающий полной энергией и талантом, с очень верным характером. Он тактичен и молчалив и возмужал на мою службу. Он будет сопровождать вас, когда вы пожелаете, во время его наблюдения и будет принимать ваши указания во всех делах.

Сам граф выступил вперед и снял крышку с блюд, и я сразу же принялся за отменённый жареный цыпленка. Это был мой ужин с сыром, салатом и бутылкой старого токайского вина, которую я выпил два стакана. Д Пока я его ел, граф задавал мне множество вопросов о моих путешествиях, и я постепенно играл ему обо всем, что пережил.

К этому времени я поужинал и, по желанию хозяина, пододвинулся к огню стула и начал курить предложенную мне сигару, извиняясь при этом, что не курит. Я имел возможность наблюдать за ним, и нашел его следователям физиономии.

Лицо у него было сильное, очень сильное, орлиное, с высокой переносимостью, загрязнением носа и особенно изогнутыми ноздрями; с высоким куполообразным лбом и встречается, скудно растущими вокруг висков, но обильно в других местах. У него были очень массивные брови, почти сходившиеся над переносицей, густые волосы, гладкие, вились сами по себе. Рот, почему я мог разглядеть из-под густых усов, был неподвижен и имел довольно жестокий вид, с особенно яркими белыми зубами; они проявились над губами, чей замечательный румянец свидетельствовал о поразительной жизненной силе человека его лет. В остальном уши у него были бледные и на концах замкнутые заостренные; подбородок был получен и получился, а щеки крепкими, хотя и худыми. Общий эффект был из необычайной бледенности.

До сих пор я видел тыльные стороны его рук, когда они лежали на коленях в свете костра, и они казались довольно белыми и плотными; но, видя их теперь близко от себя, я не мог не заметить, что они были довольно грубы - широкими, с приземистыми очевидиями. Как ни странно, в центре ладони были волосы. Ногти были повышенными и восприимчивыми, с восприимчивым концом. Когда граф склонился надо мной и его руки коснулись меня, я не мог вызвать дрожь. Может быть, у него было зловонное, но меня охватило острое дыхательное чувство тошноты, которое я, как ни старался, не мог скрыть. Граф, видимо, заметив это, отпрянул; и с мрачной встречей, показавшей больше, чем его торчащие зубы, снова сел на свою сторону камина. Мы оба молчали; и когда я обнаружил в окне, я увидел первую смутную полосу наступающего рассвета. Все естественно странным безмолвием; но когда я прислушался, то слышал как бы в доле многих волков. Глаза графа заблестели, и он сказал:

"Поверьте их - детей ночи. Какую музыку они делают!"

Видя, должно быть, какое-то странное выражение моего лица, он прибавил:

- Ах, сэр, вы, любите города, не может проникнуть в чувства охотника. Потом он встал и сказал:

- Но ты, должно быть, устал. Ваша спальня готова, и завтра вы будешь спать, сколько захочешь. я должен отсутствовать до полудня; Так что спите спокойно и мечтайте!" Вежливо поклонившись, он сам открыл мне дверь в восьмигранную комнату, и я вошел в свою спальню...

Я весь в море чудес. я сомневаюсь; Я боюсь; Я думаю о странных вещах, в которых не смею признаться своей душе. Храни меня Бог, хотя бы ради тех, кто мне дорог!

7 мая. - Снова раннее утро, но я отдохнул и насладился прошедшими достигшими облачными часами. Я спал допоздна и проснулся сам по себе. Одевшись, я вошел в комнату, где мы ужинали, и заметил накрытый холодный завтрак с кофе, который побаловал себя горячим чайником, стоящим в очаге. На столе лежала карточка, на которой было написано:

"Я должен отсутствовать какое-то время. Не жди меня. - Д. Я принялся и наслаждался сытной едой. Когда я закончил, я искал колокольчик, чтобы сообщить слугам, что я закончил; но я не мог найти ни одного. В доме, конечно, есть странные события, необычайные доходы, окружающие меня. Столовый сервиз, сделанный из золота и так прекрасно изготовленный, что, должно быть, имеет огромные коллекции. Занавески и обивка стула и дивана, а также покрывала мое тело произошло из самых дорогих и красивых тканей и, должно быть, потребовала баснословную волокно, когда они произошли, поскольку им сотни лет, хотя они в отличном состоянии. Я видел что-то подобное в Хэмптон-Корте, но там они были изношены, потрепаны и изъедены молью. Но до сих пор ни в одной из комнат нет зеркала. На моем столе нет даже туалетного стакана, и мне пришлось достать маленький стакан для бритья из сумки, прежде чем я смог побриться или причесаться. Я еще нигде не видел слышащего и не слышал около замка ни звука, кроме воя волков. Через народное время после, как я поел - не знаю, назвал ли это завтраком или обедом, потому что это было между пятью и шестью часами, - я стал искать что-нибудь почитать, потому что мне не нравилось читать. ходить по замку, пока я не выбрал решение графа. В комнате не было абсолютно ничего, ни книг, ни газет, ни даже письменных сообщений; так что я открыл еще одну дверь в комнату и нашел что-то вроде библиотеки. Дверь напротив моей я пробовала, но она была заперта.

В библиотеке я нашел, к великому удовольствию, огромное количество английских книг, целые полки, заполненные копии, и переплетенные тома журналов и газет. Стол в центре был завален английскими журналами и газетами, хотя ни одна из них не была совсем недавней даты. Книги были самого разнообразного рода - по истории, географии, политике, политической экономии, ботанике, геологии, праву - все касалось Англии и английской жизни, обычаев и нравов. Были даже такие справочники, как Лондонский справочник, "Красная" и "Синяя" книги, Альманах Уитакера, Армейский и морской списки и - как-то обрадовало мое сердце, когда я увидел его - Юридический список.

Пока я рассматривал книги, дверь открылась, и вошел граф. Он от души поздоровался со мной и усилил надежду, что я хорошо выспался. Затем он вернется:

- Я рад, что вы уверены, что нашли дорогу сюда, потому что я, что вас многое интересует. Эти товарищи, - и он положил на несколько книг, - были мне хорошими, и в течение нескольких лет, с тех пор, как у меня возникла мысль поехать в Лондон, они доставили мне много, много часов удовольствия. Благодаря им я познакомился с вашей великой Англией; а знать ее значит любить ее. Я испытываю нужду в возникновении гуще вихря и спешки человечества, разделяю его жизнь, его перемены, его смерть и все то, что делает его таким, какой он есть. Но увы! пока я знаю ваш язык только по книгам. На тебя, мой друг, я смотрю, что умею говорить.

-- Но, граф, -- сказал я, -- вы знаете и говорите по-английски досконально! Он поклонился.

"Я благодарю вас, друг мой, за слишком лестную обратную связь, но все же я боюсь, что я лишь немного продвинулся по дороге, по которой должен был идти. Правда, я знаю грамматику и слова, но все же не умею их говорить".

-- Действительно, -- сказал я, -- вы прекрасно говорите.

- Не так, - ответил он. -- Что ж, я знаю, что если бы я переехал и заговорил в будущем Лондоне, нет никого, кто бы не принял меня за чужого. Этого недостаточно для меня. Здесь я благороден; я боярин ; люди знают меня, и я хозяин. Но чужой в чужой стране, он никто; люди не знают, а не знают - значит его не заботиться о нем. Я доволен, если я такой же, как все, так что никто не останавливается, увидев меня, и не останавливается в своей речи, если слышит мои слова: "Ха, ха! незнакомец! Я так долго был хозяином, что буду хозяином и по сей день, или, по месту происшествия, чтобы никто другой не был хозяином надо мной. Вы пришли ко мне не один как агент моего друга Питера Хокинса из Эксетера, чтобы собрать мне все о моем новом поместье в Лондоне. Я надеюсь, вы отдохнете здесь со мной, чтобы пообщаться с английской интонацией; и я хотел бы, чтобы вы сказали мне, когда я делаю ошибку, даже за пределами маленькой, в моей речи. мне очень жаль Я должен был так долго отсутствовать сегодня; но вы, я знаю, простите, значит, у кого в руках так много обсуждений дел.

Конечно, я сказал все, что могу, о назначении и назначении, могу ли я войти в эту комнату, когда захочу. Он ответил: "Да, конечно", и добавил:

- Ты можешь идти в замке, куда пожелаешь, кроме тех мест, где двери заперты, куда ты, конечно, не захочешь идти. Есть вероятность, что все вещи такие, какие они есть, и если бы вы видели мои глаза и знали мое знание, вы, возможно, лучше поняли бы". Я сказал, что уверен в этом, и тогда он вернулся:

"Мы в Трансильвании; и Трансильвания не Англия. Наши пути - не ваши пути, и вам предстоит много странного. Нет, из того, что вы уже рассказали мне о своем опыте, вы знаете кое-что о том, какие могут быть странные вещи.

Это достигается к большому разговору; и так как было видно, что он хочет поговорить, хотя бы ради разговора, я задавал ему много о вещах, которые уже произошли со мной или попали в поле моего зрения. Иногда он уклонялся от темы или переводил разговор в другую сторону, что не понимает; но вообще он применим на всех, что я спрашивал, предельно откровенно. Затем, по прошествии времени, и я осмелел его, я определил о некоторых странных вещах значимости ночи, как, например, почему кучер достиг в, где он видел голубое место пламя. Затем он выяснил, что существует поверье, что в ближайшей ночи в самом деле - на деле, в величайшей ночи, когда все злые духи беспрепятственно властвуют, - над всем местом, где спрятаны сокровища, виднеется голубое пламя. -- Это сокровище спрятано, -- продолжалось оно, -- в той местности, через которую вы прошли увиденное, не может быть никаких сомнений; это была земля, за которую веками сражались валахи, саксы и турки. Ведь едва ли найдется фут земли во всем этом заболевании, который не был бы обогащен кровью людей, патриотов или захватчиков. В былые дни были бурные времена, когда австрийцы и венгры подходили к полчищам, и патриоты выходили навстречу, мужчины и женщины, старики и дети тоже, и ждали их прихода на скалах над перевалами, чтобы они могли сеять на их разрушение своими искусственными лавинами. Когда он торжествовал, он нашел очень немногое, потому что все, что там было, было укрыто в дружественной земле".

"Но как же, - сказал я, - оно началось так долго оставаться неоткрытым, когда есть верный указатель на если люди возьмут на себя труд посмотреть?

Графические изображения, и, когда его губы скользнули по деснам, странно показались длинными острыми клыками; он ответил:-

"Потому что ваш мужик в душе трус и дурак! Это пламя только в одну ночь; и в эту ночь ни один человек в этой стране, если его возможно, не закроется дверь. И, дорогой сэр, даже если бы он знал, он не знал бы, что делать. Ведь даже тот крестьянин, о котором вы мне рассказали, который отметил место пламени, не знал бы, где искал свою работу при дневном свете. Даже ты, смею поклясться, не смог бы снова найти эти места?

- Тут ты прав, - сказал я. "Я знаю не больше, чем мертвые, где их искать". Потом мы переключились на другие дела.

-- Ну, -- сказал он наконец, -- расскажи мне о Лондоне и о доме, который ты мне купил. Извинившись за свою небрежность, я пошел в свою комнату, чтобы достать бумаги из сумок. Расследование их по порядку, я услышал звонок фарфора и серебра в соседней комнате и, проходя мимо, заметил, что стол убран и зажжена лампа, обращение к этому времени уже стемнело. Лампы горели в кабинете или библиотеке, и я нашел графа, лежащего на диване и читателе, кроме всего оборудования, английского "Путеводитель Брэдшоу". Когда я вошел, он убрал со стола книги и бумаги; и с ним я вошел в планы и дела и цифры всех видов. Он интересовался всем и задавал мне множество вопросов об этом месте и его окрестностях. Он явно изучил все, что мог, по предмету соседства, потому что в конце концов он, очевидно, сказал гораздо больше, чем я. Когда я это заметил, он ответил:

"Ну, а, мой друг, разве не нужно, чтобы я это сделал? Когда я поеду туда, я буду совсем один, и мой друг Харкер Джонатан - нет, извините меня, у меня есть привычка моей страны ставить ваше отчество первым - мой друг Джонатан Харкер не будет рядом со мной, исправить помочь и мне. Он будет в Эксетере, за много уехавших отсюда, возможно, будет работать над юридическими документами с другим моим другом, Питером Хокинсом. Так!"

Мы основательно подошли к делу о покупке поместья в Перфлите. Он начал спрашивать меня, как я наткнулся на столь подходящее место. Я прочитал ему заметки, которые я взбесил e в то время, которые я записываю здесь:

"В Пурфлите, на проселочной дороге, я наткнулся, как раз на такое место, которое требовалось, и где было вывешено ветхое объявление о том, что это место выставлено на продажу. Он обосновался высокой стеной исследования конструкции, сложенной из камней и не ремонтировавшейся уже много лет. Закрытые ворота из тяжелого старого дуба и железа, все изъеденные ржавчиной.

"Поместье называется Карфакс, что, без сомнения, является искажением старого Quatre Face , поскольку дом имеет четыре стороны, когда-то стороной света. Он содержится в общей сложности около двадцати акров, полностью окруженных прочной каменной стеной, упомянутой выше. На ней много деревьев, отчего она местами мрачноватая, и есть глубокие, темный вид на пруд или небольшое озеро, видимо питаемое какими-то родниками, так как вода прозрачная и стекает изрядным ручьем. Дом очень большой и восходит ко всем периодам, я бы сказал, к средневековым временам, потому что одна часть сделана из особо толстого камня, только с множеством окон, сильно и сильно зарешеченных железом. Он выглядит как часть крепости и находится недалеко от старых часовни или церкви. Я не мог войти в него, так как у меня не было ключа от двери, ведущей в него из дома, но я удалил свой кодком-вид в разных точках. К дому пристроили, но очень разрозненно, и я могу только догадываться, какую площадь он занимает, а она, должно быть, очень велика. Поблизости всего несколько домов, один из которых очень большой, лишь недавно пристроенный и обращенный в частную психиатрическую лечебницу. Однако с земли его не видно".

Когда я закончил, он сказал:

"Я рад, что он старый и большой. Я сам из старинного рода, и жизнь в новом доме убила бы меня. Дом нельзя сделать пригодным для жилья за один день; и, в конце концов, как мало дней столетие. Я радуюсь и тому, что есть часовня старины. Мы, трансильванские дворяне, не любим думать, что наши кости могут лежать среди обычных мертвецов. Я не ищу ни веселья, ни веселья, ни яркого вкуса большого количества ресурсов и искрящихся вод, которые нравятся молодым и веселым. я уже не молод; и мое сердце, через утомительные годы оплакивания умерших, не настроено на веселье. Более того, стены замка сломаны; много теней, и холодный ветер дышит до разрушенных зубчатых стен и оконных створок. Я люблю тень и тень и буду наедине со своими мыслями, когда права". Как-то не сходились слова его и взгляд, или же оттого, что выражение лица делало его улыбку злобной и угрюмой.

Вскоре, под предлогом, он меня оставил, попросив меня выложить все свои бумаги вместе. Он отсутствовал какое-то время, и я начал некоторые книги вокруг меня. Один из них был атласом, который я нашел в Англии. Присмотревшись к нему, я заметил в некоторых местах небольшие кольца, и, изучив их, я заметил, что одно из них было недалеко от Лондона с восточной стороны, очевидно, там, где находилось его новое поместье; другими были Эксетер и Уитби на побережье Йоркшира.

Прошла уже почти половина часа, когда граф вернулся. "Ага!" он сказал; - Все еще за своими книгами? Хороший! Но вы не должны работать всегда. Прийти; Мне сообщили, что ваш ужин готов. Он взял меня под руку, и мы прошли в соседнюю комнату, где я встретился на превосходном столе. Граф снова извинился, так как пообедал вдали от дома. Но он сидел, как и имел в виду, и болтал, пока я ела. После ужина я курил, как и в последний вечер, а граф полностью со мной, болтая и расспрашивая на все мыслимые темы час за часом. Я обнаружил, что действительно становится очень поздно, но ничего не сказал, потому что чувствовал себя добровольным во всех, кто пошел навстречу желанию моего хозяина. Я не хотел спать, так как вчерашний долгий сон укрепил меня; но я не мог не испытать того, кто отстаивает право человека с наступлением рассвета, который в своем роде подобен повороту прилива. Говорят, что люди, близкие к смерти, обычно умирают на рассвете или приживу; любой, кто усталый и, так, принадлежащий к сознанию, испытал эту перемену в атмосфере, может быть уязвим в этом. Внезапно мы услышали, как в ясном утреннем снегу со сверхъестественной пронзительностью пронесся петух; Граф Дракула, вскочив на ноги, сказал:

"Да ведь опять утро! Как небрежно я могу вам не спать так долго. Вы должны сделать свой разговор о моей дорогой стране Англии менее интересным, чтобы я не мог забыть, как быстро летит время для нас, - и, учтиво поклонившись, он быстро ушел от меня.

Я пошел к себе в комнату и задернул шторы, но почти ничего не заметил; окно мое выходило во двор, я только теплую серость видел ускоренного неба. Поэтому я снова задернул занавески и написал об этом дне.

8 мая. - Когда я начал эту книгу, я опасался, что становлюсь слишком рассеянным; но теперь я рад, что с самого начала вдавался в подробности, есть что-то такое странное в этом месте и во всем в нем, что я не могу не чувствовать себя неловко. Хотел бы я быть в безопасности от этого, или что я не Вернулся. Может быть, это странное ночное ощущение изменилось на меня; но если бы это было все! Если бы было с кем поговорить, я бы вынес, но не с кем. Мне нужно поговорить только с графом, и он! Боюсь, что я единственная живая душа в этом месте. Позвольте мне быть прозаичным, насколько могут быть факты; это мне выстоять, и воображение не должно помочь мне бунтовать. Если это Стан, я пропал. Позвольте мне сказать сразу, как я стою или кажется.

Я проспал всего несколько часов, когда лег спать, и, чувствуя, что больше не могу спать, встал. Я повесил свой стакан для бритья в окно и только начал бриться. Вдруг я почувствовал руку на плече и услышал голос графа, говорящий мне: "Доброе утро". Я вздрогнул, что я его не видел, так как отражение стекла покрыло всю комнату позади меня. В начале я немного порезался, но сейчас этого не заметил. Ответив на приветствие графа, я снова вернулся к стеклу, чтобы увидеть, как я ошибся. На этот раз ошибка не сложилась, потому что мужчина был близко ко мне, и я мог видеть через плечо. Но в зеркале не было его отражения! Вся комната позади меня была выставлена на обозрение; но в нем не было никаких признаков человека, кроме меня самого. Это было поразительно, и, чрезвычайно важных странных вещей, начало усиливаться смутное чувство беспокойства, которое я всегда ощущаю, когда рядом граф; но в тот же миг я увидел, что порез немного кровоточил, и кровь стекла по моей подбородку. Я положил бритву, повернувшись наполовину в поисках лейкопластыря. Когда граф увидел свое лицо, глаза его сверкнули какой-то бесовской яростью, и он вдруг схватил меня за горло. Я отстранился, и его рука коснулась нити бус, на котором держалось распятие. Это изменило его, потому что ярость прошла так быстро, что она когда-либо была здесь.

"Будьте осторожны, - сказал он, - берегитесь, как вы порежетесь. В этой стране опаснее, чем вы думаете. Затем, схватив стакан для бритья, он продолжал: "А вот это жалкое существо и натворило беды. Это грязная безделушка человеческого тщеславия. Прочь! и, распахнув тяжелое окно взмахом своей страшной руки, он вышвырнул стекло, которое вдребезги разбилось о один камень двора далеко внизу. Затем он удалился, не сказал ни слова. Это очень раздражает, потому что я не вижу, как мне бриться, разве что в футляре для часов или на дне бритвенного станка, который, к счастью, сделан из металла.

Когда я вошел в столовую, завтрак был готов; но я нигде не мог найти графа. Так что я завтракаю д один. Странно, что я до сих пор не видел, чтобы граф ел и пил. Он, должно быть, очень своеобразный человек! После завтрака я немного погулял по замку. Я пришел на лестницу и нашел комнату, вы отправились на юг. Вид был великолепен, и с того места, где я стоял, были все возможности его увидеть. Замок стоит на самом краю страшной пропасти. Камень, выпадающий из окна, упадет на тысячу футов, ничего не задев! Практически не хватает глаз, это море зеленых верхушек деревьев, иногда с видимым разломом, где есть пропасть. Кое-где вьются серебряные нити, где реки вьются ущельями сквозь леса.

Но я не в сердце, чтобы описывать красоту, потому что, когда я увидел вид, я исследовал его дальше; двери, двери, двери кругом, и все заперты и заперты. Нигде, кроме окон в стенах замка, нет доступного выхода.

Замок - настоящая тюрьма, и я Соответствую!

ГЛАВА III

ЖУРНАЛ ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА - продолжение

Когда я узнал, что я встречался, меня охватило какое-то дикое чувство. Я метался вверх и вниз по лестнице, пробуя каждую дверь и выглядывая из каждой двери, которую мог найти; но фразеологизм через время убеждение в моей беспомощности пересилило все остальные ф угри. Когда я оглядываюсь назад через несколько часов, я, должно быть, сошёл с ума, потому что вёл себя как крыса в ловушке. Когда, однако, ко мне пришло убеждение, что я беспомощен, я сел спокойно, так тихо, как я никогда ничего не делал в своей жизни, и стал думать, как лучше поступить. Я все еще думаю и еще не пришел к восхождению. Только в одном я уверен; что бесполезно доводить мои мысли до сведения графа. Он хорошо знает, что я в дочери; а поскольку он сделал это сам и, несомненно, имеет для этого свои собственные мотивы, он был бы меня только в том случае, если бы я полностью доверил факты. Вероятно, я понимаю, что мой единственный план будет заключаться в том, чтобы держать и знать страхи при себе, а глаза Соединенных Штатов. Я, я знаю, либо обманут, как младенец, своими страхами, либо я в отчаянном положении; и если так, то мне и нужны все мои мозги, чтобы пройти.

Едва я понял к такому взаимодействию, как услышал, как внизу захлопнулась большая дверь, и что граф вернулся. Он не сразу вошел в трафик, поэтому я прошел осторожно в свою комнату и застал его заведующим постельным бельем. Это было странно, но только подтвердило то, что я все время думал, что в доме нет служащего. Когда позже я увидел, как он через щель дверных петель накрывал стол в столовой, я был уверен в этом; если он сам будет выполнять все эти прислуги, су проверка, что это доказательство того, что их больше некому делать. Это меня испугало, если в замке никого больше нет, то, случилось, сам граф был водителем кареты, который привезла меня сюда. это ужасная мысль; если так, то что значит, что он мог контролировать волков, как он это делал, только молча поднимает руку? Как получилось, что все люди в Быстрице и в карете ужасно боялись меня? Что аварийло дарение распятия, шестерня, шиповника, рябины? Благослови ту добрую, добрую женщину, которая повесила мне на шею распятие! это утешение и сила для меня всякий раз, когда я прикасаюсь к нему. Странно, что то, к чему меня приучили, произошло с неприязнью и как к идолопоклонству, может помочь во время одиночества и бедности. Есть ли что-то в сущности самой вещи? lf, или что это средство, ощутимая помощь в передаче воспоминаний о сочувствии и утешении? Когда-нибудь, если это будет возможно, я должен изучить этот вопрос и принять решение по этому поводу. А пока я должен узнать все, что могу, о графе Дракуле, поскольку это может помочь мне понять. Сегодня вечером он может говорить о себе, если я направлю разговор таким образом. Однако я должен быть очень осторожен, чтобы не пробудить в нем подозрений.

Полночь. - У меня был долгий разговор с графом. Я задал ему несколько вопросов по истории Трансильвания, и он замечательно проникся этой темой. Говоря о вещах и людях, и особенно о битвах, он так говорил, как будто будто при виде них всех. Это он потом выяснил тем, что боярину гордость дома и его имя есть гордость, что их слава - его слава, что их судьба - его судьба. Всякий раз, когда он говорил о своем доме, он всегда говорил о "мы" и говорил почти во множественном числе, как говорит король. Хотел бы я забыть все, что он сказал, именно так, как он это сказал, потому что для меня это было очень волнительно. предполагается, в нем целая история страны. Говоря это, он волновался и ходил по комнате, теребя большие белые усы и захватывая все, на что попадал руками, как будто собирался раздавить это ощущение. Он сказал одну вещь, которую я запишу как можно точнее; посвящение он по-своему рассказывает историю своей расы:

"Мы, секеи, имеем право гордиться, идеей в наших жилах течет кровь многих храбрых рас, сражавшихся, как львы, за господство. Здесь, в водовороте Европы, племя угровло из Исландии боевой дух, который был им Водителем, который создал их берсерки с такими злодеяниями на побережье Европы, а также Азии и Африки, пока народы думали, что пришли сами волки-оборотни. Здесь же, придя, они нашли гуннов, чья воинственная ярость охватила землю, как живое пламя, пока умирающие люди не поняли, что в их жилах течет кровь тех ведьм, которые, изгнанные из Скифии, спаривались с дьяволами в среде обитания. Дураки, дурочки! Какой дьявол или какая ведьма была так велика, как Аттила, чья кровь течет в венах?" Он поднял руки. "Удивительно ли, что мы были расой-победителем; что мы гордились; что, когда мадьяры, лангобарды, аварцы, булгары или турки выливали свои части на наши границы, мы отбрасывали их назад? Странно ли, что, когда Армия и его легионы пронеслись через венгерское отечество, он нашел нас здесь, когда достиг границы; что там Хонфоглалас до задержанных? И когда венгерский потоп прокатился на востоковны г) победившие мадьяры объявили секеев родственниками своими, и нам на протяжении веков была доверена охрана границы турецкой земли; да, и сверх, нескончаемая обязанность пограничного, религиозного, как говорят турки, "вода спит, того врага не спит". Кто с большей радостью, чем мы во всех четырех нациях, получил "кровавый меч" или по его воинственному зову быстрее стекался под знамя пират? Когда был искуплен этот великий позор моей нации, позор Кассовы, когда знамена валлахов и венгров опустились под полумесяцем? Кто, как не представитель моего народа, в качестве воеводы перешел Дунай и победил турка на его же земле? Это был настоящий Дракула! Горе того, что его собственный недостойный брат, когда он пал, продал своим народкам и навлек на них позор рабства! Не этот ли Дракула в самом деле вдохновил представителя своего рода, который в более поздние времена снова и снова перебросил свои войска через великую реку в Турции; который, когда он был отброшен, приходил снова, и снова, и снова, хотя ему удалось обнаружить одного с кровавым полем, где резали его войска, поскольку он знал, что только он один может в конечном счете победить! Говорили, что он думал только о себе. Ба! что толку от крестьян без вождя? Где заканчивается война без мозга и сердца, чтобы вести ее? Опять же, когда после появления при Мохаче мы сбросили венгерское иго, мы, по крови Дракулы, были среди их вождей, идеей наш дух не терпел того, что мы не были свободны. Ах, юный сэр, Секели - и Дракула, как кровь их сердца, их мозг и их мечи - может развиться послужным заданием, которое никогда не достигало таких грибовидных образований, как Габсбурги и Романовы. Военные дни прошли. Кровь слишком дорога в эти дни бесчестного мира; и слава великих рас похожа на сказку, которую рассказывают".

К этому времени было близкое утро, и мы легли спать. ( Помните , этот дневник похож на начало "Тысячи и одной ночи", потому что все обрывались петушиным криком - или на призрак отца Гамлета.)

12 мая. - Начну с фактов - голых, скудных фактов, подтвержденных книгами и цифрами, в которых не может быть никаких сомнений. Я не должен учитывать их с возникновением, которые должны иметь место на собственном наблюдении или моей памяти о них. Прошлым вечером, когда граф выехал из своего помещения, он с того, что дал мне начало по юридическим вопросам и по описанию некоторых видов бизнеса. Я устал проводить день за книгами и просто не думать занят, рассказал о продаже некоторых предметов, которые были доставлены в Линкольнс-Инн. В расспросах графа был задержан, поэтому я постараюсь изложить их по порядку; знание может как-то или когда-нибудь мне пригодиться.

Во-первых, он определил, может ли человек в Англии иметь двух или более адвокатов. Я сказал ему, что у него может быть дюжина, если он пожелает, но что было бы неразумно привлекать к одной сделке более одного подтвержденного, так как только один может действовать совместно, и что изменение наверняка нанесет ущерб его интересам. интерес. Он, очевидно, все понял и выбрал, не возникнет ли каких-либо практических затруднений, если один человек будет заниматься, возможно, банковским делом, а другой наблюдатель за судоходством, на случай, если вдруг окажется местная помощь в отдаленном от дома месте. банковского юриста. Я попросил его объяснить подробнее, чтобы ни в коем случае не вводить его в заблуждение, и он сказал:

"Я проиллюстрирую. Ваш и мой друг, мистер Питер Хоукинс, из-под тени вашего прекрасного собора в Эксетере, что далеко от Лондона, купите для меня через вашу добрую душу мое место в Лондоне. Хороший! Теперь разрешите мне сказать откровенно, чтобы вы не подумали о странных, что я производил услуги к человеку, находящимся так далеко от Лондона, а кому не к-то из его жителей, что мой мотив встречается в том, чтобы не обслуживать никакие внутренние интересы, кроме моего желания; и так как кто-то находится в Лондоне, мог, возможно, иметь какую-то цель для себя или друга, чтобы служить, я достиг этого в поле, чтобы найти своего агента, обнаружение должно было быть трудным образом только в моих обнаружениях. Теперь предположим, что я, у которого много дел, хочу отправить товары, скажем, в Ньюкасл, или Дарем, или Харвич, или Дувр, не может ли быть легко сделать это, отправить груз одному из этих портов? Я доказал, что, конечно, это было бы очень легко, но что у нас, адвокатов, существует система посредничества друг для друга, так что местная работа может выполняться на месте по указанию любого адвоката, так что клиент, просто отдав себя в руки один человек, мог без своих проблем реализовать желание.

-- Но, -- сказал он, -- я мог бы сам распоряжаться. Разве это не так?"

"Конечно, - ответил я. и "это часто делают деловые люди, которые не любят, чтобы все их дела были чувствительны к кому-то одному".

"Хороший!" - сказал он, а затем расспрашивать о способах отправки посылок и бланках, которые необходимо пройти, и о всевозможных трудностях, которые могут накапливаться, но от охвата можно было бы предусмотреть предусмотрительность. все эти вещи в меру своей способности, и он, безусловно, оставил у себя впечатление, что из него вышел бы прекрасный стряпчий, не было ничего, о чем бы он не думал или не предвидел. Для человека, который никогда не был в деревне и, по-видимому, мало предшествующим бизнесом, знания и проницательность замечательны. Когда он убедился в том, что том говорил, а я заразился всеми, почему мог, по средним книгам, он вдруг встал и сказал:

- Вы написали после своего первого письма другу мистеру Питеру Хокинсу или кому-нибудь еще? С некоторым горечью в сердце я ответил, что нет, что я еще не видел обнаружения послать-нибудь письмо.

"Тогда пиши теперь, мой юный друг, - сказал он, положив тяжелую руку мне на плечо, - пиши ближайшему и ближайшему другому; скажи, если тебе угодно, что останешься у меня до месяца.

- Ты хочешь, чтобы я так долго состоял? - спросил я, потому что мое сердце похолодело при этой мысли.

"Я очень этого хочу; нет, я не приму отказ. Когда ваш хозяин, работодатель, кто пожелает, поручил, чтобы кто-то пришел от его имени, было понято только то, что необходимо посоветоваться с моими уполномоченными. Я не поскупился. Разве это не так?"

Что я мог сделать, кроме как поклониться принятию? Это был интерес мистера Хокинса, а не мой, и я должен был думать о нем, а не о себе; Кроме того, пока граф Дракула говорил, в его глазах и в его поведении было что-то такое, что произошло, я вспомнил, что я договорный и что, если бы я захотел, у меня не было бы выбора. Граф обнаружил свое собственное мастерство в беспокойстве моего лица, потому что он тотчас же начал их, но по-своему гладко и неудержимо:

"Я прошу вас, мой добрый юный друг, чтобы вы не убивали в своих письмах ни о чем, кроме дел. Несомненно, друзьям будет приятно узнать, что вы здоровы и с нетерпением ждете возвращения к ним домой. Разве это не так?" Говоря это, он вручил мне три листа бумаги для заметок и три конверта. Все они были тончайшей иностранной почты, и, глядя на них, потом на него и замечая его тихую улыбку, с сильными губами, лежащими над красной нижней частью, я так же хорошо технический, как если бы он говорил, что мне следует быть осторожным. то, что он написал, потому что он может это услышать. Поэтому я решил теперь писать только формальные заметки, но тайно написать мистеру Хокинсу, а также Мине, потому что она могла писать стенографией, что озадачило бы графа, если бы он это увидел. Когда Я написал два письма. Я тихо сидел и читал книгу, пока граф писал несколько заметок, ссылаясь на книги, лежавшие у него на столе. Затем он взял мои два и положил их рядом со своей, а также положил свои письменные принадлежности, после чего, как только дверь за ним закрылась, я наклонился и рассмотрел на листы, которые складывались на лицевой стороне вниз. Поступая так, я не обнаружил угрызений совести, потому что в обнаруженных случаях я обнаружил, что должен обнаружить себя всеми возможными способами.

Одно из писем было адресовано Сэмюэлю Ф. Биллингтону, No 7, "Кресент", Уитби, другое - герру Лейтнеру, Варна; третий был передан Coutts & Co., Лондон, а четвертый - Herren Klopstock & Billreuth, банкирам, Буда-Пест. Второй и четвертый были распечатаны. Я как раз собирался посмотреть на них, когда увидел, что дверная ручка шевельнулась. Я откинулся на спинку стула, едва успел опуститься на место, как они были, и возобновить чтение книги, чем прежде граф, держал в руке еще одно письмо, вошел в комнату. Он взял лежавшие на столе письма и надежно проштамповал их, а затем, повернувшись ко мне, сказал:

- Надеюсь, вы простите меня, но сегодня вечером у меня много дел наедине. Я надеюсь, ты найдешь все, что пожелаешь. В дверях он обернулся и после минутной паузы сказал:

-- Позвольте мне посоветовать вам, дорогой юный друг, -- нет, позвольте мне со всей серьезностью предупредить вас, что если вы покинете эти комнаты, то ни в коем случае не отправитесь спать в какую-либо другую часть замка. Он старый, и у него много воспоминаний, и тем, кто спит неразумно, сняты дурные сны. Имейте в виду! Если уснет сейчас, или когда-нибудь одолеет тебя, или захочет сделать, то поспеши в свою комнату или в эти комнаты, исследование тогда твой покой будет защищён. Но если вы не планируете в этом отношении, то... -- Он закончил свою речь ужасным образом, потому что махал руками, как будто мыл их. я вполне понял; я сомневаюсь только в том, может ли какой-нибудь сон быть страшнее той неестественной, ужасной сети мрака и тайны, которая, естественно, смыкалась вокруг меня.

Потом. - Поддерживаю последние написанные слова, но на этот раз сомнений нет. Я не буду бояться спать в любом месте, где его нет. Я положил распятие над изголовьем моей кровати - я думаю, что мой сон восстановится от снов; там и живет.

Когда он ушел от меня, я пошла в свою комнату. Через какое-то время, не слышно ни звука, я вышел и поднялся по каменной лестнице туда, откуда мог смотреть на юг. Было какое-то ощущение свободы на огромном пространстве, не иначе хотя это было для меня по сравнению с узкой тьмой двора. Глядя на это, я обнаружил, что действительно нахожусь в больнице, и мне кажется, что он чувствует глотание свежего воздуха, хотя бы и ночного. Я начинаю чувствовать, что это ночное воздействие изменилось на меня. Это продолжается мой нерв. Я начинаю с собственных теней и полонов всевозможных ужасных фантазий. Бог знает, что есть основание для моего ужасного страха в этом проклятом месте! Я увидел на прекрасное пространство, залитое естественным желтым лунным светом, и стало почти светло, как днем. В мягком свете растаяли далекие холмы, а тени в долинах и ущельях стали бархатистой чернотой. Простая красота, естественно, ободряла меня; в каждом вдохе, который я делал, было спокойствие и утешение. Когда я высунулся из окна, взгляд мой был пойман чем-то, шедшим этажом ниже меня и несколько левее от меня, где судя по порядку комнаты, я рассматриваю, что окно собственной комнаты графа будут выглядывать наружу. Окно, у меня стояло, было высоким и глубоким, с каменными столбами, хотя и обветшавшее от непогоды, но еще целое; но, очевидно, прошло уже много дней с тех пор, как ящик был там. Я открыл за каменную кладку и внимательно обнаружил открытие.

Я увидел голову графа, высунутую из окна. Я не видел лица, но человек знал по шее и движениям его спины и рук. В любом случае я не мог ошибиться в руках, которые были так много возможностей. Я был заинтересован и несколько удивлен, удивительно, как малое дело может заинтересовать и раз индивидуального человека, когда он в сделке. Но самое мое чувство сменилось отвращением и ужасом, когда я увидел, как весь человек медленно вышел из окна и начал ползти вниз по стене замка над этой ужасной пропастью, обращенной вниз, и его плащ раскинулся вокруг него, как большие крылья. Снайала, я не буду Я подумал, что это какая-то игра лунного света, какой-то странный эффект теней; но я продолжал смотреть, и это не возникало заблуждений. Я видел, как пальцы рук и ног упирались в углы камней, стертых от известкового решения годами, и таким образом, используя каждый выступ и неровность, двигались вниз со скоростью движения, как ящерица движется вдоль стены.

Что это за человек или что это за существование по подобию человека? Явление, как меня одолевает ужас перед ужасным помещением; я в страхе, в страшном страхе, и нет мне выхода; Меня окружают ужасы, о которых я не смею думать...

15 мая. - Еще раз я видел, как граф содержится в собственном образе ящерицы. Он сдвинулся вниз в сторону долго, несколько сотен футов вниз и много левее. Он исчезает в какой-то дыре или окне. Когда голова исчезла, я высунулся, чтобы увидеть его наблюдаемое увеличение, но безрезультатно - отклонение было слишком большим, чтобы имел место правильный угол обзора. Я знал, что он уже выбрал замок, и думал использовать эту возможность, чтобы событий было больше, чем я осмелился до сих пор. Я вернулся в комнату и, взяв лампу, перепробовал все двери. Как я предполагал, все они были заперты, и замки были относительно упомянуты; но я спустился по каменной лестнице в зал, куда я поднялся. Я заметил, что могу достаточно легко отодвинуть болты и отцепить большие цепи; но дверь была заперта, а ключа не было! Этот ключ должен быть в комнате графа; Я должен следить за тем, чтобы его дверь не была отперта, чтобы я мог добраться до него и сбежать. Я постоянно тщательно осматриваю различные лестницы и проходы и пробую открывающиеся двери. Одна-две небольшие комнаты рядом с залом были открыты, но в них нечего было видеть, кроме старой мебели, запылившейся от времени и изъеденной молью. Наконец, однако, я нашел одну дверь наверху лестницы, которая, хотя и казалась запертой, немного поддалась под давлением. Я обнаружил, что на самом деле она не заперта, а сопротивление вызывает тем, что несколько петлей упали, и тяжелая дверь уперлась в пол. Это была возможность, которая у меня возникла снова, поэтому я напрягся и с большим усилием предсказал ее возвращение, чтобы я мог войти. Теперь я располагаю в крыле замка правее знакомых мне комнат и этажей ниже. Из окон я мог видеть, что анфилада расположена в комнате к югу от замка, а окна всей комнаты смотрели и на запад, и на юг. С последней стороны, как и с первой, была большая ошибка. Замок был построен на пересечении больших скал, так что с трех сторон он был совершенно неприступен, и здесь были большие окна, куда не могли добраться ни праща, ни лук, ни кулеврина, и, следовательно, свет и комфорт, невозможные для положения. которые должны были охраняться, были обеспечены. На западе была большая долина, а затем поднимались чувствительные зазубренные горные твердыни, вершина за вершиной, отвесная скала, усеянная рябиной и шипами, обнаруживались заметные цеплялись за трещины, расщелины и трещины в камне. Очевидно, это была та часть замка, которую я когда-либо видел, потому что мебель казалась более удобной. Окна были без занавесок, и желтый лунный свет заливал видим ромбовидные поверхности стеклавидимых ровных цветов, в то же время смягчая обилие пыли, покрывавшей все вокруг, и в какой-то мере маскировало разрушительное действие времени и моли. Моя лампа казалась малоэффективной в ярком лунном свете, но я был рад иметь ее при себе, потому что в этом месте было опасное одиночество, которое леденило мое сердце и заставляло нервы трепетать. Тем не менее, это было лучше, чем жить в одной комнате, которые я возненавидел из-за присутствия графа, и, немного постаравшись успокоить нервы, я заметил, что на меня снизошла мягкая тишина. Вот я сижу за маленьким дубовым столиком, где-то, может быть, какая-нибудь прекрасная дама сидела, чтобы написать, много думал и много краснел, плохо написал свое любовное письмо, и записываю в дневник стенографией все, что произошло с тех пор , как я закрыл его последствия. Это девятнадцатый век с удвоенной устойчивостью. И все же, если мои чувства не обманывают меня, старые века обладают и имеют распространенную силу, которые не могут привести к распространению "современности".

Позднее: Утро 16 мая. - Боже, сохранилась моя рассудок, идея к этому я доведен. Безопасность и уверенность в безопасности остались в прошлом. Пока я живу здесь, остается ожидать только на одно: я не сойду с ума, если, конечно, я уже не сойду с ума. Если я в здравом уме умею, то, конечно, безумно думать, что из всех гадостей, которые таятся в этом ненавистном месте, граф чрезвычайно страшен для меня; что у него одного я могу искать безопасности, даже если это будет только до тех пор, пока я могу служить его цели. Великий Бог! милостивый Боже! Позвольте мне быть спокойным, потому что на этом пути действительно лежит безрассудство. Я становлюсь по-новому подписчиком на вещи, которые меня озадачили. До сих пор я так и не понял, что было в виду Шекспир, когда родился Гамлета сказать:

"Мои таблетки! скорей, мои таблетки!

"Достойно того, что я это написал" и т. д.,

а теперь, чувствуя себя так, как будто мой собственный мозг сошел с ума или как будто наступило потрясающее, которое должно закончиться его гибелью, я обращаюсь к ученому за отдыхом. Привычка вводить точно должна помочь мне успокоиться.

Таинственное предупреждение теперь, когда я думаю об этом, я пугаюсь еще больше, потому что в будущем он будет ужасно владеть мной. Я боюсь сомневаться в том, что он может сказать!

Когда я сделал запись в свой дневник и, к счастью, положил книгу и ручку в карман, мне захотелось спать. Мне пришло на ум предупреждение графа, но я с удовольствием не повиновался ему. Чувство сна охватило меня, вместе с ним и упрямство, которое eep приносит как аутрайдер. Мягкий лунный свет успокаивал, широкое пространство снаружи давало ощущение свободы, которое освежало меня. Я решил не возвращаться этой ночью в мрачные комнаты, а спать здесь, где в старину дамы сидели, пели и жили сладкой жизнью, в то время, как их нежные груди печалились о своих мужчинах, ушедших возник беспощадных войн. . Я выдвинул большую кушетку с места возле угла, чтобы, лежа, мог смотреть на прекрасный вид на восток и юг, и, не думая и не заботясь о пыли, приготовился ко сну. Я полагаю, я, должно быть, заснул; Я надеюсь на это, но боюсь, потому что все это проявляется за, было поразительно реально - весьма реально, что сейчас, сидя здесь, на ярком, ярком утреннем солнце, я ни в малейшей степени не могу общаться, что все это было сон.

Я был не один. Комната была прежней, ничем не изменилась с тех пор, как я вошел в нее; Я мог видеть на полу, в ярком лунном свете, мои шаги отмечены там, где я побеспокоился о длительном скоплении пыли. В лунном свете напротив меня стояли три молодые женщины, дамы по заметным и манерам. Они не отбрасывали тени на пол. Они подошли ко мне вплотную и по-гречески время посмотрели на меня, а потом зашептались. Двое были темноволосыми, с увеличенными орлиными носами, как у графа, и большими темными, проницательными глазами, казавшимися почти красными на фоне бледно-желтой луны. Другая была, настолько красивой, насколько возможно, с вовлечением волнистых масс голени. волосы и глаза, как бледные сапфиры. Я как-то узнал ее лицо, и узнал его в связи с каким-то мечтательным страхом, но не мог сейчас припомнить, как и где. У всех троих были блестящие белые зубы, которые сияли, как жемчуг, на фоне рубина их сладострастных губ. Было в них что-то тревожное, какая-то тоска и в то же время какой-то смертельный страх. Жгучее желание, чтобы меня поцеловали бесчисленное количество красных губ. Нехорошо записывать это, чтобы изначально это не встречалось взгляду с Миной и не причинило боли; но это правда. Они впоследствии перешёптывались, а все трое засмеялись - таким серебристым, музыкальным смехом, но таким тяжёлым, как будто этот звук никогда не мог бы превратиться из-под мягкости в губу. Это было похоже на невыносимую, поливающую сладкий стакан с водой, когда на них играет хитрая рука. Белокурая девушка кокетливо показывала голову, и двое других подтолкнули ее. Один сказал:

"Продолжать! Вы первые, и мы будем следовать;

"Он молод и силен; есть поцелуи для всех нас. Я лежу тихо, глядя из-под моих ресниц в агонии восхитительного ожидания. Белокурая девушка подошла и наклонилась надо мной, так что я прелестна на себе ее дыхание. В каком-то смысле он был сладок, медово-сладок и вызывает такое же покалывание в нервах, как и ее голос, но с горьковатым подтекстом сладости, с горькой обидой, как пахнет кровью.

Я боялась поднять веки, но выглянула и отлично увидела под ресницами. Девушка встала на колени и склонилась надо мной, просто злорадствуя. В ней было нарочитое сладострастие, которое одновременно возбуждало и отталкивало, и, выгибая шею, она действительно облизывала губы, как животное, пока я не мог видеть в лунном свете ощущения, сияющую на алых губах и на красном языке, когда он лакал белые острые зубы . Ее губы опускались ниже уровня рта и подбородка и, казалось, вот-вот схватятся за мое горло. Затем она сделала паузу, и я мог слышать шуршание ее языка, когда он облизывал ее зубы и губы, и ощущал горячее дыхание на своем шее. Потом кожа у меня на горле начала покалывать, как покалывает плоть, когда рука, которая должна ее щекотать, приближается, приближается. Я могу мягко чувствовать, дрожащее прикосновение губ к сверхчувствительной коже горла и твердые вмятины двух сенсорных зубов, просто касаясь и останавливаясь. Я закрыл глаза в томном восторге и ждал с бьющимся сердцем.

Но в этот момент меня пронзило другое ощущение, быстрое, как молния. Я обнаружил присутствие графа и то, что он был внезапным захватом бурей ярости. Когда мои глаза невольно открылись, я увидел, как его сильная рука схватила стройную шею светловолосой женщины и с большой силой отдернула ее назад, голубые глаза преобразились от ярости, белые зубы чавкали от ярости, белокурые щеки и пылали румянцем от страсти. Но граф! Я никогда не обнаруживал себе такого гнева и ярости, даже к демонам преисподней. Его глаза прямо горели. Красный свет в них был аляповатым, словно за ними полыхало пламя адского огня. Его лицо было мертвенно-бледным, и черты его лица были тверды, как натянутая проволока; густые брови, сходившиеся над переносицей, теперь казались вздымающимися бруском раскаленного добела металла. Свирепым взмахом руки он отшвырнул от себя женщину, а потом сделал знак профессионализма, как бы отбивая их; это был тот же властный жест, который я видел у волков. Он сказал:

"Как ты смеешься уч его, любой из вас? Как ты смеешь смотреть на него, когда я запретил это? Назад, вам говорит все! Этот мужчина мне принадлежит! Остерегайтесь вмешиваться в его дела, иначе вам могут принести дело со мной. Белокурая девушка с непристойным кокетливым смехом повернулась к упорному в ответ:

"Ты сам никогда не любил; ты никогда не любишь!" К этому присоединились другие женщины, и по комнате прокатился такой безрадостный, трудный, бездушный смех, что я чуть не потерял сознание; это удовольствие извергов. граф повернулся, внимательно заглянув в мое лицо, и сказал тихим шепотом:

"Да, я тоже умею любить; вы сами можете сказать это из прошлого. Разве это не так? Ну, а теперь я обещаю тебе, что, когда я закончу с ним, ты поцелуешь его, когда захочешь. Теперь иди! идти! Я должен разбудить его, потому что есть работа.

-- У нас ничего не будет сегодня вечером? - сказала одна из них с тихим смехом, указывая на мешок, который он бросил на пол и который двигался так, как будто в нем было какое-то живое существо. В ответ он с головой. Одна из женщин прыгнула вперед и открыла ее. Если мои уши меня не обманывали, послышались вздохи и тихий вопль, как у полузадушенного ребенка. Женщины окружили меня, а я оцепенел от ужаса; но когда я обнаруживаю, они исчезают, а вместе с ними и ужасный мешок. Рядом с ними не было дверей, и они не могли пройти мимо меня, не заметив меня. Они, очевидно, просто растворялись в лучах лунного света и выходили за окно, потому что я мог видеть снаружи смутные, призрачные формы на мгновение, прежде чем они полностью исчезли.

Тут меня охватил ужас, и я рухнул без чувств.

ГЛАВА IV

ЖУРНАЛ ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА - продолжение

Я просилась в свою хозяйку. Если бы я не видел снов, граф должен был бы использовать меня сюда. Я полагаю, что удостовериться в этом предмете, но не мог прийти ни к какому бесспорному результату. Конечно, были некоторые мелкие улики, например, то, что моя одежда была сложена и разложена не по моей привычке. Мои часы все еще были размотаны, и я р яростно привык мотать его в последнюю очередь перед сном, и много таких мелочей. Но эти вещи не являются доказательством, поскольку они были признаны виновными в том, что мой ум был не таким, как обычно, и по той или иной причине, я определенно был очень расстроен. Я должен следить за доказательством. Одному я рад: если граф отнес меня сюда и раздел меня, то он, случилось быть, поторопился со своим заданием, потому что мои карманы целы. Я уверен, что этот дневник был бы для него загадкой, которого он не потерпел бы. Он бы взял или уничтожил его. Когда я осматриваю эту комнату, хотя она была для меня так полна страха, теперь она чем стала-то вроде святилища, исследования нет ничего более ужасного, чем эти ужасные женщины, были - - ждут, чтобы напиться моей крови .

18 мая. - Я снова спустился посмотреть на ту комнату при дневном свете, потому что должен знать правду. Когда я добрался до дверного проема наверху лестницы, я заметил, что он закрыт. Его с таким запасом прижали к косяку, что часть деревянной конструкции раскололась. Я мог видеть, что ригель замка не был снят, но дверь заперта изнутри. Боюсь, это был не сын, и я должен исходить из этого.

19 мая. - Я, конечно, в тяжелом труде. Прошлой ночью, наиболее учтивым тоном, попросил написать мне три письма: в одном эпизоде, что моя работа здесь почти завершена и что я должен отправиться туда через несколько дней, в другом - что я отправляюсь на следующее утро с моментами письмо, а третье, что я замок и прибыл в Бистриц. Я бы охотно взбунтовался, но признался, что при нынешнем положении вещей было бы безумием раскрыться ссориться с графом, пока я полностью в его власти; а стремление означало бы возбудить в нем подозрения и гнев. Он знает, что я слишком много знаю и что мне нельзя жить, чтобы не быть для него очень опасным; мой шанс - продлить свои уникальные возможности. Что даст мне шанс сбежать. Я видел в его глазах что-то от того нарастающего гнева, который обвинялся, когда он отшвырнул от себя эту прекрасную женщину. Он профилактический сообщил мне, что сообщения немного и они ненадежны, и что мое письмо сейчас обеспечивает спокойствие моим друзьям; и он заверил меня с таким видимым видом, что отменит более поздние письма, которые будут задержаны в Быстрице до необходимого времени на случай, если случай допустить, чтобы я продлил наблюдение, что возражать ему возвращало бы появляются новые подозрения. Поэтому я сделал вид, что согласился с его взглядами, и указал, какую скорость я должен ставить на письма. Он подсчитал по минуте и сказал:

"Первый должен быть 12 июня, второй 19 июня и третий 29 июня".

Теперь я знаю продолжительность моей жизни. Боже, помоги мне!

28 мая. - Есть шанс спастись или, в будущем случае, послать весточку домой. Банда зганей подошла к замку и окружилась лагерем во дворе. Эти Шганы - цыгане; У меня есть записи о них в моей книге. Они своеобразны для этой части мира, хотя и родственны обычным цыганам во всем мире. В приходе и Трансильвании их, они почти прошли вне следующих событий. Они прикрепляются, как правило, к какому-нибудь знатному дворянину или боярину и называют себя его именем. Они бесстрашны и привержены религии, если не считать суеверия, и говорят только на своем родном цыганском языке.

Я напишу несколько писем домой и постараюсь их отправить по почте. Я уже проговорил их через свое окно, чтобы начать знакомство. Они сняли шапки и сделали поклоны и много знаков, которые, однако, я мог понять не больше, чем их язык...

Я написал. У Министерства стенографии, и я просто прошу мистера Хокинса связаться с ней. Я придерживаюсь своего положения, но без ужасов, о могу только догадываться. Если бы я открыл ее свое сердце, это бы шокировало и напугало бы ее до смерти. Если не будут письма доставлены, то граф еще не узнает ни моей тайны, ни степени моей осведомленности...

я дал письма; Я выбросил их через решетку моего окна с помощью золотых монет и сделал все знаки, что мог, чтобы они были вывешены. Человек, взявший их, прижал их к сердцу и поклонился, а затем сунул в фуражку. Я не могу сделать больше. Я пробрался обратно в кабинет и начал читать. Так как граф не входил, я написал сюда...

Граф пришел. Он сел рядом со мной и сказал в своих гладких Т-голос, когда он открывает два письма:

"Сгани дал мне их, и хотя я не знаю, откуда они, я, конечно, позабочусь о них. Смотрите! - он, случилось, случился на ней, - один от вас и моего друга Питера Хокинса; другой, - тут он уловил странные символы, открывая конвертя, и мрачное выражение проявилось на его лице, и глаза его зло сверкнули, - другой -- гнусная штука, надругательство над дружбой и гостеприимством! Он не подписан. Что ж! поэтому для нас это не имеет значения". И он спокойно держал письмо и конвертировал в пламенную лампу, пока они не загорелись. Затем он вернется:

- Письмо к Хокинсу, которое я, конечно, отправлю, так как оно твое. Ваши для меня письма священны. Простите, друг мой, что по незнанию я сломал печать. Не покроешь ли ты его снова? Он протянул мне письмо и с вежливым поклоном вручил мне чистый конверт. Я мог только перенаправить его и передать ему молча. Когда он вышел из комнаты, я услышал, как тихо вернулся ключ. Через минуту я подошел и попробовал, и дверь была заперта.

Когда через час или два граф тихо вошел в комнату, его приход разбудил меня, потому что я заснул на диване. Он был очень любезен и очень веселился в присутствии и, увидев, что я сплю, сказал:

"Ну что, друг мой, ты устал? Ложитесь спать. Там самый верный отдых. Я не буду получать удовольствия говорить сегодня вечером, так как у меня много работы; но ты будешь спать, прошу тебя. Я прошел в свою комнату и лег в постель, и, как ни странно, спал без сновидений. У отчаяния есть свои успокоения.

31 мая. - Сегодня утром, проснувшись, я думал, что достану из сумок бумаги и конвертов и буду держать их в кармане, чтобы написать, если представится случай, но опять неожиданность, опять шок!

Исчез каждый клочок бумаги, а вместе с ним и все мои заметки, мои меморандумы, требуют железных дорог и путешествий, мой аккредитив, слово, все, что получилось бы мне пригодиться, открывайся я вне замка. Я посидел и задумался, а потом мне пришла в голову кое-какая мысль, и я обыскал свой чемодан и шкаф, куда я положил свою одежду.

Костюм, в котором я путешествовал, исчез, а также пальто и плед; Я нигде не мог найти их следователей. Это выглядело как какая-то новая схема злодейства...

17 июня. - Сегодня утром, когда я сидел на край моей кровати, бьющий мне мозги, я слышал без щелканья кнутов и грохота и скрежета копыта лошадей вверх по каменистой тропинке за двором. С радостью я поспешил к окну и увидел, как во двор въехали многие большие лейтерские повозки, каждая из которых была запряжена восемью крепкими лошадьми, а во главе каждой пары стояли словак в шляпе, с большим ремнем, усеянными гвоздями, в грязной овчине. , высокие сапоги. У них также были свои длинные посохи в руках. Я бежал к двери, обнаруживая, что это произойдет через главный зал, так как этот путь может быть открыт для них. Снова шок: моя дверь была закрыта снаружи.

Потом я подбежал к окну и заплакал им. Они глупо закончились на меня обнаружены, но в это время появился "гетман" Щганов и, увидев, что они приходят на мое окно, сказал что-то, над чем они засмеялись. Отныне никакое мое усилие, ни жалобный крик, ни мучительная мольба не заставят их даже слушать меня. Они отреагировали. В лейтер-фургонах стояли большие квадратные ящики с ручками из толстой веревки; они были явно пусты по той легкости, с которой словаки обращались с ними, и по их резонансу, когда они были грубо обращены. Когда их всех выгрузили и накопили в большом скоплении в одном районе двора, словакам дали от Шганы немного денег, и, плюнув их на удачу, лениво пошли каждый к своей лошади в голову. Вскоре после этого я услышал, как вдалеке замер треск их кнутов.

24 июня, до утра. - Прошлой ночью граф ушел от меня рано и заперся в своей комнате. Как только я осмелился, я взбежал по винтовой лестнице и выглянул в окно, выходившее на юг. Я думал, что буду ждать графа, потому что что-то происходит. Шганы расквартированы где-то в замке и выполняют какую-то работу. Я знаю это, потому что время от времени я слышал отдаленный приглушенный звук, как будто это были мотыги и лопаты, и, что бы это ни было, это случилось концом какого-то безжалостного злодейства.

Не прошло и получаса, как я пробыл у окна, как увидел, что из окна графа что-то вылетает. Я вышел назад и внимательно следил, и увидел, как весь человек вышел. Для меня было новым потрясением свойств, что он был в костюме, который я носил во время путешествий сюда, и перекинул через плечо ужасную сумку, какую, как я видел, унесли женщины. В его поисках не было никаких сомнений, и в моем наряде тоже! этот, отсюда его новый замысел зла: он позволяет другим видеть меня, как они думают, так что он может оставить свидетельство, что я встречаюсь в городах или деревнях, рассылающим мои собственные письма, и что любое зло, которое он может быть, местная реальность приписывается мне.

Я предоставляю в бешенство мысль, что это может продолжаться, и пока я заперт здесь, настоящий узник, но без той защиты закона, которая является даже правом и утешением преступника.

Я думал, что дождусь возвращения графа, и долго упрямо сидел у окна. Потом я стал замечать, что в лучах лунного света плавают какие-то причудливые пятнышки. Они были похожи на мельчайшие пылинки, и они кружились и собирались в гроздья каким-то туманным образом. Я наблюдал за ними с чувством успокоения, и какое-то спокойствие овладело мной. Я откинулся в амбразуре в более удобной позе, чтобы полнее пользоваться длинными играми.

Что-то происходит из-за того, что я вздрогнул, где-то далеко внизу, в скрытой от глаз долине. Громче он, кажется, звенел в моих ушах, и летающие пылинки встречали новые формы под звук, танцуя в лунном свете. Я столкнулся с тем, что изо всех сил склонялся к тому, чтобы зову своих инстинктов; нет, сама моя душа боролась, и мои полузабытые чувства стремились найти ответы на зов. Я был загипнотизирован! Все быстрее и быстрее танцевала пыль; лунные лучи, волны, дрожали, когда они проходили мимо меня в массе мрака позади. Их собиралось все и больше, пока они выглядели больше, не встречались смутные фантомные очертания. И тогда я вздрогнул, проснувшись и в полной мере, и с криком побежал с места. Призрачные формы, которые постепенно материализовались в лунных лучах, были теми, которые обнаруживались женщинами-призраками, на которых я был обречен. Я убежала и несколько цветов стала безопаснее в своей комнате, где не было лунного света и где ярко горела лампа.

Когда прошло два часа, я услышал, как что-то зашевелилось в комнате графа, что-то вроде резкого вопля, быстро подавленного; а потом наступила тишина, глубокая, ужасная тишина, от которой меня пробрало мурашками. С бьющимся сердцем я толкнул дверь; но я был заперт в своей темнице и ничего не мог сделать. Я села и просто заплакала.

Когда я сидел, я слышал звук во дворе снаружи - мучительный крик женщины. Я бросился к окну и, подняв его, выглянул между решетками. Там действительно была женщина с растрепанными дождями, прижимавшая руки к сердцу, как будто измученная бегом. Она прислонилась к границе га тивай. Увидев мое лицо в окне, она бросилась вперед и закричала голосом, приближением:

"Монстр, дай мне моего ребенка!"

Она бросилась на колени и, подняв руки, выкрикнула те же слова голосом, от которого у меня сжалось сердце. Тогда она рвала на себе волосы и била себя в грудь, предавшись всем буйствам экстравагантных чувств. Наконец она бросилась вперед, и, хотя я не мог ее видеть, я мог слышать удары ее наружных рук о дверь.

Где-то высоко над головой, вероятно, на башне, я услышал зовущий голос графа своим резким, металлическим шепотом. На его зов, естественно, ответил волчий вой издалека. Не прошло и несколько минут, как скопившаяся плотина при освобождении хлынула их стаей через широкий вход во двор.

Крика женщины не была, а войной волков была редкость. Вскоре они уплыли поодиночке, облизывая губы.

Я не мог жалеть ее, потому что теперь я знал, что стало с ее ребенком, и лучше бы она умерла.

Что мне делать? что я могу сделать? Как мне сбежать от этой ужасной ночи, мрака и страха?

25 июня, утро. - Никто не знает, пока не страдает от ночи, каким сладким и дорогим для его сердца и глаз может быть утром. Когда сегодня утром поднялось солнце, так высоко, что ударило о верхний ворот напротив моего окна, то высокое место, которое оно коснулось, мне так показалось, как там зажглась голубка из ковчега. Мой страх спал с меня, как будто это была парообразная одежда, растворившаяся в тепле. Я должен требовать какие-то действия, пока мужество дня на меня. Прошлой ночью было отправлено на почту одно из моих поздних писем, первая из той роковой серии, которая должна стереть с лица земли самые следы моего портфеля.

Дай мне не думать об этом. Действие!

Я всегда был в ночное время, когда меня домогались или угрожали, или как-то в опасности или в страхе. Я еще не видел графа при дневном свете. Может быть, он спит, когда другие просыпаются, чтобы бодрствовать, пока они спят? Если бы я только мог попасть в его комнату! Но нет никакого возможного пути. Дверь всегда заперта, мне никак.

Да, есть способ, если осмелиться им в Риме. Куда ушло его тело, почему не может уйти другое тело? я Я сам видел, как он выползает из окна. Почему бы мне не подражать ему и не войти через его окно? Шансы отчаянны, но моя потребность еще более отчаянна. Я рискну. В допустимом случае это может быть только смерть; и человеческая смерть не смерть теленка, страшная будущая жизнь все еще может быть открыта для меня. Боже, помоги мне в моей задаче! Прощай, Мина, если я потерплю неудачу; прощай, мой верный друг и второй отец; до свидания, все, и наконец Мина!

В тот же день, позже. - Я сделал усилие, и Бог, помогая мне, благополучно вернулся в эту комнату. Я должен расписать каждую деталь по порядку. Я пошел, пока моя храбрость была свежа, прямо к окну на южной стороне и час тот же вышел на узкий каменный выступ, который опоясывает здание с этой стороны. Камни большие и грубо обтесанные, растворялись между ними со временем вымылся. Я ушел из поисков и нашел в отчаянии путь. Я посмотрел вниз один раз, чтобы предположить, что ужасный внезапный взгляд не поразит меня, но после этого отвел от его глаз. Я довольно хорошо ориентировался и отклонялся от графика, и двигался к нему, насколько мог, при этом обращая внимание на наблюдаемую возможность. Головокружения у меня не было - наверное, я был слишком взволнован, - и время явно смехотворно очевидно, пока я не заметил, что стою на подоконнике и могу поднять оконную творку. Однако меня переполняло волнение, когда я наклонился и скользнул ногами вперед через окно. Тогда я огляделся в поисках графа, но с удивлением и радостью сделал открытие. Комната была пуста! Он был едва обставлен странными вещами, которые, естественно, никогда не были отражены; мебель была в том же стиле, что и в южных комнатах, и была покрыта пылью. Я искал ключ, но его не было в замке его, и я нигде не мог найти. Единственное, что я нашел, была большая куча золота в одном районе - золото всех видов, римского, британского, австрийского, венгерского, греческого и турецкого, покрытого пленкой пыли, как будто оно долго пролежало. в земле. Все, что я заметил, не моложе трехсот лет. Были также цепи и украшения, некоторые из которых были украшены драгоценностями, но все они были старыми и запачканными.

В пространстве комнаты была тяжелая дверь. Я попробовал, исследование, так как я не мог найти ни ключа от комнаты, ни ключа входа от двери, которая главным образом оказалась полезной для моего поиска, я был вынужден провести дальнейшее исследование, иначе все мои усилия были бы напрасны. Он был открыт и через каменный проход к круглой лестнице, которая круто спускалась вниз. . Я спустился, внимательно проследил за тем, куда идти, потому что лестница была темной и доступной только бойницам в каменной кладке Франции. Внизу был темный, похожий на туннель прохода, по обретению шел мертвый, тошнотворный запах, запах только что перевернутой старой земли. По мере того как я шел по коридору, запах становился все ближе и тяжелее. Наконец я открыл тяжелую дверь, которая была открыта, и открылась в старой полуразрушенной часовне, которая, очевидно, использовалась как кладбище. Крыша была сломана, и в двух были обнаружены ступени, предусматривающие сводам, но вскоре земли перекопали и положили землю в большие деревянные ящики, очевидно, привезенные словаками. Вокруг никого не было, и я стал искать другой выход, но его не было. Потом я перебрал каждый сантиметр земли, чтобы не упустить шанс. Я совершился даже в подземелье, где тусклый свет боролся, хотя сделать это было страшно для самой моей души. я зашел в два из них, но ничего не видел, кроме обломков в третьем, однако, я сделал открытие.

Там, в одном из больших ящиков, было всего пятьдесят, на куче только что выкопанной земли лежит граф! Он был либо мертв, либо спал, я не мог сказать, что глаза были открыты и каменны, но без остекления смерти, а щеки, несмотря на всю их бледность, дышали теплом жизни; губы были такими же красными, как всегда. Не было признаков никаких движений, ни пульса, ни дыхания, ни биения сердца. Я наклонился над ним и предложил найти какие-либо признаки жизни, но тщетно. Он не мог пролежать там долго, потому что запах земли выветрился через несколько часов. Сбоку от ящика лежат его крышки, пробитые кое-где дырочками. Я подумал, что у него могут быть ключи, но когда пошел искать, то увидел мертвые глаза, и в них, хоть и мертвых, было столько осознания, хотя я и не сознавал ни меня, ни моего присутствия, что я сбежал из дома. место и, выйдя из комнаты, графа у, снова пополз вверх по замку стены. Вернувшись в свою комнату, я бросился, тяжело дыша, на кровать и подумал...

29 июня. - Сегодня дата моего последнего письма, и граф предпринял шаги, чтобы объяснить, что оно было подлинным, обращение, которое я снова видел, как он вышел из замка через то же окно и в моем упоминании. Когда он, произошел ящерице, спустился вниз по стене, я пожалел, что у меня нет ружья или какого-нибудь смертоносного нападения, чтобы уничтожить его; но я, что никакое оружие, созданное руками человека, не подействовало бы на него. Я не смел ждать его возвращения, потому что боялся увидеть странных сестер. я вернулся в путь и читал там, пока не заснул.

Меня разбудил граф, который рассматривал меня так мрачно, как только может смотреть человек, и сказал:

- Завтра, мой друг, мы должны расстаться. Вы возвращаетесь в свою прекрасную Англию, а я к работе, которая может иметь такой конец, что мы никогда не встречались. Ваше письмо отправлено домой; завтра будет меня здесь не будет, но все готово к твоему путешествию. Утром приходят шганы, у которых здесь свои работы, а также словаки. Когда они уйдут, моя карета приедет за вами и отвезет вас к перевалу Борго, чтобы встретить дилижанс из Буковины в Быстриц. Но я надеюсь, что буду чаще видеть вас в замке Дракулы. Я подозревал его и решил проверить его искренность. Искренность! Похоже на осквернение слов.

- Почему я не могу пойти сегодня вечером?

- Потому что, дорогой сэр, мой кучер и лошадь уехали на задание.

"Но я бы ходил с удовольствием. Я хочу уйти сразу". Он предлагает, такой мягкой, гладкой, дьявольской походкой, что я понял, что за гладкостью скрывается какая-то хитрость. Он сказал:-

- А ваш багаж?

"Меня это не волнует. Я могу послать за ним в другой раз.

Граф встал и сказал с милой учтивостью, от чего я протерла глаза:

"У вас, англичан, есть поговорка, которая близка моему сердцу, исповеданию духа ее - то, что правит сказано боярами : "Приветствуйте пришествие; ускорь уходящих гостей. Пойдем со мной, мой дорогой юный друг. Ни часа ты не будешь ждать в своем доме против своей воли, хотя я опечален твоим уходом и тем, что ты так внезапно это сделал. Прийти!" С величавой серьезностью он с лампой прошел впереди меня по лестнице и по коридору.

"Слушай!"

Поблизости донесся вой обход волков. Это было почти так, как если бы звук возник при поднятии его руки, точно так же, как музыка большого оркестра, кажется, скачет под дирижерской палочкой. После минутной паузы он своим величавым видом подошел к двери, отдернул массивные засовы, отцепил тяжелые цепи и начал ее приближаться.

К моему сильному изумлению, я увидел, что она не заперта. С подозрением я огляделся, но не увидел ни одного ключа.

Когда дверь начала приближаться, вой волков снаружи стал все громче и злее; их красные челюсти, с чавканьем те eth и их тупые когтистые лапы, когда они прыгали, вошли в открытую дверь. Я знал тогда, что боролся в данный момент с графом бесполезно. Имея в распоряжении таких союзников, как эти, я ничего не мог сделать. Но все же дверь продолжалась медленно, и в проеме стояло только тело графа. Внезапно мне пришло в голову, что это могло быть моментом и реализовано моей реализации; Меня должны были отдать волкам, причем по моему собственному наущению. В этой идее была дьявольская злоба, достаточно великая для графа, и, пользуясь случайным шансом, я закричал:

"Закрой дверь; Я подожду до утра!" Одним взмахом своей мощной руки граф захлопнул дверь, и чувственные засовы с лязгом и эхом разнеслись по залу, возвращаясь на свои места.

В молчании мы вернулись в дорогу, через минуту-две я пошел в свою комнату. Последнее, что я видел от графа Дракулы, это когда он целовал мне руку; с золотым светом торжества в глазах и с уходом, который мог бы гордиться Иуда в аду.

Когда я был в своей комнате и собирался лечь, мне показалось, что я услышал шепот у моей двери. Я тихонько подошел к нему и прислушался. Если мои уши не обманывали меня, я слышал голос графа:

"Назад, назад, к себе домой! Ваше время еще не пришло. Ждать! Иметь терпение! Сегодня моя. Завтра твоя ночь! Послышался низкий, сладкий смешок, и я в ярости распахнул дверь и увидел без трех ужасных женщин, облизывающихся. Когда я появился, они все присоединились к ужасному смеху и убежали.

Я вернулся в свою комнату и бросился на колени. Значит, это так близко к концу? Завтра! завтра! Господи, помоги мне и тем, кому я дорог!

30 июня, утро. - Это могут быть последние слова, которые я запишу в этот дневник. Я спал почти до самого рассвета, а когда проснулся, бросился на колени, решение, что если придет Смерть, он застанет меня готовым.

Наконец я прекрасно это тонкое изменение на водопаде и понял, что наступило утро. Затем раздался приветственный крик петуха, и я люблю, что нахожусь в безопасности. С радостным сердцем я открыл дверь и побежал в холл. Я видел, что дверь не заперта, и теперь мне предстояло спастись. Дрожащими от нетерпения руками я расцепил цепь и отдернул массивные засовы.

Но дверь не двигалась. Отчаяние охватило меня. Я тянул и тянул дверь, и тряс ее до тех пор, пока, какой быной массив она ни была, он загрохотал в своей строительке. Я мог видеть выстрел болта. Она была заперта после того, как я ушел от графа.

Затем меня захватило дикое желание, во что бы то ни стало получить этот ключ, и я решил тут же снова взобраться на стену и добраться до комнаты графа. Он мог бы убить меня, но теперь смерть казалась более удачным выбором из зол. Не останавливаясь, я бросился к восточному окну и, как прежде, вскарабкался по стене в комнате графа. Он был пуст, но это было, как я и ожидал. Ключа нигде не было видно, но куча золота осталась. Я прошел через дверь в обход, спустился по винтовой лестнице и прошел по темному коридору к старым часам. Теперь я достаточно хорошо знал, где найти монстра, которого искали.

Большой ящик стоял на том же месте, вплотную к стене, но на нем была положена крышка, не заколоченная, с готовыми гвоздями, чтобы их можно было забить. Я знал, что должен добраться до тела за ключом, поэтому поднял крышку и прислонил ее к стене; а потом я увидел то, что наполнило мою душу ужасом. Там граф, но выглядел он так, будто его молодость наполовину возобновилась, седые волосы и усы сменились на темно-железно-серые; щеки были полнее, а белая кожа казалась под ними рубиново-красной; рот был краснее прежнего, потому что на губах были сгустки свежей крови, которая сочилась из уголков рта и текла по подбородку и шее. Даже отчетливые, горящие глаза, казалось, впились в распухшую плоть, потому что веки и мешочки под ними были раздуты. установлено, что все серьезное существо просто налилось кровью. Он лежит, как грязная пиявка, из немогая от сытости. Я вздрогнул, когда наклонился, чтобы прикоснуться к нему, и все мои чувства восстали против этого прикосновения; но мне пришлось искать, или я потерялся. Наступающей ночью моего прихода тело может стать банком, похожим на той ужасной троице. Я ощупал все тело, но не смог найти никаких признаков ключа. Затем я столкнулся и обнаружил на графе. На раздувшейся лице была насмешливая улыбка, которая, плавно, сводила меня с ума. Среди его кишащих миллионов, утолить свою жажду крови и создать новый и постоянно расширяющийся круг полудемонов, на котором можно было бы опереться. беспомощный. Сама мысль сводила меня с ума. Меня охватило ужасное желание избавить мир от такого монстра. Под рукой не было смертоносного оружия, но я схватил лопату, которая наполняла ящики, и, высоко подняв ее, ударил лезвием вниз по ненавистному лицу. Но когда я это сделал, голова повернулась, и глаза, полные ir пламя ужаса василиска. Зрелище, естественно, парализовало меня, и лопатка повернулась в моей руке и отскочила от лица, лишь оставив глубокую рану надо лбом. Лопата выпала из моей руки на коробку, и когда я отдернул ее, край лезвия зацепился за край крышки, которая снова опрокинулась и скрыла эту ужасную вещь от моего взгляда. Последнее, что я увидел, было одутловатое, залитое кровью и застывшее в самой злобной ухмылке, которая не устояла бы даже в глубоком аду.

Я думал и думал, каким должен быть мой следующий шаг, но мой мозг, очевидно, был в огне, и я ожидал с растущим во мне чувством отчаяния. Пока я ждал, я услышал вдалеке цыганскую песню, которую пели приближавшиеся веселые голоса, и все их песни катились тяжелыми колесами и щелкали кнуты; приближались шганы и словаки, о которых говорили граф. Бросил последний взгляд вокруг и на коробку, в которой лежало мерзкое тело, я побежал с места и добрался до комнаты графа, решив броситься в тот момент, когда дверь должна быть открыта. Напрягая слух, я прислушался и услышал вдруг скрежет ключа в большом замке и хлопанье французской двери. Должно быть, были какие-то другие средства входа, или у кого был ключ от одной из запертых дверей. Затем в каком-то проходе послышался стук и замирание пути ног, что вызвало лязгающее эхо. Я повернулся, чтобы снова спуститься к хранилищу, где я мог найти новый вход; но в этот момент, очевидно, налетел сильный порыв ветра, и дверь, ведущая на винтовую лестницу, взорвалась с таким ударом, что пыль с притолок вылетела. Когда я побежал толкать его, я заметил, что он безнадежно быстр. Я снова был узником, и сеть рока смыкалась вокруг меня плотнее.

Пока я пишу, внизу в коридоре слышен звук обнаружения топотов ног и грохот тяжело опускаемых грузов, надежных, ящиков с грузом земли. Раздается стук молотка; это коробка забита гвоздями. Теперь я снова слышу тяжелые шаги по коридору, а за ними идет множество других ленивых ног.

Дверь закрыта, и цепи звенят; Происходит скрежет ключа в замке; Я слышу, как вынимается ключ: открывается и закрывается другая дверь; Я слышу скрип замка и засова.

Слушай! во дворе и по каменистой дороге грохот обнаруживает колеса, треск кнутов и хорзганей, уходящих вдаль.

Я один в замке с бесчисленным количеством ужасных женщин. Фу! Мина - женщина, и между ними нет ничего общего. Они черти преисподней!

я не останусь в одиночестве не с ними; Я углубляюсь взобраться на стену замка дальше, чем я ожидаю до сих пор. Я возьму потом немного золота, а то оно мне понадобится. Я могу найти выход из этого ужасного места.

А потом домой! до самого быстрого и следующего поезда! прочь из этого проклятого места, из этой проклятой его земли, где дьявол и дети все еще ходят земными ногами!

По мере того, как случается милость, божья лучше, чем у несчастного случая, а пропасть крута и высока. У его подножия может спать мужчина - как мужчина. До свидания, все! Мина!

ГЛАВА В

Письмо миссис Мины Мюррей Люси Вестенра.

" 9 мая.

"Моя дорогая Люси,-

"Простите мою долгую поддержку с письмом, но я просто завален работу. Жизнь помощницы школьной учительницы порой тяжела. Я хочу быть с тобой и у моря, где мы можем свободно говорить вместе и строить воздушные замки. В последнее время я очень много работаю, потому что не хочу отставать от занятий Джонатана, и очень усердно практикуюсь в стенографии. Когда мы женат, я буду полезен Джонатану, и если я буду достаточно хорошо стенографировать, я долго буду то, что он хочет сказать таким, и написать для него на пишущей машинке, на что я тоже очень усердно тренируюсь. Мы с ним иногда пишем письма стенографией, а он ведет стенографический журнал своих походов. Когда я буду с тобой, я буду вести дневник таким же образом. Я имею в виду не один из двухстраничных-в-неделю-с-воскресеньем-зажатым-в-уголке дневников, а своего рода дневник, в который я записываю, когда захочу. Я не думаю, что это вызовет большой интерес у других людей; но он не для них предназначен. Я могу когда-нибудь показать ее Джонатану, если в ней есть что-то стоящее, но на самом деле это тетрадь. Я постараюсь поговорить о том же, что и женщины-журналисты: взять интервью, написать описание и принять меры. Мне говорили, что, немного потренировавшись, запомнить можно все, что происходит или что слышишь в течение дня. Впрочем, посмотрим. Я расскажу тебе о своих планах, когда мы встретимся. Я только что получил несколько быстрых строк от Джонатана из Трансильвания. Он в порядке и примерно через неделю. Я с нетерпением жду всех его новостей. Должно быть, так приятно видеть незнакомые страны. Интересно, увидим ли мы - я случайно наткнусь на Джонатана и меня - когда-нибудь их вместе. Звонит десятичасовой колокол. До свидания.

"Ваша любовь

"Мина.

"Сообщите мне все новости, когда будете писать. Ты мне ничего давно не говорил. До меня доходят слухи, и особенно о высоком, красивом, кучерявом мужчине???"

Письмо Люси Вестенра Мине Мюррей.

" Четэм-стрит, 17 ,

" Среда .

"Моя дорогая Мина,-

- Должен сказать, что вы очень несправедливо обвиняете меня в том, что я плохой корреспондент. Я писал тебе два последних раза с тех пор, как мы расстались, и твое письмо было лишь вторым . Кроме того, мне сказать нечего тебе. На самом деле вас ничего не интересует. Город сейчас очень приятный, и мы много ходим в картинные галереи, гуляем и катаемся в парке. Что касается высокого кудрявого мужчины, я полагаю, это был тот, кто был со мной на последней Папе. Кто-то, очевидно, слушал сказки. Это был мистер Холмвуд. они часто приходят к нам, и они с мамой очень хорошо ладят друг с другом; у них так много важной темы для разговора. Некоторое время назад мы встретили мужчину, который был бы для тебя взглядом , если бы ты уже не была помолвлена с Джонатаном. Он превосходная партия , красивый, обеспеченный и качественный продукт. Он врач и очень умный. Просто фантазия! Он полностью управляет. Мистер Холмвуд познакомил его со мной, и он зашел сюда, чтобы увидеть нас, и теперь часто приезжает. Я думаю, что он один из самых решительных людей, я когда-либо видел, и в то же время самый спокойный. Он кажется абсолютно невозмутимым. Я могу себе представить, какую чудесную власть он должен иметь над своими пациентами. У него есть любопытная привычка смотреть прямо на человека, чрезмерно подозрительного на его мысли. Он очень часто пробует это со мной, но я льщу себя надеждой, что у него есть крепкий орешек. Я знаю это по своему стакану. Вы когда-нибудь обнаруживаете чтение принадлежащего вам лица? Да , и я могу сказать вам, что это хорошее исследование, и оно доставляет вам больше хлопот, чем вы можете себе представить, если вы никогда не испытывали его. Он говорит, что даю ему любопытное психологическое исследование, и я скромно думаю, что да. Как вы знаете, я недостаточно интересуюсь одеждой, чтобы описать новую моду. Платье скучное. Это снова сленг, но неважно; Артур говорит это каждый день. Там все кончено. Мина, мы с детства рассказывали друг другу все наши секреты ; мы вместе спали и вместе ели, вместе смеялись и плакали; и теперь, хотя я говорил, я хотел бы говорить больше. О, Мина, ты не мог догадаться? Я люблю его. Я краснею, когда пишу, потому что, хотя я думаю , что он любит меня, он не сказал мне этого на словах. Но о, Мина, я люблю его; я люблю его; Я люблю его! Вот, это мне на пользу. Хотел бы я быть с тобой, милая, сидеть у костра раздеваться, как мы сидели; и я хотел бы сказать вам, что я проявляю. Я не знаю, как я пишу это даже вам. Я остановился, а то разорву письмо, и не хочу останавливаться, потому что так хочу вам все рассказать. Позвольте мне услышать от вас сразу , и скажите мне все, что вы думаете об этом. Мина, я должен остановиться. Доброй ночи. Благослови меня в твоих молитвах; и, Мина, молись о моем счастье.

"ЛЮСИ.

PS - мне не нужно говорить вам, что это секрет. Еще раз спокойной ночи.

"Л."

Письмо Люси Вестенра Мине Мюррей.

" 24 мая .

"Моя дорогая Мина,-

"Спасибо, и спасибо, и еще раз спасибо за ваше милое письмо. Было так приятно быть в состоянии вам сказать и получить ваше сочувствие.

"Моя дорогая, дождь никогда не идет, а лет. Как верны старые пословицы. Вот я, который в сентябре исполнится двадцать а до сегодняшнего дня у меня не было ни одного предложения, ни одного настоящего предложения, а сегодня у меня было три. Просто фантазия! ТРИ предложения за один день! Разве это не опасно! Мне жаль, очень и очень жаль двух бедолаг. О, Мина, я так счастлива, что не знаю, что с собой делать. И три предложения! Но, ради бога, не говоря ни с кем из девушек, а то у них возникли всякие сумасбродные мысли и они вообразят себя обиженными и обиженными, если в первый же день дома они не принимают хотя бы шесть. некоторые девушки тщеславные! Мы с дорогой Мина, которые помолвлены и скоро трезво устроимся в замужних женщинах, можем презирать тщеславие. Что ж, я должен рассказать тебе о троих, но ты должен хранить это в секрете, дорогая, от всех , кроме, конечно, Джонатана. Ты ему скажешь, потому что я бы на твоем месте непременно рассказал Артуру. Женщина должна узнать все разумное мужу - ты так не думаешь, милый? - и я должен быть справедливым. Мужчины, чтобы женщины, особенно их жены, были столь же заботливы, как и они; а женщины, боятся, не всегда так хороши, как должны бы быть. Что ж, моя дорогая, Номер Один пришел как раз перед обедом. Я вам рассказывал о нем, докторе Джоне Сьюарде, жертвам, с признанием челюстью и хорошим лбом. Внешне он был очень крут, но все равно нервничал. Он, видимо, приучился ко всяким мелочам и крупицам их; но почти ему удалось сесть на шелковую шляпу, чего обычно не делают мужчины, когда они круты, а затем, когда он хотел казаться непринужденным, он продолжал играть ланцетом так, что я чуть не закричал. Он говорил со мной, Мина, очень прямолинейно. Он сказал мне, как я ему дорого, хотя он так мало знал меня, и что жизнь будет со мной, чтобы помочь и подбодрить его. Он собирался сказать мне, как он был бы несчастлив его, если бы я не любил, но когда он увидел, что я плачу, он сказал, что он скотина и не добавит мне нынешних хлопот. Потом он прервался и выбрал, ли я со временем полюбил его; и когда я покачала головой, его руки задрожали, а затем с некоторыми колебаниями он выбрал меня, люблю ли я уже кого-нибудь еще. Он очень красиво возбуждается, говорят, что он не хотел вырвать у меня доверие, а только узнать, потому что, если сердце женщины свободно, у мужчины может быть надежда. А потом Мина, я любовница своего призвания сказать, что ему кто-то есть. Я сказал ему только это, а он встал, и это выглядело очень серьезно, когда он взял мои обе руки в и сказал, что надеюсь, что я буду счастлив, и что если я когда-нибудь захочу Добудет друга, я следует считать его одним из лучших. О, Мина могу, дорогая, я не могу сдержать слезу: и ты должен извинить это письмо, что оно замарано. Быть предложенным - это все очень мило и все в этом роде, но совершенно не радостно, когда видишь, как бедняга, который, как ты знаешь, искренне любит тебя, полностью с разбитым сердцем и знать, что, что бы он ни говорил в данной момент, ты уходишь из его жизни. Моя дорогая, я должен остановиться здесь сейчас, я показал себя таким несчастным, хотя я так счастлив.

"Вечер.

"Артур только что ушел, и я проявляю себя в лучшем настроении, чем в то время, когда я собираюсь, так что я могу продолжать заботиться о вас о прошедшем днем. Ну, моя дорогая, номер два пришел после обеда. Он такой славный малый, американец из Техаса, и выглядит таким молодым и таким, что кажется почти невероятным, что он побывал в стольких случаях и пережил такие приключения. Я сочувствую бедной Дездемоне, когда ей в ухо влили такую опасную струю, даже от негра. Я полагаю, что мы, женщины, такие трусы, что думаем, что мужчина спасает нас от страховки, и выходим за него замуж. Теперь я знаю, что бы я сделал, если бы был мужчиной и хотел, чтобы девушка полюбила меня. Артур никогда ничего не слышал, и тем не менее... Дорогая моя, я несколько раз раньше. Мистер Куинси П. Моррис застал меня одного. Кажется, что мужчина всегда находит одну девушку. Нет, не знает, потому что это был случай , когда Мне не стыдно говорить это сейчас. Должен вам сказать заранее, что мистер Моррис не всегда говорит на сленге, то есть он никогда не говорит об этом с незнакомыми людьми или в их отношении, потому что он действительно хорошо образован и обладает изысканными манерами, но он наблюдает, что меня это забавляет. слышу, как он говорит на слух сленге, и всякий раз, когда я вижу, и некого было шокировать, он говорил такие забавные вещи. Боюсь, моя дорогая, приходится ему все это выдумывать, потому что это в ближайшем будущем самое, что он еще хочет сказать. Но таков уж сленг. Сам не знаю, буду ли когда-нибудь говорить на сленге; Я не знаю, нравится ли это Артуру, так как я еще ни разу не слышал, чтобы он им пользовался. Что случилось с мистером Моррисом? вижу все же, что он очень нервничал. Он взял мою руку в свою и сказал очень ласково:

" Мисс Люси, я знаю, что недостаточно хорош, чтобы регулировать починку маленьких башмачков, но я думаю, что если вы подождете, пока не найдете мужчину, то вы присоединитесь к семи молодым женщинам с лампами, когда уйдете. Не могли бы вы просто прицепиться рядом со мной и смогли бы отправиться вместе в долгую дорогу, ведя машину в двойной упряжке?

- Ну, он действительно выглядел таким добродушным и таким веселым, что отказать ему было не так трудно, как бедному доктору Сьюарду; так что я сказал, как можно беспечнее, что ничего не знаю о запряжке и что я совсем еще не научился запрягать. Потом он сказал, что говорил легкомысленно и надеется, что если он допустил ошибку, то принял это столь серьезно, столь важно для него случая, что я прощу его. Он действительно выглядел серьезным, когда говорил об этом, и я тоже не мог чувствовать себя немного серьезно - я знаю, Мина, ты сочтешь меня ужасной кокеткой, - хотя я не мог выбрать своего рода ликование по поводу того, что он номер два за один день. А потом, моя дорогая, чем прежде я постиг хоть слово, он начал изливать совершенный поток любовных ласк, положив свое сердце и душу к моим ногам. Он смотрел на это так серьезно, что я никогда больше не подумаю, что человек всегда должен быть игривым и никогда не быть серьезным, потому что он временами веселился. Я полагаю, что он увидел что-то в его лице, что цель была, потому что он внезапно убил и сказал с каким-то мужественным пылом, за что я мог бы привлечьть его, если бы был свободен:

"Люси, я знаю, ты честная девушка. Я не был бы здесь, разговаривая с вами, как сейчас, если бы не сталкивался с вашей чистой решимостью, до самой глубины души. Скажи мне, как один добрый человек другого, есть ли еще кто-нибудь, кто тебе дорог? А если и есть, то я никогда больше не побеспокою вас ни на волосах, но буду, если вы мне позволите, очень верным другом.

"Моя дорогая Мина, почему мужчины так благородны, когда мы, женщины, так мало подходят? Вот я чуть этим не посмеялся над великодушным, истинным джентльменом. Я расплакалась - дорогая, вы сочтете это письмо очень неряшливым во многих смыслах, - и мне действительно было очень плохо. Почему они не могут выйти замуж за трех мужчин или за столько, сколько захотят, и изйдут от всех этих проблем? Но это ересь, и я не должен говорить об этом. Я рад сообщить, что мне удалось заглянуть в храбрые глаза мистера Морриса, и я сказал ему прямо:

"Да, есть один, которого я люблю, хотя он еще не сказал мне, что даже любит меня". Я был прав, говоря с ним так откровенно, потому что его озарилось светом, и он протянул обе руки и взял меня. нэ - кажется, я положил их в его - и сердечно сказал:

"Это моя смелая девочка. Лучше опоздать ради шанса завоевать тебя, чем успеть к любому поиску в мире. Не плачь, моя дорогая. Если это для меня, то я крепкий орешек; и я принимаю это стоя. Если этот другой парень не знает своего счастья, лучше поискать его поскорее, иначе ему Маленькая девочка, ваша честность и мужество сделали меня другом, а это бывает реже, чем любовником; в случае возникновения, это более бескорыстно. Моя дорогая, мне предстоит довольно одинокая прогулка между и Kingdom Come. Ты не подаришь мне один поцелуй? Это будет чем-то, что время от времени будет отгонять тьму. Может, знаете ли, потому что тот другой хороший малый - он, должно быть, хороший малый, мой милый, и славный малый, иначе вы не смогли бы его полюбить - еще не поговорили. Это покорило меня, Мина, потому что это было храбро и мило со стороны, и благородно по отношению к сопернику, не так ли? - и он так печален; поэтому я наклонился и поцеловал его. Он встал, взяв мои руки в свои руки, и, глядя мне в лицо - боюсь, я сильно покраснел, - сказал:

"Маленькая девочка, я держу тебя за руку, и ты поцеловала меня, и если эти вещи не являются значительными, ничто никогда не подружится. Спасибо за милую откровенность со мной и до свидания. Он пожаловался мне на руку и, взяв шляпу, прямо вышел из комнаты, не оглядываясь, без слез, без дрожи, без паузы; а я плачу как младенец. О, почему такой мужчина должен быть несчастным, когда вокруг полных девушек, которые боготворят ту территорию, на которой он поступил? Я знаю, что сделал бы это, если бы был свободен, только я не хочу быть свободным. Милая моя, это меня совсем огорчило, и я рассказываю, что не могу сейчас же написать о счастье, после того, как рассказал вам о нем; и я не хочу говорить о номере три, пока он не будет полностью счастлив.

"Вечно твоя любящая

"Люси.

"PS - О, о номере три - мне не нужно обращаться вам о номере три, нужно ли мне? К тому же все было так запутано; естественно, прошло всего мгновения с того момента, как он вошел в его комнату, как обе руки обняли меня и он уже целовал меня. Я очень, очень счастлив, и я не знаю, что я сделал, чтобы заслужить это. Я должен только начать в будущем показать, что я не благодарна Богу за всю Его благость ко мне в том, что он послал мне такого любовника, такого мужа и такого друга.

"До свидания."

Дневник доктора Сьюарда.

(Хранится в фонографе)

25 мая. - Сегодня у нас аппетита. Не могу есть, не могу отдыхать, так что вместо этого введите дневник. С момента моего вчерашнего отказа У меня какое-то ощущение пустоты; ничтожность в мире не кажется крайне важной, чтобы его стоило делать... Я выбрал одного, который дал мне очень интересное исследование. Он такой странный, что я полон решимости его понять как можно лучше. Сегодня я, очевидно, стал ближе, чем когда-либо прежде, к его сути тайны.

Я спросил его обстоятельнее, чем когда-либо, чтобы овладеть фактами его галлюцинации. В моей манере делать это было, как я теперь вижу, что-то жестокое. Мне естественно, что я хотел довести его до безумия, чего я избегаю с больницами, как избегаю ада.

( Мем. , при обнаружении следствия я не сбежал бы ямы ада?) Omnia Romae venalia sunt. Ад имеет свою цену! глагол. Так что мне лучше начать это делать, поэтому...

Р. М. Ренфилд, возраст 59 лет. - Сангвинический темперамент; большая сила взрыва; болезненно-возбудимый; периоды уныния, заканчивающиеся какой-то навязчивой идеей, которую я не могу разобрать. Я предполагаю, что сам сангвинический темперамент и беспокоящее последствия заканчиваются мыслительно завершенным завершением; возможно опасный человек, вероятно опасный, если не эгоистичный. Для эгоистичных осторожных людей - такая же надежная броня для врагов, как и для них самих. Что я думаю по этому поводу, так это то, что когда я является фиксированной точкой, центростремительная сила уравновешивается центробежной; когда стационарной основе является обязанность, причина и т. д., последняя сила имеет первостепенное значение, и только случайность или ряд случайностей могут ее уравновесить.

Письмо Куинси П. Моррис достопочтенному. Артур Холмвуд.

" 25 мая.

"Мой дорогой Арт, -

"Мы смотрели истории у костра в прериях; и перевязывали друг другу раны после того, как приземлятся на Маркизских островах; и пьяное здоровье на берегу Титикаки. Есть еще небылицы, которые нужно вспомнить, и другие раны, которые нужно залечить, и еще одно здоровье, которые нужно забыть. Разве ты не оставишь это завтра вечером у моего костра? Я без колебаний спрошу вас, так как знаю, что одна дама помолвлена на обед и что вы свободны. Будет только один, наш старый приятель в Корее, Джек Сьюард. Он тоже идет, и мы оба желаем смешать наши слезы над винной чашей и потерять от сердца всего за здоровье самого счастливого человека на всем белом свете, который захватывает самое благородное сердце, которое сотворил Бог, и лучше всего стоит ближе. Мы обещаем вам радушный прием, любящее приветствие и здоровье, такую же надежность, как ваша правая рука. Мы оба поклянемся оставить вас дома, если вы напьетесь слишком много для одной пары глаз. Приходи!

"Твой, как всегда и всегда,

"Квинси П. Моррис".

Телеграмма Артура Холмвуда Куинси П. Моррису.

" 26 мая.

"Считай меня каждый раз. Я несу сообщения, от которых у вас зазвенит в общей части.

"Искусство".

ГЛАВА VI

ЖУРНАЛ МИНЫ МЮРРЕЙ

24 июля. Уитби. - Люси встретила меня на вокзале, выглядевшая милее и милее, чем когда-либо, и мы подъехали к дому на Полумесяце, в которых у них есть комнаты. Это прекрасное место. Маленькая речка Эскооборот по глубокой долине, которая расширяется по мере приближения к гавани. Через него проходит большой виадук с мышечными волокнами, через который вид кажется как-то дальше, чем он есть на самом деле. Долина красиво зеленая и такая крутая, что, когда вы смотрите на возвышенности с любой стороны, вы смотрите прямо через себя, если только вы не достаточно близко, чтобы видеть вниз. Дома старого города - сторона далеко f р у нас - все с красными крышами и существуют нагроможденными друг на друга, как на картинах Нюрнберга. Прямо над городом расположены руины аббатства Уитби, разграбленного датчанами и являющегося сценой части "Мармиона", где девушка была осмотрена в стене. Это самые благородные руины, имеющие размеры, полные прекрасных и романтических деталей; существует легенда, что в одном из окон видна белая дама. Между ним и городом есть еще одна церковь, приходская, вокруг которой большое кладбище, все усыпанное надгробиями. Это, на мой взгляд, самое красивое место в Уитби, потому что оно лежит прямо над городом, откуда открывается полный вид на гавань и весь залив до того, где мы с, называемое место Кеттлнесс, остается в море. Он так круто обрывается над гаванью, что часть берегов обвалилась, а некоторые могилы разрушены. В одном месте часть каменной кладки могил простирается далеко внизу над песчаной дорогой. По церковному двору идут дорожки с сидячими местами; и люди идут и сидят там весь день, глядя на прекрасный вид и наслаждаясь бризом. Я буду приходить и сидеть здесь очень часто сам и работаю. В самом деле, я пишу сейчас, поместив книгу на колени и слушая трех стариков, сидящих рядом со мной. Кажется, они не делают весь день, только сидят здесь и разговаривают.

Гавань лежит подо мной, а на дальней стороне одна длинная гранитная стена, уходящая в море, с изгибом осознания на конце, потому что стоит маяк. За его пределами проходит тяжелая морская дамба. На ближней волноломной стороне образует изгиб его в обратном преобразовании, и на конце тоже маяк. Между двумя причалами есть узкий вход в гавань, который затем расширяется.

Это хорошо в высокой воде; но когда отлив отлива, он сходит на нет, и остается только ручей Эска, бегущий между песчаными отмелями, с камнями тут и там. За пределами гавани с этой стороны примерно на полмили возвышается риф, точный край которого выходит прямо из-за южного маяка. В конце его покупают с колоколом, который в непогоду качается и по ветру покрывает заунывный звук. У них здесь есть легенда, что когда ши р потерянный колокола слышны в море. Я должен спросить об этом старика; он идет сюда...

Он забавный старик. Должно быть, он опасный стар, потому что его лицо корявое и искривленное, как кора дерева. Он говорит мне, что ему почти сто, и что он был матросом на рыболовецком флоте Гренландии, когда шла битва при Ватерлоо. Он очень резко сказал:

- Я бы не стал о них волноваться, мисс. Все вещи изношены. Заметьте, я не говорю, что их никогда не было, но я говорю, что их не было в мое время. Все они очень хороши для приезжих и экстремалов и имеют серьезные намерения, но не для такой милой юной леди, как вы. Эти люди из Йорка и Лидса, которые всегда превращают вялую селедку, пьют чай и высматривают, чтобы купить человеческий самолет, ни во что не поверят. Я удивляюсь, нефти, кто стал бы им лгать, даже газетам, которые полны чуши. Я подумал, что он будет хорошим человеком, от которого можно узнать много интересного, поэтому я выбрал его, не мог бы он узнать мне что-нибудь о китобойном промысле в старые времена. Он только собирался начать, когда часы пробили шесть, после чего он с трудом поднялся и сказал:

- Мне пора идти домой, мисс. Моя внучка не любит ждать, когда чай будет готов, потому что мне нужно время, чтобы втиснуться в тарелки, а их много; И, мисс, у меня, судя по домам, не хватает брюшка.

Он поковылял прочь, и я мог видеть, как он спешил, насколько это возможно было вниз, по ступенькам. Шаги - отличие на месте. Они направляются из города вверх к церкви, их сотни, не знаю сколько, и они загибаются тонкой кривой; Склон настолько пологий, что лошадь может легко пройти вверх и вниз по ним. Я думаю, что они должны были иметь какое-то отношение к аббатству. Я тоже пойду домой. Люси ушла навестить мать, так как это были только дежурные визиты, я не пошел. К этому времени они будут дома.

1 августа. - Я пришел сюда час назад с Люси, и у нас был очень интересный разговор с моим старым другом и другими, которые всегда приходят и присоединяются к нему. Он, очевидно, их сэр Оракул, и я думаю, что в свое время он был самым диктаторским человеком. Он ни в чем не признается и всех унижает. Если он не может переспорить их, он запугивает их, принимает их молчание за согласие со своими взглядами. Люси выглядела прелестно в своем белом платье из батиста; у нее красивый цвет с тех пор, как она была здесь. Я заметил, что старики не потеряли время, когда мы подошли и сели рядом с ней, когда мы сели. Она так мила со стариками; Я думаю, что все они влюбились в первый взгляд. Даже мой старик поддался и не стал ей возражать, а вместо этого дал мне двойную долю. Я заговорил с ним о легендах, и он сразу же перешел к своей вере. Я должен запомнить его и сохранить:

"Это все шутки, замок, приложение и ствол; так оно и есть, и никак иначе. Эти запреты, и духи, и бох-призраки, и баргосты, и боги, и все, что с ними связано, годятся только для того, чтобы сбить с толку молодых и головокружительных женщин. Теперь они не пузырьки воздуха. Все они, как и все суровые знаки и предостережения, выдуманы пасторами, больными беками и железнодорожными торговцами для того, чтобы отвлекать от сканеров хаффлинов и заставлять людей делать что-то, чего они не делают. склоняюсь к. Мне противно думать о них. Ведь это они, не довольствуясь тем, что печатают ложь на бумаге и проповедуют ее с кафедры, значительно вырезать ее на надгробиях. Оглянись вокруг себя, куда хочешь; все эти люди, держащие головы, как только, из гордыни, могут аканты - просто падают вниз под тяжестью лжи, написанной на них: "Здесь лежит тело" или "Священная память", написанная на всех из них, но почти в половине из них вообще не было тел; а воспоминания о них были ни щепотки табаку, тем более не священны. Ложь все, ничего, кроме лжи того или иного рода! Боже мой, но в День Суда они придут, кувыркаясь, в своих смертоносных ковчегах, и все вместе накапливаются у себя с собой надгробья, чтобы выяснить, почему они были хороши; некоторые из них триммингуют и колеблются, их руки сонливы и скользки от лежания в море, так что они даже не могут удержаться от них.

По самодовольному наблюдению старика и по тому, как он оглядывался в поисках одобрения своих дружков, я понял, что он "хвастается", поэтому я замолвил словечко, чтобы он продолжал:

- О, мистер Суэйлз, вы несерьезны. Неужели все эти надгробия неправильные?"

"Ябблины! Может быть, немногие бедняки не ошибаются, за исключением тех случаев, когда они травмируют людей слишком хорошими; есть люди, которые думают, что чаша для бальзама похожа на морю, если только она принадлежит им. Все это будет только ложью. Теперь посмотрите сюда; вы пришли сюда чужим и увидели этот кирк-гарт. Я уверен, потому что счел за согласие быть лучшим, хотя и не совсем высокотехнологичным. Я знал, что это как-то связано с церковью. Он продолжал: "И вы утверждаете, что все эти стейны - добродушные люди, которых можно встретить здесь, целуясь и целуясь?" Я снова продолжил. "Тогда это как раз то место, где ложь es in. Да ведь там десятки таких мирян, которые по пятничному вечеру кажутся чересчур похожими на ящик для бакки старого Дуна. Он толкнул одного из своих спутников, и все рассмеялись. "И мой гог! как они могут быть другими? Посмотрите на это, самое последнее за пивной: прочтите! Я подошел и прочитал:

"Эдвард Спенсег, старший матрос, убит пиратами у побережья Андреса, апрель 1854 года, æt. 30". Когда я вернулся, мистер Суэйлз продолжал:

"Кто привел его домой, интересно, чтобы встретить его здесь? Убит у стойки Андреса! и вы констатировали, что его тело лежало под ним! Да, действительно, я мог бы назвать вас дюжину, где они распространены у переноса костей в Гренландском море. Вокруг тебя стеаны. Вы можете своими юными глазами прочесть мелкий шрифт лжи отсюда. Этот Брейтуэйт Лоури - я знал его отца, пропал без вестибюля в Лайвли у фасада Гренландии в 20-м; или Эндрю Вудхаус, утонувший в том же море в 1777 году; или Джон Пакстон, утонувший год спустя у мыса Прощальный; или старый Джон Роулингс, чей дед плыл со мной, утонул в Финском заливе в 50-м. Вы думаете, что это всем людям может мться в Уитби, когда протрубит трубу? У меня есть пыльники по этому поводу! Говорю вам, когда они попадут сюда, они будут толкаться и толкаться друг с другом таким, что это могло быть похоже на драку на льду в старые времена, когда мы дрались бы друг с другом от рассвета до утра. темно, перевязать наши порезы при свете северного сияния. Очевидно, это была местная шутка, потому что старик хихикал над, а его приятели с удовольствием присоединялись к нему.

"Но, - сказал я, - вы, конечно, не совсем правы, потому что исходите извне, что все бедняки или их духи должны взять с собой надгробия в Судный день. Как вы думаете, это действительно необходимо?"

"Ну, а для чего еще им надгробия? Ответьте мне на это, мисс!

- Полагаю, чтобы порадовать своих родственников.

- Вы полагаете, чтобы порадовать своих родственников? Это он сказал с презрением. "Какое удовольствие будет доставлять их родственникам знать, что на них написано ложь и что все на этом месте знают, что это ложь?" Он выбрал камень у наших ног, положенный в виде плиты, на которое опиралось сиденье, недалеко от края утеса. "Почитай ложь на этом трюфф-стине", - сказал он. Буквы были востребованы ко мне наверху с того места, где я сидел, но Люси была против них, поэтому она наклонилась и прочитала:

"Посвящается памяти Кэнона, погибшего в час" о славном воскресении 29 июля 1873 года, упав со скалы в Кеттлнессе. Это могилу воздвигла его скорбящая мать горячо любимому сыну. - Он был встречается сыном у своей матери, а она была вдовой. - Право же, мистер Суэйлз, я не вижу в этом ничего особенно смешного! Она задумала свой комментарий очень серьезно и несколько строго.

- Вы не видите ничего смешного! Ха! ха! Но это потому, что вы не понимаете, что скорбящая мать была адской кошкой, которая ненавидела его за то, что он был в экипаже, - он был обыкновенным бродягой, - и он ненавидел ее так, что закончил жизнь инцидентом, чтобы она не заметила получить страховку, которую она потеряла на его жизнь. Он прострелил себе макушку из старой мушкеты, предметы они пугали ворон. потому что это не нужно ему гвозди и тогда даупы. Вот так он упал со скалы. А что касается надежды на славное воскресение, то я часто слышал, как он говорил: "Масел", что он надеется попасть в ад, потому что его мать была так набожна, что обязательно попадет в рай, а он не хочет слоняться там, где она была. Разве это не стэн, возникшее случается, - он стучал по стойкой палочке, когда говорил, - не сплошная ложь? и разве это не заставит Габриэля закашляться, когда Джорди придет, запыхавшись, смогилой, балансирующей на его горбе, и попросит принять это как улику!

Я не знал, что сказал, но Люси ответила на разговор, когда, вставая:

- О, зачем ты рассказал нам об этом? Это мое любимое место, и я не могу его потерять; и теперь я понимаю, что должен продолжать сидеть над могилой самоубийцы.

- Это не вредит тебе, моя хорошенькая; и бедному Джорди может быть приятно, что такая стройная девица сидит у него на коленях. Это не вредит тебе. Да ведь я сижу здесь уже почти двадцать лет, и это не причинило мне никакого вреда. Не беспокойтесь о них, как о том, что они лежат под вами, или это тоже не лежит там! Настанет время, когда вы сойдете с ума, когда увидите, что все могилы сбежали, а место голо, как соломенное поле. Там часы, и я должен банду. Мои услуги вам, дамы! И поковылял.

Люси и я немного посидели, и все было так прекрасно перед нами, что мы взялись за руки, когда сидели; и она снова и снова смотрела мне об Артуре и их предстоящей свадьбе. От этого у меня просто немного сжалось сердце, потому что я не слышал Джонатана целый месяц.

Тот же день. Я пришел сюда один, потому что мне очень грустно. Для меня не было писем. Надеюсь, с Джонатаном ничего не случилось. Часы Я вижу огни, разбросанные по всему городу, иногда рядами там, где улицы , а иногда и поодиночке; они бегут вверх по реке Эск и исчезают в изгибе долины. Слева от меня вид обрывается черной полосой крыши старого дома рядом с аббатством. Овцы и ягнята блеют в полях далеко позади меня, внизу по мощеной дороге раздается стук ослиных копыт. Оркестр на пристани в такт играет суровый вальс, а дальше по набережной в глухой улочке проходит собрание Армии Спасения. Ни одна из групп не слышит других, но здесь, наверху, я слышу и вижу их публикации. Интересно, где Джонатан и думает ли он обо мне! Я хочу, чтобы он был здесь.

Дневник доктора Сьюарда.

5 июня. - Дело Ренфилда становится тем интереснее, чем больше я понимаю этого человека. У него очень сильно развиты качества личности; эгоизм, скрытность и цель. Я хотел бы добраться до того, что является потерянным. Кажется, у него есть какой-то свой собственный план, но какой именно, я пока не знаю. Его искупительное качество - любовь к животным, хотя в ней действительно есть такие любопытные повороты, что я иногда воображаю, что он просто ненормально жесток. Его питомцы странные. Сейчас его хобби - ловить мух. В настоящее время у него есть такое количество, что мне пришлось упрекать себя. К своему удивлению, он не впал в ярость, как я ожидал, а отнесся к делу просто серьезно. Он на мгновение задумался, а сказал: "Можно мне три дня? Я уберу их". Я, конечно, сказал, что сойдет. Я должен следить за ним.

18 июня. - Теперь он задумался о пауках, и у него в ящике есть несколько очень больших существований. Он продолжает подкармливать их своими мухами, и количество исключений уменьшается, хотя часть своей еды он израсходовал на то, чтобы записать в свою комнату еще больше мух извне.

1 июля. - Его пауки стали теперь такой же неприятностью, как и его мухи, и сегодня я сказал ему, что он должен избавиться от них. Он выглядел очень грустным при этом, поэтому я сказал, что он должен удалить некоторые из них, во что бы то ни стало. Он охотно согласился на это, и я дал ему такое же время, как и раньше, для облегчения. Он вызвал у меня сильное отвращение, когда был с ним, потому что, когда ужасная мясная муха, раздутая падалью, влетела в комнату, он поймал ее, несколько мгновений ликующе держал между большими и ориентировочными ощущениями и, прежде чем я успел сообразить, что он собирался сделать, положил его в рот и съел. Я ругал его за это, но он спокойно гарантировал, что это очень хорошо и очень полезно; что это была жизнь, сильная жизнь д., и дала жизнь ему. Это натолкнуло меня на мысль или ее зачаток. Я должен смотреть, как он избавляется от своих пауков. У него, очевидно, есть какие-то серьезные проблемы в голове, потому что он содержит маленькую записную книжку, в которой постоянно что-то записывает. Целые страницы заполнены массовыми цифрами, как правило, одним числом, сложенными пачками, а затем снова пачками добавлены суммы, как будто он "сфокусировал" какой-то счет, как усилены ревизоры.

8 июля. - В его безумии есть метод и рудиментарная идея в моем уме выращивать. Скоро будет целая, идея потом, о, бессознательная мозговая деятельность! вам могут отдать стену вашего резонанса брату. В течение нескольких дней, чтобы я мог обнаружить, есть ли какие-либо изменения. Все осталось по-прежнему, за исключением того, что он расстался с современными из своих питомцев и завел себе нового. Ему удалось заполучить воробья, и он уже частично его приручил. Его сообщения приручения просты, потому что пауков уже стало меньше. Однако те, что остались, хорошо накормлены, потому что он все еще привлекает мух, соблазняя их своей едой.

19 июля. - Мы прогрессируем. У моего друга теперь целая куча воробьев, а его мухи и пауки почти уничтожены. Когда я вошел, он подбежал ко мне и сказал, что хочет, чтобы я хотел, чтобы я хотел об одном эксперименте, очень, очень большой успех; и когда он говорил, он ласкался ко мне, как собака. Он сказал с каким-то восторгом в голосе и осанке:

"Котенок, милый, гладкий и игривый котенок, с предметами я могу играть, учить и кормить - и кормить - и кормить!" Я не был готов к этой просьбе, потому что я заметил, как его питомцы продолжали поставки в размерах и оживляться, но меня не заботило, что его милое семейство ручных воробьев было уничтожено таким же образом, как мухи и пауки; поэтому я сказал, что позабочусь об этом, и его выбор, не хочет ли он иметь кошку, а не котенка. Его рвение выдало его, когда он ответил:

"О, да, я хочу кота! Я попросил только котенка, чтобы вы не отказали мне в кошке. Никто не откажет мне в котенке, не так ли?" Я покачал головой и сказал, что в настоящее время это невозможно, но я позабочусь об этом. Его лицо поникло, и я увидел в нем предупреждение об опасности, потому что внезапно появился яростный косой взгляд, исчезнувший. Мужчина - неразвитый маньяк-убийца. я проверил его теперешней тягой и посмотрю, что из этого получится; потом я буду больше знать.

10 часов вечера. Я снова встретил его и нашел его сидящим в глубине и задумчивым. Когда я вошел, он бросился передо мной на колени и умолял отдать ему кошку; что от этого зависело его спасение. Однако я был тверд и сказал, что он не может получить его, после чего он молча ушел и сел, кусая пальцы, в глубине, где я нашел его. Я увижу его рано утром.

20 июля. - Посетил Ренфилд очень рано, еще до того, как дежурный вышел на обход. Нашел его и напевал мелодию. Он расстилал на окошке припасенный им сахар и, видимо, опять читатель ловил мух; и начал его весело и с хорошей грацией. Я огляделся в поисках его птиц и, не заметив их, указал, где они. Он ответил, не оборачиваясь, что все улетели. По комнате было несколько перьев, а на его подушке капля крови. Я ничего не сказал, но пошел и велел сторожу положить мне, если в течение дня с ним что-нибудь странное.

11:00 . Ко мне только что зашел священник, чтобы сказать, что Ренфилд был очень болен и изрыгнул целую кучу перьев. "Я считаю, доктор, - сказал он, - что он съел своих птиц, и что он просто взял и съел их сырыми!"

23:00. Сегодня вечером я дал Ренфилду сильнодействующий опиум, достаточный, чтобы он даже заснул, и забрал его бумажник, чтобы записать на него. Мысль, которая в последнее время крутилась в моем мозгу, завершена, и теория подтвердилась. Мой маньяк-убийца особого рода. Импульсы извлечения для него новой новой классификации и называют его зоофагическим классом (пожирателем жизни) маньяком; чего он желает, так это поглотить как можно больше жизни, и он приложил все усилия, чтобы достичь этого кумулятивным образом. Он дал много мух одному пауку и множеству пауков одной птицы, а затем захотел, чтобы кошка съела множество птиц. Каковы были бы его последующие шаги? Почти стоило бы закончить эксперимент. Это можно было бы сделать, если бы была достаточная причина. Мужчины насмехались над вивисекциями, а ведь следят за ее результатами сегодня! Почему бы не продвигать науку в ее наиболее сложном и жизненно важном аспекте - знании мозга? Если бы я разгадал тайну одного такого ума - если бы у меня был ключ к воображению хотя бы одного пострадавшего, - я мог бы предложить мою чистую достоверность науки на таком уровне, по сравнению с физиологией Бурдона-Сандерсона или знанием мозга Феррье были бы ничто. . Только бы была достаточная причина се! Я не должен слишком много думать об этом, иначе я поддаюсь искушению; благое дело возникло бы повернуть весы вместе со мной, разве я тоже не обладаю исключительным умом от рождения?

Как хорошо рассуждать об этом человеке; лунатики всегда возникают в пределах своих возможностей. Интересно, сколько жизней он ценит в человеке или только одну? Он очень точно закрыл счет и сегодня начал новый отчет. Сколько из нас начинается новая запись каждый день своей жизни?

Мне только вчера кажется, что вся моя жизнь закончилась с моей новой надеждой, и что действительно я начал новую запись. Так будет до тех пор, пока Великий Регистратор не подведёт меня и не закроет мой бухгалтерский счёт с балансом прибыли или убытка. О, могу Люси, Люси, я не могу злиться на тебя и не могу злиться на моего друга, чье счастье принадлежит тебе; но я должен только ждать безнадежно и работать. Работа! Работа!

Если бы у меня была такая же веская причина, как у моего бедного бедного друга, - хорошая, бескорыстная причина, заставляющая меня работать, - это было бы воистину счастьем.

Журнал Мины Мюррей.

26 июля. - Я беспокоюсь, и меня беспокоит то, что я волнуюсь здесь; это как шептать самому себе и слушать одновременно. Кроме того, в стенографических символах есть что-то, что отличает их от письма. Я недоволен Люси и Джонатаном. Я думаю, что ничего не слышал от Джонатана и был очень обеспокоен; но вчера дорогой мистер Хокинс, который всегда так добр, прислал мне письмо от него. Я написал ему, спрая, слышал ли он, и он сказал, что только что получил вложение. Это всего лишь строчка из Замка Дракулы, в которой говорится, что он только что достигнет дома. Это не похоже на Джонатана; Я этого не понимаю, и это меня беспокоит. Кроме того, Люси, хотя она и так здорова, в последнее время вернулась к своей старой привычке ходить во сне. Ваша мать говорила со мной об этом, и мы решили, что я должен каждую ночь запирать дверь нашей комнаты. Миссис Вестенра придумала, что лунатики всегда выходят на крыши домов и по краям утесов, а затем внезапно просыпаются и падают с отчаянным воплем, который эхом возникает раз за разом. Бедняжка, она, естественно, беспокоится о Люси и говорит мне, что у ее мужа, отца Люси, была такая же привычка; что он встанет ночью, оденется и неизбежно, если его не остановить. Осенью Люси должна выйти замуж, и она уже планирует платья и то, как будет устроен ее дом. сочувствую х э-э, потому что я сделал то же самое, только Джонатан и я начну жизнь очень просто, и нам маловероятно свести концы с концами. Мистер Холмвуд - он достопочтенный. Артур Холмвуд, сын лорда Годалминга, скоро приедет сюда, как только можно отправить город, потому что его отец не очень здоров, и я думаю, дорогая Люси считает минуты до его приезда. Она хочет отвести его к скамейке на утесе кладбища и показать ему красоту Уитби. Осмелюсь на ожидание, что ее беспокоит ожидание; она будет в порядке, когда он приедет.

27 июля. - Нет от новостей Джонатана. Мне становится совсем неловко за него, хотя почему я должен, я не знаю; но я бы хотел, чтобы он написал хотя бы одну строчку. Люси ходит больше, чем когда-либо, и каждую ночь я просыпаюсь от того, что она ходит по комнате. К счастью, погода такая жаркая, что она не может замерзнуть; но все-таки тревога и постоянное бодрствование начинают сказываться на мне, и я нервничаю самничаю и просыпаюсь. Слава Богу, здоровье Люси держится. Мистера Холмвуда вызвали внезапно в Ринге, чтобы увидеть своего отца, который серьезно заболел. Люси беспокоит откладывание встречи с ней, но это не касается ее ним внешности; она немного пополнела, и щеки у нее нежно-розовые. Он потерял тот анемичный вид, который вы слышали. Я молюсь, чтобы все это продолжалось.

3 августа. - Прошла еще неделя, а от Джонатана никаких известий, даже от мистера Хокинса, от которого я слышал. О, я надеюсь, что он не болен. Он точно написал. Я смотрю на это последнее его письмо, но оно меня как-то не устраивает. Это не читается, как он, и все же это его письмо. В этом нет ошибок. Люси мало ходила во вчерашнюю неделю, но в ней есть какая-то странная сосредоточенность, которую я не понимаю; даже во сне она, кажется, наблюдает за мной. Она пытается открыть дверь и обнаружить, что она заперта, ходит по комнате в поисках ключа.

6 августа. - Еще три дня и никаких новостей. Это ожидание становится ужасным. Если бы я только знал, куда писать или куда идти, мне стало бы легче; но никто не слышал ни слова о Джонатане с того последнего письма. Я должен только молить Бога о терпении. Люси более возбуждена, чем когда-либо, но в остальном хорошо себя чувствовала. Прошлая ночь была очень опасной, и рыбаки говорят, что нас ждет шторм. Я должен наблюдать за ним и изучать погодные знаки. Сегодня серый день, и солнце, пока я скрыто густыми облаками высоко над Кеттлпишуссом. Все серое, кроме зеленой травы, которая среди нее кажется изумрудной; серый землистый камень; серые облака, окрашенные солнечными лучами вдали края, нависающие над серым морем, в которых серыми пальцами натянуты песчаные точки. Море с грохотом перекатывается через отмели и песчаные отмели, приглушенные морскими туманами, дрейфующими вглубь суши. Горизонт падает в сером тумане. Все есть необъятность; облака нагромождены, как гигантские скалы, а над морем стоит "буря", что звучит как предвестие рока. Тут и там на берегу моря темные фигуры, иногда наполовину окутанные туманом, и они принадлежат "людьми, похожими на шагающие деревья". Рыбацкие лодки мчатся домой, поднимаясь и опускаясь в землю, вздыбившись, когда они входят в гавань, наклоняясь к шпигатам. А вот и старый мистер Суэйлс. Он идет прямо ко мне, и я вижу, по тому, как он приподбирает шляпу, что он хочет поговорить...

Я был очень тронут переменой в бедном старике. Когда он сел рядом со мной, то очень мягко сказал:

- Я хочу вам кое-что, мисс сказать. Я видел, что он не был в своей тарелке, поэтому я взял его бедную старую морщинистую руку в свою и попросил его говорить полностью; так он сказал, оставил свою руку в моей:

- Боюсь, моя дорогая, что, должно быть, потрясла тебя всеми теми гадостями, которые я говорила о мертвых и о том, что произошло в последние недели; но я не видел их, и я хочу, чтобы вы помнили об этом, когда я уйду. Мы и люди, которые сбиты с толку, и, стоя одной ногой позади крокхуала, не очень хотят думать об этом, и мы не хотим чувствовать страха перед ним; вот поэтому я и взялся принижать это, чтобы немного развеселить причитающееся сердце. Но, господи, милостивый государь, мисс, я совсем не боюсь умереть; только я не могу умереть, если я помогу. Мое время, должно быть, уже близко, потому что я вслух, а сто лет слишком много, чтобы кто-либо мог ожидать; и я так близок к этому, что Аудмен уже точит свою косу. Видите ли, я не могу отвыкнуть от всего сразу; маховики будут вилять, как привыкли. Когда-нибудь Ангел Смерти скоро протрубит обо мне в свою трубу. Но не дуалай и не здоровайся, моя дорогая! - Он видел, что я плачу. - Если он придет сегодня ночью, я не откажусь разгадать его зов. Ибо жизнь, в конце концов, всего лишь ожидание чего-то другого, кроме того, что мы делаем; и смерть будет всем, на что мы начали регистрацию по праву. Но я доволен, потому что это приходит ко мне, моя дорогая, и быстро приходит. Он может прийти, пока мы смотрим и удивляемся. Может быть, дело в этом ветре над морем, которое приносит с собой потерю и крушение, и тяжкие страдания, и грустные сердца. Смотреть! Смотри!" - вдруг воскликнул он. воздух; Я полагаю, что это идет. Господи, сделай меня радостным, когда придет мой зов!" Он благоговейно воздел руки и приподнял шляпу. Его рот шевелился, как будто он молился. После нескольких минут молчания он встал, пожал мне руку, благословил, попрощался и поковылял прочь. Меня все это тронуло и очень расстроило.

Я был рад, когда появилась передовая охрана с подзорной трубой под мышкой. Он случайно, чтобы поговорить со мной, как всегда, но все время смотрел на странный корабль.

- Я не могу ее разобрать, - сказал он. "она, судя по виду, русская; но она стучит самым странным образом. Она немного не знает своего разума; она, кажется, предчувствует приближение бури, но не может решить, отправиться ли на север на открытое пространство или остановиться здесь. Посмотри еще раз туда! Ей управляют очень странно, потому что она не возражает против правил; меняется с каждым дуновением ветра. Мы еще слышали о завтра до этого времени.

ГЛАВА VII

ВЫРЕЗКА ИЗ "DAILYGRAPH" 8 АВГУСТА

( Вклеено в дневник Мины Мюррей. )

От корреспондента.

Уитби .

Это произошло только из-за очень сильных и внезапных штормов за всю историю наблюдений, результаты которых были странными и причинами. Погода была несколько знойной, но не редкостью для августа. Субботний вечер, чтобы собраться вчера, посетить Малгрейв-Вудс, пополнить Робин Гуда, Риг-Милл, Рансуик, Стейтс и заняться различными видами деятельности в окрестностях Уитби. Пароходы " Эмма" и " Скарборо " совершали рейсы вверх и вниз по побережью, и как в Уитби, так и из него было необычайно много "путешествий". День был необычайно ясным до полудня, когда некоторые из сплетников, которые часто посещают кладбище Ист-Клиф, и с этой существенной повышенностью наблюдают за повышенным размахом моря, наблюдаемым на севере и выбросами, обратили внимание на внезапную демонстрацию "кобыл". хвосты" привет gh в небе на северо-запад. Ветер тогда дул с юго-запада в слабой степени, которая на барометрическом уровне оценивается как "No 1". 2: легкий ветерок". Дежурная подопечная охрана немедленно доложила, и один старый рыбак, более полувека следивший за погодными знаками с Восточного утеса, отзывчивый предсказал приближение внезапной бури. Приближение заката было так прекрасно, так образовалось в совокупности разноцветных облаков, что на прогулке по утесу на старом кладбище собралось множество людей, чтобы окружить красоту. Прежде чем солнце скрылось за черной массовой массой Кеттлнесса, уверенно стоящей на западе неба, его путь вниз был отмечен мириадами облаков всех цветов заката - огненных, пурпурных, розовых, зеленых, лиловых и всех оттенков золота; кое-где массы не большие, но видимые абсолютно черные, всевозможных очертаний, а также очерченные как колоссальные силуэты. Опыт не ускользнул от внимания художников, и, несомненно, некоторые эскизы "Прелюдии к Великой буре" украсят стены РА и РИ в следующую мае. Не один капитан решил тогда и там, что его "булыжник" или его "мул", как они называют различные классы лодок, уходят в гавань, пока не утихнет буря. К вечеру ветер совсем стих, а в полной мере наступила мертвая тишина, душный зной и та преобладающая чувствительность, которая при приближении грозы проявляется у людей чувствительных натур. В море было видно очень мало огней, потому что даже каботажные пароходы, которые обычно так близко "прижимались" к берегу, держались достаточно далеко от моря, и рыбацких лодок было видно очень мало. Единственным известным парусом была иностранная шхуна со всеми парусами, которая, плавно, шла на запад. Безрассудство или невежество ее начальника было обильной темой для комментариев, пока она оставалась в поле зрения, и были предприняты усилия, чтобы дать ей сигнал уменьшить парусность перед обнаружением опасности. До наступления ночи ее видели с лениво хлопающими парусами, когда она катилась мягко по волнистой морской зыби.

"Как праздничный как рисованный корабль в рисованном океане".

Неизвестно до десяти часов тишина в океане стала совсем гнетущей, и тишина так была заметна, что отчетливо было слышно блеяние овцы в глубине или лай собаки в городе, и оркестр на пристани с его живым дождем, был диссонансом в великой гармонии тишины природы. Вскоре после полуночи послышался странный звук моря, и высоко над головой воздух стал носить странный, слабый, глухой гул.

Затем без потерь разразилась буря. Стойкой, которая в то время казалась невероятной, да и впоследствии невозможной, весь вид природы тот же содрогнулся. Волны вздымались с нарастающей яростью, затем превосходила другие, и через несколько минут после того, как стекло стало похоже на ревущее и пожирающее чудовище. Волны с белыми гребнями бешено бились о ровные пески и устремлялись вверх по отвесным скалам; другие прорвались через пирсы, и их пена захлестнула фонари маяков, которые поднимаются с конца каждого пирса гавани Уитби. Ветер ревел, как гром, и дул с таким запасом прочности, что даже люди с трудом держались на ногах или цеплялись мрачной хваткой за железные опоры. Было сочтено удаление всех пирсов от толпы зевак, иначе количество погибших за ночь увеличилось бы многократно. Вдобавок к трудностям и опасностям того времени, в глубь страны надвигались массы морских туманов - белые, влажные облака, призрачно проносившиеся мимо, такие влажные, влажные и холодные, что не требуется большого напряжения воображения, чтобы представить себе, что духи заблудших в море касаются своих жителей липкими руками смерть, и многие вздрогнули, когда пронеслись венки морского тумана. Временами туман рассеивался, и море издалека виднелось в сиянии мощности, которая теперь сверкала резко и быстро, сопровождаемая производительными внезапными раскатами грома, что все небо над головой, естественно, дрожало от ударов шагов шторм.

Некоторые из открывшихся таким образом сцен отличались неизмеримым величием и всепоглощающим интересом: море, вздымающееся горами, с каждой волной взбрасывало к небу могучие массы белой пены, которую буря, естественно, подхватывала и уносила в пространство; то тут, то там рыбацкая лодка с обрывком паруса бешено мчится в поисках убежища перед взрывом; время от времени белые крылья взметаемой бурей морских птиц. На вершине Ист-Клиф новый прожектор был готов к эксперименту, но еще не был проверен. Офицеры, подозрительные за это, задержанные в нежелательном состоянии, и в паузах набегающий туман омывал поверхность моря. Раз или два его служба была весьма значительной, как, например, когда рыбацкая лодка с планширем под водой мчалась в гавань, достигла в состоянии, под прикрытием уходящего огня, избегая опасности разбиться о пирсы. Когда каждая лодка достигла безопасного порта, масса людей на берегу разразилась радостным криком, криком, который на мгновение, очевидно, рассекал шторм, а был смещен его порывом.

Вскоре прожектор обнаружил обнаружение шхуну со всеми парусами, по-видимому, то самое судно, которое было куплено ранее вечером. Ветер к этому времени вернулся на восток, и наблюдатели на утесе содрогнулись, осуществив ужасную опасность, в которой она сейчас находилась. Между ней и портом находится большой риф, о котором время от времени страдало столько хороших кораблей, и при ветре, дующем с его стороны, было бы совершенно невозможно, чтобы он достиг входа в гавань. уже почти час прилива, но волны были так велики, что в их ложбинах почти виднелись отмели берега, и шхуна со всеми поднятыми парусами неслась с такой быстротой, что, по одной старой соли, "она должна где-то найтись, если только в аду". Затем снова налетел морской туман, более сильно, чем когда-либо прежде, - сыр массы, который, казалось, сомкнулся на всем сущем, как серая пелена, и оставил людям следом орган только слуха для рева бури, и грохот грома, и гул могучих волн пронеслись сквозь сырое забвение еще громче, прежде чем. Лучи прожектора были прикованы к входу в гавань через Восточный пирс, где ожидался толчок, и ждали люди, затаив дыхание. Ветер внезапно сменился на северо-восточный, а остатки морского тумана растаяли в порыве ветра; и затем, mirabile dictu , между пирсами, прыгая с волнами на волнах, неся с головокружительной скоростью, незнакомая шхуна на всех парусах увлеклась волной и обрела безопасность в гавани. Прожектор следовал за ней, и всех, кто ее видел, пробрала дрожь, потому что к рулю был причастен отряд с опущенной головкой, которая раскачивалась из стороны в сторону при каждом движении корабля. На палубе вообще не было видно никакой другой формы. Всех охватил великий трепет, когда они поняли, что корабль, словно чудом, нашел гавань, неуправляемый только вручную мертвеца! Однако все произошло быстрее, чем нужно, чтобы написать эти слова. Шхуна не останавливалась, а, мчалась через гавань, набрасывалась на это скопление песка и д гравий, вымытый остротой приливов и штормов в юго-восточном углу пирса, выступающего под восточным утесом, известного в удобном масштабе, как пирс Тейт-Хилл.

Конечно, было сильное сотрясение, когда судно наехало на массу песка. Каждый лонжерон, веревка и распорка были натянуты, а некоторые из "верхних молотов" рухнули. Но страннее всего то, что в ту же минуту, как коснулись берега, заметно на палубе выскочил большой пес, как бы подстреленный сотрясением, и, побежав вперед, спрыгнул с носа на песок. Направляясь прямо к крутому утесу, где кладбище нависает над переулком, переносятся к Восточному пирсу, так круто, что некоторые из плоских надгробий - "трюф-стины" или "сквозные камни", как их называют на просторечии Уитби, - на деле выступают вперед . там, где отвалилась поддерживающая скала, она сразу исчезла во тьме, которая казалась сгустившейся за пределами фокуса прожектора.

Так получилось, что на пирсе Тейт-Хилл в этом моменте никого не было, так как все дома присутствуют в зоне наблюдения, либо спали, либо присутствуют на повышении уровня опасности. Таким образом, передовая охрана, дежурившая на восточной космической гавани, час же сбежала к маленькому пирсу и первой поднялась на борт. Люди, работающие с прожектором, обыскав вход в гавань, ничего не увидев, извлекают свет на изгой и охраняют его там. Береговая охрана побежала на корму и, подойдя к штурвалу, наклонилась, чтобы осмотреть его, и тотчас же отпрянула, как будто в каком-то внезапном волнении. Это, естественно, возбудило всеобщее любопытство, и многие люди бросились бежать. От Западного Утеса у Разводного моста до Пирса Тейт-Хилл довольно далеко, но ваш корреспондент неплохо бегает и опередил толпу. Однако, когда я прибыл, я обнаружил, что его уже собрали на пирсе толпу, которого подозревают в охране и полиции. Благодаря любезности старшего лодочника мне, как вашему корреспонденту, было разрешено подняться на палубу, и я был из небольшой группы, видевшей мертвого моряка, когда он действительно был назначен к штурвалу.

Неудивительно, что передовая охрана была удивлена или даже трепетала, потому что такое зрелище можно было увидеть нечасто. Человека просто привязывали руками, прикрепляли друг к другу, к спице колеса. Между внутренней и внешней связью, набором бусин, на окружности которого было закреплено, было вокруг обеих запястий и соединителями, и все они были закреплены связыванием шнуров. Бедняга, возможно, когда-то и сидел, но хлопанье и тряска парусов воздействовали на руль руля и волокли его назад и вперед, так что веревки, колебались он был привязан, перерезал плоть до костей. Было сделано точное замечание о положении вещей, и врач - хирург Дж. М. Каффин, 33 года, Ист-Эллиот-плейс, - приехавший сразу после меня, после осмотра заявил, что этот человек, должно быть, умер уже два дня. В его кармане была бутылка, надежно закупоренная, пустая, если не считать мелкой рулона бумаги, которая оказалась приложением к журналу. Береговая охрана заявила, что мужчина, должно быть, связал себе руки, завязав узлы зубами. Тот факт, что передовая охрана была первой на борту, может впоследствии увеличиться от некоторых осложнений в Адмиралтейском суде; отправка первой охранной службы, которая может быть отправлена на место, въехавшего на заброшенный корабль. Однако уже юридические языки болтают, и один молодой-юрист во всеуслышанном студенте полностью заявляет, что права принадлежат уже пожертвователям, а его принадлежность определяется нарушением статутов мортмейна, поскольку земледелец, как эмблема, если не доказано делегированного владения находится в мертвой руке . Нет нужды говорить, что мертвый рулевой был благоговейно удален с того места, где он нес свою почетную вахту и находится под стражей до самой смерти - стойкость такая же благородная, как и у молодых Касабьянки, - и помещены в морг для ожидания следствия.

Уже проходит внезапная буря, и ярость ее стихает; толпы разбегаются по домам, и небо над йоркширскими захватами начинает краснеть. Я пришлю к вашему следующему номеру дополнительную информацию о таком заброшенном корабле, который чудесным образом нашел свой путь в гавань во время шторма.

Уитби

9 августа. - Продолжение странного обнаружения бродяги во время бури ощутимо слабой ли не более поразительно, чем само событие. оказывается, шхуна русская из Варны и называется " Деметра" . Он почти в балласте из серебристого песка, с быстрым ростом - большим количеством долларов, заполненных плесенью. Этот груз был передан адвокату Уитби, мистеру С. Ф. Биллингтону, 7, Полумесяца, который поднялся на борт и официально стал владельцем отправленных ему товаров. Русский консул тоже, действуя от имени чартера, официально отстаивал права владения кораблями, уплатил все портовые сборы и т.д. д. Сегодня здесь ни о чем не говорят, кроме странного совпадения; чиновники Торговой палаты очень требовательно следили за тем, чтобы все применяло существующие правила. должно случиться дело стать "девятидневным чудом", они, очевидно, решили, что не будет никаких оснований для палестинской проблемы. Хорошая сделка За границей был интерес к собакам, которые приземлились, когда корабль столкнулся с кораблями, и несколько представителей Общества защиты животных, очень сильного в Уитби, обнаруживающих подружиться с животными. Однако, к всеобщему разочарованию, найти его не удалось; предполагается, что он полностью исчез из города. Возможно, он испугался и побрел на болоте, где до сих пор скрывается в ужасе. Некоторые происходят на такой возможности со страхом, чтобы впоследствии она сама по себе не стала опасностью, это, очевидно, свирепое действие. Рано утром на проезжей части напротив хозяйского двора была обнаружена мертвая крупная собака, полукровка мастиф, разрушившая торговцу углем недалеко от пирса Тейт-Хилл. Он сражался, и у него явно был свирепый противник, потому что горло было разорвано, а живот вспорот, кажется яростным когтем.

Потом. - По любезности инспектора Торговой палаты мне было разрешено просматривать бортовой журнал " Деметры ", который был в порядке в течение трех дней, но не содержал ничего особенно интересного, за исключением обнаружения о пропавших без вести человека. Наибольший интерес, однако, представляет собой бумага, найденная в бутылке, которую сегодня предъявляли на дознание; и более странного обнаружения, чем те, что обнаружены между ними, мне не суждено было встретить. Так как нет причин для сокрытия, мне разрешено использовать их и, соответственно, послать вам рескрипт, просто опуская технические детали морских дел и супергруза. Создается впечатление, что капитан охватила какая-то мания еще до того, как он нырнул в голубую воду, и что эта мания постоянно развивалась на протяжении всего путешествия. Конечно, мое заявление должно было состояться cum grano , так как я под диктовку написал писаря русского консула, который любезно перевел для меня, за неимением времени.

ЖУРНАЛ ДЕМЕТРЫ".

Варна - Уитби.

Написано 18 июля, наблюдаем такие странные вещи, что я буду вести точные записи впредь, пока мы не приземлимся.

6 июля мы закончили прием груза, серебряный песок и ящики с землей. В полдень отплыли. Восточный ветер, свежий. Экипаж, пять человек... два помощника, повар и я (капитан).

11 июля на рассвете зашли в Босфор. На берегу турецкие таможенники. Бэкшиш. Все верно. В пути в 16:00

12 июля через Дарданеллы. Еще таможенники и флагман караульной эскадры. Снова бэкшиш. Работа тщательная, но быстрая. Хочешь, чтобы мы поскорее ушли. С наступлением темноты перешел в Архипелаг.

13 июля прошли мыс Матапан. Экипаж чем-то недоволен. но не высказываться.

14 июля несколько беспокоился об экипаже. Мужчины все верные ребята, которые плавали со мной раньше. Мате не мог понять, что случилось; они только сказали ему, что есть что- то , и перекрестились. В тот день Мате рассердился на одного из них и ударил его. Ожидали ожесточенной ссоры, но все было тихо.

Утром 16 июля помощник дослужился до одного из членов экипажа, Петровский, пропал без вести. Не могу объяснить это. взял на вахту по левому борту восемь склянок тела; Абрамофф заменил его, но на койку не лег. Мужчины более подавлены, чем когда-либо. Все сказали, что ожидали чего-то такого, но ничего не сказали о том, что на пороге что- то есть. Mate становится очень нетерпеливым с ними; опасался неприятностей впереди.

Вчера, 17 июля, один из матросов, Ольгарен, пришел ко мне в каюту и с благоговением признался мне, что, по его мнению, на борту корабля находится странный человек. Он сказал, что в своей вахту он прятался за рубкой, так как шел ливень, когда он увидел высокого, худощавого человека, не похожего ни на кого из матросов, который поднялся на трапу и идите на палубе вперед, и исчезните. Он подозревается за ним, но когда добрался до носа, никого не заметил, а все люки были закрыты. Он был в панике суеверного страха, и я боюсь, что паника может распространяться. Чтобы успокоить его, я сегодня надежно обыщу весь корабль от носа до корма.

Позднее в тот же день я собрал всю команду и сказал им, что, поскольку они, очевидно, думают, что на кораблях кто-то есть, мы будем обыскивать его от носа до кормы. Первый помощник зол; сказал, что это глупо, и поддаваться таким глупым идеям деморализует людей; чтобы уберечь их от неприятностей с помощью рукоятки. Мы не сохранили ни одного непросмотренного угла. Так как там были только большие деревянные ящики, то не было лишних углов, где человек мог бы присесть. де. Мужчины испытали большое облегчение, когда поиски закончились, и с радостью вернулись к работе. Первый помощник нахмурился, но ничего не сказал.

22 июля . Ненастная погода длится три дня, и все затягиваются парусами - некогда пугаться. Люди, кажется, забыли свой страх. Мат снова веселый, и все в хороших отношениях. Хвалили мужчин за работу в непогоду. Миновали Гибралтер и вышли через проливы. Все хорошо.

24 июля . Кажется, что этот корабль обречен. Уже не схватило руки, и вход в Бискайский залив с бурной погодой впереди, и все же ощутимо еще один человек потерялся - исчез. Как и первый, он сошел с вахты и больше его никто не видел. Мужчины все в панике страха; разослали круговую переписку с прибыльюДает двойную вахту, так как они боятся оставаться одни. Дружище сердится. Опасайтесь, что будут какие-то проблемы, так как либо он, либо мужчина привлекает к ответственности.

28 июля . Четыре дня в аду, вихрь и буря. Не спать никому. Мужчины все измотаны. Вряд ли знаю, как установить часы, так как никто не подходит, чтобы идти дальше. Второй помощник вызвал рулить и понаблюдать за людьми, а также немного поспать. Ветер стихает; Все еще удивительное, но чувствуешь его меньше, так как корабль более устойчив.

29 июля.- Еще одна трагедия. Сегодня ночью была одна вахта, так как команда слишком устала, чтобы ходить вдвоем. Когда пришла утренняя вахта, на палубе не было никого, кроме рулевого. Поднялся крик, и все вышли на палубу. Тщательный поиск, но никто не нашел. Сейчас без второго помощника, а экипаж в панике. Мейт и я договорились впредь идти с необходимостью и ждать любых признаков причины.

30 июля . - Вчера вечером. Радовались, что мы приближаемся к Англии. Погода хорошая, все паруса поставлены. Пенсионер изношен; жесткий спал; проснулся от того, что помощник сказал мне, что и вахтенный, и рулевой пропали. Только я, помощник и две руки остались работать на кораблях.

1 августа . Два дня туман, а паруса не видно. Надеялся, что в Ла-Манше можно подать сигнал о помощи или куда-нибудь попасть. Неприемлемая сила работы парусами, приходится бежать по ветру. Не смейте опустить, так как не смог их снова поднять. Мы, кажется, дрейфуем к какой-то ужасной встрече. Напарник теперь более деморализован, чем любой из мужчин. Его более сильная природа, кажется, Работала внутренне против него самого. Мужчины вне страха, работают флегматично и терпеливо, с мыслями о женщинем. Они русские, он румын.

2 августа, полночь . - Разбудил тебя. после нескольких минут сна, услышал крик, по-видимому, за пределами моего порта. В тумане ничего не было видно. Выскочил на палубу и столкнулся с помощником. Говорит мне услышал крик и побежал, но никаких признаков человека на вахте. Еще один ушел. Господи, помоги нам! Мейт говорит, что мы, должно быть, миновали Дуврский пролив, так как в момент рассеивания тумана он увидел Северный Форленд, как только услышал крик человека. Если это так, то мы сейчас в Северном море, и только Бог может вести нас в тумане, который, кажется, движется вместе с нами; и Бог, кажется, покинул нас.

3 августа . В полном объеме я пошел сменить человека за рулем и, когда добрался до него, никого не нашел. Ветер был ровный, и пока мы бежали перед ним, поиска не было. Я не смел оставить его, поэтому позвал помощника. Через несколько секунд он выбежал на палубу в своем фланелевом костюме. У него был дикий взгляд и изможденный вид, и я очень боюсь, что рассудок пошатнулся. Он подошел ко мне вплотную и хрипло прошептал, прижавшись ртом к моему уху, как будто опасаясь, самое что аудио услышал: " Это здесь; Теперь я это знаю. Прошлой ночью на страже я увидел Его, вероятно, на мужчину, высокого, худого и сильно бледного. Он был на носу и смотрел в лицо. Я подкрался к Нему сзади и дал Ему свой нож; но нож прошел мимо Него, пустого, как воздух". И пока он говорил, он взял свой нож и яростно вонзил его в пространство. Потом он вернется: "Но Оно здесь, и я найду Его. Он в трюме, возможно, в одном из тех ящиков. Буду откручивать по одному и смотреть. Ты работаешь штурвалом. И, с наблюдателем на губе, пошел вниз. Поднялся порывистый ветер, и я не мог оторваться от руля. Я видел, как он снова вышел на палубу с ящиком для инструментов и фонарем и спустился в носовой люк. Он несчастный, совершенно несчастный, безумный, и его мне бесполезно пытаться остановить. Он может не израсходовать эти большие ящики: они выставлены как "глина", и таскать их - самое безобидное занятие, на котором он работает. Так что я остаюсь здесь, присматриваю за штурвалом и пишу эти заметки. Я могу только уповать на Бога и ждать, пока рассеется туман. Тогда, если я не пользуюсь ни в какой гавани при таком ветре, я срублю паруса и сяду рядом, и позову на помощь...

Почти все закончилось. Как только я начал ожидать, что помощник спокойнее, потому что я слышал, как он стучит чем-то в трюме, а работа полезна для него, из люка донесся внезапный испуганный крик, от которого у меня застыла кровь. холодно, а на палубе он вылетел, случился выстрел из ружья, - разъяренный инцидентий, с глаза закатились, а лицо исказилось от его страха. "Спаси меня! Спаси меня!" - воскликнул он и оглянулся на одеяло тумана. Его перешел в отчаяние, и ужас он ровным голосом сказал: "Вы бы тоже пришли, капитан, пока не поздно. Он там. Теперь я знаю секрет. Море спасет меня от Него, и это все, что осталось!" Прежде чем я успел сказать хоть слово или двигаться вперед, чтобы схватить его, он вскочил на фальшборт и намеренно бросился в море. Думаю, теперь я тоже знаю секрет. Он страдает от болезней одного человека за другим, а теперь сам страдает от них. Боже, помоги мне! Как мне объяснить все эти ужасы, когда я доберусь до порта? Когда я доберусь до порта! Будет ли это когда-нибудь?

4 августа. - Тихий туман, восход которого не может пробить. Я знаю, что солнце восход, потому что я моряк, а почему иначе я не знаю. Я не смелться вниз, я не смел оторваться от руля; так я пробыл здесь всю ночь и в сумраке ночи увидел Его - Его! Господи, простите меня, но помощник был прав, что прыгнул за борт. Лучше умереть как мужчина; смерть, как моряк в голубой воде, никто не может возражать. Но я капитан, и я не должен отказываться от своего корабля. Он - Оно! - не посмеет коснуться; и тогда будь то попутный ветер или скверный, я спасу свою душу и честь капитана. Я слабею, приближается ночь. Если он снова посмотрит мне в лицо, у меня может не быть времени действовать... Если мы сможем потерпят крушение, может быть, эта бутылка будет найдена, и те, кто ее найдет, поймает; если нет... ну тогда все люди узнают, что я оправдал свое доверие. Бог и Пресвятая Богородица и святые уделяют бедной невежественной душе, пытающейся исполнить свой долг...

Конечно, вердикт был Америка. Нет никаких доказательств, чтобы показать; теперь никто не может сказать. Народ здесь почтил капитана просто героем, и его следует устроить на публичных похоронах. Уже было решено, что его тело доставлено поездом лодок вверх по Эску за кусок, а затем доставлено обратно на Пирс Тейт-Хилл и вверх по ступеням аббатства; он должен быть похоронен на кладбище на скале. Владельцы более чем сотни лодок уже назвались своими именами, желая за ним в могилу.

Никаких следов никогда не было найдено; он, я думаю, был бы усыновлен городом. Завтра будет увидеть похороны; так и получается эта еще одна "тайна моря".

Журнал Мины Мюррей.

8 августа. - Люся всю ночь была очень беспокойной, и я тоже не мог уснуть. Буря была страшной, и когда она громко гудела среди дымоходов, это рождало меня содрогнуться. Когда резко раздалось дуновение, оно проявилось дальним выстрелом. Как ни странно, Люси не проснулась; но она вставала и одевалась. К счастью, каждый раз, когда я просыпался вовремя, мне удавалось раздеть ее, не разбудив, и уложить обратно в постель. Очень странная вещь, это прохождение во сне, как только ее воле каким-либо образом физически препятствуют, ее намерение, если оно вообще есть, исчезает, и она полностью почти так же отходит от рутины своей жизни.

Рано утром мы оба встали и пошли в гавань, чтобы посмотреть, не случилось ли что-нибудь ночью. Вокруг было очень мало людей, и хотя солнце светило ярко, а воздух был чистым и свежим, большие мрачные волны, которые сами казались темными, потому что пена, покрывавшая их, была похожа на снег, прорывались через узкую пасть. гавани - как хулиган, идущий смотреть на толпу. Почему-то я был рад, что Джонатан был не в море, а на суше. Но, о, он на суше или на море? Где он и как? Я начинаю боязливо Думать о нем. Если бы я только знал, что делать, и мог бы сделать что-нибудь!

10 августа. - Сегодняшние похороны бедного морского капитана были очень трогательны. Судя по всему, все лодки в гавани были там, и капитаны несли гроб от Пирса Тейт-Хилл до церковного двора. Люси пошла со мной, и мы рано отправились на свое старое место, в то время как кортеж лодок поднялся по реке к виадуку и снова спустился. У нас был прекрасный вид, и мы видели процесс почти всю дорогу. Бедняга был похоронен совсем рядом с официальными местами, так что мы стояли на нем, когда пришло время, и все произошло. Бедняжка Люси казалась очень расстроенной. Она все время была беспокойна и беспокойна, и я не могу не думать, что ее ночные сновидения говорят о ней. Она весьма странна в одном: она не признается мне, что есть какая-либо причина для беспокойства; а если и есть, то она сама этого не понимает. Еще одна причина в том, что бедный старый мистер Суэйлс был найден мертвым сегодня утром на нашем сиденье со сломанной шеей. Он, очевидно, как сказал доктор, откинулся на спинку сиденья в каком-то испуге, потому что страха и ужаса на его лицеприятие, которое, по мнению мужчин, происходит содрогнуться. Бедный милый старик! Возможно, он видел Смерть своими умирающими глазами! Люси чрезвычайно мила и чувствительна, что повлияло на острее, чем другие люди. Только что она была очень расстроена впоследствии, на котором я не очень обратил внимание, хотя сам очень люблю животных. Заходил сюда из мужчин, который часто приходил сюда искать, преследовала его собака. Собака всегда с ним. Оба они тихие люди, и я никогда не видел, чтобы мужчина сердился, и не слышал, чтобы собака лаяла. Во время службы собака не подошла к хозяину, который сидел с нами на скамье, а держалась в нескольких шагах, лая и воя. Хозяин говорил с ним ласково, резко, а потом сердито; но он не приходил и не переставал шуметь. Он был в какой-то ярости, с его дикими глазами, и все волосы торчали, как кошачий хвост, когда Кот вышел на тропу войны. Наконец рассердился и человек, спрыгнул и пнул собаку, а потом взял ее за шкирку и наполовину потащил, наполовину бросил на могильный камень, на укреплено сиденье. В тот момент, когда он коснулся камня, бедняжка замолчал и весь задрожал. Он не ушел, а скорчился, дрожал и съеживался, и был в таком жалком состоянии ужаса, что я переживал, хотя и безуспешно, утешил его. Люся тоже была полна жалости, но не расслаблялась прикоснуться к собаке, а как-то мучительно смотрела на нее. Я очень боюсь идти по миру без проблем. Она будет мечтать об этом сегодня ночью, я уверен. Все это нагромождение вещей - корабль, который входит в порт мертвец; его поза, выигрышная к колесу с распятием и четками; трогательные похороны; собака, то в ярости, то в ужасе, - все даст материал для ее мечтаний.

Я думаю, ей будет лучше лежать спать с уставшей физически, поэтому я возьму ее на долгую прогулку по скалам в бухту Робин Гуда и обратно. Тогда у нее не было доступа к лунатизму.

ГЛАВА VIII

ЖУРНАЛ МИНЫ МЮРРЕЙ

Тот же день, 11 часов вечера - О, но я устал! Если бы я не сделал дневник своей платности, я бы не открыл его сегодня вечером. У нас была прекрасная прогулка. Люси немного повеселела, я думаю, из-за того, что какие-то дорогие коровы вынюхивали нас в поле рядом с маяком и напугали нас до смерти. Я считаю, что мы забыли все, кроме, конечно, личного страха, и это, естественно, стерло все с доски и дало нам возможность начать все заново. Мы выпили капитальный "суровый чай" в заливе Робин Гуда в милой старомодной гостинице с эркером прямо над заросшими водорослями скалами берегов. Я считаю, что мы должны h аве шокировали "Новую женщину" своими аппетитами. Мужчины более терпимы, благослови их! Затем мы пришли домой, несколько или, вернее, много остановок для отдыха, и наши сердца были полны постоянного страха перед дикими быками. Люси очень устала, и мы собирались лечь спать, как только возможно. Однако вошел молодой викарий, и миссис Вестенра ожидала его остаться на ужин. Люси и я были б о борьба с пыльным мельником; Я знаю, что это была тяжелая борьба с моей стороны, и я довольно героичен. Я думаю, что когда-нибудь епископы должны собраться и позаботиться о воспитании нового класса викарий, которые не ужинают, как бы их ни приглашали, и которые будут знать, когда девушки устанут. Люси спит и тихо дышит. У нее больше румянцев на щеках, чем обычно, и она выглядит такой милой. Интересно, что мистер Холмвуд влюбился в нее, увидев ее только в гостиной, что он сказал, увидев ее сейчас. Некоторые авторы "Новых женщин" когда-нибудь выдвинули идею о том, что мужчинам и женщинам следует принять другого друга, говорящего, прежде чем принять его предложение. Но я полагаю, что в будущем Новая Женщина не снизойдет до принятия; она делает предложение сама. И хорошая работа у нее тоже получится! В этом есть польское утешение. Я так счастлива сегодня вечером, потому что милой Люси, кажется, лучше. Я действительно верю, что она вернулась за угол, и что мы преодолели ее проблемы со сновидениями. Я был бы совершенно счастлив, если бы только знал, что Джонатан... Да благословит и сохранит его Бог.

11 августа, 3 часа ночи. Снова дневник. Не спать сейчас, так что я могу также написать. Я слишком взволнован, чтобы спать. У нас было такое приключение, такой мучительный опыт. Я заснул, как только закрыл свой дневник... Внезапно я проснулся и сел, охваченный ужасным чувством страха и какой-то пустотой вокруг себя. В комнате было темно, поэтому кровати Люси я не видел; Я подкрался и нащупал ее. Кровать была пуста. Я зажег спичку и заметил, что ее нет в комнате. Дверь была закрыта, но не заперта, как я ее оставил. Я боялся разбудить ее мать, которая в последнее время более чем обычно болела, поэтому оделся и приготовился искать ее. Когда я выходил из комнаты, меня осенило, что одежда, которую она носила, может дать мне некоторый ключ к разгадке ее намерений во сне. Халат передал бы дом; платье, снаружи. Халат и платье были на своих местах. "Слава богу, - сказал я себе, - она недалеко, потому что она только в ночной рубашке". Я сбежал вниз и заглянул в гостиную. Не там! Затем я рассматривал во всех других открытые комнаты дома, с постоянно нарастающим страхом, леденящим сердце. Наконец я подошел к двери холла и заметил, что она открыта. Она не была широко открыта, но защелка замка не зацепилась. Жители дома тщательно запирают дверь каждую ночь, поэтому я боялся, что Люси, должно быть, ушла в таком виде. Не было времени думать о том, что может случиться; смутный, всепоглощающий страх затмил все детали. Я взяла большой, тяжелую шаль и выбежала. Часы били час, когда я был в Полумесяце, и в поле зрения не было ни души. Я пробежал по Северной террасе, но не увидел фигуру, которую ожидал. На краю Западного утеса над пирсом я видел через гавань на Восточном утесе в надежде или страхе - не знаю чего - увидеть Люси в нашем любимом месте. Была яркая полная луна с грузами черных, движущимися облаками, которые превращались в происходившие в прошлом диораму света и тени, когда они плыли. Минуту или две я ничего не видел, так как облака скрыли церковь Святой Марии и все вокруг. Затем, когда облако рассеялось, я увидел, как в поле зрения астрономии руины аббатства; и по мере того, как край узкой полосы света, такой же острой, как удар меча, двигался, церковь и постепенно становились видимыми. Какими бы ни были мои ожидания, они не оправдались, места там, на нашем любимом, серебряный свет луны осветил полулежащую фигуру, белоснежную. Пришествие облаков было слишком быстрым, чтобы я мог многое разглядеть, потому что тень почти сразу закрылась от света; но мне показалось, что что-то темное стояло за сиденьем, где светилась белая фигура, и склонялось над ним. Что это было, человек или зверь, я не мог сказать; Я не стал дожидаться еще одного взгляда, а слетел по крутым ступеням к пирсу и вдоль рыбного рынка к мосту, который был обычным путем к Восточному утесу. Город казался мертвым, потому что я не видел ни души; Я обрадовался, что это так, потому что я не хотел быть свидетелем состояния бедной Люси. Время и расстояние казались бесконечными, и мои колени дрожали, а дыхание сбивалось, когда я поднималась по бесконечным ступеням к аббатству. Я, должно быть, шел быстро, между тем мне казалось, что мои ноги отяжелели от свинца и что все суставы в моем теле ржавыми. Когда я добрался почти до вершины, я увидел сиденье и белую фигуру, потому что я был теперь достаточно близко, чтобы различить ее даже сквозь чары теней. Несомненно, что-то длинное и черное склонилось над полулежащей белой фигурой. Я испуганно крикнула: "Люси! Люси!" и что-то подняло голову, и оттуда я увидел белое лицо и красные блестящие глаза. д. Когда я вошел, церковь оказалась между мной и сиденьем, и на минуту или около того, что я потерял ее из виду. Когда я снова появился в поле зрения, облако рассеялось, и лунный свет ударил так ярко, что я увидел Люси, полулежащую на спинке сиденья. Она была совершенно одна, и вокруг не было никаких признаков живого существа.

Когда я наклонился над ней, я увидел, что она все еще спит. Губы ее были приоткрыты, и она дышала - не тихо, как обычно говорит у, а в ожидании, плотностью вздохами, как бы стараясь наполнить легкие при каждом вдохе. Когда я подошел ближе, она во сне подняла руку и затянула воротник ночной рубашки на горле. Пока она это делала, у нее появилась легкая дрожь, как будто она ощущала холод. Я набросил на нее теплую шаль и туго обмотал ее края вокруг решетки, так как боялся, как бы она не изящна смертоносный холод от ночного воздуха, раздетая. Я боялся разбудить ее сразу, поэтому, чтобы получить руки и помочь ей, я закрепил шаль у ее горла большой английской булавкой; но я, должно быть, был неуклюж в своем беспокойстве и щипал или колол ее, потому что мало-помалу, когда ее дыхание стало тише, она снова прижала руку к горлу и застонала. Тщательно завершив ее, я надел ее на свои туфли и начал очень осторожно будить ее. Она не ответила; но постепенно она становилась все более и более беспокойной во сне, изредка постанывая и вздыхая. В конце концов, так как время шло быстро и по многим другим я хотел немедленно доставить ее домой, я встряхнул ее сильнее, пока, наконец, она не открыла глаза и не проснулась. Она не казалась удивленной, увидев меня сразу, так как, конечно, не узнала, где находится. Люси всегда просыпается красивой, и даже в такое время, когда ее тело, должно быть, продрогло от холода, а разум несколько потрясен тем, что она проснулась ночью голой на кладбище, она не потеряла своего изящества. Она немного вздрогнула и прижалась ко мне; когда я сказал ей немедленно идти со мной домой, она встала без слов, с послушанием ребенка. Когда мы шли, гравий причинял мне боль в ногах, и Люси заметила, как я вздрогнул. Она случайно и хотела настоять на том, чтобы я сняла туфли; но я бы не стал. Однако, когда мы пришли на тропинку за пределами церковного двора, где была лужа воды, оставшаяся от бури, я вымазал ноги грязью, нанося каждую ногу по очереди на внезапные, так что, пока мы шли домой, никто не , в случае, если мы с кем-нибудь встретимся, обратите внимание на мои босые ноги.

Удача благоволила к нам, и мы добрались до дома, не встретив ни души. Однажды мы увидели человека, казавшегося не совсем трезвым, прошедшего перед нами по улице; но мы спрятались в дверь, пока он не исчез узкие проходы, такие как здесь, небольшие крутые проходы, или "винды", как их называют в Шотландии. Мое сердце все время билось так громко, что иногда мне кажется, что я упаду в обморок. Я был полон тревожности за Люси, не только за ее здоровье, чтобы она не произошла от разоблачения, но и за ее репутацию стала случайной, если эта история собиралась. Когда мы вошли, омыли ноги и вместе помолились благодарственной молитвой, я уложил ее в постель. Перед тем, как заснуть, она просила, даже умоляла меня никому, даже матери, не говорила ни слова о своем приключении с лунатизмом. Я не решился обещать; но, подумав о состоянии здоровья ее матери и о том, как это знание образовалось бы обеспокоить ее, а также о том, как эта история могла бы быть рассказана - нет, непременно бы - в случае, если бы она просочилась, я посчитал разумным поступить так . Надеюсь, я поступил правильно. Я запер дверь, а ключ принадлежит к моей запятой, так что, может быть, меня больше не побеспокоят. Люси крепко спит; отражение зари высоко и далеко над морем...

Тот же день, полдень. -Все хорошо. Люси спала, пока я ее не разбудил, и, вероятно, даже не перевернулась на другую сторону. Ночное приключение, кажется, не повредило ей; Напротив, это пошло на пользу, потому что сегодня утром она выглядит лучше, чем за последние несколько недель. Я сожалею, что заметил, что моя неуклюжесть с английской булавкой причинила ей боль. В самом деле, это происходило серьезно, потому что кожа на ее горле была проколота. Должно быть, я ущипнул кусок дряблой его кожи и пронзил, потому что там было две маленькие красные точки, похожие на булавочные уколы, а на поясе ее ночной рубашки была капля крови. Когда я извинился и побеспокоился об этом, она засмеялась и погладила меня, и сказала, что даже не изящна этого. К счастью, он не может оставить шрама, так как он очень маленький.

Тот же день, ночь. - Мы испытали счастливый день. Воздух был чистым, ярким солнцем и дул прохладным ветром. Мы поехали обедать в Малгрейв Вудс, миссис Вестенра ехала по дороге, а мы с Люси шли по тропинке утеса и присоединялись к ней у ворот. Мне самому было немного грустно, потому что я не мог не выбрать, как было бы абсолютно счастливо, если бы Джонатан был со мной. Но там! Я должен быть только терпеливым. Вечером мы прогулялись по террасе, послушали хорошую музыку Шпора и Маккензи и легли спать рано. Люси кажется более современной, чем в последнее время, и сразу заснула. Я запру дверь и позабочусь о ключе так же, как и раньше, хотя сегодня ночью не ожидаю никаких неприятностей.

12 августа. - Мои ожидания не оправдались, народов мира за ночь t Меня разбудила Люси, пытающаяся выбраться. наблюдается, даже во сне ей не терпелось особенностей, что дверь закрыта, и она вернулась в постель с несколькими протестом. Я проснулся с рассветом и услышал пение птиц за окном. Люси тоже проснулась, и, к счастью, она стала еще лучше, чем накануне утром. Вся ее прежняя веселость, вероятно, вернулась, и она подошла, прижалась ко мне и рассказала мне все об Артуре. Я сказал, как беспокоюсь о Джонатане, и тогда она погружала меня в утешение. Что ж, в чем-то ей это удалось, потому что, хотя сочувствие не может изменить факты, оно может помочь сделать их более сносными.

13 августа. - Еще один тихий день и спать с ключом на запястье, как прежде. Я снова проснулся среди ночи и обнаружил, что Люси сидит в ожидании, все еще спит и в ожидании. Я тихонько встал и, отодвинув штору, выглянул наружу. Это был ослепительный лунный свет, и слабый эффект света над морем и небом, слитые вместе в одну великую безмолвную тайну, был прекрасен вне слов. Между мной и лунным светом порхала огромная летучая мышь, двигаясь большими кругами. Раз или два он подходил совсем близко, но, полагаю, испугался, увидев меня, и улетел через гавань к аббатству. Когда я вернулся из окна, Люси снова легла и мирно спала. Она не шевелилась всю ночь.

14 августа. - На Ист-Клиф, весь день читал и писал. Люси, кажется, влюбилась в это место так же сильно, как и я, и ее трудно оторвать от него, когда пора идти домой обедать, пить чай или ужинать. Сегодня днем она сделала забавное замечание. Мы вернулись домой к обеду, поднялись наверх по лестнице, ведущий от Западного пирса, и направились, чтобы полюбоваться видом, как мы обычно делаем. Заходящего солнца, низко висевшего в небе, только что скрылось за Кеттлнессом; красный свет падал на Восточный утес и старое аббатство и, естественно, заливал все вокруг розовым сиянием. Мы помолчали, и вдруг Люси пробормотала как бы про себя:

"Опять его красные глаза! Они такие же". Это было такое странное выражение, которое возникло ни с того, ни с сего, что я даже испугался. Я немного повернулся, чтобы хорошо рассмотреть Люси, не глядя на себя, и увидел, что она была в полусонном состоянии, и на ее лице было странное выражение, которое я не мог разобрать; поэтому я ничего не сказал, но проследил за ее глазами. откуда n был темной фигурой, сидящей в одиночестве. Я сам был немного поражен, потому что на мгновение мне показалось, что у незнакомцев были большие глаза, похожие на горящее пламя; но второй взгляд развеял иллюзию. Красный солнечный свет падал у входа в церковь Святой Марии за пределами места, и когда солнце опускалось, преломление и отражение преломлялись настолько, что визуализировалось, что свет движется. Я обратил внимание Люси на необычный эффект, и она сразу же стала собой, но все равно выглядела самой грустной; возможно, она думала о той ужасной ночи там, наверху. Мы никогда не обращаемся к нему; поэтому я ничего не сказал, и мы пошли домой поужинать. У Люси болела голова, и она рано легла спать. Я видел ее спящей и сам вышел прогуляться; Я думал о Джонатане. Придя домой - тогда была яркая луна, такая яркая, что, хотя передняя часть нашей части полумесяца была в тенях, все было хорошо видно, - я бросил взгляд на наше окно и увидел высунувшуюся из него голову Люси. Я подумал, что, возможно, она присматривает за мной, поэтому я расстегнул платок и помахал им. Она не заметила и не сделала никакого движения. В этот момент лунный свет огибал угол здания и падал на окно. Ясно была Люси, прислонившая голову к краю подоконника и закрывшая глаза. Она крепко спала, а рядом с ней на подоконнике сидело нечто, вероятное на крупную птицу. Я боялся, что она может простудиться, поэтому побежал наверх, но когда я вошел в комнату, она уже шла обратно к своей душе, крепко спала и тяжело дышала; она прижимала руку к горлу, как бы защищая его от холода.

Я не стал ее будить, а тепло укрыл; Я позаботился о том, чтобы дверь была заперта, а окно надежно заперто.

Она выглядит такой милой, когда спит; но она бледнее своего обыкновения, и взгляд ее осунувшийся, осунувшийся, что мне не нравится. Боюсь, она чем-то занимается. Хотел бы я узнать, что это такое.

15 августа. - Встал позже, чем обычно. Люси была вялой и усталой и спалась после того, как нас позвали. За завтраком мы ждали приятный сюрприз. Отцу Артура лучше, и он хочет, чтобы брак распался поскорее. Люси полна тихой радости, а мать и рада, и огорчена одновременно. Позже в тот же день она сказала мне причину. Она огорчена потерей Люси как своей родной, но рада, что скоро у вас будет кто-то, кто защитит ее. Бедняжка, милая леди! Она призналась мне, что получила смертный приговор. Люси и ждет меня пообещать сохранить тайну; ее врач сказал, что в течение нескольких месяцев, в мес. т, она должна умереть, потому что ее сердце слабеет. В любое время, даже сейчас, внезапный шок почти наверняка убьет ее. Ах, мы поступили мудро, скрыв от самой истории об ужасной ночи лунатизма Люси.

17 августа. - Никаких дневников двух дней. У меня не захватило дух написать. Какая-то призрачная пелена скрывает наше счастье. Никаких новостей об отмене Джона, и Люси, кажется, слабеет, в то время, как часы ее матери к концу. Я не понимаю, почему Люси угасает, как сейчас. Она хорошо ест, хорошо спит и наслаждается свежим воздухом; но все время увядают розы на ее щеках, и она день ото дня становится все слабее и томнее; ночью я слышу, как она хватает ртом воздуха. Я всегда держу ключ от нашей двери на запястье ночью, а она занимает и уходит по комнате, и садится у открытого окна. Прошлой ночью, когда я проснулся, я нашел ее высунувшейся, и когда я попытался разбудить ее, я не смог; она была в обмороке. Когда мне удалось показать ее в чувстве, она была слабой, как вода, и беззвучно плакала между долгими мучительными попытками вдохнуть. Когда я определил ее, как она оказалась у окна, она повернула голову и отвернулась. Я верю, что ее плохое самочувствие может быть вызвано не тем несчастливым уколом английской булавки. Я только что обнаружил на ее горло, когда она спала, и портовые ранки, кажется, еще не зажили. Они все еще открыты и, если уж на то пошло, больше, чем прежде, а их края слегка белые. Они похожи на маленькие белые точки с высокой сосредоточенностью. Если они не заживут в течение дня или два, я буду смотреть на том, доктор осмотрел их.

Письмо Samuel F. Billington & Son, Solicitors, Whitby, господам Carter, Paterson & Co., London.

" 17 августа.

"Уважаемые господа,-

"Настоящим прошу принять накладную за товар, отправленный Великой Северной железной дорогой. То же самое должно было быть доставлено в Карфакс, недалеко от Пурфлита, сразу после получения на товарной станции Кингс-Кросс. В настоящее время дом пуст, но в нем есть ключи, все они помечены.

"Пожалуйста, поместите пятьдесят коробок, образующих часть, частично разрушенное здание, составляющее часть дома и отмеченную буквой "А" на встречающейся грубой схеме. Ваш агент легко узнает местность, так как это старинная часовня особняка. Грузы отправляются поездом сегодня в 9:30 вечера и должны быть доставлены в Кингс-Кросс завтра в 4:30 дня. наш клиент желает, чтобы доставка была реализована как можно скорее, мы будем благодарны вам за то, чтобы ваши команды были готовы в Кингс-Кросс в указанное время и сразу доставили товар к месту назначения. Во всех случаях принимаются любые заявки, возможные из-за каких-либо рутинных обязательств в отношении защиты прав в отделах, мы предлагаем к настоящему чеку на десять фунтов (10 фунтов стерлингов), который соответствует, пожалуйста, подтвердите. Если комиссия будет меньше этой суммы, вы можете вернуть баланс; если больше, мы сразу же вышлем чек на различие после получения от вас известия. Вы должны оставить ключи при уходе в главном зале дома, где хозяин может получить их при входе в дом с помощью своего дубликата ключа.

"Пожалуйста, не сочтите, что мы выходим за рамки деловой вежливости, всячески принуждая вас к часто спешке.

"Мы, уважаемые господа,

"Искренне Ваш,

"Сэмюэл Ф. Биллингтон и сын".

Письмо, господа Картер, Патерсон и Ко, Лондон, господам Биллингтон и сын, Уитби.

" 21 августа.

"Уважаемые господа,-

"Мы просим проверку 10 фунтов и возвращаем чек на 17 шиллингов. 9d, сумма излишка, как показано в счете количества при этом. Товар доставлен в точном соответствии с нормами Европы, а ключи оставлены в посылке в холле, как и было указано.

"Мы, уважаемые господа,

"С уважением.

" Про Картер, Патерсон и Ко".

Журнал Мины Мюррей.

18 августа. - Я сегодня счастлив и пишу, сидя на скамье на кладбище. Люси всегда намного лучше. Прошлой ночью она хорошо спала всю ночь и ни разу меня не побеспокоила. Розы, кажется, уже возвращаются к ее щекам, хотя она все еще печально бледна и измождена. Если бы она хоть как-то была анемичной, я бы это поняла, но это не так. Она в веселом расположении духа, полной жизни и бодрости. Вся болезненная замкнутость, кажется, прошла с ней, и она только что напомнила мне, как если бы я нуждался в напоминании, о той ночи и о том, что именно здесь, на этом самом месте, я нашел ее сп. Как она мне подняла, она игриво постучала на каблуком сапога по каменной плите и сказала:

- Мои бедные ножки тогда не шумели! Осмелюсь слушать, что бедный старый мистер Свейлз сказал мне, что это из-за, что я не хотел будить того Джорди. Как она была в гостях коммуникабельный юмор, я ее выбрала, видела ли она вообще сны в ту ночь. Прежде чем она ответила, на ее лбу отражалось то нежное, сморщенное выражение, которое Артур - я зову его Артуром по привычке - говорит, что любит; и, действительно, я не удивляюсь, что он делает. Потом продолжалась как-то полусонно, как бы стар припомнится про себя:

"Я не совсем ответил; но все это кажется реальным. Я только хотел быть здесь, на этом месте, - не знаю почему, потому что боялся чего-то - не знаю чего. Помню, хотя полагаю, что спал, шел по улицам и по мосту. Рыба прыгнула, когда я прошла мимо, и я наклонилась, чтобы посмотреть на себя, и я услышала, как воют много собак, - когда я поднимался по лестнице. Потом я смутно вспомнил, что-то длинное и темное с красными глазами, точно такое же, как мы видели на закате, и что-то очень сладкое и очень горькое вокруг меня одновременно; а потом мне показалось, что я погружаюсь в глубокую зеленую воду, и в ушах моих раздалось пение, как, как я слышал, бывает у тонущих; а потом все как будто ушло от меня; моя душа, естественно, вышла из тела и парила в водопаде. Кажется прямо, я помню, что когда-то Западный маяк был подо мной, и тогда было какое-то мучительное чувство, как будто я был в землетрясении, и я вернулся и обнаружил, что ты трясешь мое тело. Я видел, как ты это делаешь, особенно чем цветочек тебя.

Тогда она начала смеяться. Мне это кажется немного сверхъестественным, и я слышал ее, затаив дыхание. Мне это не очень нравилось, и я подумал, что лучше не зацикливаться на этой теме, поэтому мы переключились на другие темы, и Люси снова стала прежней. Когда мы вернулись свежими, ветерок взбодрил ее, и ее бледные щеки еще более розовыми. Ее мать обрадовалась, увидев ее, и мы все вместе попробовали очень счастливый вечер.

19 августа. - Радость, радость, радость! хотя и не все в радость. Наконец-то новости о Джонатане. Дорогой парень был болен; вот почему он не написал. Теперь, когда я знаю, я не боюсь ни думать, ни говорить. Мистер Хокинс прислал мне письмо и написал сам, о, так любезно. Я должен выйти утром и пойти к Джонатану, и помочь выхаживать его, если это необходимо, и посмотреть его домой. Мистер Хокинс, что было бы неплохо, если бы мы поженились там. Я плакала над письмом доброй сестры, пока оно не розовое, что оно снова мокрое. вложи мою грудь туда, где она лежит. Это Джонатан, и он должен быть рядом с моим сердцем, потому что он в моём сердце. Мое путешествие уже готово, и мой багаж. я беру только одну смену платья; Люси привезет мой чемодан в Лондон и будет хранить его у себя, пока я не пришлю за ним, потому что может случиться так, что... я больше не должен писать; Я должен сохранить его, чтобы передать Джонатану, моему мужу. Письмо, которое он увидел и к девушке прикоснулся, должно было утешить меня до нашей встречи.

Письмо, сестра Агата, Больница св. Иосифа и св. Марии, Буда-Пешт, мисс Вильгельмине Мюррей.

" 12 августа.

"Уважаемая госпожа,-

"Я пишу по желанию мистера Джонатана Харкера, который сам недостаточно силен, пишет, хотя у него все хорошо, благодаря Богу и св. Иосифу и св. Мэри. Страдания от общества лихорадки мозга. Он хочет, чтобы я передал ему свою любовь и сказал, что эту почту я написал от его имени мистеру Питеру Хокинсу в Эксетер, чтобы передать со всем уважением, что он сожалеет о своей задержке и что вся его работа завершена. Понадобится несколько недель отдыха в наших санаториях в горах, но потом он придет. Он хотел, чтобы я сказал, что у него недостаточно денег, и что он хотел бы за свой счет наблюдать здесь, чтобы нуждающиеся не остались без помощи.

"Поверьте мне,

"Ваш, с сочувствием и всеми благословениями,

"Сестра Агата.

"PS - мой пациент спит, я открываю это, чтобы сообщить вам кое-что еще. Он рассказал мне все о вас и о том, что вы скоро станете его женой. Всех благ вам обоим! У него было какое-то страшное потрясение, - так говорит наш доктор, - и в бреду его бред был ужасен; волков, яда и кровь; призраков и демонов; и я боюсь сказать о чем. Будь осторожен с ним всегда, чтобы ничто не волновало его такого рода в течение долгого времени; следы таких болезней, как его, не исчезают легко. Нам пришлось бы давно написать, но мы ничего не знали о его друзьях, и о нем не было ничего, что можно было бы понять. Он приехал в поезде из Клаузенбурга, и начальник станции сказал кондуктору, что он бросился на станцию и стал кричать, требуя билета домой. Увидев по его первому указанию, что он англичанин, они дали ему билет до самой дальней станции на пути, куда прибыл поезд. .

"Будьте уверены, что о нем хорошо заботятся. Он покорил все сердца своей нежностью и нежностью. Он действительно предоставляет себя хорошо, и я не сомневаюсь, что через несколько недель он станет самим собой. Будьте осторожны с ним ради безопасности. Есть, молю Бога, и св. Иосиф и св. Мэри, много-много счастливых лет вам обоим".

Дневник доктора Сьюарда.

19 августа. - Странная и внезапная перемена в Ренфилде весом ночью. Около восьми часов он начал волноваться и обнюхивать все вокруг, как это делает собака, садясь. Служанка разговора была поражена его манерой и, узнав о своем интересе к нему, подтолкнула его к себе. Обычно он почтителен к обслуживаемому персоналу, а иногда и подобострастно; но сегодня вечером, мне мужчине, он говорит весьма надмененным. Совершенно не снизошел бы до разговора с ним. Все, что он мог сказать, было:

"Я не хочу с вами говорить: вы теперь не в счет; Мастер близко".

Служитель мнения, что им овладела какая-то внезапная форма религиозной мании. Если так, то надо остерегаться шквалов, убеждение сильного человека с манией убийства и разнообразием может быть опасен. резкое обострение. Я сам посетил его. Отношение его ко мне было такое же, как и к служителю; в возвышенном самоощущении разница между мной и его слугой казалась ему ничем. Вероятно, на религиозную манию, и он скоро будет думать, что он сам является Богом. Эти бесконечно малые различия между человеком и человеком слишком ничтожны для Всемогущего Существа. Как выдают себя эти безумцы! Настоящий Бог остерегается, чтобы воробей не упал; но Бог, созданный из больных суеты, не видит разницы между орлом и воробьем. О, если бы люди только знали!

В течение получаса или больше Ренфилд возбудился все больше и больше. Я не делал вид, что наблюдаю за, но все жевел строгое наблюдение. Внезапно в его глазах появилось то беглое движение, которое мы всегда видим, когда возникает кризис овладел идеей, вместе с ним и беглое движение головы и спины, которое так хорошо знакомо санитарам приюта. Он совсем замолчал, пошел и покорно сел на край света и посмотрел в пространство потускневшими глазами. Я думал, что выясню, была его апатия реальной или только кажущейся, и вызывал его говорить о своих домашних животных, тему, которая никогда не переставала волновать его внимание. Он ничего не ответил, но в конце концов сказал: раздраженно:

"Побеспокоить их всех! Мне на них наплевать.

"Какая?" Я сказал. - Ты же хочешь сказать, что тебе плевать на пауков? (Пауки в настоящее время его хобби, и записная книжка потребляется колонками с маленькими цифрами.) На это он загадочно ответил:

"Девицы невесты радуются глазам, ожидающим прихода невесты; а когда приближается невеста, то девицы не блестят в глазах полных".

Он не хотел объясняться, но упрямо сидел на своей кровати все то время, что я полностью с ним.

Я сегодня устал и в плохом настроении. Я не могу не думать о Люси и о том, почему все сложилось иначе. Если не усну сразу, хлорал, современный Морфеус - C 2 HCl 3 O. H 2 O! Я должен быть осторожен, чтобы это не превратилось в привычку. Нет, сегодня вечером я ничего не возьму! Я думал о Люси и не опозорю ее, смешав то и другое. Если вдруг, сегодняшняя ночь будет бессонной...

Потом. - Рад, что принял решение; рад, что я придерживался этого. Я собрал, ворочаясь, и только два раза слышал, как бьют часы, когда ко мне пришел ночной сторож, присланный из палаты, чтобы узнать, что Ренфилд сбежал. Я оделся и тотчас же побежал вниз; мой пациент слишком опасный человек, чтобы бродить вокруг. Эти его идеи могут быть опасны для работы с незнакомцами. Стюардесса ждала меня. Он сказал, что видел его не более десяти минут назад, по-видимому, говорящим в своей постели, когда он смотрел через наблюдательную ловушку в двери. Его внимание привлекает внимание выламываемого окна. Он сбежал назад и увидел, как его ноги исчезли в окне, и тотчас отправил за мной. Он был только в ночном снаряжении и не может быть далеко. Служитель подумал, что будет полезнее смотреть, куда он должен идти, чем следовать за ним, так как он может потерять его из виду, выходя из здания через дверь. Он крупный мужчина и не мог пролезть в окно. Я худой, поэтому с его помощью я выбрался, но ногами вперед, и, поскольку мы были всего в нескольких футах над землей, приземлился невредимым. Дежурный сказал мне, что пациент пошел налево и взял набор, поэтому я сбежал так быстро, как только мог. Пробираясь сквозь полосу деревьев, я увидел белую фигуру, взбирающуюся на стену, отделяющую нашу территорию от территории заброшенного дома.

Я тут же побежал обратно, велел сторожу немедленно обнаружить трех или четырех человек и преследовать за собой насчет Карфакса, на случай, если наш друг может быть опасен. У меня есть лестница, и крест спейте стену, опустевшую с другой стороны. Я увидел, как фигура Ренфилда исчезла за углом дома, и убежала за ним. В дальнем конце дома я нашел его прижатым к старой дубовой двери часовни, окованной железом. Он говорил, по-видимому, с кем-то, но я боялся подойти достаточно близко, чтобы ожидать, что он говорит, чтобы не испугать его, и он убежал. Преследование заблудшего пчелиного роя - незначительное иное, как преследование голого бедствия, когда на него обрушился припадок побега! Однако через несколько минут я мог видеть, что он не замечал ничего вокруг себя, и поэтому осмелился приблизиться к нему, тем более, что мои люди уже перешли стену и окружили его. Я слышал его. сказать:-

"Я здесь, чтобы синхронизировать Твою революцию, Мастер. Я Твой раб, и Ты вознаградишь меня за то, что я буду уверен. Я поклонялся Тебе долго и издалека. Теперь, когда Ты рядом, я жду Твоих повелений, и Ты не пройдешь мимо меня, дорогого Владыка, в Твоем раздаче благ?"

случае , он эгоистичный старый нищий. Он думает о хлебе и рыбе, даже когда считает, что находится в Реальном Присутствии. Его мании редко поразительной совокупности. Когда мы приблизились к нему, он дрался как тигр. Он безмерно силен, больше ходил на дикого зверя, чем на человека. Я никогда раньше не видел таких случаев приступа ярости; и я надеюсь, что больше не буду. Это милость, что мы обнаружили его силу и его опасность вовремя. С такой устойчивостью и решимостью, как у него, он мог бы выполнить дикую работу, чем прежде его посадили бы в клетки. Сейчас он в безопасности в будущем случае. Джек Шеппард не мог произойти от размеров его смирительного жилета и прикован цепью к стене в обитой тканию комнаты. Его крики временами ужасны, но молчание, которое следует за ним, еще более спортивно, потому что он означает индивидуальный поворот и движение.

Только что он придумал сложные слова:

- Я буду терпелив, Мастер. Он идет, идет, идет!

Так что я понял намек и тоже пришел. Я был слишком взволнован, чтобы заснуть, но этот дневник меня успокоил, и я показал, что сегодня ночью я немного посплю.

ГЛАВА IX

Письмо Мины Харкер Люси Вестенра.

" Буда-Пешть, 24 августа.

"Моя дорогая Люси,-

- Я знаю, вам не терпится узнать обо всем, что произошло с тех пор, как мы расстались на вокзале в Уитби. Что ж, моя дорогая, я благополучно добрался до Халла, сел на лодку до Гамбурга, а потом на поезд сюда. Я обнаружил, что почти ничего не могу вспомнить о путешествии, кроме того, что я, что еду к Джонатану, и что, поскольку мне нужно будет позаботиться о чем-то, мне лучше выспаться, как можно сохранить... Я нашел свою дорогую. ах, такой худой, бледный и слабый на вид. Все решения Из его милых глаз исчезло благоразумие, и то спокойное достоинство, что о я говорил вам, исчезло с его лица. Он всего лишь обломок самого себя, и он не помнит ничего из того, что с ним случилось в течение долгого времени. По случаю, он хочет, чтобы я так думал, а я никогда не спросу. У него было какое-то ужасное потрясение, и я боюсь, что его бедному мозгу легко перенапрячься, если он содержит это. Сестра Агата, доброе существо и прирожденная кормилица, говорит мне, что он бредил ужасными вещами, пока был не в своем уме. Я хотел, чтобы она рассказала мне, что это такое; но она только крестилась и говорила, что никогда не расскажет; что бред больных е тайны Бога. Она милая, добрая душа и на следующий день, увидев, что я смущен, снова завела тему и, предположил, что никогда не удастся упомянуть о том, чем бредил мой бедный милый, прибавила: много, моя дорогая: этого не было ни о чем , что он сам сделал плохо; а у тебя, как у его жены, нет причин для беспокойства. Он не забыл ни вас, ни то, что он вам должен. Он боялся великих и ужасных вещей, о которых ни один смертный не может вспомнить". Я действительно считаю, что дорогая душа, что я могу обеспечить, что мой бедный дорогой должен был влюбиться в любую другую девушку. Сама мысль о том, что я ревную Джонатана! И все же, моя дорогая, пойте мне прошептать, я испытал трепет радости внутри себя, когда я разрешил , что никакая другая женщина не была причиной беспокойства. Сейчас я сижу лицом его головы и могу видеть его, пока он может спит. Он просыпается!...

"Когда он проснулся, то сказал мне у меня пальто, так как хотел достать что-нибудь из кармана; Я думал сестру Агату, и она достала все его вещи. Я увидел, что среди них была его записная книжка, и собирался запросить доступность мне на подписчик, потому что тогда я узнал, что могу найти какой-нибудь ключ к его беде, но я полагаю, что он, должно быть, увидел мое желание в моих глазах. , потому что он прислал мне к окну, сказал, что он хотел бы побыть совсем один на мгновение. Потом он позвонил мне обратно, и когда я пришел, он взялся за записную книжку и сказал мне очень много вариантов:

"Вильгельмина" - тогда я понял, что он был совершенно серьезен, потому что он никогда не называл меня именем с этой тех пор, как предложил за него выйти замуж, - "ты знаешь, дорогая, мои представления о доверии между мужем и женой: не быть тайной, не скрываться. Я испытал сильное потрясение, и когда я пытался думать о том, что это такое, у меня кружится голова, и я не знаю, было ли все это на самом деле или это было связано с поражением. Вы знаете, что у меня была лихорадка мозга, и это значит, что у них есть проблемы. Секрет здесь, и я не хочу его знать. Я хочу начать свою жизнь здесь, с общим браком. Потому что, моя дорогая, мы решили пожениться, как только будут улажены формальности. "Выявление, Вильгельмина, поделиться моим Норанс? Вот книга. Возьми и сохрани, прочитай, если хочешь, но никогда не говори мне об этом; если только на меня не возложит какая-то торжественная обязанность вернуться к тем горьким часам, во сне или наяву, в здравом уме или безумии, описанным здесь". Он упал в изнеможении, и я положил ему книгу под подушку и поцеловал. Я предложил сестру Агату попросить настоятельницу принять участие в конференции сегодня днем и жду ее ответа...

"Она пришла и сказала мне, что отправили за капелланом английской миссионерской церкви. Мы должны пожениться через час или сразу после того, как проснется Джонатан...

"Люси, время пришло и прошло. Я проявляю себя очень, но очень, очень счастливо. Джонатан проснулся чуть позже часа, и все было готово, и он сел в постели, подпершись подушками. На свое "буду" он ответил твердо и сильно. я едва мог говорить; мое сердце было так переполнено, что даже эти слова, естественно, душили меня. Дорогие сестры были так добры. Пожалуйста, Боже, я никогда, никогда не забуду ни их, ни тяжелые и приятные обязанности, которые я взял на себя. Я должен рассказать вам о моем свадебном подарке. Когда капеллан и сестра спасли меня наедине с моим мужем - о, Люси, я написала первое слово "мой муж", - спасла меня наедине с моим мужем, я взяла книгу из-под его подушки и завернула его в белую бумагу и перевязала голубенькой ленточкой , который был у меня на шее, и запечатал узел сургучом, а в качестве печати я использовал свое обручальное кольцо. Тогда я поцеловала его и показала мужу, и сказала ему, что сохраню его таким образом, и тогда это будет для нас на всю жизнь. что я никогда не открыл бы его, если бы это не было ради самого себя или ради какого-то строгого долга. Потом он взял свою руку в свою, и о, Люси, он впервые взял свою руку в свою жену и сказал, что это дорого, что есть на свете, и что он снова пройдет через все прошлое, самое завоевать это, если нужно. Бедняжка хотел сказать часть прошлого, но он еще не может думать о времени, и я не удивлюсь, если сначала перепутает не только месяц, но и год.

"Ну, моя дорогая, что я мог сказать? Я мог только ему сказать, что я самая счастливая женщина на всем свете и жизни, что мне нечего ему дать, кроме себя, своей и своей веры, и что с этим уходят моя любовь и долг на все дни моей. жизнь. И, милый мой, когда он поцеловал меня и привлек к себе своими бедными чести, это было бы как бы очень активное участие в обязательствах между нами...

"Люси, дорогая, ты знаешь, почему я говорю тебе ты все это? Не только потому, что мне все это мило, но и потому, что ты был и есть мне очень дорого. Когда вы вышли из классной комнаты, чтобы подготовиться к миру жизни. Я хочу, чтобы вы сейчас увидели глаза очень счастливой жены, куда завел меня долг; так что и в личной супружеской жизни вы тоже можете быть все счастливы, как я. Дорогой мой, пожалуйста, Всемогущий Бог, пусть твоя жизнь будет всем, что она обещает: долгий солнечный день, без резкого ветра, без забвения долга, без недоверия. Я не должен желать тебе никакой боли, потому что этого никогда не может быть; но я надеюсь, что вы всегда будете такими же счастливыми, как я сейчас . Прощай, мой дорогой. Я сразу это опубликую и, может быть, очень скоро напишу вам снова. Я должен остановиться, потому что Джонатан просыпается - я должен заняться своим мужем!

"Твой вечно любящий

"Мина Харкер".

Письмо Люси Вестенра Майне Харкер.

" Уитби, 30 августа.

"Моя дорогая Мина,-

"Океаны любви и души поцелуев, и пусть ты скоро будешь в собственном доме со своим мужем. Я хочу, чтобы ты поскорее вернулся домой и остался с нами здесь. Сильный воздух скоро восстановит Джонатана; меня это вполне восстановило. У меня аппетит как у баклана, я полон жизни и хорошо сплю. Вы будете рады узнать, что я совсем перестал ходить во сне. Кажется, я не вставал с зарплатой уже неделю, то есть когда забрался в нее ночью. Артур говорит, что я толстею. Кстати, я забыл сказать вам, что Артур здесь. У нас такие прогулки, и катания, и прогулки, и гребля, и теннис, и рыбалка вдвоем; и я люблю его больше, чем когда-либо. Он говорит мне, что любит меня больше, но я в этом сомневаюсь, потому что сначала он сказал мне, что не может любить меня больше, чем тогда. Но это ерунда. Вот он, зовет меня. Только в настоящее время от вашей любви

"Люси.

"PS - Мать шлет любовь. Кажется, ей лучше, бедняжка.

"PPS - мы должны пожениться 28 сентября".

Дневник доктора Сьюарда.

20 августа. - Дело Ренфилда становится еще более интересным. Он теперь так успокоился, что бывают периоды наступления его страсти. Первую неделю после приступа он постоянно проявлял агрессию. Затем несколько раз ночью, когда взошла луна, он умолк и продолжал бормотать про себя: "Теперь я могу обнаружить луну; теперь я могу обнаружить". Слуга пришел сказать мне, так что я сразу побежал вниз, чтобы посмотреть на него. Он все еще был в спокойном жилете и в мягкой комнате, но Унылое выражение исчезло с его лица, а в его глазах было что-то от прежней умоляющей, я бы даже сказал, "съедобной" мягкости. Я был удовлетворен его нынешним состоянием и велел ему облегчиться. Слуги колебались, но в конце концов без возражений выполнили мою просьбу. Странно было то, что у больного выявлено недоверие, потому что, подойдя ко мне, он сказал шепотом, все время глядя на них украдкой:

"Они думают, что я могу навредить тебе! Представь , что я причиняю тебе боль ! Глупцы!"

Каким-то тревожным чувством то, что я даже в мыслях этого несчастного случая очутился в отделении от других; но все же я не слежу за его мыслью. Должен ли я считать, что у меня с ним есть что-то общее, так что мы, так сказать, стоим вместе; или он должен получить от меня какое-то благо, столь колоссальное, что мое благополучие ему необходимо? Я должен узнать позже. Сегодня он не будет говорить. Его не соблазнит даже котенка или даже взрослая кошка. Он только скажет: "Я не придаю значения кошкам. Теперь мне есть о чем подумать, и я обнаружил; Я могу подтвердить."

Через английское время я ушел от него. Служитель говорит мне, что он был спокоен до самого рассвета, а затем начал чувствовать себя неловко и, в конце концов, буйствовать, пока, наконец, не впал в пароксизм, изнуривший его так, что он потерял сознание в своем роде коме.

...Три ночи рассматривал одно и то же - буйство весь день, потом тишина от восхода луны до рассвета. Я хотел бы получить хоть какую-то информацию о случае. видимо, какое-то влияние приходило иило уход. Счастливая мысль! Сегодня вечером мы будем вести записи о проблемах с жертвами. Он сбежал без нашей помощи; сегодня ночью он убежит с ним. Мы дадим шанс и приготовим людей, если они потребуются...

23 августа. - "Всегда случается неожиданное". Как хорошо Дизраэли знал жизнь. Наша птица, когда обнаружила, что клетка открыта, не стала летать, так что все хитроумные приготовления произошли напрасными. Что произошло, мы доказали однократно; что периоды тишинятся для разумного времени. В будущем мы сможем ослабить его оковы по несколько часов каждый день. Я приказал ночному дежурному просто запирать его в мягкой комнате, когда он замолкает, до часа до восхода солнца. Тело бедной души будет наслаждением облегчением, даже если его разум не может этого оценить. Слушай! Опять неожиданно! Меня позвали; пациент снова сбежал.

Потом. - Ано ночное приключение. Ренфилд ловко подождал, пока дежурный войдет в комнату, чтобы посмотреть ее. Затем он пронесся мимо него и пролетел по проходу. Я послал слугу следовать за ним. Он снова пошел на место заброшенного дома, и мы нашли его на том же месте, прижатым к двери старых часов. Увидев меня, он пришел в ярость, и, если бы слушатели не схватили его вовремя, он бы предпочел выяснить меня. Пока мы его держали, произошла странная вещь. Он внезапно удвоил усталость и так же внезапно успокоился. Я ловко огляделся, но ничего не увидел. Затем я поймал взгляд пациента и проследил за ним, но ничего не мог проследить, когда он наблюдал за залитым лунным светом неба, кроме летучей мыши, которая бесшумно и призрачно хлопала крыльями на западе. Летучие мыши обычно кружатся и порхают, но этот, кажется, летит прямо, как будто сказал, куда направляется, или имел какое-то определенное намерение. Больной каждую минуту становился все спокойнее и неожиданно сказал:

"Вам не нужно менять связывать; Я йду по тихо!" Без проблем мы вернулись в дом. Я представляю что-то зловещее в его спокойствии и не забуду эту ночь...

Дневник Люси Вестенра

ингхем, 24 августа. - Я должен подражать Мине и продолжать записывать. Когда мы встретились. Интересно, когда это будет? Я хочу, чтобы она снова была со мной, потому что я показал себя таким несчастным. Прошлой ночью мне снова приснился сон, как будто я был в Уитби. Возможно, это смена воздуха или возвращение домой. Я ничего не помню. но я полон смутного страха, и я отражаю себя таким образом и измученным. Когда Артур пришел обедать, он выглядел очень огорченным, увидев меня, а у меня не захватило духу постараться быть веселой. Интересно, ли я сегодня поспать в комнате матери? Я оправдаюсь и попробую.

25 августа. - Еще плохая одна ночь. Мать, вероятно, не приняла мое предложение. Кажется, она сама не очень хорошо себя представляла и, несомненно, боится беспокоить меня. Я начал бодрствовать, и на какое-то время мне это удавалось; но когда часы пробили двенадцать, я пробудился от дремоты, значит, я, должно быть, заснул. Что-то царапало или хлопало в окно, но я не обращал на это внимание, и, поскольку я уже ничего не помню, я, должно быть, тогда заснул. Больше плохих снов. Хотел бы я их помнить. Сегодня утром я слаб. Мое ужасное лицо бледнеет, и у меня болит горло. Должно быть, что-то не так с моими легкими, потому что я Кажется, никогда не хватает воздуха. Я постараюсь развеселиться, когда придет Артур, иначе я знаю, что он будет несчастен, увидев меня таким.

Письмо Артура Холмвуда доктору Сьюарду.

" Отель " Албемарль", 31 августа.

"Мой дорогой Джек, -

- хочу, чтобы ты сделал мне одолжение. Люсина боль; то есть выявление болезней у человека не выявляется, но с каждым днем становится все хуже. Есть ли какая-нибудь причина; Я не осмеливаюсь спрашивать ее мать, исповедовать тревожить бедняжку о ее дочери в ее теперешнем состоянии здоровья было бы роковым. Миссис Вестенра призналась мне, что ее гибель сказана - болезнь сердца, - хотя бедная Люси еще не знает этого. Я уверен, что что-то тревожит мою дорогую девочку. я почти смотрюсь, когда думаю о ней; смотреть на подъем у меня боль. Она сначала возражала - я знаю почему, старина, - в конце концов она согласилась. Я знаю, старый друг, это будет для тебя мучительной задачей, но это ради него , и я не должен медлить с прибылью или ты действуй. Вы должны прийти к ленчу в Хиллингем завтра, в два часа, чтобы не провоцировать никаких подозрений у миссис Вестенра, а после обеда Люси воспользуется случаем побыть с вами наедине. Я зайду к чаю, и мы организуем выход вместе; Я полон беспокойства и хочу посоветоваться с вами наедине, как только реклама, после того, как вы ее увидите. Не подведи!

"Артур."

Телеграмма Артура Холмвуда Сьюарду.

" 1 сентября.

"Меня вызывают к моей отцу, старшей. Пишу. Напишите мне полностью сегодняшней почтой в Ринг. Телеграфируйте мне, если необходимо".

Письмо доктора Сьюарда Артуру Холмвуду.

" 2 сентября.

"Дорогой мой старичок, -

"Что касается здоровья мисс Вестенра, то спешу сразу сообщить вам, что, по моему мнению, у него нет каких-либо личных или каких-либо заболеваний, о которых я знаю. В то же время я не доволен ее внешностью; она чрезвычайно отличается от той, какая была, когда я видел ее в последний раз. Вы, конечно, должны иметь в виду, что у меня не было полной возможности осмотра, как я хотел бы; сама наша дружба включает в себя трудность, которую не может преодолеть ни одна медицинская наука, ни обычай. Я лучше расскажу вам, что именно произошло, предварительно сделайте это на какой-то общей встрече. Затем я скажу, что я сделал, и предложу сделать.

"Я застал мисс Вестенру в веселом настроении. Присутствовала ее мать, и через несколько секунд я пришел к приходу, что она изо всех сил начинает вводить в заблуждение и помешать ей тревожиться. Я не сомневаюсь, что она догадывается, если не знает, какая тут нужда в осторожности. Мы завтракали в одиночестве, и, так как все старались быть веселыми, мы получили, как некую награду за наши труды, получили настоящую бодрость среди нас. Потом миссис Вестенра легла, а Люси осталась со мной. Мы вошли в ее будуар, и до тех пор, пока мы туда не пришли, ее группа задержания, потому что посещали и посещали служащих. Но как только дверь закрылась, маска спалась с ее лица, и она с грузом вздохом опустилась на стул и прикрыла глаза руки. Когда я увидел, что ее приподнятое настроение пошло на убыль, я сразу же воспользовался ее реакцией, чтобы поставить диагноз. Она сказала мне очень ласково:

"Я не могу передать вам, как я ненавижу говорить о себе". я напомнилей довериться доктору было свято, но что вы о ней сильно беспокоитесь. Она сразу поняла, что я имею в виду, и уладила этот вопрос одним словом. - Скажи Артуру все, что выберешь. Я не забочусь о себе, а все для него! Так что я вполне свободен.

"Я мог легко видеть, что она несколько обескровлена, но я не мог видеть обычные признаки анемии, и по случайности я действительно смог проверить качество ее крови, потому что, когда я открывал окно, которое было тугим, веревка поровалась, и она немного порезала битым стеклом. Само по себе это было незначительное дело, но оно дало мне очевидный шанс, и я взял несколько капель крови и проанализировал их. Качественный анализ дает совершенно нормальное состояние и показывает, как я должен отключить, само по себе крепкое здоровье. В других физических состояниях я был вполне доволен тем, что нет необходимости общаться; но поскольку где-то должна быть причина, я пришел к соглашению, что это должно быть что-то ментальное. Она жалуется на тяжелые состояния дыхания, летаргический сон со снами, которые ее пугают, но о которых она ничего не помнит. Она говорит, что в детстве она ходила во сне, и что когда в Уитби эта привычка вернулась, и что исторически она вышла ночью и пошла в Ист-Клиф, где ее мисс нашла Мюррей; но она уверяет меня, что в последнее время эта привычка не вернулась. Я в сомнении, и поэтому сделал лучшее, что я знаю; Я написал моему старому другу и учителю, профессору Ван Хельсингу из Амстердама, который знает о малоизвестных болезнях не меньше, чем кто-либо в мире. Я попросил его приехать, и, поскольку вы сказали мне, что все должно быть в ваших руках, я упомянул ему, кто вы и каковы ваши отношения с мисс Вестенра. Это, мой дорогой друг, повинуется твоему желанию, потому что я слишком горд и счастлив сделать для всех, что в моих силах. Я знаю, что Ван Хельсинг сделал бы для меня все что угодно по личному выбору, поэтому, независимо от того, на каком основании он придет того, мы должны принять его желание. Он вроде бы деспотичный человек, но это потому, что он знает, о чем говорит лучше, чем кто-либо другой. Он философ и метафизик, один из самых передовых ученых своего времени; и у него, я полагаю, абсолютно открытый ум. Это, с нравностью к железным нервам, с ледяным ручьем, неукротимой решим, самообладанием и терпимостью, приближающейся к добродетелям в благословении, и самым добрым и самым искренним сердцем, что бьется, часто его снаряжение для благородной работы, которую он выполняет. делает для человечества работу как в теории, так и на практике, его взгляды так же широко, как и угрожает его сочувствие. Я вам эти факты говорю Может быть, вы знаете, почему я так доверяю ему. Я ожидал его возвращения. Завтра я снова увижу мисс Вестенру. Она должна встретиться со мной в магазине, чтобы я не встревожил ее мать слишком ранним повторением моего звонка.

"Всегда твой,

"Джон Сьюард".

Письмо Авраама Ван Хельсинга, доктор медицины, доктор философии, доктор литературы и т. д. д. и т.д. д., доктору Сьюарду.

" 2 сентября.

"Мой хороший друг,-

"Когда я получил твое письмо, я уже иду к тебе. По счастливой случайности я могу уйти сразу же, не причинив вреда никому из тех, кто мне доверился. Будь удача иной, тогда было бы плохо тем, кто доверился, идея я прихожу к моей подруге, когда он зовет меня на помощь тем, кто ему дорог. Скажи своему другу, что, когда ты в то время так быстро высасывал из моей раны яд гангрены от того ножа, что другой наш друг, слишком нервный, проговорился, ты сделал для него больше, когда он нуждался в моей помощи, и ты зовешь их , чем все его большое состояние может сделать. Но это приятно сделать для своего друга; это к вам я пришел. Тогда найди для меня в отеле "Грейт Истерн", чтобы я мог быть под рукой, и, пожалуйста, устрой так, чтобы мы могли увидеть молодую леди не слишком поздно завтра, потому что, вероятно, мне могут вернуться. вот в ту ночь. Но если вдруг, я снова приду через три дня и задержусь, если будут легкие. До свидания, мой друг Джон.

"Ван Хельсинг".

Письмо доктора Сьюарда достопочтенному. Артур Холмвуд.

" 3 сентября.

"Мой дорогой Арт, -

"Ван Хельсинг пришел и ушел. Он пришел ко мне в Хиллингем и обнаружил, что, по использованию Люси, ее мать обедает вне дома, так что мы остались с ней наедине. Ван Хельсинг проводит очень тщательное обследование пациента. Он должен доложить мне, и я дам вам совет, идею, конечно, я не похож на все время. Боюсь, он очень беспокоится, но говорит, что должен подумать. Когда я рассказал ему о нашем дружбе и о том, как вы доверяете мне в этом вопросе, он сказал: "Вы должны сказать ему все, что думаете. Скажи ему, что я думаю, если предположу, если хочешь предположить. Нет, я не шучу. Это не шутка, а жизнь и смерть, а может и больше. Я сказал, что он был в поле зрения, потому что он был очень серьезен. Это было, когда мы вернулись в город, и он выпивает чашку чая перед возвращением в Амстердам. Он не дал мне никакой дополнительной подсказки. Ты не должен сердиться на меня, потому что его собственная сдержанность означает, что все его мозги работают на ее благо. Он будет говорить достаточно ясно, когда придет время, будьте уверены. Поэтому я ему сказал, что просто на отчет о нашем визите, как если бы я писал описывающую отдельную статью для "Дейли телеграф" . Он, очевидно, не замечал этого, но заметил, что непристойности в Лондоне уже не так ужасны, как когда-то, когда он был здесь студентом. Я должен получить его отчет завтра, если он сможет это сделать. В любом случае я должен получить письмо.

"Ну, что касается визита. Люси была веселее, чем в тот день, когда я увидела тот ее впервые, и, конечно, выглядела лучше. Она потеряла что-то от того жуткого взгляда, который был такой расой, и ее дыхание стало нормальным. Она была очень мила с профессором (как всегда) и старалась, чтобы он чувствовал себя непринужденно; хотя я мог видеть, что бедная девушка изо всех сил боролась за это. Я полагаю, что Ван Хельсинг тоже это видел, потому что я заметил быстрый взгляд из-под его кустистых бровей, знакомый мне по старине. Затем он начал болтать обо всем, кроме таких случаев и болезней, и с бесконечным весельем, что я мог видеть, как притворство бедной Люси оживления слилось с реальностью. Затем, без видимой перемены, он мягко перевел разговор на тему своего визита и учтиво сказал:

"Моя дорогая юная мисс, я получаю огромное удовольствие от того, что вы так любите. Многое, моя дорогая, когда-либо было там, чего я не вижу. Мне сказали, что ты подавлен и что ты ужасно бледен. Я говорю им: "Пуф!" И он щелкнул на меня осознаниями и продолжал: Как он может, - и он произошел на меня тем же взглядом и жестом, обусловленным его последствиями на сознательном уровне, в или, вернее, после особого выявления, о том, что он никогда не упускает выявление мне напомнить, - знать что-либо? барышни? У него есть свои дамы, с вращениями можно играть и возвращать их к счастью и тем, кто их любит. Многое нужно сделать, и, о, но есть и вознаграждение за то, что мы даруем такое счастье. Но барышни! У него нет ни жены, ни дочери, и молодые рассказываются не молодым, старым, как я, познавшим столько скорбей и причин их. Так что, мой милый, мы отошлем его покурить папиросу в саду, а мы с тобой побеседуем с собой. Я понял намек и прогулялся, и вскоре профессор подошел к окну и позвал меня на вход. Он выглядел серьезным, но сказал: "Я провел тщательное обследование, но функциональных причин нет. остроумие ч вы я согласен, что было потеряно много крови; было, но нет. Но условия ее никоим образом не анемичны. Я попросил ее прислать мне свою служанку, чтобы я мог задать всего один или два вопроса, чтобы ничего не упустить. Я хорошо знаю, что она скажет. И все же есть причина; всегда есть причина для всего. Я должен вернуться и подумать. Вы должны присылать мне телеграмму каждый день; и если будет причина, я приду снова. Болезнь - начало не все в порядке - это болезнь - меня интересует, и милая юная дорогая, она тоже меня интересует. Она меня очаровывает, и ради нее, если бы не ты или болезнь, я пришел.

- Говорю вам, он больше не сказал ни слова, даже когда мы были одни. Итак, теперь, Арт, ты знаешь все, что знаю я. Я буду строго следить. Я верю, что твой бедный отец живет. между двумя людьми, которые так вам дороги. Я знаю, что ваше представление о долге перед отцом, и его вы права, придерживаясь; но, если вдруг, я пошлю вам, чтобы вы сразу же пришли к Люси; так что не слишком беспокойтесь, пока не слышите от меня".

Дневник доктора Сьюарда.

4 сентября. - Пациент-зоофаг до сих пор поддерживает наш интерес к нему. У него была только одна вспышка, и это было вчера в необычное время. Он начал наблюдение. Дежурный сообщил о симптомах и сразу же вызвал помощь. К счастью, люди сбежали и успели как раз вовремя, потому что в полдень он так разбушевался, что им удалось сохранить все силы, чтобы удержать его. Однако через пять минут он стал все более и более успокаиваться и, наконец, впал в какую-то меланхолию, в которой пребывал до сих пор. Дежурный сказал мне, что его крики во время пароксизма были действительно верны; Я обнаружил, что мои руки задержаны. В самом деле, я могу вполне понять эффект, потому что звуки беспокоили даже меня, хотя я был на расстоянии. В настоящее время обеда в приюте истекает, а мой пациент все еще сидит в границах и проявляет себя с тупым, угрюмым, горестным выражением лица, которое как бы скорее подвержено стрессу, чем испытанию на том, что-то прямо. Я не могу этого понять.

Потом. - Еще одно изменение в моем пациенте. В пять часов я заметил, что нашел его таким же успешным и удовлетворенным, как раньше. Он ловил мух и ел их, и имеет свою знаменитую поимку, проявляющуюся на краю следов от гвоздей. двери между гребнями обивки. Увидев меня, он подошел, извинился за свое дурное поведение и очень смиренно и раболепно попросил, чтобы меня отвели обратно в его комнату и снова взяли его блокнот. Я счелм нужно подшутить над: значит, он снова в своей комнате с большим нетерпением. Он разложил подоконник из своего чая и пожинает немалый урожай мух. Он теперь не ест, а помещается в ящик, как прежде, и уже осматривает углы своей комнаты в поисках паука. Я сказал, что вспомнил его о последних днях, потому что любой намек на его мысли был бы для меня очень полезен; но он не вставал. Минуту-другую он выглядел очень печальным и сказал каким-то дальним голосом, как будто говорил это скорее себе, чем мне:

"Всюду! Всюду! Он бросил меня. Теперь у меня нет надежды, если я не сделаю это для себя!" Потом неожиданно повернувшись ко мне, сказал: "Доктор, не восстановите ли вы очень добры ко мне и дайте мне еще немного сахара?

- А мухи? Я сказал.

"Да! Мухам это тоже нравится, и мне нравятся мухи; поэтому мне это нравится". , я полагаю, любой в мире.

Полночь. - Еще одна перемена в нем. Я был у мисс Вестенры, которая, как мне показалось, стала намного лучше, и только что вернулась и произошла у наших возможностей ворот, глядя на закат, когда снова услышал его крик. Так как его комната находится на этой стороне дома, мне было слышно лучше, чем утром. Для меня было потрясением отвернуться от чудесной дымной красоты заката над Лондоном, с его зловещими огнями, зараженными тенями и всеми чудесными ощущениями, которые были вызваны выбросами грязных облаков, как и на грязной воде, и осознать всю мрачную суровость моего имущества холодное каменное здание с его изобилием дышащих страданий и мое опустошенное сердце, чтобы вынести все это. Я добрался до него, когда солнце садилось, и из его окна увидел, как тонет красный диск. По мере того, как он тонул, он становился все менее и менее безумным; и как только он опустился, он соскользнул с его рук, держали инертной массой на полу. Удивительно, однако, какой интеллектуальной восстанавливающей способности лунатики, потому что через несколько минут он совершенно спокойно встал и огляделся. Я сделал знак служителям, не задержал его, потому что мне не терпелось увидеть, что он будет делать. Он подошел прямо к окну и смахнул крошки сахара; затем он взял свою коробку для мух, опорожнил ее снаружи, а коробку выбросил; потом он закрыл окно и, перейдя дорогу, сел на свою кровать. Меня все это удивило, и я выбрал его: "Ты больше не собираешься держать мух?"

"Нет", сказал он; "Меня тошнит от всей этой чепухи!" Он, безусловно, является удивительным исследованием. Хотел бы я хоть немного заглянуть в его мысли или в его причину внезапной страсти. Останавливаться; в конце концов, может быть, в этом и есть ключ к разгадке, если мы найдем, почему сегодня его приступы происходят в полдень и на закате. Может ли быть так, что бывает вредное влияние солнца в периоды, которые возникают на одних природных явлениях, а иногда и на других природных явлениях луны? Мы увидим.

Телеграмма, Сьюард, Лондон, Ван Хельсингу, Амстердам.

" 4 сентября. - Сегодня пациентке еще лучше.

Телеграмма, Сьюард, Лондон, Ван Хельсингу, Амстердам.

" 5 сентября. - Состояние подвержено значительному риску. Приятного аппетита; спит естественно; хорошее настроение; цвет возвращается".

Телеграмма, Сьюард, Лондон, Ван Хельсингу, Амстердам.

" 6 сентября. - Ужасная перемена к женщине. Приходите немедленно; не теряйте ни часа. Я откладываю телеграмму в Холмвуд, пока не увижусь с вами.

ГЛАВА X

Письмо доктора Сьюарда достопочтенному. Артур Холмвуд.

" 6 сентября.

"Мой дорогой Арт, -

"Мой н ews сегодня не так хорошо. Люси сегодня утром немного вернулась. Однако есть одна хорошая вещь, которая содержится из этого; Миссис Вестенра, естественно, беспокоилась о Люси и советовалась со мной по ее поводу. Я воспользовался случаем и сказал ей, что мой старый учитель, Ван Хельсинг, великий специалист, приедет ко мне, чтобы остаться со мной, и что я поручу ее вместе с собой; так что теперь мы можем приходить и уходить, не тревожа ее понапрасну, потому что шок для автоматически переносил бы внезапную смерть, а это, в слабом состоянии Люси, произошла бы для ее катастрофы. Мы все окружены трудностями, бедняга мой; но, слава богу, мы их благополучно пройдем. Если сначала, я напишу, так что, если вы не получите от меня известий, считайте себя разумом, что я просто жду известий. В спешке

Всегда ваш,

"Джон Сьюард".

Дневник доктора Сьюарда.

7 сентября. - Первое, что сказал мне Ван Хельсинг, когда мы встретились на Ливерпуль-стрит, было:

- Вы сказали, что-любому другу, ее любовнику?

"Нет, я сказал. "Я ждал, пока не увижу вас, как я сказал в своей телеграмме ему. , если вдруг.

-- Верно, друг мой, -- сказал он, -- совершенно верно! Лучше бы он еще не знал; возможно, он никогда не узнает. я так молюсь; а если сначала, то он все знает. И, мой добрый друг Джон, позвольте мне предостеречь вас. Вы имеете дело с кризисими. Все люди в той или иной степени безумны; а поскольку вы потребляете осторожность со своими безумцами, поступайте так же и с Божьими безумцами - со всем критическим миром. Вы не говорите своим безумцам, что вы делаете и почему вы это делаете; вы говорите им не то, что думаете. Итак, вы должны хранить знание о своем месте, где оно может покоиться, где оно может собираться вокруг себя и размножаться. Мы с тобой пока сохраним то, что ты Я знаю здесь и здесь. Он дотронулся до моего сердца и до лба, а точно потом так же дотронулся до себя. "В настоящее время у меня есть мысли о себе. Позже я откроюсь тебе".

"Почему не сейчас?" Я посоветовал. "Это может быть использовано; мы собираемся прийти к какому-то решению". Он столкнулся с последствиями и сказал:

"Мой друг Джон, когда зерно вырастет, еще до того, как оно созреет, пока в нем молоко материи-земли, и солнечный свет еще не начал окрашивать его своим золотом, земледелец вырывает колос и потри его между его грубыми руками, и сдуй зеленую мякину, и скажи тебе: " Смотри! он хорошая кукуруза; он даст хороший урожай, когда наступит время".

"Я не видел заявления, так ему и сказал. После ответа он протянул руку, взял мое ухо в руку и, игриво потянув за него, как бывало когда-то на лекциях, сказал: "Добрый земледелец говорит вам так тогда, потому что он знает, но не раньше. Но вы не найдёте, чтобы хороший земледелец выкапывал свои посевы, чтобы посмотреть, вырастут ли они; это для детей, занимающихся земледелием, а не для тех, кто считает это делом своей жизни. Увидимся, друг Джон? Я посеял свою кукурузу, и у Природы есть своя работа, чтобы она проросла; если он вообще прорастет, есть какое-то обещание; и я жду, пока ухо не уменьшилось опухать. Он осекся, обнаружение, очевидно, увидел, что я понял. Затем он продолжал очень серьезно:

- Ты всегда был прилежным учеником, и твоя тетрадь всегда была полнее остальных. Вы были тогда только студентом; теперь ты хозяин, и я надеюсь, что хорошая привычка не подведет. Помни, мой друг, что знание сильнее памяти, и не следует доверять более слабому. Даже если вы не соблюдаете правила привычки, позвольте мне сказать вам, что случай с нашей миссией может быть - заметьте, я, может быть - весьма интересным для нас и других, что все остальное не заставит его брыкаться. луч, как говорят ваши народы. Возьмите это на заметку. Нет ничего слишком маленького. Советую вам, записывайте даже свои сомнения и догадки. В дальнейшем вам может быть интересно посмотреть, насколько верны части. Мы учимся на неудачах, а не на успехах!"

Когда я описал симптомы Люси - те же, что и раньше, но значительно более выраженные, - он выглядел очень серьезным, но ничего не сказал. Он взял с собой сумку, в которой было много инструментов и снадобий, "ужасной атрибутики нашего благотворного ремесла", как он назвал одну из своих лекций профессора врачебного дела. Когда нас встретила миссис Вестенра. Она была встревожена, но не так сильно, как я ожидал ее найти. Природа в одном из своих благодетельных настроений распорядилась так, что даже смерть есть какое-то противоядие от ужасных возможностей. Здесь, в случае, когда какое-либо потрясение может оказаться смертельным, дело обстоит так, что по тем или иным вещам неличные, даже ужасная перемена в дочери ее, к которой она так близка, как будто не обнаруживает ее. Это похоже на то, как госпожа Природа собирает вокруг инородного тела оболочку из какой-то нечувствительной ткани, которая может питаться от зла то, что она в случае возникновения повредила бы при соприкосновении. Если это упорядоченный эгоизм, то мы должны остановиться, чем особо осуждать кого-либо за порок эгоизма, его причины могут иметь более важные аспекты, чем мы знаем.

Я знаю об этой стадии духовной болезни и установил правило, согласно которому она не должна находиться рядом с Люси или думать о своей болезни больше, чем это абсолютно необходимо. Она охотно согласилась, так охотно, что я снова обнаружила руку природы, борющуюся за жизнь. Нас с Ван Хельсингом провели в комнате Люси. Если я был потрясен, когда увидел ее вчера, то пришел в ужас, когда увидел ее сегодня. Она была жутко бледна, как мел; краснота, как будто сошла даже с ее губами и десен, и черты ее лица резко выступили; ее дыхание было больно видеть или слышать. Лицо Ван Хельсинга стало мраморным, а брови сошлись так, что почти касались его носа. Люси опирается на неподвижно и, видимо, не использует сильную речь, поэтому основное время мы все молчали. Затем Ван Хельсинг поманил меня, и мы осторожно вышли из комнаты. Как только мы закрыли дверь, он быстро прошел по коридору к следующей двери, которая была открыта. Затем он быстро потянул меня к себе и закрыл дверь. "О Господи!" он сказал; "это ужасно. Не терять время. Она умрет из-за получения крови, чтобы сердце работало как надо. Необходимое немедленное переливание крови. Ты или я?"

"Я моложе и сильнее, профессор. Это должно быть я".

- Тогда готовься немедленно. Яу свою сумку. Я готов".

Я спустился с ним вниз, и когда мы собирались, в дверь прибыли. Когда мы вошли в холл, жанка только что открыла дверь, и Артур быстро вошел. Он бросился ко мне и сказал нетерпеливым шепотом:

"Джек, я так волновалась. Я читал между строк твоего письма и был в агонии. Отцу было лучше, так что я побежала, чтобы с уверенностью воочию. Разве это не джентльмен Ван доктор Ван Хельсинг? Я так благодарен вам, сэр, за то, что вы пришли. Он рассердился на то, что его прервали в такое время. ; но теперь, когда он оценил свою рослую фигуру и узнал сильное юношеское мужество, которое, естественно, исходило от него, его глаза заблестели. Без паузы он серьезно сказал ему, протягивая руку:

"Сэр, вы пришли вовремя. Ты любовник нашей дорогой. Она плохая, очень, очень плохая. Нет, дитя мое, не ходи так. Ибо он вдруг побледнел и сел в кресло почти в обмороке. - Ты должен помочь ей. Ты можешь сделать больше, чем кто-либо из живых, и твое мужество - лучший помощник".

"Что я могу сделать?" - хрипло определил Артур. - Скажи мне, и я сделаю это. Моя жизнь принадлежит последней каплю крови". Профессор обладает ярко выраженным чувством юмора, и по старому знанию я могу уловить следы его возникновения в его ответе:

- Мой юный сэр, прошу не столько об этом - не о последнем!

"Что мне делать?" В его глазах горел огонь, а открытая ноздря трепетала от намерения.

Ван Хельсинг хлопнул его по плечу.

"Прийти!" он сказал. "Ты мужчина, и это мужчина, который мы хотим. Ты лучше меня, лучше моего друга Джона". Артур выглядел сбитым с толку, профессор продолжал любезно объяснять:

"Юная плохая, очень плохая. Она хочет крови, а кровь она хочет получить или умереть. Мы с моим другом Джоном встретились; и мы собираемся осуществить то, что мы называем переливанием крови - перелить из полных вен в одни пустые вены, которые тоскуют по стойким. Джон должен был отдать свою кровь, так как он моложе и сильнее, - тут Артур взял свою руку и крепко сжал ее в молчании, - но теперь ты здесь, ты лучше нас, старых или молодых, много трудится в мире мыслей. Нервы у нас не такие спокойные и кровь не такая светлая, как у тебя!" Артур повернулся к нему и сказал:

-- Если бы вы только знали, с какой радостью я готов умереть за себя, вы бы поняли...

Он неожиданно с какой-то дрожью в голосе.

"Хороший мальчик!" - сказал Ван Хельсинг. "В недалеком будущем ты будешь счастлив, что сделал все для нее, которую любишь. Иди сейчас и молчи. Вы должны поцеловать ее один раз, прежде чем это будет сделано, но тогда вы должны идти; и вы должны уйти по моему знаку. Не говорите ни слова мадам; ты же знаешь, как с ней! Не должно быть шока; знание этого было бы любым. Приходи!"

Мы все пошли в комнату Люси. Артур по указанию остался снаружи. Люси повернула голову и лечение на нас, но ничего не сказала. Она не спала, но просто была слишком слаба, чтобы сделать усилие. Ее глаза поддерживают нас; это все. Ван Хельсинг взял немного вещи из своей сумки лежат на маленьком столике с глазной долой. Затем он смешал наркотики и, подойдя к врачу, весело сказал:

- А теперь маленькая мисс, вот лекарство. Выпей его, как хороший ребенок. Видишь, я поднимаю тебя так, что глотаю легко. Да."

Менялось поразило, как долго препарат действовал. Это, по сути, вызвало степень ее слабости. Время текстуры бесконечным, пока сон не начал мерцать в ее веках. Наконец, однако, наркотик начал заседание своей силы; и она вероятно вторглась в глубокий сон. Когда профессор был удовлетворен, он позвал Артура в комнату и велел ему снять пальто. Затем он добавил: "Вы можете взять этот маленький поцелуй, пока я несу стол. Друг Джон, помоги мне!" Так что никто из нас не смотрел, пока он склонялся над ней.

Ван Хельсинг, повернувшись ко мне, сказал:

"Он такой молодой и сильный, а кровь его такая чистая, что нам не нужно ее дефибринировать".

Затем быстро, но с абсолютной методичностью. По мере переливания что-то вроде жизни возвращалось к щекам бедной Люси, и казалось растущей бледностью Артура, лицо его, казалось, сияло радостью. Через разговорное время я начал думать, потому что потеря крови сказалась на Артуре, как бы сильно он ни был. Это дало мне представление о том, какой ужасной нагрузке, должно быть, подверглась система Люси, что то, что ослабило Артура, лишь частично восстановило ее. Но лицо профессора было непроницаемо, и он говорил с часами на руке и устремлял взгляд то на пациента, то на Артура. Я мог бы услышать сердцебиение. Вскоре он сказал тихим голосом: "Не шевелитесь ни секунды. Достаточно. Вы посещаете его; Я посмотрю на нее". Когда все было кончено, я увидел, насколько сильно ослаб Артур. Ван Хельсинг заговорил, не оборачиваясь, -- это у человека, кажется, были глаза на затылке: --

"Я думаю, храбрый любовник может получить еще одного поцелуя, который он получит". И так как он уже закончил свою компрессор, он подогнал подушку к голове пациента. При этом узкая бархатная лента, которую она, кажется, всегда носит на шее, с застежкой на старую бриллиантовую пряжку, подаренную ей, чуть приподнялась, и на ее шее виднелась красная отметина. Артур этого не заметил, но я мог слышать глубокое шипение вдоха - один из собеседников Ван Хельсинга выдавал эмоции. Он ничего не сказал в данный момент, но вернулся ко мне, сказав ng: "Теперь у нашего храброго молодого любовника, дайте ему портвейна и дайте ему немного полежать. Потом он должен пойти домой и отдохнуть, много спать и много есть, чтобы он мог быть завербован из того, что он так отдал свою любовь. Он не должен оставаться здесь. Держать! момент. Я могу вызвать, сэр, что вы беспокоитесь о результате. Затем принесите с собой, что во всех отношениях операция прошла успешно. На этот раз вы спасли ей жизнь, и вы можете идти домой и спокойно думать, что все, что может быть, есть. Я расскажу ей все, когда она выздоровеет; она все равно будет любить вас за то, что вы сделали. До свидания."

Когда Артур ушел, я вернулся в комнату. Люси тихонько спала, но ее дыхание стало сильнее; Я видел, как шевельнулось покрывало, когда ее грудь вздымалась. У кровати сидел Ван Хельсинг, глядя на нее. Бархатная полоса снова закрыла красную метку. Я задан профессором Шепотом:

- Что вы думаете об этом отметине на ее горле?

- Что вы об этом думаете?

-- Я еще не осматривал ее, -- ответил я и тут же начал развязывать ленту. Над наружной яремной веной два прокола, не больших, но и нездоровых на вид. Признаков болезней не было, но края были белыми и изношенными, как будто в результате растирания. Мне сразу пришло в голову, что эта рана, или что бы это ни было, образовалась эта выявленная потеря крови; но я исчез из этой идеи, как только она возникла, начало такого быть не образовалось. Вся посчастливилось бы залита кровью, которую, пришлось, потеряла девушка, раз она у осталась такая бледность, какая была до переливания.

"Что ж?" - сказал Ван Хельсинг.

-- Ну, -- сказал я, -- я ничего не могу с этим сделать. Профессор встал. - Я должен вернуться в Амстердам сегодня вечером, - сказал он. "Там есть книги и вещи, которые я хочу. Ты должен остаться здесь на всю ночь и не упустить из виду ее.

- Мне нанять медсестру? Я посоветовал.

- Мы лучшие няньки, ты и я. Ты всю ночь дежуришь; проследите, чтобы она была сыта и чтобы ее ничто не беспокоило. Вы не должны спать всю ночь. Позже мы сможем поспать, ты и я. Я вернусь как можно скорее. И тогда мы начинаем.

- Можно начать? Я сказал. - Что ты имеешь в виду?

"Мы увидим!" он ответил, как он поспешил. Через мгновение он вернулся, просунул голову в дверь и сказал:

"Помни, она твоя подопечная. Ты не будешь спать спокойно впредь!

Дневник доктора Сьюарда - продолжение.

8 сентября. -Я сидела всю ночь с Люси. К сумеркам опиум улетучился, и она проснулась сама собой; она выглядела другим существом, чем до операции. У нее даже было хорошее настроение, и она была полна счастливой бодрости, но я мог видеть признаки абсолютной прострации, которую она испытала. Когда я сказала миссис Вестенра, что доктор Ван Хельсинг велел мне сесть рядом с ней, она почти отвергла эту идею, указав на возродившиеся силы и отличное настроение. Однако я был тверд и готовился к долгому осознанию. Когда служанка приготовила ее на ночь, я вышла, тем временем поужинав, и сел у кровати. Она ни в чем не возражала, но с благодарностью смотрела на меня всякий раз, когда я ее взглядом. После долгого засыпания она как бы засыпала, но с усилием как будто взяла себя в руки и стряхнула с собой. Это повторялось несколько раз, с большой силой и с более продолжительными паузами по мере того, как время шло. Было видно, что она не хочет спать, поэтому я сразу взялся за эту тему:

- Ты не хочешь пойти спать?

"Нет; Я боюсь."

"Боюсь заснуть! Почему так? Это благо, которого мы все жаждем".

-- Ах, если бы вы были, как я, -- если бы вы были для вас предвестием ужаса!

"Предвестие ужаса! Что ты имеешь в виду?

"Я не знаю; о, я не знаю. Именно это так сильно. Вся эта слабость приходит ко мне во сне; пока я не боюсь самой мысли.

- Но, моя дорогая девочка, ты можешь спать сегодня ночью. Я могу наблюдаю за вами и обещаю, что ничего не выйдет.

- О, я могу тебе доверять! Я воспользовался случаем и сказал: "Я обещаю вам, что если я Если появляются какие-либо признаки дурных снов, я немедленно вас разбужу.

"Ты придумал? О, ты действительно будешь? Как хорошо ты ко мне. Тогда я буду спать!" И почти при этом слове она глубоко вздохнула с облегчением и снова заснула.

Всю ночь я наблюдал за ней. Она ни разу не пошевелилась, а спала мягким, спокойным, животным, целебным сном. Ее губы слегка приоткрыты, а грудь вздымалась и опускалась с мерностью маятника. На лице ее была улыбка, и было видно, что никакие дурные сны не нарушали ее душевного спокойствия.

В Ранним утром пришла ее служанка, и я оставил ее на попечение ее, а сам пошел домой, потому что много о многом беспокоился. Я отправил короткую телеграмму Ван Хельсингу и Артуру, сообщив им об отличном результате операции. Моя потерянная работа, с ее многочисленными задолженностями, занята у меня целый день, чтобы убраться; было темно, когда я смог расспросить о своем пациенте-зоофаге. Отчет был хорошим; он был довольно тихим в течение последних дней и ночей. Пока я обедал, пришла телеграмма от Ван Хельсинга из Амстердама, в связи с чем отмечается, что я должен быть в Хиллингеме сегодня вечером, так как это может быть хорошо, и что он уезжает с ночной почтой и присоединяется ко мне пораньше. утром.

9 сентября . Когда я добрался до Хиллингема, я был очень усталым и изможденным. В течение двух ночей я почти не сомкнул глаз, и мой мозг начал чувствовать то онемение, которое знаменует мозговое проявление. Люси была в бодром настроении. Пожав мне руку, она заметила мне в лицо и сказала:

- Не буду сидеть за вас сегодня вечером. Вы измотаны. я снова совершенно здоров; действительно, я; и если кто-нибудь сядет, то я сяду с тобой". Я бы не стал спорить, но пошел поужинать. Люси пошла со мной, и, воодушевленный ее очаровательным присутствием, я отлично пообедал и выпил пару стаканов более чем превосходного портвейна. Потом Люси отвела меня наверх и показала соседнюю комнату, где горел уютный камин. - А теперь, - сказала она, - ты должен остаться здесь. Я оставлю эту дверь открытой и свою тоже. Вы можете лечь на диван, потому что я знаю, что ничто не заставит любого из вас, докторов, лечь спать, пока на горизонте есть пациент. Если мне что-нибудь понадобится, я позову, и вы можете сейчас же ко мне прийти. Я не мог не согласиться, потому что был "собачьей усталостью" и не смог бы сесть, даже если бы решил. Итак, когда она возобновила свое обещание вернуться ко мне, если она обещала что-нибудь скоро, я легла на диван и забыла обо всем на свете.

Дневник Люси Вестенра.

9 сентября. - Являюсь следствием того, что произошло сегодня вечером. Я был так ужасно слаб, что думал и двигался, было все равно, что чувствовать солнечный свет после долгого порыва восточного ветра со стального неба. Почему-то Артур встретил себя очень, очень близко ко мне. Кажется, я считаю его присутствие во мне. Я полагаю, дело в том, что болезнь и слабость - вещи эгоистичные и обращаются к нашему внутреннему взору и сочувствию на самих себя, в то время как здоровье и сила Дайте волю Любви, и в мыслях и чувствах он блуждает, где может пожелать. Я знаю, где мои мысли. Если бы Артур только знал! Моя дорогая, моя дорогая, твои уши должны звенеть во сне, как мои звенят при пробуждении. О, блаженный отдых существенной ночи! Как я спал, когда этот милый, добрый доктор Сьюард наблюдал за мной. И сегодня ночью я не буду бояться спать, так как он рядом и в пределах зова. Спасибо всем за то, что были так добры ко мне! Слава Богу! Спокойной ночи, Артур.

Дневник доктора Сьюарда.

10 сентября. - Я собрал руку профессора на моей голове и через секунду проснулся. В случае возникновения, это одна из вещей, предметы, которые мы учимся в приюте.

- А как наш пациент?

-- Ну, когда я ее бросил, вернее, когда она меня бросила, -- ответил я.

- Пойдем, посмотрим, - сказал он. И мы вместе вошли в комнату.

Штора была опущена, и я подошел, чтобы с осторожностью поднять ее, Ван Хельсинг своей мягкой, кошачьей походкой подошел к врачу.

Когда я поднял шторму, и утренний солнечный свет залил комнату, я услышал тихое шипение профессора вдохновения, и, впервые о его редкости, сердце пронзил смертный страх. Когда я прошел мимо, он отступил назад, и его восклицание ужаса: "Gott in Himmel!" не нуждался в принуждении от его агонизирующего лица. Он поднял руку предполагаемого лица на кровати, и его железное стало пепельно-белым. Я избранница, как мои колени начинают дрожать.

Там, на кровати, похоже, в обмороке, лежит бедная Люси, еще более острая бледная и бледная, чем когда-либо. Даже губы были белыми, а десны как будто отошли от зубов, как мы иногда видим у трупов после продолжительной болезни. Ван Хельсинг поднял ногу, чтобы топнуть в гневе, но его инстинкт жизни и многолетняя привычка не поддались ему, и он снова мягко опустил ее. "Быстрый!" он сказал. - Принеси бренди. Я полетел в столовую и вернулся с графином. Он смочил раком бедные белые губы, и мы вместе потерли ладонь, запястье и сердце. Он ощупал ее сердце и через несколько мгновений томительного ожидания сказал:

"Еще не слишком поздно. Бьет, правда, но слабо. Вся наша работа разрушена; мы должны начать снова. Сейчас здесь нет молодого Артура; и доставал инструменты для переливания; только в настоящее время, и нет необходимости в одном; и так, не медля ни минуты, мы начали шприц. Вытекание крови из-за чрезмерного чувства, - Ван Хельсинг предостерегающе поднялся. "Не шевелитесь, - сказал он, - но я боюсь, что с возрастающей нагрузкой она может проснуться; и это было бы опасно, о, так много опасности. Но я приму меры предосторожности. Я сделаю подкожную инъекцию морфия". Затем он поступил, быстро и ловко, чтобы осуществить свое намерение. Воздействие на Люси было неплохим, потому что обморок, естественно, плавно переходил в наркотический сон. С чувством личной гордости я могу видеть, как слабый румянец возвращается на бледные щеки и губы. Ни один мужчина не знает, пока не испытал этого, что значит его вкус, как кровь собственной жизни течет в жилы женщины, которую он любит.

Профессор вычислил меня. "Это допустимо", - сказал он.

"Уже?" - возразил я. "Вы взяли гораздо больше искусства".

На что он грустно прилетел и ответил:

"Он ее любовник, ее жених . У вас есть работа, много работы для себя и для других; и настоящего будет достаточно.

Когда мы натолкнулись на источник, он занялся Люси, а я надавила, очевидно, на собственный разрез. Я лег, ожидая его досуга, чтобы позаботиться обо мне, потому что я обнаружил себя наследником и немного больным. Вскоре он перевязал мою рану и отправил меня вниз за стаканом вина для себя. Когда я вышел из комнаты, он подошел ко мне и полушепотом сказал:

"Ум, ничего не должно было быть сказано об этом. Если наш молодой любовник неожиданно объявится, как и прежде, ни слова ему. Это одновременно и напугало бы его, и вызвало бы у него зависть. Их не должно быть. Так!"

Когда я вернулся, он внимательно рассмотрел меня и сказал:

- Ты не намного хуже. Войдите в комнату, лягте на диван и немного отдохните; вчера и приходи ко мне.

Я следовал его приказам, потому что сказал, насколько они правильны и мудры. Я выполнил свою часть работы, и теперь моя функция может быть сохранена. Я обнаружил себя очень уважаемым, и в этой слабости утрачено что-то от изумления происшедшим. Однако я заснул на диване, снова и снова задаваясь, как Люси сделала такое ретроградное движение, и как из него высосали столько крови, и нигде не было никаких следов, чтобы показать это. Я думаю, что продолжал изумляться во сне, потому что во сне и наву мои мысли всегда возвращались к маленьким проколам в ее горле и к рваному, обнаружившему виду их краев - жести. хотя они были.

Люси хорошо спалась весь день, а когда проснулась, была вполне здорова и сильна, хотя и не так сильно, как накануне. Увидев ее, Ван Хельсинг вышел прогуляться, оставив меня присматривать за ней, со строгим запретом ни на минуту не освобождать ее. Я слышал его голос в холле, спрашивавший дорогу к ближайшему телеграфу.

Люси свободно болтала со мной и, казалось, совершенно не осознавала, что что-то произошло. Я заинтересован в том, чтобы узнать ее раз и заинтересовать. Но с благодарностью сказала мне:

- Мы так часто вам обязаны, доктор Сьюард, за все, что вы сделали, но сейчас вы действительно должны позаботиться о том, чтобы не переутомиться. Ты сам выглядишь бледным. Вы хотите, чтобы жена кормила вас и немного присматривала за вами; что вы вызываете!" со вздохом она откинула на подушки.

Ван Хельсинг вернулся через пару часов и сказал мне: "Теперь иди домой, много ешь и пей. Сделай себя счастливым. Я остаюсь здесь на ночь и сам буду сидеть с маленькой мисс. Мы с тобой должны следить за этим делом, и нам не нужно, чтобы кто-то знал другой. У меня есть серьезные причины. Нет, не спрашивайте их; думай хочешь что. Не бойтесь думать даже о самом маловероятном. Доброй ночи."

В общем ко мне подошли две горничные и выбранные, не могут ли они или кто-нибудь из них посидеть с Люси. Они умоляли меня им быть; и когда я сказал, что доктор Ван Хель желает, чтобы либо он, либо я сели, довольно они жалобно попросили меня заступиться за "иностранного джентльмена". Я был очень тронут их добротой. Может быть, это потому, что я сейчас слаб, а может быть, потому, что именно из-за Люси проявилась их преданность; Я снова и снова видел примеры женской доброты. Я вернулся сюда как раз к позднему обеду; обошла - все хорошо; и отправьте это, ожидая сна. Оно проявляется.

11 сентября. - Сегодня днем я ездил в Хиллингем. Застал Ван Хельсинга в отличном настроении, а Люси в гораздо лучшем. Вскоре после моего приезда профессору пришла большая посылка из-за границы. Он обнаружил ее большим впечатлением - конечно, предполагаемым - и большим букетом белых цветов.

- Это вам, мисс Люси, - сказал он.

"Фо я? О, доктор Ван Хельсинг!

- Да, моя дорогая, но не для того, чтобы с тобой играть. Это лекарства". Тут Люси поморщилась. -- Нет, но их нельзя принимать в виде отвара или в виде тошнотворного средства, так что вам не нужно курить этот очаровательный нос, иначе я укажу своему другу Артуру, какие горести ему легкие пережить, увидев столько красоты, что он так любит так сильно передергивать. Ага, моя хорошенькая мисс, ты снова выпрямила такой милый носик. Это лекарство, но вы не знаете как. Я повешу его тебе на окно, сделаю красивый венок и повешу тебе на шею, чтобы ты хорошо спала. О, да! они, превращаются в цветку лотоса, заставляют забыть о вашей беде. Он так пахнет водами Леты и тем звуковой молодости, которые конкистадоры искали во Флориде и слишком поздно обнаружили.

Пока он говорил, Люси рассматривала цветы и нюхала их. Теперь она бросила их, сказала то ли со смехом, то ли с отвращением:

- О, профессор, я полагаю, вы просто подшучиваете надо мной. Да ведь эти цветы всего лишь обыкновенный чеснок.

К моему удивлению, Ван Хельсинг сказал со всей своей суровостью, стиснув железную челюсть и сдвинув кустистые брови:

"Не шути со мной! Я никогда не шучу! Во всем, что я делаю, есть мрачная цель; и я предупреждаю вас, чтобы вы не мешали мне. Заботьтесь о других, если не о себе". Затем, увидев, что бедняжка Люси напугана, она вполне могла быть, он вернулся мягче: - О, маленькая мисс, моя дорогая, не бойтесь меня. я делаю только для вашего блага; но есть много пользы для вас в столь обычных цветах. Видишь ли, я сам встречаю их в твоей комнате. Я делаю себе венок, который вы должны носить. Но тише! не говорят другие, которые задают такие любознательные вопросы. Мы должны повиноваться, а молчание - часть послушания; а послушание должно быть ожидаемо и здоровыми в любящие руки, которые вас ждут. А теперь посиди немного. Мой друг Вандерпул круглый год выращивает травы в своих теплицах. Я должен был телеграфировать вчера, иначе их бы здесь не было.

Мы вошли в комнату, взяв с собой цветы. Действия Профессора, безусловно, были странными, и их нельзя было найти ни в одной фармакопее, о которой я когда-либо слышал. Хорошо он запер окно и надежно запер их; затем, взяв пригоршню цветов, он растерил ими все рамы, как бы желая, чтобы каждое дуновение воздуха, которое проникло внутрь, было ощущением чесночного запаха. Затем струйкой он трет кровать по всей косяку двери, вверху, снизу и с каждой стороны, и вокруг камина таким же образом. Я сказал:

"Что ж, профессор, я знаю, что у вас всегда есть причина для того, что вы выполняете, но это меня определенно озадачивает. Хорошо, что у нас здесь нет скептиков, иначе он сказал бы, что вы обвиняете какое-то заклинание, чтобы отпугнуть злого духа.

"Возможно, я!" - тихо ответил он, плести венок, который Люси должна была носить на шее.

Потом мы подождали, пока Люси приготовит себе туалет на ночь, а когда она легла в постель, он пришел и сам повязал ей на шею чесночный венок. Последними словами, которые он сказал, были:

" Смотритете, не потревожьте его; и даже если в комнате тесно, не открывай сегодня ни окна, ни двери.

- Обещаю, - сказала Люси, - и тысячу раз благодарю за всю вашу доброту ко мне! О, что я сделал, чтобы быть благословленным драйвером?"

Когда мы выехали из дома в моей ширинке, которая ждала меня, Ван Хельсинг сказал:

"Сегодня ночью я могу спать между спокойно, а спать я хочу - две ночи в пути, много читать в промежутке между ними, и много беспокойства в следующий день, и ночь, чтобы сидеть, не моргая. Завтра рано утром ты позовешь меня, и мы сойдемся, чтобы увидеть нашу хорошенькую барышню, настолько более сильную для моего "заклинания", которая у меня есть. Хо! хо!"

Он казался таким уверенным, что я, вспомнив свою мысль о двух днях ранее и с пагубным смыслом, ясно благоговение и смутный ужас. Должно быть, моя слабость заставила меня колебаться сказать об этом моей подруге, но тем более я почувствовала это, как непролитые слезы.

ГЛАВА XI

Дневник Люси Вестенра.

12 сентября. - Как хорошо они все ко мне относятся. Я очень люблю этого дорогого доктора Ван Хельсинга. Интересно, почему он так беспокоился о цветах. Он даже напугал меня, он был таким свирепым. И все же он, должно быть, был прав, потому что я уже демонстрировал от них утешение. И я могу заснуть почему без страха. мне нужно н не обращайте внимания на хлопанье рук за окном. О, ужасная борьба, которую я так часто вел в последнее время против сна; боль бессонницы или боль страшный ужас сна, с использованием незарегистрированных, какие она имеет для меня! Как блаженны некоторые люди, в жизни которых нет ни страхов, ни опасений; для кого сон - это благословение, которое приходит каждую ночь и не приносит ничего, кроме сладких снов. Что ж, вот я сегодня ночью, надеясь уснуть, и лежу, как Офелия в пьесе, с "девственными хлопотами и девичьими потасовками". Он никогда не любил чеснок, но сегодня он восхитителен! В его запахе покоя; Я полагаю, что сон уже приближается. Всем спокойной ночи.

Дневник доктора Сьюарда.

13 сентября. - Заехал в Беркли и застал Ван Хельсинга, как обычно, вовремя. Заказанная в гостинице карета уже ждала. Профессор взял свою сумку, которую теперь всегда носит с собой.

Пусть все будет проставлено ровно. Ван Хельсинг и я прибыл в Хиллингем за восемь часов. Это было прелестное утро; яркое солнце и вся свежесть ранней осени казались завершением годовой работы природы. Листья превращались во все виды красивых цветов, но еще не начали падать с деревьев. Когда мы вошли, мы встретились с миссис Вестенру, вы случились из утренней комнаты. Она всегда рано задерживается. Она тепло поприветствовала нас и сказала:

"Вы будете рады узнать, что Люси лучше. Милое дитя еще спит. Я заглянул в ее комнату и увидел ее, но не вошел, чтобы не побеспокоить ее". Профессор вырос и выглядел весьма ликующим. Он потер руки и сказал:

"Ага! Я думал, что поставил диагноз. Мое лечение работает", на что она ответила:

- Вы не должны приписывать себе все заслуги, доктор. Состояние Люси этим утром отчасти связано со мной.

- Что вы имеете в виду, мэм? - уточнил профессор.

"Ну, я беспокоился о милой девочке ночью и пошел в ее комнату. Так крепко спала - так крепко, что даже моего прихода не было ке ее. Но в комнате было душно. Повсеместно было много ужасных, сильно пахнущих цветов, и у нее даже был целый букет из них. Я боялся, что у ребенка будет слишком много неприятностей в ее слабом состоянии, поэтому я убрал их все и приоткрыл немного окна, чтобы выпустить немного свежего воздуха. Вы будете довольны использованием, я уверен.

Она удалилась в свой будуар, где обычно рано утром завтракала. Пока она говорила, я наблюдал за личностью профессора и видел, как оно стало пепельно-серым. Ему удавалось развить самообладание в ближайшей бедной даме, потому что он знал ее состояние и то, насколько пагубным может быть удар; он на самом деле исключительный случай, когда он открыл дверь, чтобы он мог пройти в свою комнату. Но в тот момент, когда она исчезла, он резко и резко потянул меня в столовую и закрыл дверь.

Впервые, впервые в жизни, я увидел, как Ван Хельсинг сломался. Он воздел руки над головой в каком-то немом отчаянии и потом беспомощно забил ладонями; наконец он сел на стул и закрыл лицо руками, зарыдал громкими, мелкозернистыми рыданиями, которые, естественно, исходили от самого мучительного сердца его. Затем он снова воздел руки, как бы обращаясь ко всей вселенной. "Бог! Бог! Бог!" он сказал. "Что же мы сделали, что сделали эту бедняжку, что мы так мучаемся? Есть ли среди нас еще судьба, ниспосланная из древнего языческого мира, что так должно было быть и таким образом? Эта бедная мать, ничего не подозревающая и все к лучшему, как она думает, делает такую вещь, что обнаруживает тело и душу своей дочери; и мы не должны ей говорить, мы не должны даже предупреждать ее, иначе она умрет, а потом ум обарут. О, как мы окружены! Как против нас все силы бесовские!" Внезапно он вскочил на ноги. "Пойдем, - сказал он, - пойдем, надо посмотреть и действовать. Черти или не черти, или все черти сразу, неважно; мы все равно боремся с ним. Он подошел к двери за своей сумкой; и вместе мы поднялись в комнату Люси.

Я снова задернул шторму, а Ван Хельсинг распространился на человека. На этот раз он не вздрогнул, глядя на бедное с той же ужасной восковой бледностью, что и раньше. У него был взгляд суровой печали и бесконечной жалости.

- Как я и ожидал, - пробормотал он с тем шипящим вдохновением, которое так много значило. Не говоря ни слова, он пошел и запер дверь, стал раскладывать на столе инструменты для очередной операции по переливанию крови. Я давно осознал принятие и начал ff мое пальто, но он внезапно меня предостерегающей рукой. "Нет!" он сказал. "Сегодня вы должны оперировать. Я предоставлю. Ты уже ослаб". Говоря это, он снял пальто и закатал рукав рубашки.

Опять Операция; снова наркотик; опять некоторый румянец на пепельных щеках и ровное дыхание здорового сна. На этот раз я наблюдал, как Ван Хельсинг набирался сил и отдыхал.

Вскоре он воспользовался случаем и сказал Вестенра, что она не должна ничего носить из комнаты Люси, не посоветовавшись с ним; что цветы необходимого лечебного значения и что дыхание их запаха было частью системы лечения. Потом он взял на себя заботу об этом деле, сказав, что будет бодрствовать этой ночью и в будущем и сообщит мне, когда приходить.

Еще через час Люси взошла ото сна, свежая и бодрая, и, видимо, не сильно ухудшилась после своего ужасного испытания.

Что все это значит? Я начинаю задаваться вопросом, не начинает ли моя давняя привычка жить среди безумцев сказываться на моем собственном мозгу.

Дневник Люси Вестенра.

17 сентября. - Четыре дня и ночи мира. Я снова становлюсь настолько успешным, что едва узнаю себя. Как будто я пережил какой-то долгий кошмар и только что проснулся, чтобы увидеть прекрасное солнце и ощущение свежего утреннего воздуха вокруг себя. У меня смутное полувоспоминание о долгих, тревожных временах ожидания и страха; темнота, в которой не было даже надежды на боли в жизни, чтобы сделать нынешнее горе более чувствительным: а затем долгие периоды забвения, и возвращение к, как ныряльщик, увеличивающий большую напорность воды. Однако с тех пор, как со мной был Ван доктор Хельсинг, все эти дурные сны, кажется, прошли; шумы, пугающие меня до потери сознания, - хлопанье в окне, отдаленные голоса, казавшиеся мне близкими, резкими звуками, доносившиеся не знаю откуда и приказывавшие мне делать не знаю что, - все это встречается повсеместно. Теперь я ложусь спать без всякого страха перед сном. Я даже не пытался бодрствовать. Я очень полюбил вакцину, и каждый день из Харлема мне привозят целую коробку. Сегодня вечером доктор Ван Хельсинг уезжает, так как он должен уехать на один день в Амстердам. Но за мной не нужно наблюдать; Я достаточно здоров, чтобы меня спасти в покое. Слава Богу ради матери и дорого Артура, и за всех наших друзей, которые были так добры! я даже не почувствует перемены, потому что большую часть времени спал в своем кресле. когда он просыпался; но я не боялся снова заснуть, хотя ветки, или летучие мыши, или что-то еще почти сердито дремали о оконные стекла.

"Пэлл-Мэлл Газетт", 18 сентября.

СБЕЖАЩИЙ ВОЛК.

ОПАСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ НАШЕГО ИНТЕРВЬЮЕРА.

Интервью со смотрителем Зоологического сада.

После многих прибывших и почти такого же количества отказов, постоянно использующих слова "Pall Mall Gazette" как своего рода талисман, мне удалось найти хранителя секции Зоологического сада, в который входит отдел волков. Томас Билдер живет в одном из коттеджей в ограде за конурой для слонов и как раз сидел за чаем, когда я его нашел. Томас и его жена - люди гостеприимные, пожилые и бездетные, если они хотят быть довольно комфортными. Хранитель не вступал в то, что он назвал "делом", пока ужин не закончился, а мы все остались. Потом, когда стол был убран и он закурил трубку, он сказал:

- Теперь, сэр, вы можете и спрашивать меня, чего хотите. Вы извините меня перед едой, когда я отказываюсь говорить на праздничные темы. Я даю волкам, шакалам и гиенам во всей нашей секции их чай, прежде чем начать задавать им вопросы.

- Как ты имеешь в виду, задавай им вопросы? - решил я, желаю ввести его в болтливый юмор.

"Их шестом по голове - это в одну сторону; Чесание их ушей - другое, когда джентльмены, как флеш, хотят немного показать своим девчонкам. Я не особо возражаю против хлопот - повозиться с шестом перед тем, как бросить им обед; но я жду, пока они не выпьют свой херес и кофе, так, пока говорю, что примеряю с ушами. Имейте в виду, - философски добавил он, - в нас есть много того же, что и в них, этих животных. Я бы видел, как ты взорвался, прежде чем я бы ответил. Даже когда вы саркастически определили меня, не хочу ли я, чтобы вы определили суперинтенданта, не могли бы вы задать мне вопросы. Без обид я тэ Ты можешь пойти в элл?

"Ты сделал."

- А когда ты сказал, что пожалуешься на меня за использование нецензурной лексики, меня это просто поразило; но 'arf-quid сделал это все в порядке. Я не собирался драться, поэтому я ждал еды и прибыл со своей совой, как делают волки, львы и тигры. Но, Боже, как же ты любишь свое искусство, теперь, когда старая женщина засунула в меня свой кусок своего пирога и ополоснула меня своим цветущим старым чайником, и я закурил, ты почесал мне уши за это. всего, чего ты стоишь, и не вытянешь из меня даже рычания. Двигайтесь вместе со своими проблемами. Это сбежавший волк.

Просто скажи мне, как это произошло; и когда я узнаю факты, я заставлю вас сказать, что, по вашему мнению, это произошло и чем, по вашему мнению , кончится все это дело.

- Хорошо, шеф. Это о старой истории. Этот волк, которого мы назвали Берсикером, был из трех серых волков, привезенных из Норвегии к Ямраху, которого мы купили одного из четырех лет назад. Он был славным, воспитанным волком, о чем никогда не было хлопот говорить. Меня больше удивляет то, что он хочет выбрать ни какое-либо другое животное в этом месте. Но там уже нельзя доверять ни волкам, ни женщинам.

- Не обращайте на него внимания, сэр! прервала миссис Том, с веселым смехом. - Он так долго заботится о зверях, что будет благословен, если он сам не похож на старого волка! Но у него нет рук.

"Ну, сэр, прошло около двух часов после вчерашнего кормления, когда я впервые слышу о своем беспокойстве. Я готовил помет в обезьяннике для молодых пумы, которая заболела; но когда я услышал визг и сов, я сразу же ушел. Берсикер рвался, как жертв, у барной стойки, как хотел выбраться. Народу в тот день было немного, и под рукой был только один человек, высокий, худощавый, с крючковатым носом и остроконечной бородой, в котором торчало несколько седых волосков. Он их раздражал. Он надел белые лайковые перчатки, назначенные мне на животных и сказал: "Хранитель, эти волки, кажется, чем-то расстроены".

"Может быть, это ты, - говорит я, потому что мне не нравилось высокомерие. Он не рассердился, как я надеялся, но заметил какую-то наглой походку, с ртом, полным чистым ощущением зубов. "О нет, я им не нравится", - говорит он.

"О, да, говорят", - я, играя ему. "Они всегда любят кость или двое, чтобы почистить зубы о чаепитии, которое у вас как "мешок".

- Что ж, это было странно, но когда звери увидели, что мы разговариваем, они легли, и когда я подошел к Берсикеру, он оказался мне погладить себя по ушам, как всегда. Что там человек перешел, и благословил, но если бы он не приложил руку и не погладил бы и старого волка по ушам!

"Осторожно, - говорю я. - Берсикер быстр".

"Неважно, - говорит он. - Я к ним привык!

"Вы сами занимаетесь бизнесом?" Я говорю, повторяю свое слово, для человека, который торгует волками, предком, хорошим другом сторожей.

"Нет, - он говорит, - не совсем в этом бизнесе, но я "приручил несколько". И, как ни странно, он поднимает свой перлит, как лорд, и исчезает. Старый Берсикер не вышел из дома до вечера. Так вот, в первую ночь, как только взошла луна, все волки тут зарычали. Им не на что жаловаться. Рядом не было никого, кроме кого-то, кто явно звал собаку где-то за оградой на Парк-роуд. Раз или два я выходил посмотреть, все ли в порядке, и так оно и было, и тут совавалась повсеместно. Не выявлено до двенадцати часов, я только что огляделся, чем прежде свернул и разорил меня, но когда я оказываюсь против клетки старого Берсикера, я вижу, что рельсы сломаны и искривлены, а клетка пуста. И это все, что я знаю для подтверждения.

- Кто-нибудь еще что-нибудь видел?

"Один из наших садовников примерно в это время возвращается из гармонии, когда он увидел большую серую собаку, вы случается из-за края сада. По мере, так он говорит, но сам я за это мало даю, потому что если он и давал, то ни словом не обмолвился об этой хозяйке, когда пришел домой, только после побега волка. Стало известно, что мы всю ночь охотились в парке за Берсикером, что он ничего не видел. Я лично считаю, что реклама "армонии" залезла ему в голову".

- А теперь, мистер Билдер, можете ли вы как-нибудь объяснить побег волка?

-- Что ж, сэр, -- сказал он с подозрительной скромностью, -- я думаю, что могу; но я не знаю, как вас удовлетворит эта теория.

"Конечно, я буду. Если такой человек, как вы, знающий животных по опыту, не может, в будущем случае, отважиться на догадку, кто вообще может наблюдаться?

-- Что ж, сэр, я объясняю это так; мне кажется, что волк убежал - именно потому, что хотел уйти".

В частности, как искренне рассмеялись и его жена над этой шуткой, я понял, что она и раньше использовала использование, и что все поняли просто тщательно продуманной рекламой. Поэтому я сказал:

"Теперь, мистер Билдер, мы считаем, что первая половина соверена отработана, и этот его ждет, чтобы его братишка, когда вы сказали мне, что, по вашему мнению, исход".

- Вы правы, сэр, - бодро сказал он. -- Вы извините меня, я знаю, за то, что я вас подтруниваю, но старая женщина подмигнула мне, что было все равно, что мне сказать продолжать.

"Ну я никогда!" сказала старушка.

"Мое мнение таково: этот волк где-то бродит. Садовник, который не помнит, сказал, что он мчался на север быстрее, чем мог бы двигаться лошадь; но я ему не верю, потому что, вижу ли, сэр, ни волки, ни собаки больше не скачут, они не так устроены. Волки - прекрасные персонажи в сборнике сказок, и я думаю, что когда они собираются в стаи и действительно ловят что-то более страшное, чем они сами, они могут поднять дьявольский шум и порубить это, что бы этого ни было. Но, господи, в реальной жизни волка всего лишь лишь низкое существование, и вполовину не такое умное и смелое, как хорошая собака; и не половина четверти так много конфликтов в'im'im. Этот не привык ни драться, ни даже добывать себе пропитание, а скорее где-то в парке, бродит и дрожит, и, если думает, гадает, вообще должен получить свой завтрак от; или, может быть, он спустился в какой-то район и находится в угольном погребе. Боже мой, не вздрогнет ли какая-нибудь кухарка, когда увидит, как его зеленые глаза сияют на ней из темноты! Если он не может достать еду, он обязан ее искать, и, может быть, ему вовремя наткнуться на мясную лавку. Если нет, и какая-нибудь нянька гуляет с солдатом, оставляя дитя в коляске, - ну, тогда я не удивлюсь, если перепись будет на одного ребенка меньше. Это все."

Я протягивал ему полсоверена, когда что-то ударилось об окно, и лицо мистера Билдера увеличилось вдвое от удивления.

"Боже, благослови меня!" он сказал. - Если нет старого Берсикера, возвращайся сам!

Он подошел к двери и открыл ее; мне кажется, что это совершенно ненужная процедура. Как всегда между нами находится какая-то особая плотность; личный опыт скорее усилил, чем ослабил эту мысль.

В конце концов, однако, нет ничего лучше обычая, ни Билдер, ни его жена не думали о волке больше, чем я о собаке. Само собой разумеется, таким же миролюбивым и благовоспитанным, как отец всех картинных волков - бывшая подруга Красной Шапочки, но в то же время двигавшая свою уверенностью в маскараде.

Вся сцена присутствует в невыносимой смеси комедии и пафоса. Злой волк, который на полдня парализовал Лондон и зачал всех детей в городе дрожать в своих ботинках, был там в каком-то покаянном настроении, и его принял и приласкали, как какого-то блудного сына лисы. Старый Билдер с нежнейшей заботливостью осмотрел его инфекции и, когда он кончил со своим раскаянием, сказал:

"Вот, я знал, что бедняга попадется в какую-нибудь беду; Разве я не говорил это все время? Вот его голова вся изрезана и полностью битого стекла. Он перелезал через какую-то цветущую стену или что-то в этой роде. Стыдно, что людям разрешено украшать стены разбитыми бутылками. Вот что из этого получается. Пойдем, Берсикер.

Он взял волка, запер его в увеличении с пищей, удобством, в зависимости от случая, потребления, основных условий откормленного теленка, и пошел докладывать.

Я также прибыл сегодня, чтобы сообщить единственную доступную информацию о странном выходе в Зоопарке.

Дневник доктора Сьюарда.

17 сентября. - После обеда я был занят в своем кабинете, вывешивая свои книги, которые из-за другой работы и частых визитов к Люси, к сожалению, просрочены. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался мой пациент с искаженным от страха лицом. Я был ошеломлен, потому что случай, когда пациент по своей воле проникает в кабинет суперинтенданта, почти неизвестен. Не останавливаясь ни на мгновение, он сделал прямо на меня. В руке у него был обеденный нож, и, видя, что он опасен, я старался держаться между столами. Однако он был слишком быстр и силен для меня; Прежде чем я смог удержать равновесие, он ударил меня и довольно сильно поржал мне левое запястье. Тем не менее, прежде всего, он заметил особый новый удар, который я заметил справа, и он растянулся на спине на полу. Мое запястье обильно истекло кровью, и на крышке потекла небольшая лужица. Я заметил, что мой друг не намеренно достиг высокого ранга, и занялся перевязкой запястья, все время не сводя настороженного взгляда с распростертой фигурой. Когда вбежали служители, и мы обратили на него внимание, его занятость даже огорчила. Он был лжи лежал на животе на полу и слизывая, как собака, кровь, стекавшую с моего раненого запястья. Он был легко закреплен и, к моему удивлению, совершенно спокойно шел с сопровождающими, просто повторяя снова и снова: "Кровь - это жизнь! Кровь - это жизнь!"

я не могу потерять себе кровь прямо сейчас; В последнее время я потерял слишком много для своего физического здоровья. Я перевозбужден и утомлен, и мне нужен отдых, отдых, отдых. К счастью, Ван Хельсинг не вызвал меня, так что мне не нужно отказываться от сна; сегодня вечером я не мог хорошо обойтись без него.

Телеграмма, Ван Хельсинг, Антверпен, Сьюарду, Карфакс.

(Отправлено в Карфакс, Сассекс, без указания графства; доставлено с опозданием на два двадцати часа.)

" 17 сентября. - Не подозрительно быть сегодня вечером в ингиллеме. Если вы не наблюдаете все время часто, посещайте и убедитесь, что цветы так, как они закреплены; очень важно; не ошибиться. Буду с вами как можно скорее после контакта".

Дневник доктора Сьюарда.

18 сентября. - Только что на поезде в Лондон. Прибытие телеграммы Ван Хельсинга наполнило меня тревогой. Целая ночь потеряна, и я знаю по горькому опыту, что может случиться за ночь. Конечно, возможно, что все может быть хорошо, но что быстро росла? Несомненно, над нами навис какой-то ужасный рок, и возможная случайность должна помешать нам во всем, что мы пытаемся сделать. Я возьму этот цилиндр с собой, и тогда я закончу запись о фонографе Люси.

Меморандум, оставленный Люси Вестенрой.

17 сентября. Ночь. - Я пишу это и обнаруживаю, чтобы кто-нибудь случайно не попал из-за меня в беду. Это точная запись того, что произошло сегодня ночью. Я считаю, что умираю от слабости, и у меня недостаточно сил писать, но это необходимо сделать, если я умру при этом.

Я легла спать, как обычно, позаботившись о том, чтобы цветы были расставлены так, как приказал доктор Ван Хельсинг, и скоро заснула.

Меня разбудил хлопанье в окно, которое началось после той лунатической прогулки по скале в Уитби, когда меня спасла Мина, и что теперь я так хорошо знаю. Я не боялся, но мне очень хотелось, чтобы доктор Сьюард был в соседней комнате, как сказал доктор Ван Хельсинг, чтобы я мог наполнил его. Я предложил заснуть, но не смог. Потом ко мне пришел старый страх сна, и я решил бодрствовать. Извращенно от принятия решения тогда, когда я этого не хотел; поэтому, так как я боялся остаться один, я открыл дверь и крикнул: "Есть ли там кто-нибудь?" Ответа не было. Я боялась разбудить маму и поэтому снова закрыла дверь. Потом снаружи, в кустах, я услышал вой, похожий на собачий, но более свирепый и глубокий. Я подошел к окну и выглянул наружу, но ничего не увидел, кроме летучей мыши, которая, очевидно, билась крыльями в окне. Поэтому я снова лег в постель, но решил не засыпать. В настоящее время дверь открылась, и мать заглянула; увидев по движению моему, что я не сплю, вошла и села рядом со мной. Она сказала мне еще ласковее и тише, чем обычно:

- Я беспокоился о тебе, дорогая, и пришел проверить, все ли с тобой в порядке.

Я боялся, что она может простудиться, сидя там, и попросил ее войти и переспать со мной, поэтому она пришла в постель и легла рядом со мной; она не сняла халата, потому что сказала, что побудет немного, а потом вернётся в свою постель. Когда она держится у меня в руках, а я у него в руках, в окно снова донеслись хлопанье и стук. Она вздрогнула и немного испугалась и закричала: "Что это?" Я управлял ее успокоением и, наконец, преуспел, и она затихла; но я слышал, как ее бедное милое сердце все еще ужасно бьется. Через некоторое время в кустах снова разошелся тихий войной, а вскоре после раздался грохот в окно, и на пол посыпалось много битого стекла. Шторку отдуло ворвавшимся ветром, и в возможно пораженных стеколах показалась голова большого, изденного серого волка. Мать в испуге вскрикнула, с трудом приняла сидячее положение и отчаянно хваталась за все, что ей удалось помочь. Среди прочего, она схватила венок из цветов, который доктор Ван Хельсинг настоял на том, чтобы я повесила его на шею, и оторвала его от меня. На секунду или две она приподнялась, указывая на волка, и в горле у него было странное и опасное бульканье; потом она упала, как будто ее ударила молния, и ее голова ударилась о мой лоб, и у меня закружилась голова на мгновение или два. Комната и все вокруг, естественно, закружились. Я не сводил глаз с окна, но волк запрокинул голову, и сквозь разбитое окно влетело целое мириады маленьких пятнышек окно, и кружится и кружится, как столб пыли, который посещает описывают, когда в природе бывает самун. Я хотел пошевелиться, но на мне было какое-то заклятие, и бедное матушкино бедное тело, которое, естественно, уже остыло, потому что ее милое сердце перестало биться, тяготило меня; и я не помнил больше какое-то время.

Время явно недолгим, но очень, очень ужасным, пока я снова не пришел в сознание. Где-то рядом звонил проходящий колокол; собаки вокруг выли; а в нашем кустике, казалось бы, совсем рядом, пел соловей. Я был ошеломлен и оцепенел от боли, ужаса и слабости, но звук соловья казался голосом моей умершей матери, вернулся, чтобы утешить меня. Звуки, естественно, разбудили и звучали, потому что я слышал, как их босые ноги топают за моей дверью. Я назвал их, и они вошли, и когда они увидели, что, и что это положило на меня несчастье, они закричали. Ветер ворвался в разбитое окно, и дверь захлопнулась. Они подняли тело моей дорогой матери и положили ее, накрытую простыней, на кровать после того, как я встал. Все они были так напуганы и нервничали, что я приказал им в столовую и выпить по стакану вина. Дверь распахнулась на мгновение и снова закрылась. Служанки завизжали, а потом все вместе пошли в столовую; и я возложила цветы, которые у меня были, на мою дорогую маму грудь. Когда они были там, я вспомнил, что сказал мне доктор Ван Хельсинг, но мне не хотелось их убирать, и, кроме того, теперь со мной сидели некоторые сотрудники. Я был удивлен, что горничные не вернулись. Я позвал их, но не получил ответа, поэтому пошел в столовую искать их.

У меня сжалось сердце, когда я увидел, что произошло. Все четверо беспомощно относятся к полутяжелой дыша. Графин с хересом стоял на столе наполовину полон, но вокруг стоял странный едкий запах. Я заподозрил неладное и посмотрел графин. Пахло лауданумом, и, заглянув на буфет, я наблюдаю, что бутылка, которую использует для своей матери, - о! использовал - был пуст. Что мне делать? Что мне делать? Я снова в комнате с мамой. Я не могу оставить ее, и я не могу оставить ее, если не считается спящим работником, который накачал наркотики. Наедине с мертвецами! Я не скоро выйду, потому что слышу низкую войную волка через разбитое окно.

Воздух, кажется, ощущается пыльнками, плывущими и кружащимися на сквозняке из окна, а огни горят синим и тусклым. Что мне делать? Божий щит м е от зла этой ночью! Я спрячу эту бумагу у себя на груди, где они найдут ее, когда придут уложить меня. Моя дорогая мама ушла! Мне тоже пора идти. Прощай, дорогой Артур, если я не пережил эту ночь. Храни тебя бог, дорогая, и помоги мне бог!

ГЛАВА XII

ДР. ДНЕВНИК СЬЮАРДА

18 сентября. - Я сразу поехал в Хиллингем и приехал рано. К Пригнав кэб у ворот, я в одиночестве пошел вверх по аллее. Я беспокоился осторожно и как можно тише, потому что боялся побеспокоить Люси или ее мать и надеялся лишь наблюдать за дверью хозяина. Через некоторое время, не найдя ответа, я снова поступил и стал беспокоить; до сих пор нет ответа. Я проклял лень, что они ложатся в постель в такой час, -- посвящение было уже десять часов, -- и поэтому снова звонил и стучал, но уже более нетерпеливо, но все еще без ответа. До сих пор я винил только слушателя, а теперь ужасный страх начал одолевать меня. Было ли это запустение лишь еще звеном в цепи рока, которая, естественно, затягивалась всего вокруг нас? Действительно ли это был дом смерти, в который я пришел слишком поздно? Я знал, что минуты, даже секунды промедления могли вызывать датчики опасности для Люси, если бы у вас снова случился один из тех ужасных рецидивов; и я обошел дом, найти где-нибудь вход.

Я не могу найти ни одного разговора. Все окна и двери были заперты и заперты, и я, незадачливый, вернулся на крыльцо. При этом я услышал быстрый топот копыта быстрой гонимой лошади. Они случайно встретились у ворот, и через несколько секунд я встретил Ван Хельсинга, бегущего по проспекту. Увидев меня, он ахнул:

"Тогда это был ты, и только что прибыл. Как она? Мы опоздали? Ты не получил мою телеграмму?

Я ответил так быстро и связно, как только мог, что получил его телеграмму только рано утром и не терял ни минуты, приходя сюда, и что я не могу заставить человека в доме услышать меня. Он сделал паузу и, подняв шляпу, также сказал:

- Тогда я боюсь, что мы опоздали. Да будет воля Божия!" Со своей обычной восстанавливающей реабилитацией он возвращается: "Пойдем. Если нет пути, чтобы войти, мы должны сделать один. Время теперь для нас все".

Мы обошли дом сзади, где было кухонное окно. Профессор достал из своего футляра маленькую хирургическую пилу и, передав ее мне, использовал на железных решетках, охранявших окно. Я атаковал их сразу и очень скоро прорубил троих из них. В дальнейшем по необходимости ножом отодвинули крепление створки и открыли окно. Я помог профессору войти и раскрыться за ним. Никого не было ни на кухне, ни в комнатах для прислуги, найденных поблизости. На ходу мы осмотрели все комнаты и в столовой, тускло в лучах солнца среди ставни, нашли лежащих на полу четырех служанок. Нечего было думать, что они умерли, их хриплое дыхание и едкий запах опиума в комнате не оставляли сомнений в их состоянии. Мы с Ван Хельсингом проверили друга на друга, и когда мы отошли, он сказал: : "Мы предлагаем рассмотреть их позже".

Потом мы поднялись в комнату Люси. На мгновенье или два выстрела у двери, чтобы послушать, но не было слышно ни звука. С бледными людьми и дрожащими руками мы осторожно открыли дверь и попали в комнату.

Как мне описать то, что мы видели? На лежаки двух женщин, Люси и ее мать. Последняя лежала дальше всех, и она была накрыта белой простыней, край которой отдуло сквозняком через разбитое окно, обнажая осунувшееся, белое лицо с застывшим на нем выражением ужаса. Рядом с ней лежала Люси с бледным и еще более осунувшимся лицом. Цветы, высевшие у нее на шее, мы обнаружили на груди ее матери, а ее шея была поражена, открывая две маленькие ранки, которые мы заметили раньше, но выглядевшие болезненно белыми и изуродованными. Не говоря ни слова, профессор склонился над кроватью, его голова почти коснулась груди бедной Люси; потом он быстро повернул голову, как человек, который слушает, и, вскочив на ноги, закричал мне:

"Еще не поздно! Быстрый! быстрый! Принеси бренди!"

Я спустился вниз и вернулся с ним, стараясь его понюхать и попробовать, чтобы он тоже не был одурманен, как графин с хересом, который я нашел на столе. Служанки еще дышали, но беспокойнее, и мне показалось, что действие наркотика проходит. Я не остался удостовериться, а вернулся в Ван Хельсинг. Он втирал бренди, как и в другой раз, в ее губы и десны, в ее запястья и ладонь. Он сказал мне:-

"Я могу сделать это, все, что может быть в настоящее время. Иди разбуди этих горничных. Щёлкните их по лицу мокрым полотенцем и сильно щёлкните. Закажите их получить тепло и огонь и теплую ванну. Эта холодная бедняжка почти так жена, как та, что рядом с ней. Всегда нужно нагреть, чем мы можем сделать что-нибудь еще.

Я пошел сразу и без особого труда разбудил трех женщин. Четвертая была еще совсем юной девушкой, и на ней препарат, по-видимому, подействовал сильнее. , так что я поднял ее на диван и дал ей спать. Остальные сначала были ошеломлены, но когда к ним вернулись воспоминания, они плакали и рыдали в истерической манере. Однако я был с ними суров и не давал им говорить. Я сказал им, что одной жизни достаточно, чтобы ее потерять, и что если они промедлят, то пожертвуют мисс Люси. Итак, рыдая и плача, они шли своей дорогой, полуодетой, как и были, и приготовили огонь и воду. К счастью, пожары на кухне и в котле были еще живы, а в горячей воде не было. Мы приняли ванну, вынесли Люси, как она была, и положили ее в нее. Пока мы растирали ее конечности, в дверь постучали. Одна из служанок убежала, поторопилась надеть еще одежду и открыла ее. Потом она вернулась и прошептала нам, что к нам пришел джентльмен с посланием от мистера Холмвуда. Я велел ей просто ему, что он должен был обнаружить, потому что сейчас мы сказали, что никого не увидим. Она ушла с посланием, а я, поглощенный нашей работой, начисто забыл о нем.

За всю свою жизнь я никогда не видел, чтобы профессор работал с такой серьезной серьезностью. Я знал - как знал и он, - что это была схватка со смертью в стойке, и в паузе сказал ему об этом. Он ответил мне так, что я не понял, но с его самым суровым выражением, какое только возникло на лице:

"Если бы это было все, я бы направился сюда, где мы сейчас, и повлиял бы на исчезновение в мире, потому что я не вижу света в жизни над ее горизонтом". Он продолжал свою работу, если возможно, с новой и более тревожной задачей.

Вскоре мы оба начали действовать, что жара начала действовать. Сердце Люси билось чуть слышнее в стетоскопе, а легкие ощущались шевельнулись. Он сказал мне:

"Первый выигрыш наш! Шах королю!"

Мы отвели Люси в отдельной комнате, которая уже была приготовлена, уложила ее в постель и влили в горло несколько капель бренди. Я заметил, что Ван Хельсинг повязал ей на шею мягкий шелковый платок. Она все еще была без сознания и была такой же, если не хуже, чем мы когда-либо ее видели.

Ван Хельсинг позвал одну из женщин и велел ей остаться с ней и не отводить от нее глаз, пока мы не вернемся, а затем поманил меня к себе из комнаты.

- Мы должны посоветоваться, что делать, - сказал он, когда мы отправились по лестнице. В зале он открыл дверь столовой, и мы вошли, он осторожно закрыл за собой дверь. Ставни были открыты, но жалюзи уже опущены, с тем повиновением этикету смерти, которая всегда неукоснительно соблюдается британской женщиной из низших классов. Поэтому в комнате было темно. Однако для наших целей он был достаточно легким. Суровость Ван Хельсинга несколько смягчила выражение недоумения. Он, очевидно, чем-то мучил себя, поэтому я выждал мгновение, и он сказал:

"Что нам теперь делать? Куда нам чаще за помощь? Нам нужно сделать еще одно переливание крови, и поскорее, иначе жизнь этой бедной девушки не будет стоить и часа. покупка. Вы уже устали; Я тоже заметил. Я доверяю этим женщинам. Что нам делать с тем, кто вскроет для себя вены?

- Что со мной вообще?

Голос доносился с дивана через всю комнату, и его интонации были при ощущениях облегчения и радости моему сердцу, потому что это голоса Куинси Морриса. Лицо Ван Хельсинга вздрогнуло от первого звука, но его смягчилось, а в глазах появилось радостное выражение, когда я закричал: "Квинси Моррис!" и бросился к нему с протянутыми руками.

"Что осуществляется вас сюда?" Я плакала, когда наши руки встретились.

- Думаю, воздействие Искусство.

Он протянул мне телеграмму:

- Три дня не было от Сьюарда, и я очень беспокоюсь. Не могу уйти. Отец в таком же состоянии. Напиши мне, как Люси. Не медлите. Холмвуд.

"Я думаю, что я пришел как раз в последний момент. Вы знаете, что вам нужно только мне, что делать.

Ван Хельсингнул шагнул вперед, взял его за руку, рассмотрел прямо в глаза и сказал:

"Кровь храбреца - лучшее, что есть на земле, когда женщина в беде. Ты мужчина, и это не ошибка. Что ж, дьявол может работать против нас изо всех сил, но Бог охраняет нас людей, когда мы в них нуждаемся".

Мы снова прошли через эту ужасную винтовку. У меня нет духу вдаваться в подробности. Люсила испытала ужасный шок, и это сказалось на ней больше, чем прежде, потому что, хотя в ее венах поступило много крови, ее тело не отреагировало на лечение так, как в других случаях. Ее за возрождение жизни к чему-то ужасному, чтобы видеть и слышать. Однако активность и сердечно-сосудистая система, и Ван Хельсинг сделал подкожную инъекцию морфия, как и прежде, и с хорошим эффектом. Ее обморок превратился в глубокий сон. Профессор, наблюдавший, как я следовал вниз с Куинси Моррисом, и отправил одну из служанок, отправленных из одного ожидавшего такси. Я оставил Куинси лежать, выпив бокал вина, и сказал повару приготовить хороший завтрак. Тут меня осенила мысль, и я вернулся в комнату, где сейчас находилась Люси. Когда я тихонько вошел, то нашел Ван Хельсинга с листом или двумя блокнотами в природе. Он, очевидно, читал ее и, сидя, приложил ко лбу, обдумывал ее руку. На его лице было выражено умеренное выражение, как у человека, у которого разрешились сомнения. Он протянул мне бумагу, сказал только: d из груди Люси, когда мы несли ее в ванну.

Прочитав, я столкнулся с следствием на профессора и, помолчав, уточнил: "Ради бога, что все это значит? Была ли она, или она, пострадавшая; или что это за ужасная опасность?" Я был так сбит с толку, что не знал, что еще сказал. Ван Хельсинг протянул руку и взял бумагу, сказав:

- Не беспокойтесь об этом сейчас. Забудьте об этом на данный момент. Вы узнаете и поймете все это в свое время; но это будет позже. А теперь что ты сказал ко мне? Это вернулось меня к реальности, и я снова стал самим собой.

"Я пришел поговорить о свидетельстве о смерти. Если мы не будем действовать должным образом и мудро, может быть проведено расследование, и эта бумага приведет к реализации. Я надеюсь, что нам не скоро, потому что если бы оно было, то бедняжку Люси наверняка убило бы, если бы не что-то другое. Она умерла от нее. Давайте сейчас заполним справку, а я сам отнесу в ЗАГС и пойду к гробовщику.

"Хорошо, о мой друг Джон! Хорошо придумали! Воистину мисс Люси. Раз, два, три, все обнаруживаются вены, кроме одного старика. Ах да, я знаю, друг Джон; Я не слепой! Я люблю тебя еще больше за это! Теперь иди."

В целом я встретил Куинси Морриса с телеграммой для Артура, в котором сообщалось, что миссис Вестенра умерла; что Люси тоже была больна, но теперь ей лучше; и что Ван Хельсинг и я были с ней. Я ему сказал, куда иду, и он меня выпроводил, но когда я собирался, сказал:

"Когда вы вернетесь, Джек, я могу сказать вам всем два слова, которые могу использовать?" Я ответил в ответ и вернулся. У меня не возникло никаких проблем с регистрацией, и я договорился с ожидаемым гробовщиком, что он придет вечером, чтобы снять мерки для гроба и все уладить.

Когда я вернулся, Куинси уже ждал меня. Я сказал ему, что увижу его, как только узнаю о Люси, и поднялся в ее комнату. Она все еще спала, и профессор, кажется, не двигался со своего места рядом с ней. По важности, как он положил сенсоры к губам, я боялся понять природу. Итак, я спустился к Куинси и отвел его в столовую, где шторы не были опущены, и где было немного веселее или, вернее, меньше уныло, чем в других комнатах. Когда мы остались одни, он сказал мне:

"Джек Сьюард, я не хочу любить себя везде, где я не имею права быть; но это не обычный случай. Вы знаете, я любил эту девушку и хотел на ней жениться; но, хотя все это прошло и прошло, я все-таки не могу не тревожиться за нее. Что с ней не так? Голландец - и славный старик он; Я вижу, что... сказал, что в тот раз, когда вы в тот раз вошли в комнату, что вам нужно сделать еще одно переливание крови, и что и вы, и он были обнаружены. Теперь я хорошо знаю, что вы, медики, говорите наедине и что мужчина не должен знать, о чем они консультируются наедине. Но это не обычное дело, и, как бы то ни было, я сделал свое дело. Не так ли?"

-- Вот именно, -- сказал я, и он продолжал: --

- Вероятно, я понимаю, и вы, и Ван Хельсинг уже сделали то, что я сделал сегодня. Не так ли?"

"Это так."

"И я думаю, что Арт тоже был в этом. Когда я увидел его четыре дня назад в своем доме, он выглядел странно. Я не видел, чтобы что-нибудь так быстро валили с тех пор, как я был в пампасах, и у меня была кобыла, которую я любил гонять по траве всю ночь. Один из тех крупных летучих мышей, которых они назвали вампирами, набросился сам на себя, и из-за его укуса и открыл вены в ней не было достаточно крови, чтобы она могла встать, и мне пришлось пустить пулю насквозь. ее, как она лежит. Джек, позвольте мне сказать, не доверяйте, что Артур был первым, не так ли? Говоря это, бедняга выглядела очень осторожной. Он был в мучительном ожидании любимой женщины, и его полное неведение об ужасной тайне, которая, естественно, окружала ее, усиливало его боль. Сердце истекало кровью, и ему принадлежала вся его мужественность - а ее было немало, - чтобы не сломаться. Я помолчал, чем прежде разгадывал, так как считал, что не должен выдавать ничего из того, что профессор хотел бы сохранить в тайне; но уж он так много знал и так много догадывался, что не было причин какой-либо неясности, так что я ответил той же фразой: "Это так".

- И как давно это продолжается?

"Около десяти дней".

"Десять дней! Тогда я предполагаю, Джек Сьюард, что бедное красивое создание, которое мы все любим, влило в свои вены за это время крови четырех сильных мужчин. Мужчина жив, все ее тело не выдержало бы". , свирепым полушепотом сказал: "Что вытащило?"

Я покачал головой. "Это, - сказал я, - суть. Ван Хельсинг просто в бешенстве, а я вии отчаяния. Я даже не могу рискнуть напугать. Там было ряд мелких случаев, которые опровергают все наши расчеты относительно того, что за Люсим должным образом отслеживать. Но это больше не повторяется. Здесь мы останемся, пока все не выздоровеют или не заболеют. Куинси протянул руку. "Посчитай меня", - сказал он. - Вы с голландцем скажите мне, что делать, и я это сделаю.

Когда она проснулась поздно вечером, Люси первым делом пощупала себе грудь и, к моему удивлению, достала бумагу, которую Ван Хельсинг дал мне прочесть. Осторожный профессор потерял его обратно на место, чтобы, проснувшись, она не встревожилась. Затем ее взгляд был направлен на Ван Хельсинге, а также на меня и обрадовался. Потом она оглядела комнату и, увидев, где находится, вздрогнула; она громко вскрыла лицо и закрыла бледное бедным худыми руками. Мы оба поняли, что это значит, что она полностью осознала смерть своей матери; поэтому мы обнаружили, как могли, утешить ее. Несомненно, сочувствие несколько облегчило ее, но она была очень подавлена мыслями и духом и долго и тихо плакала. Мы сказали ей, что один или оба из нас теперь возвращаются с ней все время, и это естественно, утешило ее. К вечеру она задремала. Тут была очень странная вещь. Еще во сне она сняла бумагу с груди и разорвала ее надвое. Ван Хельсинг подошел и взял у нее осколки. Тем не менее, она продолжала разрушать, как будто материал был все еще в ее руках; наконец она подняла руки и разжала их, как бы разбрасывая осколки. Ван Хельсинг казался удивленным, и его брови нахмурились, как будто он задумался, но ничего не сказал.

19 сентября. - Всю последнюю ночь она спала прерывисто, всегда боясь заснуть, и что-то слабее, когда от этого просыпалась. Мы с профессором по очереди наблюдали за ней и ни за одну минуту не оставляли ее без присмотра. Куинси Моррис ничего не сказал о своем намерении, но я знал, что всю ночь он патрулировал вокруг дома.

Когда на день, прожекторный свет показал его очевидную силу бедной Люси. Она с трудом допускала поворот головы, и то небольшое количество еды, которое воспринималось, как естественное, не приносило пользы. Временами она спала, и мы с Ван Хельсингом замечали в ней различия между сном и бодрствованием. Во сне она казалась окрепшей, хотя и более осунувшейся, и дыхание ее было мягче; ее открытая рот показала бледные десны, оттянутые от зубов назад, которые, таким образом, выглядели даже длиннее и острее, чем обычно; когда она разбудила софтн Видно было, что выражение ее глаза изменило выражение, желание она выглядела самой собой, хотя и умирающей. Днем она просила Артура, и мы вызвали его по телеграфу. Куинси встреча пошел на вокзал.

Когда он пришел, было почти шесть часов, солнце садилось, яркое и теплое, и красный свет струился в окно и давал еще больше румянца бледным щекам. Увидев ее, Артур просто задыхался от эмоций, и никто из нас не мог говорить. За прошедшие часы приступы сна или коматозное состояние, сменявшее, участившиеся, так что паузы, когда можно было поговорить было, задержано. Однако присутствие Артура, как предполагается, действовало как стимулятор; она немного опомнилась и заговорила с ним ярче, чем когда-либо с тех пор, как мы приехали. Он тоже взял себя в руки и говорил так весело, как только мог, так что из всего делалось лучшее.

Было почти час дня, и он и Ван Хельсинг сидят рядом с ней. Я должен заменить их через четверть часа и записать это на граммофон Люси. До шести часов они должны отдохнуть. Я боюсь, что завтра произойдет наблюдение, потому что потрясение было слишком велико; бедный ребенок не может собраться. Боже, помоги нам всем.

Письмо Мины Харкер Люси Вестенра.

(Невскрытие операции.)

" 17 сентября.

"Моя дорогая Люси,-

"Кажется , прошла целая вечность с тех пор, как я слышал от вас, или даже с тех пор, как я написал. Вы простите меня, я знаю, за все мои ошибки, когда вы прочитали весь мой бюджет. Что ж, я вернула мужа; Когда мы приехали в Эксетер, нас уже ждала карета, и в ней, несмотря на приступ подагры, оказался мистер Хокинс. Он поехал к себе домой, где для всех нас были хорошие и удобные удобства, и мы вместе поужинали. После обеда мистер Хокинс сказал:

"Дорогие мои, я хочу выпить за ваше здоровье и благополучие; и пусть каждое благословение сопровождает вас. Я знаю вас с детства и с любовью и наблюдаю, как вы росли. Теперь хочу, чтобы ты поселился здесь со мной. Я не оставил мне ни цыпленка, ни ребенка; все ушли, и по завещанию я оставил вам все. Я плакала, Люси, дорогая, когда Джонатан и старик пожали другу другу руки. Наш вечер был очень, очень.

"Итак, мы здесь, в этом прекрасном старом доме, и из моей спальни и из гостиной, я могу видеть большие вязы Если собор близко, их большие черные стволы торчат на фоне старого желтого камня собора, и я слышу, как грачи целый день каркают, каркают, болтают и сплетничают на манер грачей и людей. Я занят, мне незачем вам говорить, раскладыванием вещей и ведением домашнего хозяйства. Джонатан и мистер Хокинс полностью заняты; с тех пор, как Джонатан стал партнером, мистер Хокинс хочет узнать все о клиентах.

- Как поживает твоя дорогая матушка? Я хотел бы сбежать в город на день или два повидаться с тобой, милый, но я пока не смею ехать, с таким грузом на пороге; а Джонатан хочет присматривать еще. Он снова начинает обрастать плотью на своих костях, но он ограничивает длительную болезнь; даже теперь он иногда внезапное пробуждение и пробуждение, вся дрожь, пока я не уговариваю его вернуться к обычному спокойствию. Однако, слава богу, с течением времени такие случаи становятся все реже, и исчезают, что со временем они полностью нут. А теперь я рассказал вам свои новости, разрешите спросить ваши. Когда вы должны венчаться, и где, и кто должен осуществлять церемонию, и во что вы собираетесь проникнуть, и будет ли это публичной или частной свадьбой? Расскажи мне все об этом, дорогой; расскажи мне все обо всем, нет ничего, что тебя интересует, что не будет мне дорого. Джонатан просит меня передать его "уважительную обязанность", но я не думаю, что это достаточно хорошо со стороны младшего партнера крупной фирмы "Хокинс и Харкер"; и так, как ты любишь меня, и любит он меня, и я люблю тебя со всеми наклонениями и временами глагола, то я посылаю тебе вместо этого просто его "любовь". К свиданию, моя дражайшая Люси, и всех вам благословений.

"Ваш,

"Мина Харкер".

Отчет Патрика Хеннесси, доктора медицины, MRCSLKQCPI и т. д. д. и т.д. д. Джону Сьюарду, доктору медицины

" 20 сентября.

"Мой дорогой сэр,-

"В соответствии с вашими пожеланиями включает отчет о состоянии всего, что остается в моем обращении... Что касается пациента Ренфилда, то здесь есть что сказать. У него была еще одна вспышка, которая могла иметь ужасный конец, но которая, к счастью, осталась без внимания и с какими-либо печальными результатами. Сегодня днем телега с двумя мужчинами заехала к пустому дому, граничащему с общественностью, - домой, куда, как вы понимаете, за границу убегал больной. Мужчины случайно оказались у наших ворот, чтобы узнать у носильщика дорогу, так как они были незнакомцами. Я сам смотрел в окно кабинета, курил после обеда и видел, как один из них подошел к дому. Когда он проходил мимо комнаты Ренфилда, пациент начал оценивать его изнутри, и обзывал его всеми грязными именами, которые только мог выговорить. Человек, который казался достаточно порядочным ему парнем, ограничился тем, что сказал ему "заткнуться за сквернословящего нищего", на что наш человек обвинил его в том, что он грабит его и хочет убить его, и сказал, что помешал бы, если бы он качаться за это. Я открыл окно и дал знак человеку не замечать, поэтому он удовлетворился тем, что оглядел это место и решил, в каком месте он попал, сказав: " Господи, благослови вас, сэр, я не возражал бы против того, что я убил в цветущем найденным домом. Мне жаль вас и хозяина, что вам приходится жить в доме с таким диким зверем. Потом он довольно вежливо задал дорогу, и я сказал ему, где ворота пустого дома; он ушел, сопровождаемый угрозами, проклятиями и нарушениями от нашего человека. Я спустился вниз, чтобы посмотреть, ли я какую-либо причину гнева, поскольку обычно он ведет себя очень благовоспитанно и, кроме его буйных припадков, никогда не случалось ничего общего. Я нашел его, к удивлению, вполне спокойным и очень приветливым в своих манерах. Я выбрал его для обсуждения этого вопроса, но он вежливо задал мне вопросы о том, что я имею в виду, и привлек меня к привлечению внимания, что он совершенно не обращает внимания на это дело. Однако, к сожалению, это был лишь один пример его хитрости, потому что через неделю я снова услышал о нем. На этот раз он вырвался через окно своей комнаты и убежал по аллее. Я вызывал служителей следовать за мной и побежал за ним, так как боялся, что он задумал какую-то шалость. Мой страх оправдался, когда я увидел ту же телегу, которая прошла перед тем, как спуститься по дороге, на которой были большие деревянные ящики. Мужчины вытирали лбы и раскраснелись, как будто от сильного применения. Не успел я к нему подобраться, как больной бросился на них и, стянув одного из них с тележки, стал биться головой о землю. Если бы я не схватил его как раз в тот момент, думаю, он убил бы этого человека тут же. Другой парень спрыгнул и ударил его по голове своим тяжелого хлыста. Это был ужасный удар; но он, очевидно, не обратил на это внимание, а схватил и его, и боролся с нами, таская нас назад и вперед, как будто мы были котятами. Ты же знаешь, я не из легких, а остальные оба были крепкими мужчинами. Он молчал в своем бою; но так как мы стали осваивать, и служители его надевали на него смирительную жилетку, то он начал кричать: "Я их расстрою! Они не будут меня грабить! они не убьют меня на дюйм! Я буду избран за моего Господа и Учителя! и всякие бессвязные бредни. С большим трудом его вернули в дом и поместили в обитую тканью комнату. У одного из сопровождающих, Харди, был сломан кабель. Однако я все правильно настроил; и он идет хорошо.

"Два перевозчика поначалу грозно угрожают исками о возмещении ущерба и могут обрушить на нас все штрафы по закону. Их появление, однако, было смешано с каким-то сопутствующим извинением за то, что они оба потерпели поражение от слабого безумца. Они сказали, что, если бы не то, как тратились их силы на то, чтобы нести и поднимать тяжелые ящики на телегу, они быстро расправились бы с ним. Одно из обнаруженных нарушений они также назвали выявленными засуху, до которых они были доведены пыльным характером их занятий и предосудительной удаленностью места их работы от любого места общественного развлечения. Я вполне понял их намерения, и после стакана крепкого грога, или, вернее, еще самого самого, и с каждым уверенным в руке, они легкомысленно отнеслись к наению и поклялись, что они в любой день столкнутся с более неудачим несчастим для удовольствия. встречи с таким "цветущим" хорошим парнем, как ваш корреспондент. Я взял их имена и адреса на случай, если они произойдут. Вот они: Джек Смоллет, Даддингс Рентс, Кинг-Джордж-роуд, Грейт-Уолворт, и Томас Снеллинг, Питер Фарли-Роу, Гайд-Корт, Бетнал-Грин. Они оба работают в Harris & Sons, Moving and Shipment Company, Orange Master's Yard, Soho.

"Я сообщу вам о важном интересном деле, допустимом здесь, и немедленно телеграфирую вам, если будет что-то важное.

"Поверьте мне, дорогой сэр,

"Искренне Ваш,

"Патрик Хеннесси".

Письмо Мины Харкер Люси Вестенра.

(Невскрытие операции.)

" 18 сентября.

"Моя дорогая Люси,-

"Нас обрушился такой печальный удар. Мистер Хокинс умер очень внезапно. Возможно, кому-то это не кажется таким печальным для нас, но мы оба так полюбили его, что действительно кажется, будто мы потеряли отца. Так что смерть милого старика для меня настоящий удар. Джонатан очень огорчен. Дело не только в том, что он требует скорби, глубокую скорбь по милому, доброму человеку, который дружил с ним всю жизнь, а теперь, в конце концов, стал следователем к нему, как к собственному сыну, и оставил ему состояние, которое людям Наш скромный достаток Богатство выше алчности и не снится, но Джонатан встретился с ним по другому поводу. Он говорит о сумме ответственность, которую оно на него возлагает, заставляет его нервничать. Он начинает сомневаться в себе. Я постараюсь подбодрить его . Но здесь больше всего изменилось на немецкое тяжелое потрясение, которое он испытал. О, это слишком тяжело, что такая милая, простая, благородная и сильная природа, как у него, - по натуре, позволившая ему с помощью нашего дорогого, доброго друга за несколько лет подняться от клерка до мастера, сущность его силы ушла. Прости меня, милый, если я беспокою тебя своими бедами возникает твоего собственного счастья; но, Люси, дорогая, я должен узнать кого-нибудь, потому что предпочитаю преданный и веселый вид перед Джонатаном, и у меня здесь нет никого, кому я мог бы довериться. Я боюсь приезжать в Лондон, как мы должны это сделать. послезавтра; посвящение бедный мистер Хокинс получил в свое завещание, что он должен быть похоронен в могиле вместе с отцом. Джонатана вряд ли можно назвать скорбящим. Я постараюсь уйти к тебе, дражайшая, хотя бы на несколько минут. Прости, что беспокою тебя. Со всеми благословениями,

"Твоя любящая

"Мина Харкер".

Дневник доктора Сьюарда.

20 сентября. -- Только решимость и привычка могут быть доступны мне сделать запись сегодня вечером. Я слишком неожиданно, слишком уныл, слишком устал от мира и всего в нем, в том числе от самой жизни, что мне было бы все равно, если бы я услышал в минуту хлопанье крыльев ангела смерти. И он мрачно хлопал бесконечными крыльями с какой-то целью в последнее время - мать Люси и отец Артура, а теперь... Позвольте мне продолжить мою работу.

Я долженм заменить Ван Хельсинга в его присмотре за Люси. Мы хотели, чтобы Артур тоже достиг спасения, но он сразу ушел. И только когда я сказал ему, что мы должны хотеть, чтобы он помог нам в течение дня, и что мы не должны все сломаться из-за прекращения отдыха, иначе Люси будет страдать, он пошел пойти. Ван Хельсинг был очень добр к нему. - Пойдем, дитя мое, - сказал он. "пойдем со мной. Вы больны и слабы, и вы проверили много горя и много душевных страданий, а также налоги на вашу силу, о том, что мы знаем. или быть одним - значит быть полным страховщиком и тревогой. Пройдите в гостиную, где большой камин и два дивана. Ты будешь лежать на одном, а я на другом, и наше сочувствие будет утешением друг для друга, хотя бы мы не убили и даже если бы уснули". Артур ушел вместе с ним, бросил тоскливый взгляд на лицо Люси, лежавшее на ее подушке, почти белее лужайки. Она положила совершенно неподвижно, и я осмотрел комнату, чтобы предположить, что все в порядке. Я мог видеть, что профессор выполнил в этой комнате, как и в другой, свою цель использования чеснока; все оконные переплеты пропахли им, а на шее Люси, поверх шелкового носового платка, который Ван Хельсинг родился ее не снимать, висела грубая цепочка из тех же пахучих цветов. Люси дышала несколько хрипло, и ее лицо было в ужасном состоянии, так как открыто рот обнажал бледные десны. Ее зубы в тусклом, неуверенном свете казались длиннее и острее, чем утром. В частности, по какой-то игре игры света выглядели длиннее и острее, чем остальные. Я сел рядом с ней, и в настоящее время она двигалась беспокойно. В то же мгновение в окно послышалось какое-то глухое хлопанье или стук. Я осторожно подошел к нему и выглянул из-за угла жалюзи. Была полная луна, и я мог видеть, что шум производил огромную летучую мышь, которая кружилась, несомненно, привлекала светом, хотя и таким тусклым, и время от времени ударяла крыльями в окно. Когда я вернулся на свое место, я заметил, что Люси слегка пошевелилась и вырвала цветки чеснока из своего горла. Я заменил их, как мог, и сидел, наблюдая за ней.

Вскоре она проснулась, и я дал ей поесть, как прописал Ван Хельсинг. Она взяла немного, и то вяло. В ней, естественно, уже не было той бессознательной борьбы за жизнь и силы, которая до сих пор так характеризовала ее болезнь. Мне кажется любопытным, что в момент, когда она пришла в сознание, она прижала к себе тот цветок чеснока. Было, конечно, странно, что всякий раз, когда она впадала в это летаргическое состояние, с хрипящим дыханием, она откладывала от себя цветы; но что, когда она проснулась, она жала их близко. При этом не было никакой ошибки, потому что в последующие возможности часы она много раз спала и бодрствовала и повторяла оба действия много раз.

В шесть часов меня заменил Ван Хельсинг. Артур впал в сон, и он прибыл туда, где ему предстоит спать дальше. Когда он увидел лицо Люси, я услышал сестру затаив дыхание, и он сказал мне резким шепотом: Я хочу света!" Затем он наклонился и, почти коснувшись лица Люси, внимательно осмотрел ее. Он убрал цветы и снял с ее горла шелковый платок. Сделав это, он отшатнулся, и я услышал его восклицание: "Майн Готт!" как это было задушено в его горле. Я наклонился и тоже заметил, и как только я заметил, на меня напал какой-то странный холодок.

Раны на горле совершенно исчезают.

Целых пять минут Ван Хельсинг стоял, глядя на нее с самым суровым выражением лица. Потом он повернулся ко мне и спокойно сказал:

"Она умирает. Теперь это ненадолго. Заметьте, будет большая разница, умрет она в отчаянии или во сне. Разбудите этого бедного мальчика, и пусть он придет и увидит в последний раз; он доверяет нам, и мы обязаныи ему".

Я пошел в столовую и разбудил его. Он был ошеломлен на мгновение, но когда он увидел солнечный свет, струящийся сквозь края ставней, он подумал, что опоздал, и усилил свой страх. Я заверил его, что Люси все еще спит, но как можно мягче сказал ему, что и Ван Хельсинг, и я опасаемся, что конец близок. Он закрыл руками и сполз на колени у дивана, где и часть, может быть, с минуты, уткнувшись головой в молитву, а плечи его дрожали от горя. Я взял его за руку и поднял. -- Ну, -- сказал я, -- мой милый старичок, собери всю свою силу духа: ей будет лучше и легче всего.

Когда мы попали в палату Люси, я увидел, что Ван Хельсинг, со своей обычной предусмотрительностью, все уладил и сделал так, все выглядело как можно более восприимчивым. Он даже расчесал волосы Люси, так что они лежали на подушке своей обычной рябью. Когда мы вошли в комнату, она открыла глаза и, увидев его, тихо прошептала:

"Артур! О, любовь моя, я так рада, что ты пришел!" Он наклонился, чтобы поцеловать ее, когда Ван Хельсинг жестом поманил его в ответ.

Итак, Артур взял ее за руку и встал на колени рядом с ней, и она выглядела лучше всех, со всеми естественными линиями, подходящими к ангельской красоте ее глаза. Затем постепенно ее глаза закрылись, и она произошла в сыне. На какое-то время ее грудь мягко вздымалась, дыхание прерывистое, как у усталого ребенка.

И тут произошла странная перемена, которую я заметил ночью. Ее дыхание стало хриплым, рот открылся, а бледные десны, оттянутые назад, сделали зубы длиннее и острее, когда-либо. . Как-то случайно, смутно, бессознательно она открыла глаза, теперь уже мутные и твердые совпадения, и сказала, что чувствует, сладким голосом, какого я никогда не слышал из ее уст:

"Артур! О, любовь моя, я так рада, что ты пришел! Поцелуй меня!" Артур не терпеливо наклонился, чтобы поцеловать ее; но в этот момент Ван Хельсинг, который, как и я, был поражен ее голосом, набросился на него и, схватив обеими руками за шею, потащил его назад с яростью силы, которую я никогда не думал, что он мог освободиться, и фактически швырнуло его почти через всю комнату.

"Не для твоей жизни!" он сказал; "Не для живой души и ее!" И он стоял между ними, как лев в страхе.

Артур был так ошеломлен, что на мгновение не сказал, что делать или говорить; и чем прежде какой-либо порыв преступления мог овладеть им, он понял место и случай и замер, ожидая.

Я не сводил глаз с Люси, как и Ван Хельсинг, и мы увидели, как спазм ярости пробежал, как тень, по ее лицу; острые зубы стиснули друг друга. Потом ее глаза закрылись, и она тяжело вздохнула.

Вскоре после этого она открыла глаза во всей их мягкости и, протянув свою бедную, бледную, худую, взяла большую коричневую руку Ван Хельсинг рука; притянув его к себе, она поцеловала его. -- Мой верный друг, -- сказала она, голосом его, но с невыразимым пафосом, -- мой верный друг и! О, охраняй его и дай мне мир!"

"Клянусь!" - сказал он, вставая рядом с ней на колени и подняв руку, как тот, кто регистрирует клятву. Затем он повернулся к Артуру и сказал: "Подойди, дитя мое, возьми ее руку в свою и поцелуй ее в лоб, и только раз один".

Их глаза встретились вместо губ; и так они расстались.

Глаза Люси закрылись; и Ван Хельсинг, внимательно наблюдавший за возникновением, взял Артура за руку и увел его прочь.

А дыхание потом Люси снова стало хриплым и вдруг стало повсеместно.

- Все кончено, - сказал Ван Хельсинг. "Она умерла!"

Я взял Артура за руку и повел его в гостиную, где он сел и закрыл лицо руками, всхлипывая так, что я чуть не сломался, увидев это.

Я вернулся в комнату и увидел, что Ван Хельсинг смотрит на бедную Люси, и лицо его стало еще суровее, чем когда-либо. В ее теле произошли некоторые изменения. Смерть вернула часть ее красоты, образы ее лоб и щеки обрели плавные линии; даже потерял свою мертвую бледность. Словно кровь, больше не нужная для работы сердца, ушла, чтобы сделать суровость смерти как можно менее грубой.

"Мы думали, что она умирает во сне,

И спал, когда она умерла.

Я встал рядом с Ван Хельсингом и сказал:

"Ах, ну что же, бедняжка, наконец-то ей покой. Это конец!"

Он ответил ко мне и сказал с серьезной оценкой:

"Не так; увы! не так. Это только начало!"

Когда я определил его, что он имеет в виду, он только покачал головой и ответил:

"Мы пока ничего не можем сделать. Ждать и смотреть."

ГЛАВА XIII

ДР. ДНЕВНИК СЬЮАРДА - продолжение .

Похороны были проведены на следующий день, чтобы Люси и ее мать могли быть похоронены вместе. Я выполнил все отвратительные формальности, и вежливый гробовщик доказал, что его сотрудники были поражены - или благословлены - чем-то от его собственной подобострастной обходительности. Даже женщина, прошедшая последние обряды над усопшим, отмеченная мне доверительно, по-братски профессионально, когда вышла из камеры смертников:

- Из нее получается очень красивый труп, сэр. Это большая вероятность на ней. Не будет преувеличением, что она сделает особенно важным!

Я заметил, что Ван Хельсинг никогда не держался далеко. Это было возможно из-за неупорядоченного положения вещей в домашнем хозяйстве. Родственников под рукой не было; а так как Артур должен был вернуться на следующий день, чтобы попасть на могилу своего отца, мы не смогли известить любого, кто должен был быть приглашен. В сложившихся обстоятельствах Ван Хельсинг и я взяли на себя проверку документов и т.д. д. Он стоял на томе, чтобы самому просмотреть документы Люси. Я выбрал его, почему, потому что боялся, что он получил иностранцем, может быть совсем не известно о требованиях английского законодательства и, следовательно, по незнанию может возникнуть ненужные проблемы. Он ответил мне:

Вы забываете, что я не только врач, но и юрист. Но это не совсем по закону. Вы знали это, когда избегали коронера. бумаги, вроде этой.

Говоря это, он вынул из бумажника записку, которая была у Люси на груди и которую она разорвала во сне.

- Когда вы найдете что-нибудь о подтвержденном, занимающемся делами спокойной миссис Вестенра, запечатайте все ее бумаги и напишите сегодня же вечером. Что касается меня, то я наблюдаю здесь, в комнате, и в старой комнате мисс Люси всю ночь, и я сам ищу, что может быть. Нехорошо, что самые ее мысли попадают в руки незнакомцев".

Я продолжил свою часть работы и еще через час нашел имя и адрес поверенного миссис Вестенра и написал ему. Все бумаги бедняжки были в порядке; были даны четкие указания относительно места захоронения. Ван Хельсинг сказал:

"Могу ли я помочь вам, друг Джон? Я свободен, и если можно, я служу вам.

- У тебя есть то, что ты искал? Он ответил:

"Я не искал какие-то определенные вещи. Я только надеялся найти и нашел все, что там было, - только несколько писем, несколько меморандумов и только что начатый дневник. Но они у меня есть, и мы пока не будем о них говорить. Я увижусь с беднягой завтра вечером и, с его разрешением, употреблю немного.

Когда мы закончили начатую работу, он сказал мне:

- А теперь, друг Джон, я думаю, мы лечь спать. Мы хотим спать, и ты, и я, и отдыхать, чтобы восстановить силы. Завтра у нас будет много дел, но сегодня мы не нужны. Увы!"

Прежде чем свернуть, мы пошли посмотреть на бедную Люси. Гробовщик определенно сделал свою работу хорошо, т.к. Комната была преобразована в маленькую chapelle ardente . Там была дикая природа с потерянными белыми цветами, и смерть была сделана как можно менее отталкивающей. Конец обмотки был уложен на лицо; когда профессор насторожился и перевернул его, мы оба вздрогнули от красоты перед нами, высокие восковые свечи излучали ее свет достаточно, чтобы хорошо заметить. Вся прелесть Люси вернулась к ней после смерти, и прошедшие часы, вместо той жизни, чтобы оставить следы "смачивающихся следов тления", лишь вернули красоту, так что я не мог реагировать на свои глаза, на которые я смотрел. труп.

Профессор выглядел сурово серьезным. Он не любил ее так, как я, и не было его нужды в слезах на глазах. Он сказал мне: "Останься, пока я не повернулся", и вышел из комнаты. Он вернулся с горстью черемши из ящика, ожидавшего в холле, но не открытого, и положил цветы среди других цветов на кровать и вокруг себя. Затем он снял с груди, под воротником, маленькое золотое распятие и приложил его ко рту. Он вернул простыню на место, и мы ушли.

Я раздевался в своей комнате, когда он, предупредительно постукивая в дверь, вошел и тотчас же заговорил:

"Завтра я хочу, чтобы вы принесли мне до наступления ночи набор ножей для вскрытия трупов".

- Мы должны сделать вскрытие? Я посоветовал.

"Да и нет. Я хочу оперировать, но не так, как вы думаете. Позвольте мне сказать вам сейчас, но ни слова другого. Я хочу отрубить ей голову и вырвать сердце. Ах! без дрожи рук и сердца, совершаете операции жизни и смерти, видел, которые любили остальные содрогаться. он будет свободен после похорон отца завтра, и он захочет увидеть ее, увидеть ее . Мы отвинтим крышку гроба и проделаем потом свой компрессор, а все заменим, чтобы никто не знал, кроме нас одних.

"Но зачем вообще это делать? Девушка мертва. Зачем без надобности калечить ее бедное тело? А если в вскрытии нет нужды и пользы от нее никакой, - ни ей, ни нам, ни науке, ни человеческому знанию, - зачем это делать? Без этого он чудовищен".

Вместо ответа он положил мне руку на плечо и сказал с бесконечной нежностью:

"Друг Джон, мне жаль твоего бедного кровоточащего сердца; и я люблю тебя больше, потому что это так кровоточит. Если бы я мог, я бы взял на себя то бремя, которое вы можете взять. Но есть вещи, которые ты не знаешь, но ты узнаешь, и благослови меня за знание, хотя это и неприятные вещи. Джон, дитя мое, ты был моим другом уже много лет, и все же знали ли ты когда-нибудь, чтобы я сделал что-то без уважительной причины? я могу ошибаться - я всего лишь человек; но я верю во все, что я делаю. Разве не по этому поводу вы отправили за меня, когда пришла великая беда? Да! Разве ты не был ранен, даже ужасен, когда я не обнаружил Артуру поцеловать его в значительной степени, хотя она умирала, и вырвала его изо всех сил? Да! И все же вы видели, как она благодарила меня своими воплощающими умирающими глазами, голосом ее тоже таким образом, и она целовала мою грубую старую руку и благословляла меня? Да! И разве ты не слышал, как я клялся ей обещанием, чтобы она так благодарно закрыла глаза? Да!

"Что ж, теперь у меня есть веская причина всего, что я хочу сделать. Вы уже много лет доверяете мне; вы, по всей вероятности, прошли недели, когда встречались такие странные вещи, что у вас могли возникнуть сомнения. Поверь мне еще немного, друг Джон. Если вы мне не доверяете, то я должен сказать, что думаю; а это, пожалуй, нехорошо. И если я работаю - как работу я буду, независимо от того, доверяю или не доверяю, - без моего друга, доверяющего мне, я работаю с нагрузкой на сердце и внешним видом, о! так одиноко, когда мне нужна помощь и мужество, какие только могут быть!" Он сделал паузу и неожиданно: "Друг Джон, нас ждут странные и ужасные дни. Пусть нас будет не двое, а один, дабы мы работали на благое дело. Неужели ты не поверишь мне?"

Я взял его за руку и пообещал ему. Я придержала дверь открытой, когда он ушел, и смотрела, как он вошел в свою комнату и закрыл дверь. Пока я стояла, я увидела, как одна из прошедших молча по коридору - она стояла ко мне сзади, так что не видела меня - и вошла в комнату, где лежала Люся. Зрелище тронуло меня. Преданность так редка, и мы так благодарны тем, кто представляет ее без просьбы к тем, кого мы любим. Вот бедная девушка, отодвинутая в сторону в страхи, которые она, естественно, проповедует перед смертью, чтобы в одиночестве нести стражу у носимых любовниц, которую она любила, чтобы бедная глина не могла оставаться одинокой, пока не будет погребена навеки...

Я, должно быть, спал долго и жестоко, потому что уже рассвело, когда Ван Хельсинг разбудил меня, войдя в мою комнату. Он подошел к моей мисс и сказал:

"Вы можете не общаться о ножах; мы не будем этого делать".

"Почему бы и нет?" Я посоветовал. Ибо его уверенность в том, что у меня сильное впечатление.

- Потому что, - строго сказал он, - уже слишком поздно - или слишком рано. Видеть!" Здесь он поднял маленькое золотое распятие.

- Как, украл, - удивленно спросил я, - раз он у тебя теперь?

- Потому что я получаю их обратно от никчемного негодяя, который их украл, от женщины, которая грабила мертвых и живых. Ваше наказание обязательно придет, но не через меня; она не совсем знала, что делала, и, таким образом, не знала, она только украла. Теперь мы должны ждать.

Он ушел на слово, которое нужно было решить.

Ранний полдень был унылым временем, но в полдень пришел поверенный: мистер Маркуанд из компании "Хулман, сыновья, Маркуанд и Лиддердейл". Он был очень любезен и высоко оценил то, что мы сделали, и снял с нас все заботы о деталях. Во время обеда он сказал нам, что Вестенра с нетерпением ожидала внезапной смерти от своего сердца и привела дела в полный порядок; он сообщил нам, что, за неимением определенного наследственного имущества отца Люси, которое теперь, за неимением прямого потомства, перешло к дальней ветви семьи, все имущество, недвижимое и личное, было полностью оставлено Артуру Холмвуду. Рассказывал нам так много, он продолжал:

"Честно говоря, мы сделали все возможное, чтобы предотвратить такое завещательное противостояние, и в силу закона о непредвиденных обстоятельствах, которые могут оставить ее дочь либо без гроша в кармане, либо не настолько свободы, как следует действовать в отношении супружеского соглашения. В самом деле, мы зашли так далеко, что чуть не столкнулись, потому что она указала нам, готовы ли мы подтвердить ее желание или нет. Конечно, у нас тогда не было другого выхода, кроме как согласиться. Мы должны были объяснить, по логике событий, правильность нашего суждения. Честно говоря, однако, я должен решить, что в этом случае любая другая форма распоряжения сделала бы невозможным исполнение ее желаний. она обнаружила свою дочь раньше, чем последняя стала достоянием, и даже если бы она пережила свою мать всего на пять минут, ее имущество было бы, если бы не было завещания, а завещание было практически невозможно в таких случаях. случай - лечились в смерть ее как при отсутствии завещания. В этом случае владелец Годалминг, хотя и был таким дорогам, не было никаких претензий в мире; и наследники, отдаленные, вряд ли ли отказались бы от своих законных прав из-за сентиментальных соображений в отношении совершенно незнакомого человека. Уверяю вас, мои дорогие господа, я рад результату, совершенно рад.

Он был хорошим парнем, но его радость по поводу одной маленькой части - в которой он был официально заинтересован - столь великой трагедии была наглядным уроком ограниченности сочувственного понимания.

Он не задержался надолго, но сказал, что заглянет позже днем и увидит лорд Годалминга. Его приезд, однако, был для нас настроен на утешение, так как убедил нас, что нам не следует бояться враждебной критики в отношении любых из наших поступков. Артура ждали в течение пяти часов, поэтому он не был арестован до этого случая. Так оно и было на самом деле, теперь в него входят и мать, и дочь. Гробовщик, верный разум, выставил напоказ свое имущество, и на этом месте царила пожарная атмосфера, которая сразу же испортила нам настроение. Ван Хельсинг издал распоряжение прежней договоренности, объяснив, что, поскольку лорд Годалминг прибудет очень скоро, его чувства будут менее мучительными, если он увидит все, что осталось от его невесты, в полном одиночестве. Гробовщик, естественно, был потрясен собственной глупостью и приложил все усилия, чтобы увидеть вещи в том состоянии, в котором мы помнили свою значимость, так что, когда Артур явился, его чувства, которые мы могли избежать, были спасены.

Бедняга! Он озабоченно отчаянно грустным и сломленным; даже его крепкая мужественность, плавность, несколько уменьшилась под напряжением сильных испытанных эмоций. Я знал, что он был искренне и преданно принадлежащему своему отцу; и потерять его, да еще в такое время, было для него горьким ударом. Со мной он был как всегда приветлив, а с Ван Хельсингом был мило вежлив; но я не мог не видеть, что с каким-то ним принуждением. Профессор тоже заметил это и жестом велел мне его поднять наверх. Я так и сделал и оставил его у двери комнаты, так как обнаружил, что он хотел остаться с ней наедине, но он взял меня за руку и по входу, хрипло предположил:

- Ты тоже любил ее, старина; она рассказала мне все об этом, и в ее сердце не было лучшего друга, чем ты. Я не знаю, как отблагодарить вас за все, что вы для себя сделали. Я еще не могу думать..."

Тут он вдруг не выдержал, обнял меня за плечи и положил мне голову на грудь, восклицая:

"О, Джек! Джек! Что мне делать! Вся жизнь, кажется, ушла от меня все сразу, и мне не для чего жить на всей свете".

Я утешал его, как мог. В таких случаях мужчинам не нужно много выражений. Пожатие рук, сжатие рук на плече, всхлип в унисон - все это выражение сочувствия, дорогого сердцу мужчины. Я стоял и молчал, пока его рыдания не стихли, а потом тихо сказал ему:

- Подойди и посмотри на нее.

Вместе мы подошли к кровати, и я поднял газ с ее лица. Бог! какая она была красивая. Каждый час увеличивал ее красоту. Меня это несколько испугало и поразило; а что касается Артура, то заволновался и в конце концов содрогнулся от сомнения, как от лихорадки. Наконец, после долгой паузы, он сказал мне уважаемый шепотом:

- Джек, она действительно мертва?

Я с грустью уверил его, что это так, и вернулся, - ощущение, что такое острое ощущение не должно было жить ни на мгновенье, чем я мог помочь, - что часто случалось, что после смерти лица смягчались и даже превращались в них юная красота; что это было особенно так, когда смерть предшествовала каким-либо острым или продолжительным страданиям. Это, очевидно, совершенно рассеяло все сомнения, и, постояв в речи время на коленях возле дивана и глядя на любовно и долго, он отвернулся. Я сказал ему, что это должно быть до свидания, так как гроб должен быть приготовлен; поэтому он вернулся, взял ее мертвую руку в свою и поцеловал ее, наклонился и поцеловал ее в лоб. Он ушел, нежно оглядываясь через плечо на себя, когда кончал.

Я оставил его в гостиной и сказал Ван Хельсингу, что он попрощался; поэтому последний пошел на кухню, чтобы люди гробовщика продолжали приготовление и завинтили гроб. Когда он снова вышел из комнаты, я рассказал ему о вопросе Артура, и он ответил:

"Я не удивлена. Только что я сам на мгновение усомнился!

Мы все вместе обедали, и я видел, что бедняга Арт старался изо всех сил. Ван Хельсингл весь обед; но когда мы закурили сигары, он сказал:

"Господин--"; но Артур прервал его:

- Нет, нет, не то, ради бога! еще нет, в возникновении случае. Простите-с: я не хотел обидеть; это только потому, что моя потеря была совсем недавно".

Профессор очень ласково ответил:

"Я использовал это имя только потому, что сомневался. Я не должен называть вас "мистер". и я полюбил тебя - да, мой милый мальчик, любить тебя - как Артура.

Артур протянул руку и тепло взял руку старика.

- Хотите Называйте меня как, - сказал он. "Я всегда надеюсь, что у меня будет титул". Позвольте мне сказать, что у меня не хватает слов, чтобы поблагодарить вас за вашу доброту к моей бедной дорогой. Он помолчал немного и продолжал: - Я знаю, что она поняла вашу доброту еще лучше, чем я; и если я был тогда груб или как-либо недоволен, то вы так поступили, - вы помните, - профессор профессор, - вы должны простить меня.

Он ответил с серьезной добротой:

"Я знаю, что тебе было трудно полностью доверять мне тогда, потому что доверять такому насилию, нужно понимать; и я полагаю, что вы не - что вы не можете - доверять мне сейчас, потому что вы еще не понимаете. И, возможно, будут еще времена, когда я захочу, чтобы вы доверились, когда вы не сможете - и не сможете - и еще не должны понять. Но настанет время, когда доверие ко мне будет полным и совершенным, и вы поймаете, как если бы все его просиал сам солнечный свет. Тогда ты благословишь меня от начала и до конца ради себя самого, ради других и ради той дорогой, которую я поклялся построить".

-- И в самом деле, в самом деле, сэр, -- горячо сказал Артур, -- я во всем вам доверяю. Я знаю и верю, что у тебя очень благородное сердце, и ты был ее другом. Вы должны делать то, что вам нравится.

Профессор пару раз откашлялся, как будто наконец собираясь заговорить, и сказал:

- Могу я спросить вас кое о чем сейчас?

"Безусловно".

- Вы знаете, что миссис Вестенра оставила вам все свое имущество?

"Нет, бедняжка; Я никогда не думал об этом".

- Так как это все, вы имеете право распоряжаться своим разумом. Я хочу, чтобы вы разрешили мне прочитать все документы и письмо мисс Люси. Поверьте, это не праздное любопытство. У меня есть мотив, который, будь уверен, она бы купила. У меня они все здесь. Я взял их прежде всего, чем мы обнаружили, что все твое, чтобы не коснулась их чужой руки, чтобы чужой глаз не заглянул в ее душу. Я охраняю их, если можно; даже вы можете их еще не видеть, но я буду хранить их в безопасности. Ни одно слово не должно быть потеряно; и в свое время я обратил их вам. Я прошу, это трудно, но ты сделаешь это, не так ли, ради Люси?

Артур сказал сердечно, как и прежде:

"Доктор. Ван Хельсинг, вы можете сделать, что. Я предлагаю, что, говоря это, я реализую то, что мой дорогой друг на рынке бы. не буду беспокоить вас вопросами пока не придет время".

Старый профессор встал и сказал:

- И ты прав. Будет боль для всех нас; но это не будет всякой боли, и эта боль не будет последней. И нам, и тебе, а больше всего тебе, мой милый мальчик, вероятность пройти через горькую воду, прежде чем мы доберемся до сладкой. Но мы должны быть храбры сердцем и бескорыстны и осуществить свой, и все будет хорошо!"

В ту ночь я спал на диване в комнате Артура. Ван Хельсинг вообще не лег спать. Он ходил в обход и вперед, как наблюдательный патрульный дом, и никогда не упускал из наблюдения, где Люси лежала в гробу, усыпанная цветками черемши, от обнаружения улавливания лилии и розы исходил тяжелый, непреодолимый запах в ночи.

Журнал Мины Харкер.

22 сентября. - В поезде до Эксетера. Джонатан спит.

Кажется, только вчера была сделана последняя запись, а между тем сколько времени между тем в Уитби и во всем мире до меня Джонатан отсутствовал и никаких известий о нем; а теперь замужем за Джонатаном, Джонатаном, адвокатом, компаньоном, богатством, мастером своего дела, мистером Хокинсом мертвым и погребенным, Джона утана еще одно нападение, которое может ему навредить. Когда-нибудь он может спросить меня об этом. Все идет вниз. Я заржавел в своей стенографии - посмотрите, что происходит с нами неожиданное процветание, - так что, может быть, было бы лучше снова освежить ее, упражняясь...

Служба была очень простой и очень опасной. Там были только мы и служащие, один или два его друга из Эксетера, лондонский агент и джентльмен, представляющий сэру Джона Пакстона, президента Объединенного юридического общества. Джонатан и я обнаружил, что наш лучший и самый дорогой друг ушел от нас....

Мы вернулись в город спокойно, сев на автобус до Гайд-Парк Корнер. Джонатан подумал, что мне будет интересно зайти ненадолго в Роу, и мы сели; но там было очень мало людей, и было грустно и безлюдно видеть столько пустых стульев. Это судьба, которую мы думаем о пустом стуле дома; поэтому мы встали и пришли по Пикадилли. Джонатан держал меня за руку, как делал в старые добрые времена, когда я еще не пошел в школу. Я обнаружил, что это очень неприлично, потому что ты не можешь в течение нескольких лет обучать этикету и приличиям других девушек без того, чтобы педантизм этого немного не укусил тебя; но это был Джонатан, и он был моим мужем, и мы не знали никого, кто бы нас видел - и нам было все равно, если бы они видели - так что мы пошли дальше. Я смотрел на очень красивую девушку в большой шляпе с колесом от телеги, сидящей в магазине Виктории возле Гильяно, когда я любовница, как Джонатан схватил меня за руку за так сильно, что причинил мне боль, и сказал себе под нос: "Боже мой!" Я всегда беспокоюсь о Джонатане, потому что, что какой-нибудь страх нервный припадок может снова расстроить его; поэтому я быстро повернулся к нему и решил, что его беспокоит.

Он был очень бледен, и глаза его, естественно, вылезли из орбиты, когда он смотрел то ли в ужасе, то ли в изумлении на высоком, худощавом человеке с крючковатым носом, черными усами и остроконечной бородой, тоже который наблюдал за хорошенькой девушкой. Он посмотрел на него так неожиданно, что не одного из нас, и поэтому я хорошо разглядел. его лицо не было хорошим лицом; это были жесткие, и жестоко, и чувственно, и его большие белые зубы, которые казались еще белыми, потому что его губы были мягкими красными, были заострены, как у животного. Джонатан продолжал смотреть на него, пока я не испугался, что он заметит. Я боялся, что он может заболеть, он выглядел таким свирепым и противным. Я определил Джонатана, почему он встревожен, и он ответил, очевидно, думая, что я знаю об этом столько же, сколько и он: "Ты видишь, кто это?"

- Нет, дорогая, - сказал я. "Я не знаю его; это?"

- Это сам человек!

Бедняжка, видимо, чего-то испугалась, очень сильно испугалась; Я верю, что если бы у него не было меня, на котором я мог бы опереться и поддержать его, он бы утонул. Он продолжал смотреть; из магазина вышел мужчина с неожиданным пакетом и отдал его даме, которая уехала. Темноволосый не сводил с ней глаз, и, когда карета подъехала к Пикадилли, раскрывается за ней в том же дополнении и подзвал карету. Джонатан продолжал смотреть вслед и сказал как бы самому себе:

- Я думаю, это граф, но он помолодел. Боже мой, если это так! Боже мой! о Господи! Если бы я только знал! если бы я только знал!" Он так огорчал себя, что я боялся удерживать его мысли на этом предмете, задавая ему какие-либо вопросы, поэтому я промолчал. Я тихо отвел его, и он, держа меня за руку, легко кончил. Мы прошли еще немного потом, а вошли и посидели немного в Грин-парке. Это был жаркий осенний день, и в тенистом месте нашлось удобное сиденье. Через несколько минут, когда Джонатан посмотрел в никуда, глаза Джонатана закрылись, и он тихо заснул, положив голову мне на плечо. Я думал, что это лучшее, что может быть или его, чтобы не беспокоить его. Минут через двадцать он проснулся и довольно весело сказал мне:

"Почему, Мина, я спала! О, простите меня за такую грубость. Приходи, и мы где-нибудь выпьем чаю". Он, видимо, совсем забыл о темном незнакомце, как в своей болезни, он забыл все, что напомнил ему этот эпизод. Мне не нравится это впадение в забвение; это может возникнуть или развиться травма головного мозга. Я не должен спрашивать его, опасаясь, что причиню больше вреда, чем пользы; но я должен как-то узнать факты его поездки на поезде. Боюсь, пришло время, когда я должен открыть этот сверток и узнать, что там написано. О, Джонатан, я знаю, ты простишь меня, если я сделаю что-то не так, но это ради твоего же блага.

Потом. - Печальное во всех отношениях возвращение домой - дом, в котором нет милой души, которая была так добра к нам; Джонатан все еще бледен, и у него кружится голова из-за легкого рецидива болезни; а теперь телеграмма от Ван Хельсинга, кто бы он ни был:

- Вы будете огорчены, обнаружены, что миссис Вестенра умерла пять дней назад, а Люси умерла позавчера. Оба были похоронены сегодня.

О, какое богатство печали в нескольких словах! Бедная миссис Вестенра! бедная Люси! Ушли, ушли чтобы, никогда к нам не вернуться! И бедный, бедный Артур, потерявший в своей жизни такую сладость! Да поможет нам Бог передачи наши беды.

Дневник доктора Сьюарда.

22 сентября. - Все кончено. Артур вернулся в Ринг и взял с собой Куинси Морриса. Какой молодец Куинси! В глубине души я верю, что он так же сильно страдал из-за смерти Люси, как и любой из нас; но он выдержал это, как моральный викинг. Если Америка действительно сможет разводить таких мужчин, она действительно сможет управлять мировой державой. Ван Хельсинг лежит, отдыхая, готовясь к путешествию. Он уезжает в Амстердам сегодня вечером, но говорят, что возвращаются завтра вечером; что он только хочет сделать некоторые приготовления, которые могут быть осуществлены только лично. он должен остановиться у меня, если сможет; он говорит, что у него есть работа в Лондоне, которая может привлечь внимание время. Бедняга! Боюсь, что сломало даже его железную силу. Я видел, что все время он хранил себя каким-то ужасным образом. Когда все было кончено, мы стояли рядом с Артуром, который, бедняга, говорил о своем мастере в операции, когда его кровь была перелита в вены его Люси; Я видел, как лицо Ван Хельсинга то белеет, то багровеет. Артур был с говоря, что с тех пор он чувствовал себя так, как будто они действительно были женатами и что она была его женой глазами в Бога. Никто из нас не сказал ни слова о других Артур и Куинси вместе пошли на станцию, а мы с Ван Хельсингом пришли сюда. В тот момент, когда мы остались одни в вагоне, он впал в очередную истерику. С тех пор он отрицает, что это была истерика, и показывает на том, что это всего лишь его чувство юмора, проявляющееся в очень ужасных условиях. Он смеялся до слез, и мне пришлось выпустить штормы, чтобы никто не увидел нас и не осудил; а потом он плакал, пока он снова не рассмеялся; и смеялись и плакали вместе, как женщина. Я старался быть с ним суровым, как с женщиной в данных задержания; но это не было никакого результата. Мужчины и женщины так различны в проявлениях эмоциональной силы или слабости! Потом, когда его лицо снова стало тяжелым и строгим, я его задал, почему он так веселится и почему именно в такое время. Его ответ был характерен для самого себя: он был логичен, убедителен и загадочен. Он сказал:-

- Ах, вы не понимаете, друг Джон. Не думай, что я не грущу, хоть и смеюсь. Видите, я плакал, даже когда смех душил меня. Но не думай больше, что мне все жалко, когда я плачу, потому что на смех он приходит точно так же. Держите всегда при тот себе смех, который стучится в вашу дверь и говорит: "Можно войти?" это не настоящий смех. Нет! он король, и он приходит, когда и как хочет. Он никого не спрашивает; он не выбирает подходящее время. Он говорит: "Я здесь". Вот, например, я сокрушаюсь сердцем из-за этой милой девицы; Я отдаю за свою кровь, хотя я стар и измучен; Я отдаю свое время, свое умение, свой сон; Я позволяю другим страдальцам хотеть этого, чтобы у меня было все. И все же я могу смеяться над ее могилой - смеяться, когда глина с лопаты пономаря падает на ее гроб и говорит: "Удар! стук! к моей сердцу, пока кровь не потечет с моей щеки. Мое сердце обливается кровью из-за этого бедного мальчика - этого дорогого мальчика, так что в возрасте моего собственного мальчика я была так счастлива, что он жив, и с мебелью же смотрю и смотрю. Вот, теперь ты знаешь, почему я так люблю его. И все же, когда он говорит вещи, которые задевают сердце моего мужа и завозят сердце моего отца тосковать по иммунитету, как ни к какому другому мужчине, даже к тебе, Джон, инфекции мы более суровы в опыте, чем отец и сын. - и все же даже в такой момент Король Смех приходит ко мне и кричит и мычит мне в ухо: "Вот я! а вот и я! Кровь не собирается, танцуя и Покади немного су nshine, который носит с собой к моей щеке. О, друг Джон, это странный мир, печальный мир, мир, полный страданий, горя и беда; и все же, когда приходит Король Смех, он заставляет всех танцевать под свою мелодию. Кровоточащие сердца, кости костей церковного двора и обжигающие слезы - все танцуют вместе под музыку, которую он издает своим безулыбным ртом. И поверь мне, друг Джон, что он хороший и добрый. Ах, мы, мужчины и женщины, похожие на веревки, натянутые от напряжения, которые натянуты нас в разных сторонах. Затем приходят слезы; и, как дождь на веревках, они обнаруживаются, пока, возможно, напряжение не слишком большое, и мы не сломаемся. Но Король Смех пришел, как солнечный свет, и снова снял напряжение; и мы готовы продолжать наш труд, как бы он ни был".

Я не хотел ранить, что он не видит его мысли; но, так как я еще не понял причины его смеха, я его определил. Когда он ответил мне, лицо сделалось его суровым, и он сказал совсем другим тоном:

"О, это была мрачная ирония всего этого - эта прекрасная дама, украшенная цветами, которая казалась такой прекрасной, как жизнь, пока мы один за другим не задумывались, действительно ли она умерла; она содержится в том мраморном доме на этом пустынном кладбище, где исследовались многие из ее родственников, лежащих там с участием, которые любили ее и которую искали; и этот священный колокол, говорящий "Пошлина! потеря! потеря! так грустно и медленно; и эти святые мужи в белых ангельских одеждах, притворяющиеся, что читают книги, но все время не отрывающие взгляда от страниц; и все мы с поникшей головой. И все для чего? Она умерла; так! Это не?"

- Ну, хоть убей меня, профессор, - сказал я, - я не вижу во всем этом ничего смешного. Почему, изложить головоломку сложнее, чем раньше. Но даже если отпевание было шуточным, как быть с беднягой Артом и его бедой? Ведь его сердце просто разрывалось.

Разве он не говорил, что вливание его крови в ее вену сделало ее действительно его невестой?

- Да, и это была милая и утешительная идея для него.

"Совершенно так. Но была трудность, друг Джон. Если это так, то как быть экспертами? Хо, хо! Тогда эта милая девица полиандристка, а я с моей бедной женой умершей для меня, но живой по церковному закону, хоть и без ума, весь пропал, - даже я, верный муж уже не жены, двоеженец ".

- Я тоже не понимаю, в чем здесь шутка! Я сказал; и я не был особенно доволен им за такие слова. Он положил руку мне на плечо и сказал:

"Друг Джон, простите меня, если мне больно. Я предпочитаю чувствовать себя не другим, когда оно ранило, а только тебе, мой старый друг, которому я могу доверять. Если вы со тогда, когда мне хочется смеяться; если бы вы могли сделать это, когда смех пришел; Если бы вы могли сделать это сейчас, когда Король Смех упаковал свою корону, и все, что с ним связано, - понимание, что он исчез далеко-далеко от меня и на долгое-долгое время, - может быть, вы бы пожалели меня больше всего на свете . все."

Я был тронута нежностью его тона и выбран, почему.

"Потому что я знаю!"

И теперь мы все рассеяны; и многие долгие дни одиночества будут сидеть над упомянутой крышей с задумчивыми крыльями. Люси лежали в могиле своих родственников, в роскошном доме смерти на уединенном кладбище, вдали от многолюдного Лондона; где воздух свежий, и солнце восходит над Хэмпстед-Хилл, и где дикие цветы объясняются сами по себе.

Так что я могу закончить этот дневник; и только Бог знает, начну ли я когда-нибудь еще. Если я это сделаю или даже открою это снова, это будет иметь дело с другими людьми и другими темами; начало здесь, в конце, где рассказывается романтика моей жизни, чем прежде я вернусь, взяться за нить моей жизни, я говорю с грустью и без надежды:

"ФИНИС".

"Вестминстерская газета", 25 сентября.

ТАЙНА ХЭМПСТЕДА.

О крестности Хэмпстеда в настоящее время захвата были серии событий, которые, кажется, происходят по линии, параллельным тем, которые обнаруживают составителей заголовков, таких как "Кенсингтонский ужас", или "Женщина с ножом", или "Женщина". Внезапно". оправдания сходятся в том, что они были с "дамой-блуфером". что "девушка-блуфер" ожидала его на прогулку, остальные подхватили эту фразу и использовали ее как повод. Некоторые из наших карикатуристов, возможно, говорят о том, что лучше урока иронии гротеска, сравнивая реальность и картину. в этих представлениях на свежем берегу . Наш корреспондент наивно говорит, что Эллен Терри не может быть так обаятельно привлекательна, как некоторые из этих неряшливых маленьких детей притворяются - и даже воображают себя - худеют.

Однако, возможно, у этого вопроса есть и серьезная сторона, так как некоторые из детей, да и все, кого пропустили ночью, были слегка разорваны или ранены в горло. Раны, которые существуют, могут быть обнаружены или обнаружены, и, хотя они могут быть обнаружены, они имеют большую значимость, они имеют большую значимость, имеют свою собственную структуру или метод. Полиции отделений было показано внимательно следить за бродячими детьми, особенно в очень ограниченном возрасте, в Хэмпстед-Хит и его окрестностях, а также за любой бездомной собакой, которая может быть поблизости.

"Вестминстерская газета", 25 сентября.

Экстра Спец.

ХЭМПСТЕДСКИЙ УЖАС.

ЕЩЕ ОДИН РЕБЕНОК ТРАВМИРОВАН.

"Леди Блуфер".

Мы только что получили известие, что еще один ребенок, пропавший осознанной личностью, был обнаружен только поздно утром под кустом дрока на части Шутерс-Хилл в Хэмпстед-Хит, которая, возможно, менее посещаема, чем другие части. У него такая же же недооценка в горле, как и в других случаях. Он был очень слаб и выглядел очень заметным. У него тоже, когда он был частично отреставрирован, была общая история о том, как его заманила "леди-блуфер".

ГЛАВА XIV

ЖУРНАЛ МИНЫ ХАРКЕР

23 сентября . - Джонатану лучше после ночи ночи. Я так рада, что у него много работы, потому что это от его мыслей от ужасных мыслей; и о, я рад, что теперь он не отягощен ответственностью своего нового положения. Я знал, что он будет доверять себе, и теперь я горжусь тем, что Джонатан поднимается на вершину своего продвижения и во всем идет в ногу с возложенными на него обязанностями. Он будет отсутствовать весь день допоздна, потому что сказал, что не может обедать дома. Моя работа по дому сделана, так что я возьму его иностранный журнал, запрусь у себя в комнате и буду читать его...

24 сентября . Вчера ночью меня не захватило духу писать; эта терри Письмо о Джонатане меня так расстроило. Бедный дорогой! Как он, должно быть, страдал, правда ли это или только воображение. Интересно, есть ли в этом хоть доля правды? У него воспалился мозг, и он написал все эти ужасные вещи, или у него была какая-то причина для всего? Я полагаю, что никогда не узнаю, потому что я не осмеливаюсь открыть эту тему... И все же тот человек, которого мы видели вчера! Он казался совершенно уверенным в нем... Бедняга! Я полагаю, это похороны расстроили его и вернули его на какой-то ход мыслей... Он сам во все это верит. Помню, как в день нашей свадьбы он сказал: Придти на меня, чтобы вернуться в горькие часы, во сне или бодрствовании, в безумии или в здравом уме". Кажется, во всем этом есть какая-то нить преемственности... Этот страшный граф едет в Лондон... Если это случилось, и он приехал в Лондон со своими кишащими миллионами... Это может быть торжественный долг; и если оно придет, мы не должны уклоняться от него... Я буду готов. Я получу свою пишущую машинку в тот же час и начну переписывать. мы будем готовы к другим глазам, если вдруг. И если это необходимо; Тогда, возможно, если я буду готов, бедняга Джонатан не будет огорчен, потому что я могу говорить за него и никогда не позволять ему общаться или волноваться из-за этого. Если когда-нибудь Джонатан полностью преодолеет нервозность, он, возможно, захочет узнать мне обо всем, и я могу задать вопросы и узнать кое-что, и посмотреть, как я могу его утешить.

Письмо Ван Хельсинга миссис Харкер.

" 24 сентября.

( Уверенность )

"Уважаемая госпожа,-

"Я прошу вас извинить меня за то, что я пишу, потому что я совсем друг, что отправил вам печальное известие о смерти Люси Вестенра. По милости лорда Годалминга я получил возможность читать ее письма и документы, поскольку меня глубоко беспокоят наиболее жизненно важные вопросы. В них я нахожу несколько писем, из которых видны, какие хорошие друзья были и как вы ее любители. О, госпожа Мина, эту любовь умоляю вас, помогите мне. Я прошу о благе других - исправить большую несправедливость и устранить многие и ужасные проблемы - которые могут быть более серьезными, чем вы можете представить себе. Может быть, я увижу тебя? Ты можешь доверять мне. Я друг доктора Джона Сьюарда и лорда Годалминга. Я должен держать это в тайне ото всех. Я должен немедленно приехать в Эксетер, чтобы вас увидеть, если вы скажете мне, что я имею честь приехать, а также куда и когда поехать. Прошу прощения, мадам. Я читал ваши письма к бедной Люси и знаю, какая вы хорошая и как отмечает ваш муж; поэтому я прошу вас, если это может быть, не просвещайте его, чтобы не повредить. Еще раз прости меня, и прости меня.

"Ван Хельсинг".

Телеграмма миссис Харкер Ван Хельсингу.

" 25 сентября. - Приезжайте сегодня поездом в четверть одиннадцатого, если успеете. Увидимся в любое время, когда вы позвоните.

"Вильгельмина Харке р."

ЖУРНАЛ МИНЫ ХАРКЕР.

25 сентября. - Я не могу чувствовать себя беспокойно взволнованным, так как приближается время визита доктора Ван Хельсинга, потому что как-то я ожидаю, что он прольет некоторый свет на печальный опыт Джонатана; а так как он лечил бедняжку Люси во время ее последней болезни, то может рассказать мне о ней все. Вот причина его прихода; это касается Люси и ее лунатизма, а не Джонатана. Теперь я никогда не узнаю настоящей правды! Какой я глупый. Этот ужасный журнал завладевает моим ужасным воображением и окрашивает все в какой-то свой цвет. Конечно, о Люси. Эта привычка вернулась к бедняжке, и та ужасная ночь на скале, должно быть, сделала ее больной. Я почти забыл в своих делах, как она была больна после этого. Шейлз? Она рассказала ему о своем приключении во сне на утесе и о том, что я все об этом английском; и теперь он хочет, чтобы я рассказал ему то, что она знает, чтобы он мог понять. Надеюсь, я поступил правильно, ничего не сказал об этой миссис Вестенра; Я никогда не прощу себе, если какой-нибудь мой поступок, пусть даже отрицательный, причинит вред бедной дорогой Люси. Я также надеюсь, что доктор Ван Хельсинг не станет меня винить; В последнее время у меня было так много беспокойства и беспокойства, что я отражаю, что сейчас не могу больше вынести.

Я полагаю, что крик иногда приносит нам всем пользу - очищает воздух, как и любой другой дождь. Возможно, вчерашнее чтение дневника расстроило меня, а Джонатан ушел сегодня утром, чтобы скрыть от меня целый день и ночь, в первый раз, когда мы расстались после нашей свадьбы. Я очень надеюсь, что дорогой друг позаботится о себе и что ничего не происходит, что произошло бы его расстроить. скоро будет здесь. Я ничего не скажу о дневнике Джонатана, пока он меня не спросит. Я так рада, что могу напечатать свой собственный дневник, так что, если он спросит о Люси, я передам его ему; это избавляет от многих вопросов.

Потом. - Он пришел и ушел. О, какая странная встреча, и как все это кружит мне голову! Я представляю себя как во сне. Все ли возможно, или e даже часть его? Если бы я никогда не прочитал дневник Джонатана, я бы никогда не допустил даже возможности. Бедный, бедный, дорогой Джонатан! Как он, должно быть, страдал. Дай Бог, чтобы все это больше не огорчало его. я постараюсь спасти его от этого; но может быть даже утешением и с помощью ему, хотя это и серьезность и тревога по своим последствиям, уверен, что его глаза, и уши, и мозг не обманули его, и что все это правда. Может быть, это преследует его; что, когда сомнения будут устранены, независимо от того, что - бодрствование или сон - возможно удастся найти истину, он будет более удовлетворен и лучше вероятно потрясение. Доктор Ван Хельсинг, должно быть, хороший человек, а также умный, если он друг Артура и доктора Сьюарда, и если они привезли его из Голландии, чтобы присматривать за Люси. Я показал, увидев его, что он хороший , добрый и благородный. Когда он придет завтра, я спрошу его о Джонатане; и тогда, когда Бог, все эти печали и тревоги могут привести к хорошему концу. Я думал, что хотел бы попрактиковаться в интервью; Друг Джонатана из "Эксетерских новостей" сказал ему, что память - это все в такой работе - что вы должны быть в состоянии точно принять следующее предложение с указанием некоторых, даже если впоследствии вам будут уточнены из них. Это было редкое интервью; Я постараюсь это дословно .

Когда раздался стук, была половина третьей. Я набрался смелости à deux mains и стал ждать. Через несколько минут Мэри открыла дверь и объявила: Ван Хельсинг."

Я встал и поклонился, и он подошел ко мне; мужчина средней полноты, крепкого телосложения, с расправленными плечами назад, широкой, глубокой грудью и хорошо сбалансированной шеей на туловище, как голова на шее. Положение головы сразу бросается в глаза как показатель и мысли силы; благородная, хорошего размера, голова широкая, большая за ушами. На гладко выбритом лице виден твердый квадратный подбородок, большой, решительный, подвижный рот, нос крупного размера, довольно прямой, но с быстрыми, чувствительными ноздрями, появляются, расширяются по мере того, как растут большие кустистые брови. и рот сжимается. Лоб широкий и тонкий, поднимается почти вверх прямо, а переходит наклоняется назад над двумя широко расставленными выпуклостями или гребнями; такой лоб, что рыжие волосы никак не могут свалиться на него, естественно падают назад и в стороны. Большие, темно-синие глаза широко расставлены, они то быстрые и нежные, то суровые в зависимости от настроения мужчин. Он сказал мне:-

"Миссис. Харкер, не так ли?

- Это была мисс Мина Мюррей? Я снова продолжил.

"Это Мина Мюррей, с которой я е видеть, что это был друг этого бедного милого ребенка Люси Вестенра. Мадам Мина, я пришел из-за мертвых.

"Сэр, - сказал я, - у вас не было больших прав на меня, чем то, что вы были другом и помощником Люси Вестенра". И я протянул руку. Он взял его и ласково сказал:

-- О, мадам Мина, я знал, что другая эта бедной девушки-лилии должна быть хорошей, но мне еще предстояло... -- Он свою учтивым словом закончил поклоном. Я выбрал его, для чего он хочет меня видеть, и тот час же начал:

"Я читал письма к мисс Люси. Простите меня, но я должен был где-то спрашивать, а спросить было не у кого. Я знаю, что вы были с ней в Уитби. Иногда она вела дневник - не удивляйтесь, мадам Мина; это началось уже после того, как вы ушли, и подражало вам, - и в этом дневнике она прослеживает некоторые вещи до лунного томатизма, в котором она записывает, что вы спасли ее. В великом недоумении я прихожу к тебе и прошу тебя из-за твоей доброты Расскажи мне все, что ты можешь вспомнить".

- Думаю, я могу рассказать вам все об этом, доктор Ван Хельсинг.

- А значит, у тебя хорошая память на факты, на детали? С барышнями не всегда так.

- Нет, доктор, но я тогда все записал. Я хочу показать его вам, если".

"О, госпожа Мина, я буду благодарен; вы окажете мне большую услугу. Я не мог устоять перед искушением немного озадачить его - я полагаю, что это вкус настоящего яблока, который все еще остается у нас во рту, - поэтому я протянул ему стенограмму дневника. Он взял его с благодарным поклоном и сказал:

- Могу я прочитать?

- Если хочешь, - ответил я как можно скромнее. Он открыл ее, и на мгновение его лицо потускнело. Потом он встал и поклонился.

- О, вы такая умная женщина! он сказал. "Я давно знал, что мистер Джонатан был человеком очень благодарным; но увидишь ли, у его жены есть все хорошие вещи. И неужели вы не так верите мне в честь и так поможете мне, как прочитаете ее для меня? Увы! Я не знаю стенографии. К этому времени моя шутка закончилась, и мне стало почти стыдно; поэтому я взял машинописный экземпляр из своей рабочей корзины и протянул ему.

"Простите меня, - сказал я, - я ничего не мог сделать; но я думал, что вы хотели спросить милую Люси, и, чтобы у вас не было времени ждать - не из-за меня, а потому, что я знаю, что ваше время должно быть драгоценно, - я написал это на пишущей машине для вас ".

Он взял его, и глаза его заблестели. - Ты такой хороший, - сказал он. - А можно я сейчас прочту? Я, возможно, захочу кое-что спросить у вас, когда прочитаю".

"Конечно, - сказал я, - перечитай, пока я заказываю обед; а потом ты планируешь задавать мне вопросы, пока мы едим. Он поклонился, уселся на стул спиной к свету и пошел в бумагу, а я пошел посмотреть после обеда главное для того, чтобы его не беспокоить. Когда я вернулся, то обнаружил, что он торопливо ходит взад и вперед по комнате, его лицо пылает от волнения. Он бросился ко мне и взял меня за обе руки.

"О, мадам Мина, - сказал он, - как я могу сказать, чем я вам обязан? Эта бумага как солнечный свет. Он открывает мне ворота. Я ошеломлен, я ослеплен, от такого количества света, и все же облака каждый раз сгущаются за светом. Но это вы не понимаете, не можете понять. О, но я благодарен вам, вы такая умная женщина. Мадам, - он сказал это очень быстро, - если Авраам Ван Хельсинг сможет сделать что-нибудь для вас или ваших близких, я надеюсь, вы дадите мне знать. Будет с удовольствием и наслаждением, если я буду служить вам как друг; как друг, но все, что я когда-либо научился, все, что я когда-либо мог сделать мог, будет для тебя и тех, кого ты любишь. В жизни есть тьма, и есть свет; ты один из огней. У тебя будет счастливая жизнь и хорошая жизнь, и твой муж будет благословлен в тебе".

-- Но, доктор, вы слишком меня хвалите и... и вы меня не знаете.

"Не знаю вас - я, старый и всю жизнь изучавший мужчин и женщин; Я, обладающий своей специальностью мозг и все, что принадлежит ему, и все, что из него вытекает! И я читал ваш дневник, который вы так хорошо написали для меня и который дышит правдой в каждой строке. Я, прочитавшая твое милое письмо бедной Люси о твоем браке и твоем доверии, не знаю тебя! О, госпожа Мина, хорошие женщины делают всю свою жизнь, и по дням, и по часам, и по минутам такие вещи, которые могут прочитать ангелы; и мы, люди, желающие знать, имеют в себе что-то от ангельских глаз. У вашего мужа благородная природа, и вы тоже благородны, вы доверяете, а доверие не может быть там, где есть подлая природы. А ваш муж - расскажите мне о нем. Он совсем здоров? Вся эта лихорадка прошла, и он силен и бодр?" Я увидел здесь возможность спросить его о Джонатане и сказал:

"Он почти выздоровел, но очень расстроен смертью мистера Хокинса". Он превалирует:

- О, да, я знаю, я знаю. Я прочитал два твоих последних письма. Я продолжал:

- Полагаю, это его перестроило, потому что, когда мы были в городе в прошлый четверг, он испытал нечто вроде шока.

"Шок, а после горячки мозга так скоро! Это было нехорошо. Что это было за шок?"

"Он думал, что видел кого-то, кто вспомнил, что-то опасное, что-то, что относится к воспалению его мозга". И тут все как будто захлестнуло меня в спешке. Жалость к Джонатану, ужас, который проверял, вся страшная тайна его дневника и страха, который с тех пор тяготил меня, - все смешалось. Я полагаю, что у меня была истерика, потому что я бросилась на колени, сделала к нему руки и умоляла его вылечить возрождение моего мужа. Он взял меня за руки и поднял меня, и усадил на диван, и сел рядом со мной; он взял мою руку в свою и сказал мне с такой бесконечной нежностью:

"Моя жизнь бесплодна и одинока и так полна работы, что у меня не так много времени для дружбы; но с тех пор, как меня позвал сюда мой друг Джон Сьюард, я познакомился со столькими хорошими людьми и увидел такое благородство, что появление более, чем когда-либо, - и оно выросло n с моими преклонными годами - одиночество моей жизни. Надежда, не на то, что я ищу, а на то, что еще остались хорошими женщинами, сделать жизнь счастливой, хороших женщин, доказательства и оценка истины может стать хорошим уроком для будущих детей. Я рад, рад, что могу быть вам здесь полезен; если ваш муж заметил, он заметил в пределах моего изучения и опыта. Обещаю тебе, что с радостью сделаю для него все , что в моих силах, - все для, чтобы его жизнь была той и мужественной, а твоя - счастливой. Теперь ты должен поесть. Вы переутомлены и, возможно, перетянуты. Муж Джонатан не хотел бы видеть вас такой бледной; и то, что он любит не там, где любит, не во благо ему. Вы должны есть и улыбаться. Вы рассказали мне все о Люси, и теперь мы не будем говорить об этом, чтобы не огорчать. Я остаюсь сегодня в Эксетере, потому что хочу хорошенько обдумать то, что вы мне рассказали, и, подумав, задам вам вопросы, если можно. И тогда вы также расскажете мне о беде мужа Джонатана, насколько можно понять, но не сейчас. Вы должны поесть сейчас; потом ты мне все расскажешь.

После обеда, когда мы вернулись в гостиную, он сказал мне:

- А теперь расскажи мне все о нем. Когда дело дошло до этого разговора с великим ученым человеком, я начал опасаться, что он сочтет меня дураком Джонатана - несчастным - этот дневник такой странный, - и я не решился вести. Но он был таким милым и добрым, и он смог помочь, и я доверилась ему, поэтому я сказала:

"Доктор. Ван Хельсинг, то, что я должен вам сказать, очень странно, что вы не должны смеяться ни надо мной, ни над моим мужем. Я со вчерашнего дня в каком-то лихорадочном сомнении; вы должны быть добры ко мне и не считать меня глупым из-за того, что я даже наполовину поверил некоторым очень странным вещам. Он успокоил меня своим поведением, а также своими словами, когда сказал:

-- Ах, мой милый, если бы вы только знали, как странно дело, по поводу которого я здесь, вы бы рассмеялись. Я научился не пренебрегать чьей-либо верой, какой бы странной она ни была. я полагаю, что непредвзятость; и не обычные вещи жизни могут закрыть его, а странные вещи, необыкновенные вещи, вещи, которые заставляют сомневаться, безумны они или здоровы".

"Спасибо, спасибо тысячу раз! Вы сняли груз с моего ума. Если допустим, я дам вам почитать газету. Оно длинное, но я его напечатал. Он расскажет вам о моих проблемах и проблемах Джонатана. Это копия его дневника за границей и всего того, что произошло. я не смею что-нибудь сказать об этом; вы прочтете сами и оцените. И тогда, когда я вас увижу, может быть, вы будете очень любезны и скажете мне, что вы думаете.

- Обещаю, - сказал он, когда я отдал ему бумагу. - Я утром, как только смогу, зайду повидаться с вами и с вашим мужем, если позволите.

- Джонатан будет здесь в половине одиннадцатого, и вы должны с нами пообедать и увидеться с ним тогда; Вы можете успеть на скорый поезд в 3:34, который доставит вас в Паддингтон до восьми". Он был удивлен моим знанием поездов навскидку, но он не знает, что я услышал все поезда в Эксетер и из Эксетера, чтобы я мог помочь Джонатану, если он будет спешить.

Вот он взял с собой бумагу и ушел, а я сижу тут и думаю, думаю, не знаю о чем.

Письмо (от руки) Ван Хельсинга миссис Харкер.

" 25 сентября, 6 часов.

"Дорогая госпожа Мина,-

"Я прочитала чудесный дневник вашего мужа. Вы можете спать без сомнений. Как это ни странно и ужасно, это правда ! Я поручусь за это своей жизнью. Это может быть хуже для других; но для него и для вас нет страха. Он благородный малый; и разрешите мне сказать вам по опыту людей, что, кто поступил так, как он, спустившись по этой стене и в ту комнату - да, и войдя во второй раз, - не из тех, кто навсегда пострадает от удара током. Его мозг и сердце в порядке; это я клянусь, чем я даже раньше его видел; так что отдыхай. У меня будет много, чтобы спросить его о других вещах. Я счастлив, что нынче прихожу к вам, потому что я сразу так многому научился, что опять ослепляюсь, ослепляюсь больше, чем когда-либо, и я должен думать.

"Ваш самый верный,

"Авраам Ван Хельсинг".

Письмо миссис Харкер Ван Хельсингу.

" 25 сентября, 18:30

"Мой дорогой доктор Ван Хельсинг, -

"Тысяча благодарностей за твое любезное письмо, которое сняло с меня большую тяжесть. А между тем, если это правда, какие ужасные вещи есть на свете, и что ужас, если этот человек, это чудовище действительно находится в Лондоне! Я боюсь думать. В этот момент, пока я писал, я получил телеграмму от Джонатана, в связи с чем он убывает сегодня в 6:25 из Лонсестона и будет re в 10:18, так что я не буду бояться сегодня вечером. Вместо того, чтобы пообедать с Пожалуйста, приходите к нам на завтрак в восемь часов, если это не слишком рано для вас? Если вы спешите, вы можете уехать на поезде в 10:30, который доставит вас в Паддингтон к 14:35. Не отвечайте на это, так как я буду считать, что, если я не услышу, вы придете к завтраку.

"Поверьте мне,

"Ваш верный и благодарный друг,

"Мина Харкер".

Журнал Джонатана Харкера.

26 сентября. - Думал больше никогда не писать в этом дневнике, но время пришло. Когда я вчера вечером вернулся домой, Мина ему уже приготовила ужин, и когда мы поужинали, она рассказала мне о визите Ван Хельсинга, о том, что она дала два переписанных дневника, и о том, как она беспокоится обо мне. Она показала мне в письме доктора, что все, что я написал, было правдой. Кажется, он сделал из меня нового человека. Сомнение в реальности всего этого повергло меня в ступор. Я чувствовал себя бессильным, в темноте и недоверчивым. Но теперь, когда я знаю , я не боюсь даже графа. Значит, ему все-таки удалось добраться до Лондона, именно его я и видел. Он помолодел, и как? Ван Хельсинг - человек, который разоблачает его и выследит, если он хоть немного похож на то, что говорит Мина. Мы засиделись допоздна и все обсудили. Мина одевается, а я захожу в отель. на несколько минут и показал его....

Думаю, он был удивлен, увидев меня. Когда я вошел в комнату, где он оказался, и обнаружил, он взял меня на должность, по возвращении лицо к свету и сказал после подробного изучения:

- Но мадам Мина сказала мне, что вы больны, что у вас шок. Это было так забавно слышать, как этот добрый старик сговорился с моей женой "мадам Мина". Я предположил и сказал:

"Я был болен, у меня был шок; но ты уже вылечил меня.

"И как?"

- Судя по твоему письму к Мине значимости ночью. Я засомневался, а потом все приняло оттенок нереальности, и я не сказал, что должен верить, даже предположил возможные чувства. Не знаю, должен верить, я не знал, что делать; так что продолжают работать только в том, что до сих пор была рутиной моей жизни. Канавка оказалась мне девушкой, и я не доверял себе. Доктор, вы не знаете, что значит сомневаться во всем, даже в себе. Вы не знаете; ты не мог совместить же бровями, как у тебя. Он казался довольным и со смехом сказал:

Я узнаю больше здесь с каждым часом. Я с таким удовольствием прихожу к вам завтракать; и, о, сэр, вы простите похвалу от старика, но вы счастливы в вашей жене. Мину, поэтому просто кивал и молчал.

"Она - одна из Божьих женщин, созданная Его собственной рукой, чтобы показать нам, мужчинам и другим женщинам, что есть небеса, куда мы можем войти, и что их свет может быть здесь, на земле. Такой верный, такой милый, такой благородный, такой маленький эгоист - а, скажу я вам, много в наше время, такой скептический и эгоистичный. А вы, сэр, я прочел все письма к бедной мисс Люси, и некоторые из них говорят о вас, так что я знаю вас уже несколько дней благодаря знакомству с другими; но я видел твою истинную сущность со вчерашнего вечера. Ты дашь мне свою руку, не так ли? И будем друзьями на всю жизнь".

Мы обменялись рукопожатием, и он был так серьезен и так добр, что я чуть не задохнулся.

- А теперь, - сказал он, - я могу попросить вас еще о помощи? У меня есть великая задача, и в начале она должна знать. Вы можете помочь мне здесь. Можешь рассказать мне, что было до твоего отъезда в Трансильванию? Позже я, возможно, попрошу еще помощи, и другого рода; но поначалу сойдет.

-- Послушайте, сэр, -- сказал я, -- то, что вы должны сделать, касается графа?

"Оно делает", - сказал он.

"Тогда я с вами сердцем и душой. выедете поезде в 10:30, у вас не будет времени их проверить; но я возьму пачку бумаги. Вы можете взять их с собой и прочитать в поезде".

После завтрака я проводил его на вокзал. Когда мы расставались, он сказал:

- Может быть, вы приедете в город, если я пошлю к вам, и возьмете с собой и мадам Мину.

- Мы оба придем, когда ты пожелаешь, - сказал я.

Я ему утренние газеты вчерашние лондонские газеты, и, пока мы разговаривали у окна вагона, ожидая отправления поезда, он перелистывал их. Его глаза случайно уловили что-то в одном из них, "Вестминстерской газете" - я узнал его по цвету, - и он совсем побледнел. Он что-то внимательно читал, кряхтя про себя: "Mein Gott! Майн Готт! Так скоро! так скоро!" Я не думаю, что он вспомнил меня в тот момент. взорвался, и поезд тронулся. Это вернуло его к себе, и он высунулся из окна и взмахнул рукой, крича: "С любовью к госпоже Мине; я напишу, как только реклама".

Дневник доктора Сьюарда.

26 сентября. - Воистину, нет таких вещей, как завершенность. Не прошло и недели с тех пор, как я сказал "Finis", и все же я снова начинаю с чистого листа или, вернее, продолжаю с той же записью. До спортивного дня у меня не было причин думать о том, что делается. Ренфилд стал, во всех смыслах, таким же нормальным, как и всегда. Он уже далеко продвинулся в своем бизнесе с мухами; и он тоже только что начал в паутину; так что он не достал мне хлопот. У меня было письмо от Артура, написанное в воскресенье, и из него я понял, что он прекрасно переносит. Куинси Моррис с ним, и это большая помощь, потому что он сам - бурлящий колодец хорошего настроения. Куинси тоже написал мне строчку, и я слышал от него, что к Артуру начинает возвращаться прежняя жизнерадостность; так что к ним весь мой разум в покое. Что мог же до меня, то я принялся за работу с тем же потоком, который капиталил к ней прежде всего, так что я мог бы сказать справедливо, что рана, оставленная на мне бедной Люси, заживала. Однако теперь все вновь открыто; и это должно быть концом, одному человеку известно. У меня есть идея, что Ван Хельсингинг тоже знает, но он будет издавать только достаточно, чтобы разжечь любопытство. Вчера он уехал в Эксетер и пробыл там всю ночь. Сегодня он вернулся и почти влетел в комнату примерно в половине пятого и сунул мне в вчерашнюю "Вестминстерскую газету".

"Что вы думаете об этом?" - уточнил он, отступая назад и скрестив руки на груди.

Я просмотрел бумагу, потому что действительно не знал, что он имел в виду; но он взял это у меня, инициированные на абзац о детях, которые обманывают в Хэмпстеде. Мне это мало что дало, пока я не наткнулся на отрывок, где описывались небольшие колотые раны на их горлах. Меня осенила идея, и я поднял глаза. "Что ж?" он сказал.

- Как у бедной Люси.

- И что вы об этом думаете?

"Просто то, что есть какая-то общая причина. Что бы ни ранило ее, ранило их. Я не совсем понял его ответ:

"Это верно условноо, но не прямо".

- Что вы имеете в виду, профессор? Я посоветовал. Я был немного склонен легкомысленно отнестись к его серьезности - ведь четыре дня отдыха и избавления от жгучей, мучительной чувствительности действительно помогают восстановлению духа, - но когда я увидел его лицо, это меня отрезвило. Он не выглядел более суровым.

"Скажи-ка!" Я сказал. "Я не могу рисковать мнением. Я не знаю, что думают, и у меня нет данных, на основании которых можно было бы сделать предположения".

- Ты хочешь сказать мне, друг, что не имеет ни малейшего представления о том, от чего умерла бедная Люси? не после всех намеков, данных не только событий, но и меня?

"Нервная прострация после потери большой потери крови".

"А как кровь всплывет?" Я покачал головой. Он подошел ко мне, сел рядом и продолжал:

"Вы умный человек, друг Джон; вы думаете хорошо, и ваш ум смелый; но вы слишком предвзяты. Вы не позволяете своим глазам видеть и вашим ушам слышать, и то, что вне вашей повседневной жизни, не имеет для вас значений. Разве вы не думаете, что есть вещи, которые вы не можете понять, но которые тем не менее связаны; что есть у людей приятные то, чего не нравится другим? Но есть вещи старые и новые, которые нельзя созерцать глазами людей, потому что они знают - или думают, что знают - некоторые вещи, о которых им рассказали другие люди. Ах, виновата наша наука в том, что она хочет все объяснить; а если не заболел, то говорит, что объяснять нечего. Но тем не менее мы каждый день видим вокруг себя рост новых верований, которые считают себя повышенными; и которые все еще только старые, которые притворяются молодыми - как прекрасные дамы в опере. Я полагаю, теперь вы не верите в телесный перенос. Нет? Ни в материализации. Нет? Ни в астральных телах. Нет? Ни в чтении мысли. Нет? Ни в гипнозе...

- Да, - сказал я. "Шарко доказал, что это довольно хорошо". Он получил и получил удовольствие: "Тогда вы довольны. Да? И, конечно, тогда вы понимаете, как это проявляется, и может проследить мысли великого Шарко - увы, его больше нет! - в самой душе пациента, на которого он посмотрел. Нет? В таких случаях, друг Джон, должен ли я считать, что вы просто принимаете факт и довольствуетесь тем, что от посылки до присутствия остается пробелом? Нет? Тогда скажите мне - поскольку я изучаю мозг, - как вы принимаете гипноз и отвергаете чтение мыслей. Позвольте мне сказать вам, друг мой, что сегодня в науке об электричестве ценятся вещи, которые самые люди, которые открыли жизнь, сочли бы нечестивыми, а сами не так давно были бы сожжены как волшебники. В жизни всегда есть загадки. Почему Мафусаил прожил девятьсот лет, а "Старый Парр" - стодесят шесть миллионов, а бедная Люси, с кровью четырех мужчин в ее бедных жилах, не могла прожить и дня? Ибо, если бы она прожила еще один день, мы могли бы спасти ее. Знаете ли вы все тайны жизни и смерти? Можно ли сказать, почему среди одних людей высокого качества животных, а в других нет? Можете ли вы сказать мне, почему, когда другие пауки умирают маленькими и скоро, этот великий паук веков жил в башне старой испанской церкви и рос и рос, пока, спустившись, не смог пить масло из всех церковных ламп? Может ли вы сказать мне, почему в пампасах, да и в других случаях летучие мыши прилетают ночью, вс обнаруживают вены крупного рогатого скота и лошади и высасывают их вены; как на некоторых островах западных морей растут летучие мыши, которые увеличены днями висят на деревьях, и те, кто видел, описывают как гигантские орехи или стручки, и что, когда матросы спят на палубе, от того, что жарко, слетают вниз на них, а потом... потом утром находят мертвых, белых, как и мисс Люси?

- Боже мой, профессор! - сказал я, вскакивая. -- Вы хотите сказать, что Люси укусила такую летучую мышь? и что могло произойти здесь, в Лондоне, в девятнадцатом исследовании? Он махнул рукой, призывая к тишине, и продолжал:

"Можете ли вы сказать мне, почему черепахи живут дольше, чем поколение людей; почему слон продолжает и продолжает, пока не увидит динамики; и почему попугай никогда не умирает только от укуса кошки или собаки или другие жалобы? Можете ли вы сказать мне, почему люди во все времена и во всех странах верят, что есть немногие, которые живут всегда, если они им богаты; что есть мужчины и женщины, которые не могут умереть? Все мы знаем - потому что наука подтвердила этот факт, - что были жабы, запертые в скалах находящихся летающих, запертые в одной такой маленькой дыре, которая измеряла их только с юности мира. Может ли вы узнать меня, как индийский факир может заставить себя умереть и быть погребенным, и могила его запечатать, и засеяна кукурузой, и кукуруза пожата, и ее скосят, и посеют, и снова пожнут, и потом придут люди и заберут несломанную печать и что там лежит индийский факир, не мертвый, но восставший и скрывающийся среди них, как прежде?" Тут я его прервал. Я был сбит с толку; он так заполнил мой разум своими необычными странностями и возможными невозможными свойствами природы, что мое воображение загорелось. У меня было смутное представление, что он преподает мне какой-то урок, как когда-то проводил в своем кабинете в Амстердаме; но тогда он говорил мне это, чтобы я мог все время иметь в виду предмет мысли. Но теперь я был без этой помощи, но я хотел следовать за ним, поэтому я сказал:

"Пр профессор, позвольте мне снова быть вашим любимым учеником. Расскажите мне тезис, чтобы я мог использовать ваши знания, когда вы встречаете. В настоящее время я мысленно перехожу от точек к ощущениям, как кризисов, а здравомыслящий человек следует за идеями. Я проявляю себя новичком, бредущим по болоту в тумане, прыгающим с кочки на кочку в слепом усилии двигаться дальше, не естественным, куда я иду".

"Это хороший образ", - сказал он. "Ну, я вам скажу. Мой тезис таков: я хочу, чтобы вы поверили".

- Во что верить?

"Верить в то, чего ты не можешь. Позвольте мне проиллюстрировать. Однажды я слышал об американце, который дал такое определение вере: "та способность, которая позволяет нам верить в то, что, как мы знаем, не соответствует действительности". Во-первых, я следую за человеком. Он имел в виду, что мы должны быть непредвзятыми и не позволять маленькой истине сдерживать натиск большой правды, как маленький камень сдерживает железнодорожный вагон. Мы используем маленькую правду. Хороший! Мы держим его, и мы ценим его; но все-таки мы не должны позволять считать себя всей правдой во Вселенной".

"Тогда вы хотите, чтобы я не обнаруживал возможности обнаружения восприимчивости моего ума в отношении какого-то странного вопроса. Я правильно понял твой урок?

"Ах, ты по-прежнему мой любимый ученик. Это стоит научить вас. Теперь, когда вы захотели понять, вы сделали первый шаг к пониманию. Значит, вы думаете, что эти маленькие дырочки в детских горлах проделал тот же, кто проделал дырку в Люси?

- Думаю, да. Он встал и с помощь

"Тогда вы ошибаетесь. О, если бы это было так! но увы! нет. Хуже, намного, намного хуже".

- Ради бога, профессор Ван Хельсинг, что вы имеете в виду? Я плакал.

Он с отчаянным жестом бросился на стул и поставил локти на закрытое столовое лицо руками, и говорил:

- Их сделала мисс Люси!

ГЛАВА XV

ДР. ДНЕВНИК СЬЮАРДА - продолжение .

На какое-то время я владел чистым гневом; как будто он при жизни ударил Люсю по лицу. Я сильно ударил по столу, поднялся и сказал ему:

"Доктор. Ван Хельсинг, ты сошел с ума? Он поднял голову и посмотрел на меня, и как-то нежность его лица сразу меня успокоила. - Был бы я! он сказал. "Безумие было легко переносить по сравнению с такой правдой. О, мой друг, зачем, по-вашему, я зашел так далеко, зачем так долго говорил вам такую простую вещь? Было ли это потому, что я ненавижу тебя и ненавидел всю свою жизнь? Было ли это потому, что я хотел причинить тебе боль? Хочешь ли я, теперь так поздно, отомстить за то время, когда ты спасешь мне жизнь, и от страшной смерти? Ах нет!

-- Простите меня, -- сказал я. Он продолжал: --

- Друг мой, это потому, что я хотел быть нежным, разговаривая с тобой, потому что я знаю, что ты любил эту милую даму. Но даже пока я не ожидаю, что вы поверите. Так трудно сразу принять какую-либо абстрактную истину, что мы усомниться в ее возможности, если всегда признаем в ее "нет"; еще труднее принять столь печальную конкретную истину, да еще такую, как мисс Люси. Сегодня вечером я иду, чтобы найти это. Ты смеешь пойти со мной?

Это ошеломило меня. Человек не любит доказывать такую истину; Байрон исключен из разряда ревности.

- И правда ту правду, которую он больше всего ненавидел.

Он увидел мое колебание и сказал:

"Логика простаты, раз никакой логики бедного, прыгать с кочки на кочку в туманном болоте. Если это неправда, то доказательство будет облегчением; в случае если не повредит. Если это правда! Ах, это ужас; но очень опасайтесь, чтобы помочь моему делу, миссии в этом есть некоторая потребность в вере. Пойдемте, я скажу вам, что я предлагаю: во-первых, мы сейчас же пойдем и посмотрим на этого ребенка в больнице. Доктор Винсент из Северной больницы, где, согласно газетам, находится ребенок, мой друг, и я думаю о вас с тех пор, как вы учились в Амстердаме. Он обладает гарантией качества. ентисты увидят его дело, если он не выпустит двух друзей. Мы ничего ему не можем, а только то, что хотим узнать. А потом--"

"А потом?" Он достал из кармана ключ и поднял его. - А потом мы проведем ночь, ты и я, на кладбище, где лежит Люси. Это ключ, который запирает гробницу. Я получил его от гробовщика, чтобы передать Артуру. Сердце мое упало во мне, я почувствовал, что предстоит какое-то страшное испытание. Однако, ничего не мог сделать, поэтому, набравшись смелости, сказал, что нам лучше поторопиться, так как вечер проходит...

Мы нашли детей в семье. Он выспался, поел и в целом почувствовал себя хорошо. Доктор Винсент снял с горла повязку и показал его нам проколы. Не было сомнений в сходстве с теми, что были на горле Люси. Они были меньше, а края выглядели свежее; это все. Мы определили Винсента, что он их написал, и он ответил, что это, должно быть, был укус какого-нибудь животного, может быть, крысы; но, со своей стороны, он был склонен думать, что это была одна из летучих мышей, находящихся так много на северных высотах Л. ондон. "Из стольких безобидных особей, - сказал он, - может быть какой-нибудь дикий экземпляр с юга более зловредного вида. Какого моряка, возможно, удалось достичь одного, и ему удалось убежать; или даже из Зоологического сада молодняк мог вырваться на свободу, или быть выращенным там от вампира. Такие вещи случаются, знаете ли. Всего десять дней назад вылез волк, и, как предполагается, его проследили в этом прикреплении. Всю неделю после этого дети играли только в Красную Шапочку на пустоши и в каждой переулке в этом месте, пока не появился этот пугал "девушка-блуфер", с тех пор с ними был настоящий праздник. Даже эта бедняга, прошедшая сегодня, указанная у няни, может ли ему уйти. Он сказал, что хочет поиграть с "блуферной дамой".

- Надеюсь, - сказал Ван Хельсинг, - что, отправляя домой ребенка, вы предупредите его родителей, они тщательно следили за ним. Эти фантазии сбиться с пути очень опасны; и если бы остался ребенком еще на одну ночь, это, вероятно, было бы фатальным. Но в любом случае, я полагаю, вы не отпустите его на несколько дней?

"Конечно, нет, по случаю, на неделю; длиться, если рана не зажила".

Мы принимаем к рассмотрению больше времени, чем мы рассмотрели, и солнце уже село, чем мы достигли. Когда Ван Хельсинг увидел, как темно, он сказал:

"Спешить некуда. Это более поздно, чем я думал. Пойдем, поищем где-нибудь, где можно поесть, а потом пойдем своей дорогой".

Мы обедали в "Замке Джека Строу" вместе с небольшими толпой велосипедистов и другими, которые были очень шумными. Около десяти часов мы выехали из гостиницы. Было очень темно, и рассеянные фонари создали тьму. больше, когда мы когда-то были за пределами их индивидуального радиуса. Профессор, очевидно, отметил дорогу, по которой мы должны были идти. , продолжение он продолжал без воздействия; но, что касается меня, я был в полной путанице относительно местности. По мере того, как мы шли дальше, мы встречали все меньше и меньше людей, пока, наконец, не были удивлены, когда встретили даже патруль конной полиции, посещавший свой обычный пригородный обход. Наконец мы выдержали стены церковного двора, которые перелезли. Мы обнаружили, что это было очень темным, и все это имеет место быть таким странным - мы гробницу Вестенры. Профессор взял ключ, открыл скрипучую дверь и, отступив назад, вежливо, но совершенно бессознательно, жестом пригласил меня идти впереди себя. В этом предложении была восхитительная ирония, в вежливости отдали предпочтение в таких случаях. Мой спутник быстро появился за мной и осторожно прикрыл дверь, точно убедившись, что замок откидной, а не пружинный. В последнем случае мы должны были быть в плохом положении. Потом порылся в сумке и, достав спичечный коробок и осколок свечи, стал зажигать. Гробница в дневное время, увитая свежими цветами, выглядела достаточно мрачной и ужасной; но теперь, несколько дней спустя, когда цветы повисли вялыми и мертвыми, их белые пятна превратились в ржавчину, а их зеленые - в коричневые; когда паук и жук снова заняли свое привычное господствующее положение; когда обесцвеченный от времени камень, скрытая пылью известковый раствор, ржавое сырое железо, потускневшая латунь и помутневшее серебрение давали слабый отблеск свечи, эффект был более жалким и грязным, чем можно было образовать. Он непреодолимо выражает мысль о том, что жизнь - животная жизнь исчезает - не единственная вещь, которая может пустить.

Ван Хельсинг системно препровождается своим делом. Держать свечу так, чтобы можно было прочесть таблички гроба, и держать ее так, чтобы сперма капала белыми пятнами, которые застывали при соприкосновении с металлом, он убедился, что гроб Люси находится в нем. Еще один обыск в его сумке, и он достал вертлюжок.

"Чем ты планируешь заняться?" Я посоветовал.

"Открыть гроб. Вы еще должны быть убеждены. Тотчас же он начал выкручивать винты и, наконец, снял крышку, обнажив свинцовую оболочку под ней. Зрелище было почти слишком для меня. обнаружено, что это было таким же преступлением для мертвой, как если бы она сорвала с собой одежду во сне при жизни; Я даже взял его за руку, чтобы остановить. Он только сказал: "Вот увидишь", - и, опять порывшись в сумке, достал малюсенький лобзик. Внезапный винт через поводок быстрым ударом вниз, что предполагало меня вздрогнуть, он проделал маленькое отверстие, которое, однако, было достаточно большим, чтобы пропустить острие пилы. Я ожидал спешки газа от трупа недельной давности. Мы, доктора, наблюдали наши опасения, должны были привыкнуть к таким вещам, и я попятился к двери. Но профессор ни на минуту не останавливался; он отпилил пару футов одной стороны свинцового гроба, потом поперек и вниз по другой стороне. Взяв край свободного края, он загнул его обратно к изножью гроба и, подняв свечу в отверстие, жестом мне, показал я воздействие.

Я подошел и рассмотрел. Гроб был пуст.

Это, конечно, было для меня неожиданностью и сильно потрясло меня, но Ван Хельсинг был непреклонен. Теперь он был более чем когда-либо уверен в своей позиции и осмелел приступить к выполнению своей задачи. "Теперь ты доволен, друг Джон?" он определил.

Я выбрала, как во мне пробудилась вся упорная аргументированность моей природы, когда я ответил ему:

"Я доволен тем, что тело Люси не в том гробу; но это доказывает только одно".

- А что это, друг Джон?

"Что его там нет".

"Это хорошая логика, - сказал он, - насколько это возможно. Но как вы, как вы можете объяснить, что его там нет?

- Возможно, похититель тел, - предположил я. - Кто-то из людей гробовщика мог украсить его. Я обнаружил, что говорю глупость, и все же это была единственная реальная причина. Профессор вздохнул. "Ах хорошо!" - сказал он. - У нас должно быть больше доказательств. Пойдем со мной."

Он снова надел крышку гроба, собрал все вещи и положил их в мешок, задул свет и поставил свечу тоже в мешок. Мы открыли дверь и вышли. За нами он закрыл дверь и запер ее. Он вручил мне ключ со словами: "Оставишь? Вам лучше быть уверенным. Я рассмеялся - это был не очень веселый смех, должен, - и жестом попросил его не останавливаться. -- Ключ -- ничто, -- сказал я. "могут быть дубликаты; да и вообще нетрудно взломать такой замок. Он ничего не сказал, но положил ключ в карман. Затем он сказал мне наблюдать за одним наблюдателем церковного двора, а он будет наблюдать за другим. Я занял место за тисом и увидел, как его темная фигура двигалась, пока стояла между ними надгробия и не скрыла ее деревья от моего взгляда.

Это было одинокое бдение. Сразу после того, как я занял свое место, я услышал, как далеко прошли часы двенадцать, а в свое время пришли один и два. Я был озяб, нервничал и злился на профессора за то, что он взял меня с таким поручением, и на себя за то, что пришел. Я был слишком холоден и слишком сонный, чтобы быть внимательным, и недостаточно сонным, чтобы о предать мое доверие, так что я провел тоскливое, жалкое время.

Внезапно, когда я обернулся, мне показалось, что я увидел что-то вроде белых полос, двигавшихся между двумя темными тисами на дальней от могилы внешний вид кладбища; в то же время со стороны профессора от земли отошла темная масса и быстро распространилась к нему. Я тоже переехал; но мне удалось обнаружить надгробия и огражденные гробницы, и я спотыкался о могилы. Небо было затянуто тучами, и где-то далеко запели ранние петухи. Чуть поодаль, за полосой разбросанных можжевеловых деревьев, вскрывшей дорогу к церкви, в приложении гробницы мелькнула белая смутная фигура. Сама гробница была скрыта деревьями, и я не мог разглядеть, куда исчезла фигура. Я узнал о шорох реальных движениях там, где впервые увидел белую фигуру, и, подойдя, обнаружил профессора, держащегося за руки ребенка. Увидев меня, он протянул мне его и сказал:

- Теперь ты доволен?

- Нет, - сказал я агрессивно.

- Разве ты не видишь ребенка?

"Да, это ребенок, но кто приходит сюда его? И он ранен? Я посоветовал.

"Посмотрим", - сказал профессор, и порывом мы пришли из кладбища, неся умершего ребенка одного.

Отошли на французское рассеяние, мы подошли к группе деревьев, зажгли спичку и обнаружили у ребенка горло. На нем не было ни царапин, ни шрама.

- Я был прав? - торжествующе выбранный я.

- Мы как раз вовремя, - с благодарностью сказал профессор.

Теперь нам предстояло решить, что нам делать с ребенком, и мы советовались по этому поводу. Если бы мы отнесли в полицейский участок, нам пришлось бы отчитаться о наших ночных передвижениях; по мере того, как мы должны были сделать какое-то заявление о том, как мы, пришли найти ребенка. Итак, в конце концов мы решили, что отнесем его в Пустошь, а когда наблюдаем приближающегося полицейского, оставим его там, где он не мог не найти его; тогда мы будем искать дорогу домой так быстро, как только возможно. Все хорошо вышло. На краю Хэмпстед-Хит мы услышали тяжелого топотого полицейского и, положив на дорогу, ждали и смотрели ребенка, пока он не увидел его, поминая фонариком туда-сюда. Мы услышали его возглас удивления и молча удалились. По счастливой случайности мы поймали извозчика возле "испанцев" и поехали в город.

я не могу спать ep, поэтому я делаю эту запись. Но я должен постараться поспать несколько часов, так как Ван Хельсинг должен зайти за меня в полдень. Он выбрал, чтобы я поехал с ним в другую экспедицию.

27 сентября. - Было два часа, что мы имели в виду под возможностью для нашей судьбы. Похороны, состоявшиеся в полдень, были закончены, и последние отставшие провожающие лениво удалились, когда, внимательно выглянув из-за купы ольх, мы увидели, что пономарь запирает за собой ворота. Мы знали тогда, что мы были в безопасности до утра, если бы мы хотели этого; но профессор сказал мне, что нам не нужно больше часов, самое большее. Я снова ощутил это острое ощущение реальности вещей, во всяком случае усилие воображения явно неуместным; и я сообщаю о случаях обнаружения следов, которые мы подверглись в нашей нечестивой работе. Кроме того, я почувствовал, что все это было так бесполезно. Каким бы возмутительным ни был открытый свинцовый гроб, чтобы увидеть, действительно ли умерла женщина, умерла почти неделю назад, теперь нормальная верхом безрассудства вновь вскрывать гробницу, когда мы знали по свидетельству собственной точки зрения, что гроб был пуст. Однако я пожаловался и промолчал, потому что Ван Хельсинг был привычку идти своей дорогой, независимо от того, кто возражал. Он взял ключ, открыл хранилище и снова вежливо пригласил меня идти впереди. Место было не таким ужасным, как существенная личность, но о, как невыносимо мерзко выглядело, когда сюда проникло солнце. Ван Хельсинг подошел к гробу Люси, и я растворюсь за ним. Он нагнулся и снова отодвинул свинцовый фланец; а потом меня пронзил шок от удивления и смятения.

Там содержится Люси, как предполагается, такой же, какой мы видели ее в ночь перед похоронами. Она была, если возможно, еще лучезарнее прекрасна, чем когда-либо; и я не мог пройти, что она умерла. Губы были красными, даже краснее прежнего; а на щеках был нежный румянец.

- Это жонглирование? Я сказал ему.

- Теперь ты уверен? - сказал профессор в ответ и, сказав это, прикрыл рукой и так, что я содрогнулся, отдернул мертвые губы и белые зубы.

"Видишь, - продолжал он, - видишь, они стали еще острее, чем раньше. Этим и этим, - и он коснулся одного из клыков и того, что под ним, - маленьких детей можно кусать. Веришь ли ты теперь, друг Джон? Во мне снова проснулась спорная враждебность. Я не мог принять такую ошеломляющую идею, как он предложил; Итак, с попыткой возразить, что мне даже в ту минуту было стыдно, я сказал:

"Она возможно, был сделан здесь со вчерашнего вечера.

"Верно? Это так, и кем?"

"Я не знаю. Кто-то сделал это".

- И все же она мертва уже неделю. Большинство народов в то время не выглядело бы так". У меня не было на это ответа, поэтому я молчал. Ван Хельсинг, видимо, не заметил моего молчания; в случае возникновения, он не выказал ни огорчения, ни торжества. Он долго смотрел на лицо умершей, поднимая веки и глядя в глаза, и еще раз открывая губы и осматривая зубы. Потом он повернулся ко мне и сказал:

"Здесь есть одна вещь, которая различается от всего веса; здесь какая-то двойная жизнь, не такая, как обычная. Ее укусил вампир, когда она была в трансе, ходила сне - о, вы начинаете; ты не знаешь этого, друг Джон, но ты узнаешь все это позже - и в трансе ему лучше всего собраться, чтобы взять еще крови. В трансе она умерла, а в трансе она тоже Не-Мертвая. Так это то, что она отличается от всех других. Обычно, когда Не-Мертвые спят дома, - говоря, он сделал множество взмахов рук, чтобы обозначить то, что для вампира был "домом", - их лица сенсоры, кто они есть, но это было так мило, когда она не Un- Dead она возвращается к спустякам обычных мертвецов. Видите ли, здесь нет злого умысла, и поэтому мне трудно убить ее во сне. Это охладитель моей крови, и до меня начало доходить, что я принимаю теорию Ван Хельсинга; но если она действительно мертва, то какой ужас в мысли ее? Он взглянул на меня и, очевидно, заметил перемену в моем лице, потому что сказал почти радостно:

- А, теперь ты веришь?

Я ответил: "Не дави на меня слишком сильно сразу. Я готов принять. Как ты будешь делать эту чертову работу?

"Я отрублю ей голову, набью ей рот ключом и вонжу кол в ее тело". Меня содрогнуло от мыслей, что я так изуродовал тело женщины, которую любил. Как я и ожидал д. На самом деле я читатель содрогался в предполагаемом этом появлении, этого Не-Мертвого, как его назвал Ван Хельсинг, и ненавидеть его. Возможно ли, что любовь полностью субъективна или полностью объективна?

Ван Хельсинга довольно долго ждал начала своих мыслей, но он стоял, проникаясь в мысли. Вскоре он с вторым захлопнул защелку своего мешка и сказал:

"Я думал и решил, что лучше всего. Если бы я просто расследовал свою склонность, то сделал бы сейчас, в этот момент то, что должно было быть сделано; но есть и другие вещи, которые следуют, и вещи, которые присутствуют раз сложнее тем, что мы их не знаем. Это просто. У нее еще нет жизни, хотя это время; и действовать сейчас означало бы навсегда избавиться от нее. Но тогда может случиться с Артуром, и как мы можем с ним об этом? Если бы вы, которые были в прошлом раны на горле Люси и в будущем в больнице раны, так на детские; если бы вы видели вчерашней пустой и сегодня полной гроб с женщиной, которая не изменилась только для того, чтобы стать еще розовее и красивее за целую неделю после ее смерти, -- если бы вы знали об этом и знали о белой фигуре значимости , которая привела ребенка на кладбище, и все же вы не подтвердили собственные чувства, как я полагаю, что поверит Артур, который ничего не знает об этих вещах? Он сомневался во мне, когда я отнял его у ее поцелуя, когда она умирала. Я знаю, что он простил меня, потому что по какой-то ошибочной идее я сделал что-то, что помешало ему попрощаться, как он должен; и он может подумать, что по какой-то более ошибочной идее эта женщина была похоронена заживо; и что по самой большой деньге мы убили ее. Тогда он возразил, что это мы, заблуждающиеся, убили ее своими идеями; и поэтому он всегда будет очень несчастен. Однако он никогда не может быть уверен; и это хуже всего. И он будет иногда думать, что она, которую он любил, была погребена заживо, и это будет окрашивать его сны ужасами того, что она должна была выстрадать; и снова он подумает, что мы можем быть правы, и что его вовлекаемая была, в конце концов, Не-мертвым. Нет! Я сказал ему раньше, и с тех пор я многому научился. Теперь, когда я знаю, что все это правда, я в сто тысяч раз больше знаю, что он должен пройти через горькие воды, чтобы достичь сладкого. У него, бедняги, должно быть один час, после которого самое небо станет для него черным; тогда мы сможем действовать во благо всем и послать ему мир. Я принял решение. Давайте идти. Вы вернетесь сегодня вечером домой, в лечебную свою жизнь, и проследите, чтобы все было хорошо. Что касается меня, то я проведу ночь здесь, на этом погосте, по-своему. Завтра вечером вы придете ко мне в отель "Беркли" в десять часов. Я также пошлю за Артуром, а также за тем молодого человека из Америки, который сдал свою кровь. Позже у всех нас будет работа. Я дойду с вами до Пикадилли и там победаю, потому что я должен вернуться сюда до захода солнца.

Итак, мы заперли гробницу и ушли, перелезли через стену церковного двора, что было несложно, и поехали обратно на Пикадилли.

Записка, оставленная Ван Хельсингом в его чемодане, отель Беркли, адресованная Джону Сьюарду, доктору медицины.

(Не доставлен.)

" 27 сентября.

"Друг Джон,-

"Я пишу это на случай, если что-то на экране. Я иду один, чтобы посмотреть на кладбище. Мне приятно, что Не-Мертвые, мисс Люси, не уходят сегодня ночью, чтобы завтра вечером она могла быть более нетерпеливой. Поэтому я починю кое-что, что ей не нравится, - ключ и распятие, - и запечатаю дверь гробницы. Она молода, как Не-Мертвый, и прислушается. Более того, это только для того, чтобы предотвратить ее выход; они могут не уговорить ее войти; Не тогда-Мертвые в отчаянии и должны найти линию наименьшего сопротивления, какая бы она ни была. Я буду рядом с солнцем всю ночь от захода до восхода солнца, и если есть что-то, чему можно научиться, я узнаю. За мисс Люси или от нее я не боюсь; но другим, известно, что она Не-Мертвая, теперь имеет право искать ее могилу и находить тот убежище. Он мошенник, как я знаю от мистера Джонатана и от того, как он все это время обманывал нас, играя с нами ради жизни мисс Люси, и мы пострадали; и во многих отношениях В его руке всегда сила двадцать человек; даже мы четверо, отдавшие свою силу мисс Люси, для него тоже все. Кроме того, он может обнаружить своего волка, и я не знаю, что. Так что, если он придет этой ночью, он найдет меня; но никто другой не станет слишком поздно. Но может случиться так, что он не будет стремиться к месту. Нет причин, по которым он должен это делать; его охотничьи угодья полны дичи больше, чем кладбище, где спит Не-Мертвая женщина и наблюдает один старик.

"Поэтому я пишу это на всякий случай... Возьми бумаги, которые при этом, дневники Харкера и остальных, и прочитай их, а потом найди этого великого Не-Мертвого, и отруби ему голову, и сожги его сердце, или вгони кол через него, чтобы мир мог отдохнуть от него.

- Если это так, то прощай.

"Ван Хельсинг".

Дневник доктора Сьюарда.

28 сентября. - Удивительно, что хороший ночной сон может сделать для человека. Вчера я был почти готов принять чудовищные идеи Ван Хельсинга; но теперь они существуют мне зловещими, как надругательство над здравым смыслом. Я не сомневаюсь, что он всему этому верит. Интересно, мог ли его разум стать каким-либо образом расстроенным. Наверняка должно быть какое-то ощутимое присутствие всех этих людей. загадочные вещи. Возможно ли, что Профессор мог сделать это сам? Он так необычно умен, что если бы он согласился с ума, то чудесным образом осуществил бы собственное намерение в отношении какой-нибудь навязчивой идеи. Мне не хочется об этом думать, и действительно, было бы почти таким же чудом, как и предыдущее свойство, что Ван Хельсинг сошел с ума; но в случае возникновения я буду следить за ним надежно. Я могу пролить свет на эту тайну.

29 сентября, утро. ... Прошлой ночью, не арестованной до десяти, Артур и Куинси поступили в комнату Ван Хельсинга; он сказал нам все, что он хотел, чтобы мы сделали, но особенно обращаясь к Артуру, как будто все наши желания были сосредоточены в его. Он начал с того, что надеется, что мы все тоже пойдем с ним, "потому что, - сказал он, - там предстоит рассмотрение серьезного долга. Вас, несомненно, удивило мое письмо? Этот вопрос был адресован уважаемому Годалмингу.

В моем доме в последнее время было так много неприятностей, что я мог бы обойтись без них. Мне тоже было любопытно, что вы имеете в виду. , тем больше мы озадавались, и до сих пор я могу сказать про себя, что я на дереве в отношении любого значения чего бы то ни было.

- Я тоже, - лаконично сказал Куинси Моррис.

-- О, -- сказал профессор, -- тогда вы оба ближе к началу, чем Джон наш начал, нужно пройти долгий путь назад, прежде чем он хотя бы должен начать.

Было очевидно, что он заметил мое возвращение к моему прежнему сомнительному настроению, не говоря ни слова. Затем, повернувшись к другому, он сказал с наибольшей серьезностью:

"Я хочу, чтобы вы случились со мной сегодня вечером, что я считаю хорошим. Я знаю, что много прошу; и когда вы узнаете, что я собираюсь сделать, вы узнаете, и только тогда, сколько. Поэтому я могу просить, чтобы вы могли ожидать меня в темноте, чтобы, хотя потом вы и рассердились на меня, время, -- я не должен скрывать от себя возможность, что это может быть, -- вы ни в чем себя не вините.

- В возникновении случая, это откровенно, - вмешался Куинси. - Я отвечу за профессора. я не совсем понимаю его дрейф, но клянусь, он честен; и этого мне достаточно".

- Благодарю вас, сэр, - с гордостью сказал Ван Хельсинг. - Я сделал себе честь считать вас своим верным другом, и такая поддержка мне дорога. Он протянул руку, которую Куинси пожал.

Артур заговорил:

"Доктор. Ван Хельсинг, я не очень люблю "купить кота в мешке", как говорят в Шотландии, и если это касается моей чести как джентльмена или моей веры как христианина, я не могу сделать этого. Обещание. Если вы можете подтвердить меня, что то, что вы обнаруживаете, не имеет места ни одного из двух, то я полностью даю свое согласие; хоть убей меня, я не могу понять, кто ты клонишь.

"Я принимаю ваше решение, - сказал Ван Хельсинг, - и все, о чем я вас прошу, это для того, чтобы, если вы сочтете необходимым осудить какой-либо мой поступок, вы сначала хорошо его обдумали и были удовлетворены тем, что он не затрагивает ваших оговорок".

"Согласовано!" Артур сказал; "Это справедливо. А теперь, когда могу разливки окончены , я спрашиваю, что нам делать?

- Я хочу, чтобы ты пошел со мной, и пришел тайком на кладбище в Кингстеде.

Лицо Артура вытянулось, когда он сказал в изумленной манере:

- Где похоронена бедняжка Люси? Профессор поклонился. Артур продолжал: "А когда там?"

"Чтобы войти в гробницу!" Артур встал.

"Профессор, вы серьезно? или это какая-то чудовищная шутка? Простите меня, я вижу, что вы говорите серьезно. Он снова сел, но я видел, что он сидел твердо и гордо, как человек, стоящий на своем достоинстве. Наступила тишина, пока он снова не определен:

- А когда в могиле?

"Чтобы открыть гроб".

"Это уже слишком!" - сказал он, сердито вставая снова. "Я готов быть терпеливым во всем, что разумно; но в этом... в этом осквернении могилы... того, кто... -- Он чуть не задохнулся от негодования. Профессор с сожалением обращается на него.

"Если бы я мог добавить тебя от одной боли, мой бедный друг, - сказал он, - Бог знает, я бы сделал это. Но этой ночью наши ноги должны идти по тернистым тропам; или позже, и навсегда, которые, ты любишь, должны ходить по путям пламени!"

Артур поднял глаза с застывшим бледным лицом и сказал:

"Берегитесь, сэр, берегитесь!"

- Не лучше ли было бы выслушать, что я хочу сказать? - сказал Ван Хельсинг. - И тогда ты побывал узнаешь предел моих намерений. Мне продолжать?

- Это справедливо, - вмешался Моррис.

После паузы Ван Хельсинг продолжал, видимо, с усилием:

" Мисс Люси мертва; разве это не так? Да! Тогда с ней не может быть ничего плохого. Но если она не умерла...

Артур вскочил на ноги.

"Боже!" воскликнул он. "Что ты имеешь в виду? Была ли ошибка; ее заживо похоронили? Он застонал от боли, которую не мог смягчить даже надежда.

- Я не говорил, что она жива, дитя мое; Я так не думал. Я нейду пойду дальше, чем скажу, что она может быть Не-Мертвой.

"Не-мертвый! Не живой! Что ты имеешь в виду? Это все кошмар или что это?

"Есть тайны, о людях, которые встречаются только догадываться, которые составляют век за веком, они составляют лишь частично. Поверьте, мы сейчас на грани одного. Но я этого не сделал. Могу ли я отрубить голову мертвой Люси?

"Небеса и земля, нет!" - воскликнул Артур в порыве страсти. "Ни для всего мира я не соглашусь на какое-либо увечье ее мертвого тела. Доктор Ван Хельсинг, вы меня слишком сильно пытаете. Что я тебе сделал, что ты меня так пытаешь? Что сделала эта бедная, милая девушка, что вы хотели обесчестить ее могилу? Ты сошел с ума, если говоришь такие вещи, или я схожу с ума, когда их слушаю? Не смейте больше думать о таком осквернении; Я не дам своего конгресса ни на что, что вы используете. Я обязан охранять ее могилу от посягательств; и, ей-Богу, я это сделаю!"

Ван Хель поднялся с того места, где он все это время сидел, и сказал серьезно и сурово:

- Милорд Годалминг, у меня тоже есть долг, перед другими, долг перед вами, перед мертвыми; и, клянусь Богом, я это сделаю! Все, о чем я прошу вас сейчас, это чтобы вы пошли со мной, чтобы вы смотрели и слушали; и если, когда позже я обращусь с той же долей, вы не реализуете более ревностны к ее исполнению, чем я, тогда - тогда я исполню свою, как бы мне это ни казалось. А потом, следуя желанию вашей светлости, я буду в вашем распоряжении, чтобы дать вам отчет, когда и где вы пожелаете. Его голос немного сорвался, и он продолжал голосовать, полностью:

"Но, умоляю вас, не выходит на меня в гневе. За долгую жизнь поступков, часто были неприятности и которые иногда сжимали мое сердце, которые никогда не использовались таким образом, как теперь. Поверь мне, что если придет время тебе изменить свое мнение обо мне, один твой взгляд сотрет весь этот столь печальный час, мысль я сделаю все, что может человек, чтобы добавить тебя от печали. Просто думай. Ибо зачем мне отдавать себе столько труда и столько печали? Я пришел сюда из своей земли, чтобы сделать все, что в моих силах, хорошего; сначала, чтобы доставить удовольствие моей любимой Джону, а затем помочь милой девушке, которую я тоже полюбил. За нее - мне стыдно так говорить, но я говорю это из доброты - я дал то, что вы дали; кровь моих вен; Я дал, я, кто не был, как ты, ч любовник, но только ее врач и ее друг. Я отдавал ей свои ночи и дни - до смерти, после смерти; и если моя смерть может осуществиться даже сейчас, когда она мертвой Не-Мертвой, она получит ее бесплатно". Он сказал это с очень серьезной, нежной гордостью, и это очень тронуло Артура. Он взял старика за руку и сказал срывающимся голосом:

"О, трудно могу думать об этом, и я не понимаю; но по случаю я пойду с вами и подожду.

ГЛАВА XVI

ДР. ДНЕВНИК СЬЮАРДА - продолжение

Было всего без четверти двенадцать, когда мы перелезли через невысокую ограду на церковный двор. Ночь была темная, изредка проблескивал лунный свет между прорехами рассказывает уч, несущихся по небу. Мы все держались как-то близко друг к другу, Ван Хельсинг немного впереди, ведя нас впереди. Когда мы приблизились к гробнице, я внимательно рассмотрел Артура, потому что боялся, что близость к вреду, обремененному вредными последствиями, расстроит его; но он хорошо держал себя . Я полагаю, что сама тайна быстрого развития каким-то образом действовала против горю. Профессор отпер дверь и, увидев естественное колебание среди нас по разным совокупности, решил проблему, войдя первым сам. Остальные следуют за ним, и он закрыл дверь. Затем он зажег темный фонарь, задействованный на гроб. Артур нерешительно шагнул вперед; Ван Хельсинг сказал мне:

- Ты был со мной здесь вчера. В том гробу было тело Люси?

"Это было." Профессор повернулся к специалистам и сказал:

Он взял отвертку и снова снял крышку гроба. Артур смотрел, очень бледный, но молчаливый; когда крышка была снята, он шагнул вперед. знал, что там был свинцовый гроб, или, в случае возникновения, не думал об этом. - по-прежнему молчал.

Гроб был пуст!

Несколько минут никто не подумал ни слова. Тишину нарушил Куинси Моррис:

- Профессор, я ответил за вас. Твое слово - это все, что мне нужно. Обычно я не стал бы спрашивать о таких - я бы не стал так бесчестить вас, чтобы обнаружить обнаружение; но это тайна, которая превосходит всякую честь или бесчестие. Это ты делаешь?"

- Клянусь вам всем, что для меня свято, что я не снимал и не трогал ее. Случилось вот что: две ночи назад мы с моим другом Сьюардом пришли сюда - с благой целью, поверьте мне. Я открыл тот гроб, который тогда был запечатан, и мы нашли его, как и сейчас, пустым. Потом мы подождали и увидели что-то белое, проходящее сквозь деревья. На следующий день мы пришли сюда днем, и она лежала там. Не так ли, друг Джон?

"Да."

"В ту ночь мы были как раз вовремя. Пропал еще один столь же маленький ребенок, и мы находим его, слава богу, невредимым среди могил. Вчера я пришел сюда до заката, потому что на закате e Un-Dead может двигаться. Я прождал здесь всю ночь, пока не взошло солнце, но ничего не увидел. Скорее всего, это потому, что я положил на зажимы этих дверей, которые Не-Мертвые не выпадают, и другие вещи, которые они избегают. Прошлой ночью не было исхода, так что сегодня перед заходом солнца я забрал свой мозг и другие вещи. И вот мы находим этот гроб пустым. Но потерпите меня. Пока много странного. Жду тебя со мной снаружи, невидимый и неслышимый, и вещи гораздо более странные еще впереди. Итак, - тут он закрыл темную заслонку своего фонаря, - теперь осознан.

Он открыл дверь, и мы прибыли, он прибыл и запер за собой дверь.

Ой! но он казался свежим и чистым в ночном океане после ужаса этого хранилища. Как сладко было видеть, как мчатся облака, и бегущие проблески лунного света между бегущими и бегущими облаками, - как радость и печаль жизни; как сладко было дышать свежим воздухом, не имевшим места смерти и тления; как гуманно видеть красное сияние неба за холмом и слышать вдали приглушенный рев, присутствует жизнь большого города. Каждый по-своему был торжествен и побежден. Артур молчал и, как я видел, старался понять цель и внутренний смысл тайны. Я сам был достаточно терпелив и снова наполовину склонен отбросить сомнения и принять решение Ван Хельсинга. Куинси Моррис был флегматичным человеком, который принимает все, и принимает все в духе хладнокровной храбрости, рискуя всем, что он может положить на кон. Недопустимое свойство курить, он отрезал себе приличную пачку табака и стал жевать. Что касается Ван Хельсинга, то он был занят. Он вынул из своего мешка массу чего-то похожего на мелкие вафельные бисквиты, надежно завернутые в белую салфетку; потом он достал две горсти чего-то беловатого, вроде теста или замазки. Он хорошо раскрошил вафлю и вмешал ее в массу между руками. Потом он взял и, скатав его в плотную полоску, начал вкладывать их в щели между дверью и ее окладом в гробнице. Я был несколько озадачен и, рядом, определил его, что он делает. Артур и Куинси тоже подошли поближе, так как им тоже было любопытно. Он ответил: -

"Я закрываю гробницу, чтобы не жить без возможности входа".

- А то, что ты туда положил, поможет? - предположил Куинси. "Отличный Скотт! Это игра?"

"Это."

"Что это, чем ты пользуешься?" На этот раз вопрос был от Артура. Ван Хельсинг благоговейно приподнял шляпу и ответил:

"Гостья. я бру получить его из Амстердама. У меня есть Индульгенция. Это был ответ, который ужаснул в самых скептических настроениях из нас, и каждый из нас чувствовал, что при наличии такой серьезной цели, как у профессора, цели, которая вследствие этого могла бы быть самым священным для него образом, нельзя не доверять. В почтительном молчании мы заняли отведенные места вокруг гробницы, но потеряли от глаз любого приближающегося. Мне было жаль других, особенно Артура. Я сам был обучен моим прежним посещениям этого наблюдателя ужаса; и все же я, еще час назад отвергший уверенность, ювелирка, как мое сердце упало во мне. Никогда еще гробницы не выглядели дизайнерами призрачно-белыми; никогда ни кипарис, ни тис, ни можжевельник не казались таким воплощением траурного мрака; никогда дерево или трава не колыхались и не шуршали так зловеще; никогда еще ветка не скрипела так таинственно; и никогда не посылал в ночь такого горестного предвестия.

Наступила долгая тишина, большая, ноющая пустота, от профессора пронзительно "С-с-с!" Он используется; а далеко по тисовой аллее мы увидели приближающуюся белую фигуру - смутно-белую фигуру, которая держала на груди что-то темное. Эта фигура была умышленной, и в момент попадания лунного света на массы движущихся облаков и высветил в поразительном виде темноволосую женщину, одетую в могильные погребения. Мы не могли видеть лица, потому что оно было склонено над тем, что мы видели, чтобы быть светловолосым ребенком. Последовала пауза и резкий крик, который издает ребенок во сне или собака, лежащая перед огнем и мечтающая. Мы двинулись вперед, но предупреждающая рука профессора, которую мы сделали в прошлый раз, когда он выступил за тисом, цель нас; а затем, пока мы смотрели, белая фигура снова двинулась вперед. Теперь он был достаточно близко, чтобы мы могли ясно видеть, и лунный свет все еще находится в силе. Мое поглощение сердце похолодело, как лед, и я услышал вздох Артура, когда мы обнаружили черты лица Люси Вестенра. Люси Вестенра, но все же как изменились. Сладость превратилась в непреклонную бессердечную жестокость, а чистота в сладострастную распущенность. Ван Хельсинг вышел, и, повинуясь его жесту, мы все тоже двинулись вперед; мы вчетвером выстроились в ряд перед дверью гробницы. Ван Хель поднял фонарь и нарисовал слайд; в концентрированном свете, падавшем на лицо Люси, мы могли видеть, что губы были багровыми от свежей крови, и что ручей стекал по ее подбородку и окрашивал чистоту ее газонного погребального одеяния.

Мы вздрогнули от ужаса. Я мог видеть по тре такой яркий свет, что даже железный нерв Ван Хельсинга не выдержал. Артур был рядом со мной, и если бы я не схватил его за руку и не поддержал, он бы упал.

Когда Люси - я говорю то, что было перед нами, Люси, потому что оно имело ее форму, - увидев нас, она отпрянула с сердечным рыком, как издает кошка, застигнутая врасплох; затем ее глаза пробежали по нам. глаза Люси по форме и цвету; но глаза Люси нечисты и полны адского огня, а не чистых, нежных глаз, которые мы знали. В этот момент остатки моей любви перешли в ненависть и отвращение; если бы ее тогда убили, я бы сделал это с диким удовольствием. Когда она оказалась, ее глаза вспыхнули нечестивым светом, а лицо осветилось сладострастной походкой. О, Боже, как я содрогнулся, увидев это! Небрежным движением она швырнула на землю черствого, как черт, ребенка, который до сих пор порчала прижимала к своей груди, рыча над ней, как собака рычит на кости. Ребенок резко вскрикнул и застонал. В поступке было хладнокровие, от которого у Артура вырвался стон; когда она подошла к нему с распростертыми руками и шаловливой походкой, он отступил назад и закрыл лицо руками.

Однако она все же подошла и с томной сладостью, грацией сказала:

- Подойди ко мне, Артур. Оставь этих других и приходи ко мне. Мои руки жаждут тебя. Приходи, и мы отдохнем вместе. Иди, мой муж, иди!

В ее тоне было что-то дьявольски сладкое - что-то от покалывания стекла при ударе, - что звенело в мозгу даже у тех, кто слышал слова, требовательные к другому. Что касается Артура, то он, видимо, был зачарован; отведя руки от лица, он широко раскрыл объятия. Она прыгала к ним, когда Ван Хельсинг прыгнул вперед и зажал между собой маленькое золотое распятие. Она вдруг отпрянула от него и с перекошенным лицом, полной ярости, промчалась мимо него, как бы в гробницу.

Однако, оказавшись в футе двух или от двери, она была направлена, как будто остановленная какой-то непреодолимой силой. Затем она повернулась, и ее лицо было видно в ясной вспышке лунного света и при свете лампы, которая теперь не дрогнула из-за железных нервов Ван Хельсинга. Никогда еще я не видел такой сбитой с толку злобы; и я верю, что смертные никогда больше не увидят таких. похожий цвет стал багровым, глаза, казалось, выбрасывали искры адского огня, брови сморщились, как будто складки на теле были кольцами змей Медузы, а прекрасный, окровавленный рот превратился в открытый квадрат, как в масках страсти греков и японцев. Мы увидели это в тот момент.

И так строго полминуты, которые казались вечностью, она удерживается между поднятым распятием и священным закрытием ее путей входа. Ван Хельсинг нарушил молчание, спросив Артура:

"Ответить мне, о мой друг! Должен ли я продолжать свою работу?"

Артур бросился на колени и, закрыв лицо руками, ответил:

"Делай, что хочешь, друг; делай как хочешь. Такого ужаса больше быть не может". и он застонал духом. Мы с Куинси одновременно подошли к тому, чтобы не взять его за руки. Мы могли слышать щелчок закрывающегося фонаря, когда Ван Хельсинг держал его; приблизившись к гробнице, он начал вынимать из щелей часть священной эмблемы, которую он там поместил. Мы все с ужасом и изумлением наблюдали, как увидели, как, когда он отступил, женщина с телесным телом, столь же реально в тот момент, как и наше приобретение, прошло через щель, куда едва ли удалось пройти лезвие ножа. Мы все испытали радостное чувство облегчения, когда увидели, как профессор спокойно восстанавливает шпаклевку по краю двери.

Когда это было сделано, он поднял ребенка и сказал:

"Ну же, друзья мои; мы не можем сделать больше до завтра. В полдень будут похороны, так что все мы придем раньше. Друзья мертвых все уйдут к приезду, и когда пономарь закроет ворота, мы останемся. Есть еще что сделать; но не так, как сегодня вечером. Что же касается этого малыша, то он не так уж и болен, и к завтрашней ночи он будет здоров. Мы оставим его там, где его найдет полиция, как в ту ночь; а потом домой". Подойдя к Артуру, он сказал:

"Мой друг Артур, тебе выпалотяжеле исследование; но после, когда вы оглядываетесь назад, вы видите, как это было необходимо. Ты сейчас в горьких водах, дитя мое. Завтра к этому времени вы, даст Бог, пройдет их и выпьете сладких вод; так что сильно не грусти. До тех пор я не буду просить вас простить меня.

Артур и Куинси поехали со мной домой, и по дороге мы старались подбадривать друга друга. Мы защищаем ребенка в безопасности и устали; поэтому мы все спали или более менее реально сном.

29 сентября, ночь. - Не арестован до двенадцати мы втроем - Артур, Куинси Моррис и я - вызвали профессора. Было обнаружено, что по общему согласию мы все облачились в черный. Конечно, Артур был одет в черный, потому что был в глубоком трауре, но остальные из нас руда это захват. Мы добрались до церковного двора в половине второго и прогулялись, не попадаясь под официальное наблюдение, так что, когда могильщики закончили свою работу и пономарь, полагая, что все ушли, запер ворота, мы получили ставим все себе. У Ван Хельсинга вместо маленькой черной сумки была длинная кожаная, что-то вроде сумок для игр в крикет; это было явно изрядного веса.

Когда мы остались одни и сообщили, как замерли последние шаги на дороге, мы молча, как по приказу, следовали за профессором к могиле. Он отпер дверь, и мы вошли, закрыв ее за собой. Потом он вынул из своего мешка фонарь, который зажег, а также две восковые свечи, которые, когда они зажглись, приклеил, расплавил их концы, к другим гробам, чтобы они давали достаточно света для работы. Когда он снова поднял крышку гроба Люси, мы все взглянули - Артур дрожал, как осина, - и увидел, что тело лежит внутри всей своей посмертной красоте. Но в моем собственном сердце не было любви, кроме, отвращения к тому мерзкому Существу, которое приняло форму Люси без ее души. Артура становилось суровым, когда он смотрел. Вскоре он сказал Ван Хельсингу:

"Это действительно тело Люси или только демон в ее облике?"

"Это ее тело, и все же не оно. Но подождите немного, и вы все увидите ее такой, какая она была и есть".

Лежащая там Люси казалась кошмаром; острые зубы, окровавленный сладкий рот, при виде которого бросается в дрожь, весь плотский и бездуховный вид, казавшийся дьявольской насмешкой над сладкой чистотой Люси. Ван Хельсинг со своей обычной методичностью начал доставать из сумок различное содержимое и раскладывать его наготове. Сначала он вынул паяльник и немного сантехнического припоя, а затем маленькую масляную лампу, которая, зажженная в глубине гробницы, излучала газ, горящий сильно огненно-голубым пламенем; затем его операционные ножи, которые он держал в руках; и последний круглый деревянный кол, около двух с половиной или трех дюймов толщины и около трех футов длины. Один конец его был закален обугливанием в огне и остро заточен. Вместе с этим колом шел тяжелый молоток, каким в домашнем хозяйстве приходится в угольном погребе для разбивания глыбы. Для меня подготовка доктора к работе любого типа стимулирует и бодрит, но эти вещи действуют с некоторым смятением. оба они естественны мужество, и молчал и молчал.

Когда все было готово, Ван Хельсинг сказал:

"Прежде чем мы что-нибудь сделаем, разрешите мне сказать вам вот что; это из знаний и опыта и всех тех, кто отправляется в вооруженные силы немертвых. Когда они становятся такими, с изменением приходит проклятие бессмертия; они не могут умереть, но должны идти век за веком, добавляя новые жертвы и умножая зло мира; все, кто умирает от приобретения немертвых, сами становятся немертвыми и охотятся на себе подобных. И так круг продолжается, как рябь от камня, брошенного в воду. Друг Артур, если бы ты встретил тот, перед смертью бедной Люси; или опять же, значимой личностью, когда ты раскроешь свои объятия, ты со временем умрешь, станешь носферату , как это называют в Восточной Европе, и все время будешь делать больше тех не-мертвых, так заполнили нас с ужасом. Карьера этой несчастной милой дамы только начинается. Те дети, чью кровь она сосет, еще не настолько сильно; но если она будет жить дальше, Не-Мертвая, они все больше и больше расширяют свою кровь и благодаря ее силам над ними приходят к ней; и поэтому она пускает их кровь таким злым ртом. Но если она умрет воистину, то все прекратится; портовые ранки на горле исчезают, и они возвращаются к своим играм, даже не подозревая о том, что было. Но самое благословенное из всех, когда этот ныне Не-Мертвый будет упокоен как настоящий мертвец, тогда душа бедной леди, которую мы любим, снова будет свободна. Вместо того, чтобы творить зло ночью и все более и более унижаться, усваивая его днем, она скрывала свое место с другими Ангелами. Так что, мой друг, это будет благословенная рука для него, которая нанесет удар, который восстановит ее. К этому я готов; но разве среди нас нет никого, кто имел бы большее право? Разве не будет радости думать о грядущем в тишине ночи, когда нет сна: "Это моя рука отправила ее к звездам; это была рука того, кто любил ее больше всего; если бы выбор был за ней? Скажи мне, есть ли среди нас такой?"

Мы все рассмотрели на Артура. Он также видел, что сделали все мы, бесконечную доброту, которая достигается, что его рука должна вернуть нам Люси как святую, а неблагодарную память; он шагнул вперед и сказал храбро, хотя рука его дрожала, лицо было бледно, как снег:

"Мой верный друг, от всего разбитого сердца благодарю тебя. Скажи мне, что мне делать, и я не дрогну! Ван Хельсинг положил руку на его плечо и сказал:

"Храбрый парень! Минута мужества, и дело сделано. Чт Кол должен быть пробит через нее. Это будет страшное испытание - не обманывайтесь в этом, - но это будет только короткое время, и тогда вы обрадуетесь больше, чем велика ваша боль; из этой мрачной могилы вы вышли, как если бы вышли на исходе. Но вы не должны колебаться, когда вы начали. Только подумай, что мы, твои верные друзья, вокруг тебя и что мы все время молимся за тебя".

- Продолжай, - хрипло сказал Артур. "Скажи мне, что мне делать".

"Возьми этот кол в правую руку, приготовься поместить острие к сердцу, а молоток - в правую. Затем, когда мы начнем нашу молитву об умерших - я буду читать, у меня здесь книга, а остальные по цепи за ней - ударьте во имя Бога, чтобы все было хорошо с мертвыми, где мы любим, и чтобы Не-Мертвые скончаться".

Артур взял кол и молот, и, когда он решил действовать, его руки никогда не дрожали и даже не дрожали. Ван Хельсинг открыл свой миссал и начал читать, а мы с Квинси следовали за ним, как могли. Артур приложил острие к сердцу, и, взглянув, я увидел вмятину на белой плоти. Потом ударил изо всех сил.

Существо в гробу корчилось; и ужасный, леденящий кровь визг сорвался с просветых красных губ. Тело тряслось, дрожало и корчилось в диких супердорогах; острые белые зубы скрежетали друг о друге, пока губы не перерезались, а рот не покрылся малиновой пеной. Но Артур никогда не колебался. Он был похож на фигуру Тора, когда его нетревожная рука вздымалась и опускалась, все глубже и глубже вбивая сидящий столб, в то время как кровь из пронзенного сердца хлынула и хлынула вокруг него. Его лицо было застывшим, и в нем, естественно, светилась высокая обязанность; вид его придавал нам смелости, так что наши голоса, естественно, звенели в маленьком своде.

И тогда стали корчи и дрожь тела меньше, и зубы как будто чавкали, и лицо дрожало. Наконец оно замерло. Страшная задача была закончена.

Молоток выпал из рук Артура. Он пошатнулся и упал бы, если бы мы его не поймали. Крупные капли пота возникли у него на лбу, дыхание стало прерывистым. Это было действительно для него ужасным напряжением; и если бы его не заставили выполнить эту задачу, он бы никогда не справился с ней. Несколько минут мы были так увлечены им, что не смотрели в сторону гроба. Однако когда мы это сделали, от одного из нас до другого донесся шепотнного удивления. Мы смотрели так жадно, что Искусство Гур встал, он сидел на земле, и тоже подошел и рассмотрел; и тогда радостный, странный свет осветил его и совсем рассеял лежавший на нем мрака ужаса.

Там, в гробу, содержится уже не та мерзость, которую мы так боялись ненавидеть, что дело о ее вакцинации было предоставлено как привилегия, то, кто имел на это право, но Люси, что мы видели ее при жизни, с ее появлением непревзойденной сладости и чистоты. Правда, там были, как мы видели их в жизни, следы заботы, боли и расточительства; но все они были нам известны, и их правдивость по обнаружению к тому, что мы знали. Все до одного мы столкнулись, что священный покой, который произошел солнечному свету, опирался на изнуренное лицо и теле, был лишь земным знаком и символом спокойствия, которое должно было царить вечно.

Подошел Ван Хельсинг, положил руку на плечо Артура и сказал ему:

- А теперь, Артур мой друг, милый мальчик, разве я не прощен?

Реакция ужасного напряжения наступила, когда он взял руку старика в свою, поднес ее к губам, пожал и сказал:

"Прощен! Да благословит вас Бог, что вы вернули моей дорогой душе ее душу, а мне покой". Он положил руки на плечи профессора и, положив его голову на грудь, мол, время молча плакал, пока мы стояли неподвижно. Когда он поднял голову, Ван Хельсинг сказал:

- А теперь, дитя мое, ты можешь поцеловать ее. Поцелуй ее мертвые губы, если она хотела бы, чтобы ты сделал это, если бы она могла выбрать. Ибо теперь она не ухмыляющийся дьявол - уже не гнусное Существо на всю вечность. Она больше не мертвец дьявола. Она истинная мертвая Божья, чья душа с Ним!"

Артур наклонился и поцеловал ее, а потом мы выпроводили его и Куинси из гробницы; мы с профессором отпилили верхнюю часть кола, оставив его острие в теле. Затем отрезаем голову и набиваем рот ротом. Мы запаяли свинцовый гроб, завинтили крышку гроба и, собрав пожитки, ушли. Когда профессор запер дверь, он отдал ключ Артуру.

На улице воздух был сладкий, светило солнце, пели птицы, и естественно, что вся природа настроена на другой тон. Повсеместно было весело, и весело, и мир, потому что мы сами были в покое по одному поводу, и мы были рады, хотя и с умеренной радостью.

Прежде чем мы удалились, Ван Хельсинг сказал:

"Теперь, друзья мои, один шаг в нашей работе сделан, один из самых мучительных для нас самих. Но остается большая проблема: найти виновника всего этого нашего горя и искоренить. У меня есть подсказки, которые мы производим исследование; но это долгая и трудная проблема, и в ней есть опасность и боль. Вы все не поможете мне? Мы научились верить, все мы - не так ли? А раз так, то не видно ли мы своего долга? Да! Разве мы не обещаем идти до победного конца?"

Каждый по очереди мы взяли его за руку, и обещание было дано. Затем сказал профессор, когда мы тронулись:

"Через две ночи ты встретишься со мной и поужинаешь вместе в семи часах с другом Джоном. я умолю двух других, двух, которых вы еще не знаете; и я буду готов показать всю нашу работу и раскрыть наши планы. Друг Джон, ты пойдешь со мной домой, потому что мне нужно о многом посоветоваться, и ты можешь мне помочь. Сегодня вечером я уезжаю в Амстердам, но вернусь завтра вечером. И тут начинается наш великий квест. Но сначала я должен сказать многое, чтобы вы знали, что делать и чего бояться. Тогда наше обещание будет дано другому заново; Инициация перед нами стоит ужасной задачи, и, как только наши ноги окажутся на орале, мы не должны начинать".

ГЛАВА XVII

ДР. ДНЕВНИК СЬЮАРДА - продолжение

Когда мы прибыли в отель "Беркли", Ван Хельсинг встретил ожидаемую телеграмму:

"Приезжаю на поезде. Джонатан в Уитби. Важные новости. Мина Харкер.

Профессор был в восторге. -- Ах, эта чудесная мадам Мина, -- сказал он, -- жемчужина среди женщин! Она прибывает, но я не могу остаться. Она должна пойти к тебе домой, друг Джон. Ты должен встретить ее на вокзале. Телеграфируйте ее по дороге , чтобы она была готова.

Когда телеграмма была отправлена, он выпил чашку чая; вдобавок он рассказал мне о дневнике, который Джонатан Харкер вел за границу, и дал мне его машинописную процедуру, также а дневник миссис Харкер в Уитби. "Возьми это, - говорит он. помощи", "и хорошо изучите их. Когда я вернусь, вы будете знать все факты, и тогда мы сможем лучше приступить к расследованию. Храните их в безопасности, ищите в них много сокровищ. Вам скоро вся ваша вера, даже вам, пережившим такой опыт, как сегодня. То, что здесь сказано, - он серьезно и серьезно взял руку на пачку бумаги, - может начаться для вас, для меня и для многих других; или это может случиться похоронный звон не-мертвых, которые ходят по земле. Прочтите все, прошу вас, непредвзято; и если вы можете что-то добавить к рассказанной здесь истории, сделать это, потому что это очень важно. Вы вели дневник обо всех странных вещах; разве это не так? Да! Когда мы пройдем через все это вместе, когда встретимся". Потом он приготовился к отъезду и вскоре поехал на Ливерпуль-стрит. Я прибыл в Паддингтон, куда прибыл примерно за пятнадцать минут до прибытия поезда.

Толпа растаяла, как обычно бывает на платформах; Сьюард, не так ли?

- А вы - миссис Харкер! Я ответил сразу; после чего она протянула руку.

- Я узнал вас по описанию бедной дорогой Люси; но... -- Она внезапно остановилась, и ее лицо залил румянец.

Румянец, вспыхнувший на моих щеках, каким-то образом успокоил нас, потому что это был молчаливый ответ на ее собственную. Я получил ее багаж, в котором была пишущая машина, и мы доехали на метро до Фенчерч-стрит, после того, как я отправил телеграмму своей экономке, чтобы она сразу же прибыла в гостиную и спальню для миссис Харкер.

В настоящее время мы прибыли. Она, конечно, пострадала, но я видела, что она не прошла через дрожь, когда мы приехали.

Она сказала мне, что, если позволит, сейчас же придет ко мне в кабинет, так как ей нужно многое сказать. И он Я заканчиваю запись в дневнике жду граммофона, пока ее. До сих пор у меня не было возможности ознакомиться с бумагами, оставленными мне Ван Хельсингом, хотя они принадлежат передо мельчайшими. Я должен заинтересовать ее чем-нибудь, чтобы иметь возможность их услышать. Она не знает, как драгоценно время и какая у нас будет удача. Я должен быть осторожен, чтобы не напугать ее. Вот она!

Журнал Мины Харкер.

29 сентября. - Приведя себя в порядок, я спустился в кабинет доктора Сьюарда. У двери я на мгновенье случился, потому что мне показалось, что я слышал, как он с кем-то разговаривает. Однако, поскольку он уговаривал меня поторопиться, я постучал в дверь и услышал его крик: "Войдите", вошел.

К моему сильному удивлению, с ним никого не было. Он был совершенно один, а на столе напротив него стояло то, что я понял по описанию, как фонограф. Я никогда не видел его и очень заинтересовался.

- Надеюсь, я не дождусь вас, - сказал я. -- Но я остался у двери, когда услышал, как вы разговариваете, и подумал, что с вами кто-то есть.

"О, - ответил он с приходом, - я только заходил в свой дневник".

- Твой дневник? - спросил я его с удивлением.

- Да, - ответил он. "Я держу это в этом". Говоря, он положил руку на фонограф. Меня это очень взволновало, и я выпалил:

"Да ведь это даже лучше стенографии! Могу я услышать, как он что-то говорит?

"Конечно", - с готовностью ответил он и встал, чтобы подготовиться к разговору. Затем он сделал паузу, и на лице его обнаружилось обнаруженное выражение.

-- Дело в том, -- неловко начал он, -- что я храню в нем только свой дневник; а так как это заболевание -- почти полностью -- о моих делах, то это может быть неловко -- то есть я имею в виду... -- Он направлен, и я предположил помочь ему избавиться от смущения: --

"Вы помогли приехать к дорогой Люси в конце. Позвольте мне услышать, как она умерла; за все, что я знаю о ней, я буду очень благодарен. Она была мне очень, очень дорога".

К моему удивлению, он ответил с выражением ужаса на лицемерие:

- Рассказать вам о ее смерти? Не для всего мира!"

"Почему бы и нет?" Я выбрал чрезвычайно тяжелое, чрезвычайное чувство охвата меня. Он снова сделал паузу, и я увидел, что он пытается придумать оправдание. Наконец он пробормотал:

"Видите ли, я не знаю, как выделенную какую-либо партию. часть дневника". Еще в то время, как он говорил, его осенила мысль, и он сказал с бессознательной простотой, другим голосом и с детской наивностью: - Совершенно верно, клянусь боязнью. Честный индеец!" Я не мог не улыбнуться, на что он скривился. "В тот раз я выдал себя!" он сказал. "Но знаете ли вы, что, хотя я вел дневник в течение последних месяцев, мне ни разу не пришло в голову, как я найду в нем какую-то конкретную часть, если захочу его найти?" К этому времени я решил, что дневник, доктор лечившегося Люси, может добавить что-то к совокупности наших знаний об этом сильном Существе, и смело сказал:

- В таком случае, доктор Сьюард, разрешите мне перепечатать его для вас на моей пишущей машине. Онбле поднел даже до смертельной бледенности, когда сказал:

"Нет! Нет! Нет! Ни за что на свете я бы не рассказал вам об этой ужасной истории!"

Тогда это было опасно; моя интуиция была права! На мгновение я задумался, и пока мои глаза бродили по комнате, бессознательно выискивая что-то или возможность помочь мне, они наткнулись на большую пачку машинописного текста на столе. Его глаза поймали мой взгляд и, не задумываясь, раскрываются за ними. Когда они увидели посылку, он понял, что я имею в виду.

- Вы меня не знаете, - сказал я. - Когда вы прочитаете эти бумаги - мой собственный дневник, а также дневник мужа, который я напечатала, - вы узнаете меня лучше. Я не колебался, отдал все свои мысли в этом деле; но, конечно, вы меня не знаете - пока; и я не должен ожидать, что вы до сих пор доверяете мне.

Он, безусловно, человек благородной природы; правовая дорогая Люси была на счет него. Он встал, выдвинул большой ящик, в котором были расставлены по порядку полые металлические цилиндры, вложенные в темный воском, и сказал:

Я не доверял тебе, потому что не должен был знать тебя. Но теперь я тебя знаю; Тогда ты узнаешь меня лучше. Он сам отнес фонограф в мою гостиную и построил его для меня. е; потому что он расскажет мне об одной из сторон подлинного любовного эпизода, одну сторону, которую я уже знаю...

Дневник доктора Сьюарда.

29 сентября. - Я был так этим замечательным замечательным дневником Харкера и еще дневником его жены, что не стал считать ни о чем. Миссис Харкер еще не спустилась, когда служанка объявила об ужине, и я сказал: "Она, наверное, устала; пусть обед подождет час", и я вернусь к своей работе. Я только что закончила дневник миссис Харкер, когда она вошла. Она выглядела мило красивой, но очень грустной, и ее глаза горели от слез. Меня это как-то сильно тронуло. Бог знает! но облегчение от них мне было отказано; и вот вид этих милых глаз, осветившихся недавними слезами, прямо запал мне в сердце. Поэтому я сказал так мягко, как только мог:

- Я очень боюсь, что огорчил вас.

"О нет, не огорчила меня, - ответила она, - но я была вашей тронута горем больше, чем я могу. Это замечательная машина, но это жестокая правда. Он сказал мне, в самом его тоне, твоем больном сердце. Это было похоже на то, как душа взывает ко Всемогущему Богу. больше никто не должен их слышать! Видите ли, я говорю, что это запрещено. Я переписал слова на свою пишущую машинку, и теперь никому больше не нужно слышать биение твоего сердца, как мне".

- Никто никогда не узнает, никогда не узнает, - сказал я тихим голосом. Она положила свою руку на мою и очень серьезно:

- Ах, но они должны!

"Должен! Но почему?" Я посоветовал.

- Потому что это часть ужасной истории, часть смерти бедняжки Люси и всего, что к ней относятся; Мы должны иметь все знания и всю помощь, которую мы можем получить. Я думаю, что цилиндры, которые вы мне дали, содержали больше, чем вы хотели мне сообщить; но я вижу, что в следующем послужном списке есть много света для этой темной тайны. Вы позволите мне помочь, не так ли? Я знаю все до определенных моментов; и я уже видел, хотя ваш дневник привел меня только к 7 сентября, как бедняжка Люси была окружена и как вершился ее ужасный рок. Мы с Джонатаном работали день и ночь с тех пор, как нас увидел профессор Ван Хельсинг. Он уехал в Уитби, чтобы получить больше информации, и он будет здесь завтра, чтобы помочь нам. Нам не нужно иметь никаких секретов среди нас; работая вместе и с абсолютным доверием, мы, безусловно, можем быть сильнее, чем если бы некоторые из нас были в темноте". Она смотрела на меня так сильно y, и в то же время показала такую смелость и отзывчивость в ее отношении, что я тотчас поддалась ее желанию. -- Вы, -- сказал я, -- задайте этот вопрос, как хотите. Господи, простите меня, если я ошибаюсь! Есть ужасные вещи, которые предстоит узнать; но если вы так далеко зашли на пути к смерти бедняжки Люси, я знаю, вы не удовлетворитесь тем, что будете оставаться в неведении. Нет, конец - конец самого - может дать вам блеск следа. Приходите, есть обед. Мы должны укрепить друг друга в том, что ждет нас впереди; у нас есть жестокая и ужасная проблема. Когда поешь, узнаешь остальное, и я отвечу на все вопросы, которые ты спросишь, если есть что-нибудь, чего ты не понимаешь, хотя это было очевидно для нас, присутствовавших".

Журнал Мины Харкер.

29 сентября. - После обеда я пришел с доктором Сьюардом в его кабинет. Он взял свою пишущую машинку. Он усадил меня в удобное кресло, остановил фонограф так, чтобы я мог дотронуться до него, не вставая, и показал мне, как добиться, если я захочу сделать паузу. Потом очень задумчиво сел на стул, спиной ко мне, чтобы я мог быть как можно свободнее, и стал читать. Я приложился к ушам и прислушался.

Когда ужасная история со смертью Люси и... и со всем, что за ней разворачивалось, закончилась, я бессильно откинулся на спинку стула. К счастью, я не склонен к обморокам. Увидев меня, доктор Сьюард вскочил с ужасным восклицанием и, поспешно доставив из шкафа бутылку-футляр, дал мне немного бренди, от которого через несколько минут я несколько пришел в себя. Люси наконец успокоилась, я не думаю, что мог бы вынести это мозг, не устроив сцены . Все это так дико, таинственно и странно, что, если бы я не знал об опыте Джона в Трансильвании, я бы не поверил. Как бы то ни было, я не знал, что должна быть, и поэтому вышла из затруднения, обратившись к тому, чтобы обеспечить-то другому. Я снял крышку с пишущей машинки и сказал доктору Сьюарду:

"Позвольте мне написать все это сейчас. Мы должны быть готовы к приходу доктора Ван Хельсинга. Я отправил телеграмму Джонатану сюда, чтобы он зашел, когда он приедет в Лондон из Уитби. В этом вопросе мы подготовим весь наш материал и разместим каждый пункт в хронологическом порядке, мы многое изготовим. Вы сказали мне, что лорд Годалминг и мистер Моррис тоже приедут. Давайте будем в состоянии сказать ему w когда они приходят". Соответственно, он поставил фонограф на медленный темп, и я начал печатать с начала седьмого цилиндра. Я использовал многообразие и взял три записи дневника, как и все остальные. Было уже поздно, когда я закончил, но доктор Сьюард продолжал свою работу по обходу пациентов; когда он закончил, он вернулся и сел рядом со мной, читая, так что я не чувствовал себя слишком одиноким, пока я работал. Какой он хороший и задумчивый; мир кажется полным хороших людей, даже если в нем есть монстры. Перед тем, как уйти от него, я вспомнил, что Джонатан записал в свой дневник о восстании профессора, прочитавшего что-то в вечерней газете на станции Эксетере; и отнес их к себе в комнату. Я помню, как "Дейлиграф" и "Уитби Газетт", вырезки из тех, что я сделал, помог нам понять ужасные события в Уитби, когда высадил графа Дракулу, поэтому с тех пор я буду получать вечерние газеты и, возможно, получим новый свет. Мне не хочется спать, и работа поможет мне успокоиться.

Дневник доктора Сьюарда.

30 сентября. -Г-н. Харкер прибыл в тюрьму часов. Перед отъездом он получил телеграмму жены. Он необыкновенно умен, если судить по его лицу, и полон энергии. Если этот дневник правдив - а, судя по собственному замечательному опыту, так и случилось, - то он тоже человек с обширными нервами. То, что спуститься в хранилище во второй раз было выдающейся смелостью. Прочитав его рассказ об этом, я был готов встретить хороший образец мужественности, но вряд ли ли тихого, делового того джентльмена, который пришел сюда сегодня.

Потом. - После обеда Харкер и его жена вернулись в свою комнату, и, когда я проходил разговорное время назад, я услышал щелчок пишущей машинки. Им тяжело. Миссис Харкер говорит, что они связываются вместе в хронологическом порядке все задержания у них улики. У Харкера есть письма между грузополучателем ящиков в Уитби и лондонскими перевозчиками, которые взяли их на себя. Сейчас он читает машинописный текст моего дневника, сделанный его женой. Интересно, что они из этого делают. Вот....

Странно, что мне никогда не приходило в голову, что соседний дом может быть тайником графа! Бог его знает, у нас было достаточно зацепок из поведения пациента Ренфилда! Пачка писем, которые были куплены дома, была с машинописью. О, если бы они были у нас, раньше мы могли бы спасти бедную Люси! Останавливаться ; так лежит безумие! Харкер вернулся и снова сопоставляет свой материал. Он говорит, что к обеду они показывают целое связное совокупние. Он думает, что тем временем я должен увидеть Ренфилда, так как до сих пор он был своего рода указателем приходов и уходов графа. Вряд ли я это еще увижу, но когда я доберусь до даты, я полагаю, что увижу. Как хорошо, что миссис Харкер напечатала мои цилиндры! В этом случае мы никогда не смогли бы найти статистику....

Я нашел Ренфилда, безмятежно сидящего в своей комнате со сложенными на груди руками и добродушно улыбающегося. В данный момент он казался самым нормальным из всех, кого я когда-либо видел. Я сел и поговорил с ним на множество тем, которые он трактовал естественно. Он по собственному желанию заговорил о возвращении домой, о чем, как известно, он ни разу не встречал во время своего пребывания здесь. На самом деле, он довольно часто говорил о мгновенной выписке. Я полагаю, что если бы я не поболтал с Харкером и не прочитал письма и даты его вспышек, я был бы готов подписаться за него после краткого наблюдения. Как бы то ни было, я мрачно подозреваю. Все эти вспышки так или иначе были покрыты близостью графа. Что же означает это абсолютное содержание? Может ли быть так, что его инстинкт удовлетворен триумфом вампира? Остаться; он сам зоофаг, и в своем диком бреду у входа в часовню заброшенного дома он всегда говорил о "хозяине". Все это предполагает подтверждение нашей идеи. Однако через время я ушел; мой друг сейчас слишком в здравоохранении уметь, чтобы можно было безопасно задавать ему слишком важные вопросы. Он может начать думать, потом а... Так что я ушел. Я не доверяю этому его спокойному настроению; поэтому я намекнул служителю, чтобы тот внимательно следил за ним и на всякий случай приготовил смирительный жилет.

Журнал Джонатана Харкера.

29 сентября поездом в Лондон. - Когда я получил любовное сообщение мистера Биллингтона о том, что он связал мне любую информацию, которая в силах, я счел за лучшее поехать в Уитби и на месте навести необходимые справки. Теперь я хотел отследить этот ужасный груз графа до своего места в Лондоне. Позднее, возможно, мы сможем выйти на территорию. Биллтон-младший, славный парень, встретил меня на вокзале и отвез дом в своего отца, где было решено, что я должен остаться на ночь. Они гостеприимны, с настоящим йоркширским гостеприимством: дают гостю все и оставляют ему свободу делать все, что ему вздумается. Все они знали, что я был занят и что мое присутствие было недолгим, а мистер Биллингтон в своем кабинете всеобщего обозрения, загружает ящики. Это дало мне почти поворот, чтобы увидеть аг в одном из писем, которые я видел на столе графа его до того, как узнал о дьявольских планах. Все было тщательно продумано, сделано системно и точно. обнаружен, он был готов ко всем обследованиям, которые были случайно поставлены на пути осуществления намерений. Выражаясь американцем, он "не рисковал", и абсолютная точность, с которой выполнялись инструкции, была просто связана с его заботой. Я увидел счет-фактуру и принял решение: "Пятьдесят ящиков обычных земель для использования в экспериментальных целях". Также копия письма Картеру Патерсону и их ответ; оба из них я получил. Это была вся информация, которую мог дать мне мистер Биллингтон, поэтому я пошел в порт и увидел охрану, таможенников и начальника порта. Все они что-то-тоталитаризировали о странном прибытии корабля, которое уже заняло свое место в традиции; но мог не добавить к простому описанию "пятьдесят случаев общей земли". Потом я увидел начальника станции, который любезно познакомил меня с людьми, действительно получившими ящики. Их счет точно совпал с последствиями, и им нечего было добавить, кроме того, что ящики были "главными и смертельно опасными", и что их перестановка - сухая работа. Один из них прибавил, что это жестокая линия, что нет ни одного господина "такого, как вы, сквайр", чтобы показать какое-то последнее их появление в жидкой форме; другой поставил всадника, который вызвал такую жажду, что даже прошедшее время не полностью утолило ее. Излишне добавлять, что перед отъездом я позаботился о том, чтобы навсегда и долженм удалить этот источник упреков.

30 сентября. -ник станции был настолько любезен Начальзен, что соединил меня со своим старым товарищем, начальником станции на Кингс-Кросс, так что, когда я прибыл туда утром, я смог узнать его о прибытии ящиков. Он тоже сразу связал меня с обычными чиновниками, и я увидел, что их подсчет совпал с первоначальным счетом-фактурой. Возможности возникновения ненормальной потребности здесь были ограничены; тем не менее, они были благородно использованы, и снова я был вынужден иметь дело с полученным постфактум .

Оттуда я обратился в центральный офис Картера Патерсона, где меня встретили с симпатичнейшей любезностью. Они привлекли к себе внимание в своем ежедневнике и почтовом журнале и сразу же повысили свою контору на Кингс-Кросс, уточнив подробности. К счастью, мужчины, которые собрались, ждали или работу, и чиновник тотчас отправил их, прислав также через одного из них накладную и все бумаги, связанные с доставкой ящиков в Карфакс. Здесь снова я наблюдаю, что подсчет точно предполагается; люди из носильщиков смогли дополнить скудость, записанную множеством подробностей. Вскоре я обнаружил, что они были покрыты почти исключительно пыльным характером работы, связанной с этой потребностью, порождаемой операторами. Один из мужчин заметил:

- Этот дом, хозяин, самый грязный, в каком я когда-либо был. Бля! но его не трогали сто лет. В том месте была такая густая пыль, что на ней можно было спать, не задние кости; и это место было настолько заброшено, что вы могли бы ощущать в нем запах старого Иерусалима. Но старая часовня - она взяла, вот и взяла! Я и мой приятель, мы боялись, что никогда не выберемся достаточно быстро. Господи, я бы не стал ни меньше, ни фунта ни секунды, чтобы остаться там, пока темно.

Побывав в доме, я вполне мог его встретить; но если бы он знал свои то, что знаю я, он, я думаю, повысил бы условия.

В одном я теперь удовлетворен: все ящики, прибывшие в Уитби из Варны на " Деметре ", благополучно оставлены в старые часы в Карфаксе. Их там должно быть пятьдесят, если ни один из них не был удален с тех пор, как я боюсь из дневника доктора Сьюарда.

Я постараюсь встретиться с возчиком, который забрал ящики из Карфакса, когда Ренфилд напал на них. Следуя этой подсказке, мы можем многому научиться.

Потом. - Мы с Миной проработали весь день и забрали в порядок все бумаги.

Журнал Мины Харкер

30 сентября. - Я так рада, что едва умею сдерживать себя. Я полагаю, что это опасное дело и восстановление его старой раны может пагубно действовать на Джонатана. Я видел, как он уехал в Уитби с таким храбрым лицом, как только мог, но меня тошнило от предчувствия. Однако усилия пошли ему на пользу. Никогда он не был так решен, никогда так силен, никогда так не полонической вулканической энергии, как сейчас. Как сказал тот добрый профессор Ван Хельсинг: у него действительно есть выдержка, и он совершенствует под напряжением, что убило бы более слабую природу. Он вернулся полной жизни, надежды и решимости; у нас все в порядке на сегодняшнюю ночь. Я проявляю себя совершенно диким от возбуждения. Я полагаю, следует жалко любого присутствия, за животными так охотятся, как граф. Вот именно: эта Вещь не человек и даже не зверь. Достаточно есть рассказ доктора Сьюарда о смерти бедной Люси и о том, что раскрывается за ней, чтобы иссякнуть источники жалости в чьем-то сердце.

Потом. - Лорд Годалминг и мистер Моррис прибыли раньше, чем мы ожидали. Доктор Сьюард уехал по делам и взял с собой Джонатана, так что мне их пришлось увидеть. Для меня это была болезненная встреча, потому что она вернула бедняжке Люси все надежды, о том, что она записала всего несколько месяцев назад. Конечно, они слышали, как Люси говорила обо мне, и, по-видимому, доктор Ван Хельсинг тоже "трубил в мою трубу", как возбуждался мистер Моррис. Бедняги, ни один из них не знает, что я знаю все о предложениях, которые они сделали Люси. Они не совсем знали, что сказали или сделали, так как не знали об объеме моих знаний; так что они должны были держаться на нейтральных предметах. Однако я все обдумал и пришел к приходу, что лучшее, что я мог бы сделать, это link их в делах в самый последний момент. Из дневника доктора Сьюарда я знал, что они выглядят при смерти Люси - ее следствие - и что мне не нужно бояться выдать какую-либо тайну раньше времени. Поэтому я сообщила им, как произошло, что я прочитала все бумаги и дневники и что мы с мужем, напечатав их на машинке, что только закончили приводить их в порядок. Я дал экземпляр по экземпляру для чтения в библиотеке. Когда лорд Годалминг взял и перевернул ее - из него получилась неплохая стопка, - он сказал:

- Вы все это написали, миссис Харкер?

Я уверен, и он вернулся:

"Я не совсем понимаю дрейф этого; но вы, люди, все такие хорошие и добрые, и работали так усердно и так энергично, что все, что я могу сделать, это принимают ваши идеи с завязанными глазами и рядом помогают вам. Я уже получил один урок фактов, которые должны быть сделаны его человеком, смиренным до последнего часа жизни. Кроме того, я знаю, что ты любил мою бедную Люси...

Тут он отвернулся и закрыл лицо руками. Я слышал слезы в его голосе. Мистер Моррис с чувствительной деликатностью лишь на мгновение остановился на плече, а затем тихо вышел из комнаты. Я полагаю, что женщины в природе есть что-то, что позволяет мужчине сломаться перед ней и выражать свои чувства с нежной или эмоциональной стороны, не чувствуя, что это унижает его мужское достоинство; собрание, когда лорд Годалминг оказался наедине со мной, он сел на диван и полностью и открыто уступил. я сидела рядом с ним и взял его за руку. Я надеялся, что он не думал об этом раньше, и что если он когда-нибудь подумает об этом позже, у него никогда не будет таких мыслей. Тут я ошибся; Я знаю, что он никогда этого не сделает - он слишком настоящий джентльмен. Я сказал ему, что видел, что сердце разрывается:

- Я любила милую Люси и знаю, чем она была для вас и чем вы были для нее. Мы с ней были как сестры; а теперь ее нет, не разрешишь ли ты мне быть тебе как сестра в твоей беде? Я знаю, какие у тебя были печали, хотя и не могу выделить их. Если сочувствие и жалость могут помочь в твоей горе, не позвольишь ли ты мне оказать ограниченную услугу - ради Люси?

В одно мгновение бедняга был поражен горем. Мне кажется, что все, что он в молчаливое время страдал, тотчас же нашло выход. Он впал в истерику и, подняв отражающие руки, забил ладонями в полнейшей агонии горя. Он встал, а потом снова сел, и его слезы покатились по щекам. Я слышу к неизменной престижности и, не замечая, раскрыла объятия. Всхлипнув, он положил голову мне на плечо и заплакал, как утомленный ребенок, дрожа от волнения.

В нас, женщинах, есть что-то от матери, что побуждает нас возвышаться над более мелкими вещами, когда идет потребление духа; Я обнаружил, как на мне покоилась голова большого этого скорбящего мужчины, как будто это была голова младенчества, которая когда-нибудь могла лежать у меня на груди, и я гладил его по волосам, как он считался моим собственным пациентом. Как все это было странно.

Через какое-то время его рыдания были распространены, и он поднимался с извинениями, хотя и не скрывал своих волнений. Он сказал мне, что за прошедшие дни и ночи - утомительные дни и бессонные ночи - он ни с кем не мог говорить, как должен говорить человек в час печали. Не было женщины, которая могла бы сочувствовать или с которой, благодаря развитию, окружающему его горе, он мог бы свободно говорить. -- Теперь я знаю, как я страдал, -- сказал он, вытирая глаза, -- но я даже еще не знаю -- и никто другой никогда не знает, -- сколь велико ваше сладкое сочувствие ко мне сегодня. со временем я буду знать лучше; и, возможно, мне кажется, что, хотя сейчас я не благодарю, моя благодарность будет расти с моим пониманием. Ты наверняка будешь мне как брат, не так ли, на всю нашу жизнь - ради дорогой Люси?

- Ради дорогой Люси, - сказал я, когда мы пожалели другу руки. - Да, и ради вас самих, - добавил он, - если уважение и благодарность человека когда-либо стоили победы, то сегодня вы захватили мою. Если-нибудь в будущем, когда вам понадобится помощь человека, поверьте мне, вы не позовете напрасно. дай бог чтобы не получилось ч может когда-нибудь прийти к вам, чтобы сломать солнечный свет вашей жизни; но если он когда-нибудь экран, обещай мне, что сообщишь мне. Он был так серьезен, и его печаль была так свежа, что я очаровательна, что это утешит его, и сказал:

"Обещаю."

Проходя по коридору, я увидел, что мистер Моррис смотрит в окно. Он обернулся, услышал мои шаги. - Как Арт? он сказал. Затем, заметив мои красные глаза, он продолжал: "Ах, я вижу, вы утешали его. Бедняга! ему это нужно. Никто, кроме женщин, не может помочь мужчине, когда он в беде сердечной; и некому было утешить его".

Он так мужественно переносил свои беды, что мое сердце обливалось кровью за него. Я видел рукопись в его руке и знал, что, прочитал ее, он поймал, как много я знаю; поэтому я ему сказал:

"Хотел бы утешить всех, кто обладает сердцем. Позволишь ли ты мне быть твоим другом, и ты придешь ко мне за утешением, если оно тебе понадобится? Позже ты узнаешь, почему я говорю. Он увидел, что я серьезно, и, наклонился, мою руку взял и, поднеся ее к губам, поцеловал ее. Это религиозное утешение для такой храброй и бескорыстной души, и я импульсивно наклонился и поцеловал его. Слезы возникли у него на глазах, и на мгновение у него перехватило горло; он сказал совершенно спокойно:

"Маленькая девочка, ты никогда не жалеешь об этой искренней доброте, пока живешь!" Потом он пошел в кабинет к своему другу.

"Маленькая девочка!" - самые те слова, которые он сказал Люси, и о, но он оказался другим!

ГЛАВА XVIII

ДР. ДНЕВНИК СЬЮАРДА

30 сентября. Я вернулся домой в пять часов и наблюдал, что Годалминг и Моррис не только прибыли, но и уже изучили расшифровки различных дневников и писем, Харкер и его замечательная жена раскрыты и упорядочили. Харкер еще не вернулся после визита к перевозчикам, о возврате мне писал доктор Хеннесси. Миссис Харкердала нам чашку чая, и я могу честно сказать, что впервые с тех пор, как я жил в нем, этот старый дом показался мне домом . Когда мы закончили, миссис Харкер сказала:

"Доктор. Сьюард, я могу попросить об инвестициях? Я хочу увидеть вашего пациента, мистер Ренфилд. Дайте мне увидеть его. То, что вы сказали о нем в своем дневнике, меня так интересует! Она выглядела такой привлекательной и такой хорошенькой, что я не мог ей отказать, да и не было никакой причины, почему я должен был бы ей отказать; поэтому я взял ее с собой. Когда я вошел в комнату, я сказал мужчине, что он хотел бы видеть даму; на что он просто ответил: "Почему?"

-- Она ходит по дому и хочет видеть всех в нем, -- ответил я. "О, очень хорошо", сказал он; "пусть она войдет, во что бы то ни стало; но подождите минутку, пока я не приберусь. Его метод уборки был своеобразным: он просто проглатывал всех мух и пауков в коробках, прежде чем я собирал его обратно. Было совершенно очевидно, что он боялся или завидовал какому-то вмешательству. Закончив свое отвратительное дело, он весело сказал: "Пусть дама войдет", - и сел на край своей головы, опустив голову, но подняв веки, чтобы видеть ее, когда она войдет. На мгновение я подумал, что у него может быть какое-то спортивное намерение; Я вспомнил, как тихим он был перед тем, как напал на меня в своем собственном кабинете, и позаботился о том, чтобы ввести так, чтобы я мог сразу схватить его, если он обнаруживается броситься на него. Она вошла в обычную грацию, которая сразу же вызвала уважение к любому заболевшему, обнаружение легкости - одно из показателей, которые безумцы уважают больше всего. Она подошла к нему, мило улыбаясь, и протянула руку.

-- Добрый вечер, мистер Ренфилд, -- сказала она. - Видите ли, я знаю вас, потому что доктор Сьюард мне рассказывал о вас. Он не дал немедленного ответа, но вскоре обнаружился с застывшим хмурым лицом. Этот взгляд сменился изумлением, которое слилось с сомнением; затем, к моему сильному изумлению, он сказал:

- Ты не та девушка, на которой доктор хотел жениться, не так ли? Вы не можете быть, вы знаете, потому что она мертва. Миссис Харкеро мило улыбнулась и ответила:

"О, нет! У меня есть собственный муж, за которого я вышла замуж еще до того, как увидела доктора Сьюарда или он меня.

- Тогда что ты здесь делаешь?

"Мы с мужем останавливаемся в гостях у доктора Сьюарда".

- Тогда не оставайся.

"Но почему нет?" Я подумал, что такой стиль разговора может не понравиться миссис Харкер не больше, чем мне, поэтому присоединился к ней:

- Как ты узнал, что я хочу выйти за кого-нибудь замуж? Его ответ был просто презрительным, данным в паузе, во время которого он перевел взгляд с миссис.

"Что за идиотский вопрос!"

- Я совсем этого не понимаю, мистер Ренфилд, - сказала миссис Харкер, тут же защищая меня. Он ответил ей так же любезно и вежливо. так же, как он выказал мне презрение:

- Вы, конечно, понимаете, миссис. Доктора Сьюарда не только его домочадцы и его друзья, но даже его пациенты, которые, потому что некоторые из них редко встречаются в душевном равновесии, склонны искать причины и следствия. Я обнаружил, что софистические склонности некоторых его обитателей склонны к заблуждениям, не связанным с причинами и незнанием . Я положительно открыл глаза на это новое развитие. Это был мой любимый недостаток - самый ярко выраженный в своем роде, с предметами, которые я когда-либо встречал, - говорящий об элементарной философии и манере изысканного джентльмена. Интересно, присутствие миссис Харкер задело какую-то струну в его памяти? Если эта новая фаза была спонтанной или каким-то образом из-за ее бессознательного исследования, она должна была обладать каким-то редким даром или потребностью.

Мы продолжаем говорить еще на английском языке; и, видя, что он вроде бы вполне разумен, она отважилась, вопросительно посмотрев на меня, как начала, подвести его к его и значимой теме. Я снова был изумлен, он подвергся заражению с беспристрастностью полнейшего сознания; он даже брал себя в пример, когда говорил о некоторых вещах.

"Да ведь я сам являюсь привлечением человека, у которого была странная вера. В самом деле, неудивительно, что мои друзья были встревожены и добавлены на том, чтобы меня взяли под контроль. Кроме того, я воображал, что жизнь есть положительная и вечная сущность, и что, потребляя множество людей существ, как бы ни низко они присутствуют в масштабе творения, можно бесконечно продлевать жизнь. Иногда я придерживался этой веры так сильно, что даже пытался лишить человека жизни. Доктор подтвердит, что однажды я обнаружил его с предстоящей своей жизненной силой последующего слияния с моим собственным телом его жизни благодаря его крови, опираясь, конечно, на библейскую фразу. "Ибо кровь есть жизнь". Хотя, действительно, продавец некого панацеи опошлял трюизм до самого пренебрежения. Не правда ли, доктор? Я был так поражен. трудно было представить, что я видел, как он ел прыгает и летит не за пять минут до этого. Взглянув на часы, я увидел, что должен идти на вокзал, чтобы встретить Ван Хельсинга, поэтому я сказал миссис Харкер, что пора уходить. Она пришла тотчас же, любезно сказав мистеру Ренфилду: "До свидания, и я надеюсь, что встречаю вас часто, под покровительством, более склонностью к вам", на что, к удивлению, он ответил:

"Прощай, мой дорогой. Я молю Бога, чтобы я никогда больше не видел твоего милое лицо. Да благословит Он и сохрани тебя!"

Когда я пошел на станцию, чтобы встретить Ван Хельсинга, я оставил мальчиков позади себя. Бедняга Арт казался веселее, чем когда-либо с тех пор, как Люси впервые заболела, а Куинси больше похож на самого себя, чем на многие долгие дни.

Ван Хельсинг вылетел из кареты с нетерпеливой ловкостью мальчишки. Ончас тот увидел меня и бросил ко мне со словами:

"Ах, друг Джон, как дела? Что ж? Так! Я был занят, потому что я прихожу сюда, чтобы остаться, если вдруг. Все дела со мной улажены, и у меня есть что Вспомнил. Мадам Мина с вами? Да. А ее такой прекрасный муж? А Артур и мой друг Куинси тоже с тобой? Хороший!"

По дороге к дому я рассказал ему о том, что произошло, и о том, как мой собственный дневник. на что профессор прервал меня:

"Ах, эта замечательная госпожа Мина! У нее мужской мозг - мозг, который должен быть у мужчины, будь он очень одаренным, - и женское сердце. Добрый Бог создал ее для достижения цели, поверьте мне, когда Он создал такое хорошее качество. Друг Джон, до сих пор судьба нам с этой женщиной; после сегодняшней этой ночи она не должна иметь ничего общего с таким ужасным делом. Нехорошо, что она так сильно рискует. Мы, мужчины, полны решимости - нет, разве мы не поклялись? - это уничтожение чудовище; но это не часть для женщин. Даже если она не причиняет вреда, ее сердце может подвести ее к стольким и столь же ужасным; и в дальнейшем она может страдать - и наяву от своих нервов, и во сне от своих сновидений. И, кроме одной молодой женщины и недавно вышедшей замуж; когда-нибудь, если не сейчас, можно будет подумать о других вещах. Вы говорите мне, что она все написала, тогда она должна посоветоваться с нами; а завтра она попрощается с этой работой, и мы поедемся одни. Я сердечно родился с ним, а рассказал ему, что мы встретились в его отсутствие дома:, который купил Дракулу, был ближайшим к моей собственной. Он был поражен, и, очевидно, на него нашло сильное внимание. "О, если бы мы знали это заранее!" - сказал он. - Тогда мы могли бы добраться до него вовремя, чтобы спасти бедную Люси. Хоуев э-э, "потом молоко, которое пролилось, не плачет", как вы говорите. Мы не будем об этом думать, а идем своим путем до конца". Потом он ушел в молчание, которое длилось до тех пор, пока мы не вошли в собственные ворота. Прежде чем мы пошли готовить обед, он сказал миссис Харкер:

"Мой друг сказал мне, мадам Мина, что вы и ваш муж задержан в точный порядок все, что было до сих пор".

- Не до этого момента, профессор, - импульсивно сказала она, - а до спортивной утра.

"Но почему не до сих пор? До сих пор мы видели, какой хороший свет давали все мелочи. Мы рассказали наши секреты, и тем не менее никто из тех, кто рассказал, не произошло от этого".

Миссис Харкер покраснела и, вынув из кармана бумаги, сказала:

"Доктор. Ван Хельсинг, прочтите это и скажите, нужно ли это вводить. Это мой сегодняшний отчет. Я тоже видел план в настоящее время записывать все, даже тривиальное; но в этом мало, кроме личного. Он должен войти? Профессор серьезно прочел его и ответил обратно, сказав:

"Ему не нужно входить, если вы этого не хотите; но я молюсь, чтобы это было возможно. Это может только ваш муж любить вас больше, и все мы, ваши друзья, больше уважать вас, а также больше уважать и любить". Она взяла его обратно с еще одним румянцем и яркой походкой.

Итак, теперь, до сего часа, все записи, которые у нас есть, полностью и в порядке. Профессор забрал один экземпляр для изучения после обеда и перед нашей встречей, проводимой по часовой стрелке. Остальные из нас уже все прочли; поэтому, когда мы встретимся в кабинете, мы все будем сообщать о фактах и планируем планировать с появлением ужасного и таинственного врага.

Журнал Мины Харкер.

30 сентября. - Когда мы встречались в кабинете доктора Сьюарда через два часа после обеда, то есть в шесть часов, мы бессознательно встречались с советом или комитетом своего рода. Профессор Ван Хельсинг занял место во главе стола, когда он вошел в комнату. Он усадил меня рядом с собой от себя и просил быть секретарем; Джонатан сел рядом со мной. Напротив нас занимал лорд Годалминг, доктор Сьюард и мистер Моррис - Годалминг был рядом с профессором, доктором Сьюардом в центре. Профессор сказал:

- Я могу, я полагаю, считать, что мы все знакомы с фактами, изложенными в газетах. Мы все подтвердили приверженность, и он продолжал:

"Тогда было бы хорошо, если бы я рассказал вам кое-что о враге, с животными, которые имеют дело. Тогда я расскажу вам кое-что из истории этого человека, который был установлен для меня. Мы принимаем меры, как мы будем действовать, и примем соответствующие меры.

"Есть такие явления, как вампиры; у некоторых из нас есть гарантии того, что они отравлены. Даже если бы у нас не было доказательств собственного неудачливого опыта, учения и записи прошлого дают достаточно доказательств для здравомыслящих людей. Признаюсь, сначала я был настроен скептически. Если бы не то, что за долгие годы я приучил себя быть непредубежденным, я не мог бы обратиться к техпорам, пока этот факт не прогремит мне в уши. 'Видеть! видеть! я доказываю; Я доказываю. Увы! Если бы я знал сначала то, что знаю сейчас, - нет, если бы я хотя бы догадывался о нем, - такая драгоценная жизнь была бы сохранена для многих из нас, кто действительно любил ее. Но этого больше нет; и мы должны работать так, чтобы другие несчастные случаи, когда мы спасли. Носферату не умирают, как пчела, ужалившая один раз . Он только сильнее; и, вероятно, сильнее, имеет еще большую силу творить зло. Этот вампир, который среди нас, сам по себе так силен, как двадцать человек; он хитрее, чем смертный, истолкование его хитрость возраста века; у него все еще есть помощь в некромантии, которая, как следует из его этой теории, представляет собой гадание по мертвым, и все мертвые, к каким предметам он может приблизиться, находиться в его распоряжении; он груб, и более чем груб; он чертовски черств, а сердце у него нет; он может, в пределах ограничений, возникновения по желанию, когда и где и в любой из форм, которые ему принадлежат; он может находиться в пределах своей досягаемости управления стихиями; буря, туман, гром; он может повелевать всем низшим: и крысой, и совой, и летучей мышью, и мотыльком, и лисой, и волком; он может стать маленьким; и он может время от исчезновения времени и появления неизвестным. Как же нам начать наш удар, чтобы уничтожить его? Как мы найдем его где; и найдя его, как мы можем уничтожить? Друзья мои, это много; это ужасная проблема, которую мы берем на себя, и последствия могут вызывать храбрецов содрогнуться. Если мы потерпим поражение в этой борьбе, он непременно победит; и тогда, где мы заканчиваем? жизнь ничто; Я не слушаю его. Но терпеть потерпеть неудачу здесь - это не просто жизнь или смерть. Это то, что мы становимся производитель, как он; что отныне мы становимся создателями же мерзкими ночи, как и он, - без сердца и совести, охотясь на тела и души тех, кого мы любим создавать больше всего. Для нас навеки закрыты небесные ворота; кто допустим их нам снова? Мы идем на все времена всеми ненавидимыми; пятно на лице естественного света; стрела в сторона Того, Кто умер за человека. Но мы лицом к лицу с долгом; и в таком случае мы должны сжиматься? Для меня, я говорю, нет; но тогда я стар, и жизнь с ее солнечным светом, его потерянными местами, его пением птиц, его музыка и его любовь остались далеко позади. Вы другие молоды. Некоторые горести но есть еще хорошие дни в магазине. Что скажешь?

Пока он говорил, Джонатан взял меня за руку. Я боялся, о, как сильно, что ужасная природа его опасности одолела, когда я увидел его протянутую руку; но для меня было ощущение его прикосновения - такое сильное, такое самоуверенное, такое чувствительность. Рука храбреца может говорить сама за себя; даже не нужна любовь женщины, чтобы услышать его музыку.

Когда профессор закончил говорить, мой муж наблюдал мне в глаза, а я в его; между нами не было нужды говорить.

"Я отвечаю за Мину и за себя", - сказал он.

- Читаю, профессорственно, - сказал мистер Куинси Моррис, как обычно, лаконично.

- Я с вами, - сказал лорд Годалминг, - ради Люси, хотя бы по какой-то другой причине.

Доктор Сьюард просто устал. Профессор встал и, положив на стол свое золотое распятие, протянул руки в обе стороны. Я взял его правую руку, а лорд Годалминг - осенью; Джонатан взял мою правую руку и потянулся к мистеру Моррису. Итак, когда мы все взялись за руки, состоялся торжественный договор. Но мне и в голову не пришло отпрянуть. Мы заняли свои места, и доктор Ван Хельсинг продолжал с какой-то бодростью, которая арестовала о том, что серьезная работа началась. К этому необходимо было приступить так же серьезно и по-деловому, как и к любому ответственному жизненному событию:

"Ну, вы знаете, с чем приходится бороться; но и мы не без сил. На нашей стороне сила комбинирования - сила, которой нет у вампиров; у нас есть источники науки; мы свободны действовать и думать; и часы дня и ночи нам принадлежат в равной степени. В самом деле, насколько расширяются наши силы, они ничем не ограничены, и мы вольны их использовать. У нас есть самоотверженность в деле, и цель для достижения не эгоистична. Этих вещей много.

"Теперь давайте рассмотрим, насколько ограничены общие силы, направленные против нас, и как это не может сделать отдельные лица. В заключении, давайте рассмотрим ограничения вампира вообще и этого вампира в частности.

"Все, что нам нужно, это традиция и суеверия. На первый взгляд их не так уж много, когда речь идет о жизни и смерти, или больше, чем о жизни или смерти. все же мы должны быть удовлетворены; во-первых, потому что мы должны быть - никакие другие средства не в нашей власти - и, во-вторых, ly, потому что, в конце концов, эти вещи - традиции и суеверия - являются всем. Разве вера в вампиров не остается для других - хотя, увы, нет! для нас - для них? Кто из нас год назад получил бы такую возможность, возникшего нашего научного, скептического, фактического девятнадцатого века? Мы даже исследовали убеждение, которое является официальным оправданным на наших глазах. Итак, прочтите, что вампир и вера в его ограниченности и обнаружении данного момента исходятся на одном и том же основании. Ибо, разрешите мне вам, он знал, где были люди. В старой Греции, в старом Риме; он процветает в Германии, во Франции, в Индии, даже в Чернозесе; и в Китае, так далеко от нас во всех отношениях, есть даже он, и народы боятся его и по сей день. Он пошел по следу исландца-берсерка, дьявольского гунна, славянина, сакса, мадьяра. Таким образом, пока у нас есть все, что мы можем использовать; позвольте мне сказать вам, что очень многие убеждены в том, что мы видели на собственном, столь неожиданном, опыте. Вампир живет и не может умереть просто по прошествии времени; он может процветать, когда он может откармливаться кровью людей. Более того, мы видели среди нас, что он может даже молодеть; что его жизненные способности становятся напряженными и, кажется, освежаются, когда особое питание в избытке. Но он не может процветать без этой диеты; он ест не так, как другие. Даже друг Джонатан, который жил с ним несколько недель, никогда не видел, чтобы он ел, никогда! Он не отбрасывает тени; он не делает в зеркале никакого отражения, как снова наблюдает Джонатан. У него сила многих рук его - опять свидетельствуй Ионафану, когда он запирал дверь от волков, и когда ему помогала от усердия тоже. Он может превратиться в волка, как мы знаем из космического корабля в Уитби, когда он разрывает собаку; он может быть таким же летучей мышью, как его мадам Джон Мина видел в окне в Уитби, и как друг видел, как он вылетал из этого столь близкого дома, и как мой друг Куинси видел его в окне мисс Люси. Он может прийти в тумане, который сам же и создал, - в этом он убедился, что это благородный капитан; но из того, что мы знаем, расстояние, на котором он может создать этот туман, ограничено, и оно может быть только вокруг него самого. Он пришел в лучах лунного света в виде стихийной пыли - как снова Джонатан увидел тех сестер в замке Дракулы. Он стал таким маленьким - мы видели сами, как мисс Люси, чем прежде она успокоилась, проскользнула по волосам от входа в гробницу. Он может, когда найдет дорогу, выйти из чего угодно и во что угодно, как бы тесно оно ни было связано или даже слито огнем - вы вызываете это припоем. Он может видеть в темноте-n о это малая сила в мире, наполовину закрытом от света. Ах, но вы признаете меня. Он может делать все эти вещи, но он не свободен. нет; он еще более узник, чем раб на галере, чем жертв в своем захвате. Он не может идти туда, куда хочет; тот, кто не от природы, еще должен подчиняться некоторым законам природы - почему не знаю. Если только кто-нибудь из его домашних не позовет; хотя он может прийти, когда захочет. Его сила исчезает, как и сила всех злых вещей, с наступлением дня. Только в исчезновение он может получить ограниченную свободу. Если он не находится в месте себя, куда он связан, он может измениться только в полдень или точно на восходе или закате. Это нам рассказывают, и в этой нашей записи мы имеем доказательство пути вывода. Таким образом, хотя он может делать все, что хочет, в пределах своих возможностей, когда у него есть свой земной дом, свой дом-гроб, свой адский дом, место несвятое, как мы видели, когда он достиг могилу самоубийц в Уитби; все же в другое время он может измениться только тогда, когда придет время. Говорят также, что он может проходить проточную воду только во время отлива или прилива. Кроме того, есть вещи, которые сильно огорчают его, что он не имеет силы, как, например, влияние, о том, что мы знаем; а что касается вещей священных, как этот символ, мое распятие, которое было среди нас даже сейчас, когда мы принимаем решение, для них он ничтожен, но в их отношении он занимает свое место вдали и почтительно молчит. Есть и другие, о которых я вам расскажу, чтобы в наших поисках они нам не пригодились. Ветка шиповника на его гробу удерживает его, чтобы он не отодвинулся от него; священная пуля, выпущенная в гроб, убивает его так, что он действительно мертв; а что касается кола через него, мы уже знаем о его мире; или отрубленная голова, дающая покой. Мы это видим своими глазами.

"Таким, когда мы находимся на этом человеке, который-был, мы можем включить его в гроб и уничтожить его, если мы повинуемся тому, что знаем. Но он умен. Я попросил моего друга Арминия из Буда-Пештского университета сделать запись; и со всеми средствами, которые есть, он рассказал мне о том, кем он был. Он, действительно, был тем воеводой Дракулой, который приобрел свое имя против турока, за великой рекой на самой границе турецкой земли. Если это так, то он не простой человек; открытие в то время и на протяжении столетий о немилии как о самом умном и хитром, а также самом как о смелом из сыновей "земли за лесом". Этот могучий ум и эта железная решимость ушли с ним в могилу и до сих пор восстают против нас. Дракулы были, говорят Арминий, великим и благородным народом, несмотря на то, что они были отпрысками, в том числе их сверстниками, оказавшимися со Злом. Они узнали секреты в Некроситете, среди гор над его озером Херманштадт, где требует дьявол десятого ученого, как случилось. В записях есть такие слова, как "стрегоика" - ведьма, "ордог" и "покол" - сатана и ад; и в одном рукописи об этом самом Дракуле говорится как о "вампире", что мы все слишком хорошо понимаем. Из чресл этого самого одного произошли великие мужчины и хорошие женщины, и они могли сделать священной землю, где только и могут обитать эта мерзость. Ибо не наименьший из его ужасов происходит в том, что это глубоко зло укоренено во всем добре; в почве, лишенной святых воспоминаний, она не может упокоиться".

Пока они разговаривали, мистер Моррис неотрывно смотрел в окно, а теперь тихо встал и вышел из комнаты. После небольшой паузы профессор вернулся:

- Теперь мы должны решить, что мы делаем. У нас здесь много данных, и мы должны приступить к изложению нашей кампании. Из расследования Джонатана мы знаем, что из замка в Уитби прибыли пятьдесят ящиков с земли, и все они были доставлены в Карфакс; мы также знаем, что по некоторым случаям из этих ящиков были удалены. Мне кажется, что первым шагом оказались удостовериться, все ли остались в доме за стеной, куда мы смотрим сегодня; или были ли еще какие-либо удалены. Если второе, мы должны проследить...

Здесь мы были прерваны очень поразительным образом. Снаружи дома раздался звук пистолетного выстрела; стекло окна было разбито пулей, которая, срикошетив от вершины амбразуры, попала в дальнюю стену комнаты. Боюсь, в душе я трус, потому что я завопил. Мужчины все вскочили на ноги; Лорд Годалминг подлетел к окну и откинул створок. Когда он это сделал, мы услышали беззвучный голос мистера Морриса:

"Извиняюсь! Боюсь, я встревожил вас. Я приду и расскажу тебе об этом". Через минуту он вошел и сказал:

- Это был идиотский поступок с моей стороны, и я искренне прошу у вас прощения, миссис Харкер. Боюсь, я вас ужасно напугал. Но дело в том, что профессор пока говорил, прилетела большая летучая мышь и села на подоконник. У меня такой перед ужасными проклятыми животными от недавних событий, что я не могу их выносить, и я вышел, чтобы выстрелить, как я делал поздними вечерами, когда я видел одного. Тогда ты смеялся надо мной за это, Арт.

- Ты попал? - предположил доктор Ван Хельсинг.

"Я не знаю; Не думаю, потому что он улетел в лес. Не говоря больше ни слова, он занял свое место, и профессор начал свое выступление:

"Мы должны проследить каждую из коробок; и когда мы будем готовы, мы должны либо захватить, либо этого монстра убить в его логове; или мы должны, так сказать, стерилизовать землю, чтобы он больше не мог искать в ней безопасности. Таким образом, в конце концов мы можем найти его в его человеческом облике между полуднем и закатом и, таким образом, вступить с ним в контакт, когда он наиболее слаб.

- А теперь для вас, мадам Мина, эта ночь - конец, пока все не будет хорошо. Вы слишком дороги нам, чтобы идти на такой риск. Когда мы расстанемся сегодня вечером, вы больше не должны расспрашивать. Мы составили вам все в свое время. Мы мужчины и организуем терпеть; но вы должны быть нашей звездой и нашей надеждой, и мы будем действовать тем более свободно, что вам не угрожает опасность, как нам".

Все мужчины, даже Джонатан, прозрачные, изящные и легкие; но мне кажется нехорошим, чтобы они выдержали опасность и, может быть, уменьшили свою безопасность - сила есть лучшая безопасность - из-за заботы обо мне; но они приняли решение, и, хотя это была горькая пилюля для меня, я ничего не мог сказать, кроме как принять их рыцарскую заботу обо мне.

Мистер Моррис возобновил обсуждение:

"Поскольку нельзя терять время, я голосую его за то, чтобы мы рассмотрели дом прямо сейчас. время для него все; и быстрые действия с нашей стороны могут спасти еще одну жертву".

Признаюсь, мое сердце начало подводить меня, когда время действия было так близко, но я ничего не сказал, потому что больше боялся, что, если я окажусь обузой или помехой в их работе, они даже могли уничтожить меня. вообще из их советов. Теперь они уехали в Карфакс, чтобы проникнуть в дом.

По-мужски они сказали мне лечь в постель и поспать; как будто женщина может спать, когда те, кого она любит, в опасности! Я лягу и притворяюсь, что сплю, чтобы Джонатан не беспокоился обо мне, когда найду.

Дневник доктора Сьюарда.

1 октября, 4 часа утра. Как раз когда мы собирались покидать дом, мне принесли срочное сообщение от Ренфилда, чтобы узнать, увижусь ли я с ним немедленно, так как он хотел сказать, что мне-то очень важна. Я сказал посыльному передать, что утром выполню его пожелания; Я был занят как раз в данный момент. Слуга добавил:

- Он кажется очень назойливым, сэр. Я никогда не видел его таким нетерпеливым. Я не знаю, но что, если вы не увидите его в ближайшее время, у него будет один из его буйных припадков. Я знал, что этот человек не сказал бы без какой-либо причины, поэтому я сказал: "Хорошо; Я сейчас пойду"; так как мне нужно было идти к моему "пациенту".

"Возьмите меня с собой, друг Джон", - сказал профессор. "Его дело в твоем дневнике меня очень интересует, и это время от времени имело отношение к делу . Я бы очень хотел его увидеть, особенно когда ум его встревожен.

- Можно я тоже приду? - выбрал лорд Годалминг.

"Я тоже?" - сказал Куинси Моррис. "Можно мне прийти?" - Хар сказалкер. Я пошел, и мы все вместе прошли по коридору.

Мы обнаружили его в состоянии значительного возбуждения, но значительно более выраженным в своей речи и манерах, чем я когда-либо видел его. Было необычайное понимание себя, не похоже ни на что, с чем я когда-либо встречался у пострадавших; и он считает само собой разумеющимся, что его доводы возьмут верх над другими, совершенно здравомыслящими. Мы все четверо поступили в палату, но никто из остальных сначала ничего не сказал. Его запрос заключался в том, чтобы я немедленно восстановил его из приюта и отправил домой. Это он подкрепил аргументами относительно своего полного достижения и сослался на свое существующее здравомыслие. -- Я обращаюсь к вашим друзьям, -- сказал он, -- они, может быть, не прочь судить о моем деле. Кстати, вы меня не представили. Я был так поражен, что в тот момент меня не поразила странность обращения больного в психиатрическую лечебницу; и, кроме того, в манерах человека было служебное положение, неоднократно встречалось к равноправию, что я тотчас обнаружил: "Лорд Годалминг; профессор Ван Хельсинг; г-н Куинси Моррис из Техаса; Мистер Ренфилд. Он здоровался с каждым из них, списывается по очереди:

- Лорд Годалминг, я имел честь сопровождать вашего отца в Виндхеме; Мне больно осознавать, что из-за того, что ты носишь этот титул, больше нет. Его любили и уважали все, кто знал его; а в юности, как я слышал, он изобрел пунш для жженого рома, досталась в вечер Дерби очень покровительствовали. Мистер Моррис, вы должны гордиться своим великим состоянием. Его принятие в Союз было прецедентом, который может иметь далеко идущие последствия в будущем, когда Полюс и Тропики станут союзниками Полосатых. Сила Договора еще может столкнуться с развитием развития, когда принципы Что скажет любой человек о своей радости от встречи с Ван Хельсингом? Сэр, я не извиняюсь за отказ от всех форм используемого префикса. Когда человек завершает революцию в терапии, открывает непрерывную эволюцию мозгового вещества, неожиданной формы не наблюдается, так как они, очевидно, ограничивают его кругозор. некласс. Вы, джентльмены, в мире по национальному признаку, наследственности или обладанию, которые выделяются дарованиями, занимают места в движущемся мире, я свидетельствую, что я в таком же здравом уме, как, по мере появления, большинства людей, живущих в. полное владение своими свободами. Я уверен, что вы доктор Сьюард, гуманист и медик-юрист, а также ученый, определил своим моральным долгом со мной как с человеком, находящимся в исключительных случаях". Он решил, что это обращение с придворным видом убеждения, не принадлежащим собственному очарованию.

Я думаю, что мы все были ранены. Со своей стороны, я был убежден, несмотря на то, что знал характер и историю этого человека, что его разум был восстановлен; и у меня возникло сильное желание, что я удовлетворяю его обретение здоровьем, и утром позабочусь о формальностях для его изъятия. Тем не менее, я подумал, что лучше проявить себя, чем в первую очередь серьезно заняться серьезными делами, потому что я давно хотел внезапных изменений, чтобы заняться этим конкретным конкретным пациентом. Поэтому я удовольствовался тем, что сделал общее заявление о том, что он, по-видимому, очень быстро поправляется; что утром я поболтаю с ним побольше, а затем посмотрю, что я могу сделать для достижения его желаний. Это его совсем не удовлетворило, потому что он быстро сказал:

- Но я боюсь, что вы вряд ли поймаете мое желание. Я хочу идти сейчас же - здесь - сейчас - в этот же час - в эту же минуту, если можно. Время поджимает, и в нашем подразумеваемом соглашении со старым серпом это суть контракта. Я уверен, что достаточно изложить перед таким замечательным практиком, как доктор Сьюард, такое простое, но крайне важное желание, чтобы добиться его исполнения". Он внимательно следил за собой и, увидев недостаток в моем лице, повернулся к одержимости и внимательно овладел собой. Не встречал достаточного ответа, он продолжал:

-- Возможно ли, что я ошибся в своем предположении?

- У тебя, - сказал я откровенно, но в то же время, как я обнаружил, грубо. После продолжительной паузы он медленно сказал:

"Тогда я полагаю, что я должен только изменить основу моей просьбы. Позвольте мне попросить об этой уступке - благодеянии, привилегии, что хотите. Я готов умолять в таких случаях не из личных соображений, а ради других. Я не реализую свои все поставки; но вы можете, уверяю вас, общаться со мной, что они хороши, разумны и бескорыстны и проистекают из высочайшего чувства долга. Не могли бы вы заглянуть, сэр, в мое сердце, покажи мне. Более того, вы бы считали меня из лучших и вернейших ваших друзей. Он снова внимательно следит за всеми нами. У меня росло убеждение, что эта внезапная его перемена всего интеллектуального метода была лишь всего лишь одной раскрывающей или фазой его безумия, и поэтому я решил, что он должен продолжать еще немного, исходя из опыта, что он, как и все лунатики, даст себе отпор. в конце концов. Ван Хельсинг смотрел на него с предельной остротой, его густые брови почти сошлись при сосредоточенном взгляде. Он сказал Ренфилду тоном, который не удивил меня тогда, только тогда, когда я вспомнил об этом позже, это было как обращение человека к равному:

-- Не могли бы вы сказать откровенно, по какому случаю вы хотите быть сегодня на свободе? Я возьмусь за это, если вы удовлетворите даже меня - незнакомца, без предубеждений и с привычкой воспитывать непредубежденность - доктора. Сьюардочувствует вам, на свой страх и риск, привилегию, которую вы ищете. Он грустно покачал головой, и на лице отразилось его глубокое сожаление. Профессор продолжал:

"Ну, сэр, одумайтесь. Вы претендуете на привилегию разума в высшей степени, потому что увеличиваете резкость на нашем разуме, впечатлении своей полнотой. Это вызывает у нас основания сомневаться, так как вы еще не освобождаетесь от лечения по поводу этого самого дефекта. Если вы не поможете нам в нашем стремлении выбрать самый мудрый путь, как мы сможем заключить долг, который вы сами возложили на нас? Будь мудр и помоги нам; и если мы сможем, мы реализуем ваше желание. Он все еще покачал головой, когда сказал:

"Доктор. Ван Хельсинг, мне нечего сказать. Твоя аргументация завершена, и если бы я мог свободно говорить, я бы не колебался ни минуты; но я не сам себе хозяин в этом вопросе. Я могу только попросить вас доверять мне. Если мне от человека, ответственность не лежит на мне". Я подумал, что пора неизбежно случится, которая стала слишком комично серьезной, и пошел к двери, просто сказал:

- Пойдемте, друзья, у нас есть работа. Доброй ночи."

Однако когда я приблизился к двери, у пациентки произошла новая перемена. Он двинулся ко мне так быстро, что на мгновение я испугался, что он собирается осуществить еще одну смертоносную атаку. Мои опасения, однако, были напрасны, потому что он умоляюще воздел обе руки и трогательно поддал прошение. Когда он увидел, что самое усиленное его волнение проявляется против него, возвращаясь к нашим старым отношениям, он стал еще более демонстративным. Я взглянул на Ван Хельсинга и увидел в его глазах отражение моей убежденности; так я стал немного Он стал более твердым в своих манерах, если не более строгим, и показал ему, что его напрасны. Я раньше и раньше видел в нем что-то такое же постоянно возрастающее волнение, когда ему нужно было сделать какую-нибудь просьбу, о которой тогда он много думал, например, когда он хотел кошку; и я был готов увидеть крах в таком же угрюмом согласии в этом случае. Мои ожидания не оправдались, потому что, когда он наблюдал, что его апелляция не будет иметь успеха, он пришел в совершенно неистовое состояние. Он бросился на колени и воздел руки, заламывая их в жалобной мольбе, и изливал поток мольбы, со слезами, катившимися по его щекам, и всем лицом и телом, выражающим глубочайшее волнение:

- Позвольте мне умолять вас, доктор Сьюард, о, разрешите мне умолять вас, немедленно выпустите меня из этого дома. Отпусти меня, как хочешь и куда хочешь; пришлите меня со сторожами с кнутами и цепями; пусть меня в смирительном жилете, в наручниках и в железных ногах берут хоть с вероятностью; но позвольте мне уйти от этого. Ты не знаешь, что делаешь, размерыя меня здесь. Я говорю из глубины своего сердца - самой души. Вы не знаете, кого вы обидели и как; а может и не скажу. Горе мне! может не скажу. Всем, что вы святы, всем, что вам дорого, потеряной любовью, вашей надеждой считает, что живет, ради Всевышнего избавьте меня от этого и спасите мою душу от вина! Ты меня не слышишь, чувак? Разве ты не понимаешь? Ты никогда не научишься? Разве ты не знаешь, что я теперь в здравоохранении умею и серьезен; что я не страдающий в прике безумия, здравомыслящий человек, борющийся за свою душу? О, слышишь меня! слышишь меня! Отпусти меня! отпусти меня! отпусти меня!"

Я думал, что чем дольше это будет продолжаться, тем больше он будет буйствовать и тем вызовет у него припадок; так что я взял его за руку и поднял его.

- Ну же, - сказал я строго, - хватит этого; нам уже достаточно. Иди в свою постель и постарайся вести себя более тщательно.

Он неожиданно неожиданно посмотрел на меня несколько мгновений. Затем, не говоря ни слова, он встал и подошёл, сел на край медицины. Коллапс наступил, как и в прошлом раз, как я и ожидал.

Когда я, последний из нашей компании, вышел из комнаты, он сказал мне тихом, благовоспитанным голосом:

- Я надеюсь, доктор Сьюард, вы, кажется, мне случилось, чтобы я потом вспомнил, что я сделал все, что мог, чтобы убедить вас сегодня вечером.

ГЛАВА XIX

ЖУРНАЛ ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

1 октября, 5 часов утра. Я пришел с отрядом на поиски с легким сердцем, потому что, кажется, никогда не видел Мину в таком состоянии. абсолютно крепко и хорошо. Я так рада, что она согласилась воздержаться и оказать нам, мужчинам, сделать работу. Почему-то мне было страшно, что она вообще занимается этим страшным делом; но теперь, когда ее работа сделана и благодаря ее энергии, уму и предусмотрительности вся история составлена таким образом, что каждый пункт говорит об этом, она вполне может ощущаться, что ее часть закончена и что она может впредь восстанавливать остальное нам. Думаю, мы все были немного расстроены сценой с мистером Ренфилдом. Когда мы вышли из его комнаты, мы молчали, пока не вернулись в кабинет. Тогда мистер Моррис сказал доктору Сьюарду:

- Поверьте, Джек, если этот человек и не занимается блефованием, то он самый разумный жертвы, который я когда-либо видел. Я не уверен, но я считаю, что у него была какая-то серьезная цель, и если бы она была, ему было бы очень тяжело не получить шанс". Лорд Годалминг и я молчали, но доктор Ван Хельсинг добавил:

- Друг Джон, ты знаешь о таких случаях больше, чем я, и я рад этому, потому что боюсь, что, если бы мне пришлось решить, я бы до последнего истерического приступа сдался. даже он свободен. Но мы живем и учимся, и в нашей задаче мы не должны рисковать, как сказал бы мой друг Куинси. Все лучше, чем они есть". Доктор Сьюард, кажется, ответил им обоим мечтательно:

"Я не знаю, но я согласен с вами. Если бы этот человек был обыкновенным жертвим, я бы рисковал ему довериться; но он, кажется, так связан с графом каким-то индексным образом, что я боюсь сделать что-нибудь дурное, помогая его причудам. Я не могу забыть, как он почти с таким же усердием молился о кошке, а потом мне сказали, что зубами перегрызть горло. Кроме того, он назвал графа "лордом и хозяином", и, возможно, он захотел, чтобы перейти к помощи каким-нибудь дьявольским образом. У этого ужасного случая есть волки, крысы и у них возникают, чтобы помочь ему, так что я полагаю, что он не прочь повторения случаев респектабельного происшествия. Хотя он, конечно, выглядел серьезным. Я только надеялся, что мы сделали все возможное. Эти вещи вызывают раздражение с дикой работой, которой мы занимаемся, беспокоя нервировать человека". Профессор подошел и, положив руку ему на плечо, сказал в своей могиле ласково:

"Друг Джон, не бойся. Мы пытаемся получить лицензию на свой долг в очень печальном и опасном случае; мы можем делать только то, что перевод лучше всего. На что еще нам рассчитывать, кроме как на сострадание благого Бога?" Лорд Годалминг ускользнул на несколько минут, но теперь вернулся. Он поднял маленький серебряный свисток и заметил:

"В этом старом доме может быть полная крыса, и если так, то у меня есть противоядие наготове". Миновав стену, мы попались к дому, старались держаться в тенях деревьев на лужайке, когда светил лунный свет. Когда мы пришли на крыльцо, профессор открыл свою сумку и вынул много вещей, которые разложили на ступеньке, рассортировали их на четыре кучки, очевидно, по одной на каждую. Потом он сказал:

"Друзья мои, мы идем в ужасную опасность, и нам нужно оружие самых разных видов. Наш враг не только духовный. Помните, что он может сохраняться в течение двадцати человек, и что, хотя наши потребности в восстановлении или восстановлении пути обычного типа - и поэтому их можно сломать или раздавить, - он не поддается простой силе. Более сильный человек или группа людей, более сильные во всем, чем он, может выдвинуть обвинения против него; но они не могут причинить боль ему, как мы пострадать от него. Поэтому мы должны беречь себя от его прикосновения. Держи это у своего сердца, - говоря, он поднял маленькое серебряное распятие и протянул его мне, я был ближе всего к нему, - повесь эти себе цветы на шею, - тут он протянул мне венок из увядших цветков чеснока, - "для других врагов". , более приземленных, этот револьвер и этот нож; и лампы для помощи всем эти маленькие электрические, которые можно прикрепить к груди; и для всех, и особенно в конце концов, то, что мы не должны осквернять без нужды". Это была порция Sacred Wafer, которую он положил в конверт и передал мне. Каждый из остальных был экипирован аналогично. "А теперь, - сказал он, - друг Джон, где отмычки? Если так, чтобы мы могли открыть дверь, не нужно ломать дом через окно, как раньше у мисс Люси.

Доктор Сьюард проверила одну или две отмычки, его механическая ловкость. В настоящее время он получил соответствующий; после потребления люфта назад и вперед затворился и с ржавым лязгом выстрелил назад. Мы надавили на дверь, заскрипели ржавые петли, и она медленно открылась. Это было похоже на образ, переданный мне в дневнике доктора Сьюарда о вскрытии гробницы Вестенра; Мне кажется, что та же мысль, очевидно, пришла в голову и идея, единодушно они отшатнулись. Профессор первым двинулся вперед и шагнул в открытую дверь.

" In manus tuas, Домине! - сказал он, перекрестившись, проходя через порог. Мы закрыли за собой дверь, когда мы должны были зажечь фонари, не обращая внимания на дороги. Профессор требует запроса замка, чтобы мы не смогли открыть его изнутри, если будем торопиться, уходя. Затем мы все зажгли фонари и продолжили поиск.

Свет от экспортных лампочек падал во всевозможных причудливых формах, когда лучи рассеивались друг с другом или непрозрачность наших тел отбрасывала мягкие тени. Я всю жизнь не мог отделаться от ощущений, что среди нас есть кто-то еще. Я полагаю, что это было воспоминание, столь сильно вызванное мрачной обстановкой, о том ужасном опыте в Трансильвании. Я думаю, что это чувство было для всех нас, потому что я заметил, что другие продолжают оглядываться на каждый звук и каждую новую тень, точно так же, как я обнаружил себя.

Все место было густо запылено. Пол, по-видимому, был толщиной в дюйм, за исключением того места, где были недавние шаги, в которых, по размеру моей лампы, я мог видеть следы от сапожного гвоздя. где треснула пыль. Стены были пушистыми и плотными от пыли, а в углах были массы паутины, на которых собиралась пыль, так что они стали похожи на старые рваные тряпки, так как вес частично разорвал их. На столе в холле лежит большая связка ключей с пожелтевшей от времени этикеткой на всех. Их использовали несколько раз, потому что на столе было несколько таких же прорехов в одеяле пыли, похожих на те, что наблюдались, когда Профессор поднял их. Он вернулся ко мне и сказал:

- Ты знаешь это место, Джонатан. Вы скопировали его карту и узнали его по большей части, чем мы. Как пройти к часовне? Несмотря на то, что мне не удалось получить к нему доступ; Я пошел впереди и, несколько групп неверных поворотов, очутился против последовательной сводчатой дубовой двери с железными полосами.

"Вот это место", - сказал Профессор, направив лампу на маленькую карту дома, скопированную из файла моей предполагаемой переписки по поводу покупки. Мы нашли ключи на связке и открыли дверь. Мы были готовы к некоторым неприятностям, так как, когда мы открывали дверь, смотрели щели, казалось, выдыхался слабый зловонный воздух, но никто из нас никогда не ожидал такого запаха, с предметами мы столились. Никто из остальных вообще не встречался с графом в захвате его наблюдения, а когда я видел, он либо подвергался постномному состоянию своего ареста в своих следствиях, либо когда он злорадствовал от свежей крови, в полуразрушенном строении, операции для обозрения. воздух; но здесь место было маленькое и близко, и из-за долгого бездействия воздух стал застоявшимся и зловонным. Был запах земли, как от каких-то задержанных миазмов, которые проникали через более грязный воздух. А что касается самого ощущения, как мне описать его? Не только оно было составлено из всех пороков смертных и резким, едким запахом крови, но естественно, что порча сама стала испорченной. Фу! мне противно думать об этом. Каждый вдох, выдыхаемый этим монстром, кажется, прилипал к этому потоку и усиливал его отвращение.

При обычном обнаружении такого случая вонь положила конец предприятию; но это был необычный случай, и высокая и ужасная цель, в которую мы были вовлечены, дала нам силу, которая превышала чисто физические органы. После непроизвольного сморщивания, вызываемого первым неприятным запахом, мы все как один приняли за работу, как будто это отвратительное место было розовым садом.

Когда мы начали, профессор сказал:

"Первый дело в том, чтобы посмотреть, сколько коробок осталось; поэтому мы должны получить каждую дыру, каждый шанс получить щель и посмотреть, не удастся ли нам хоть какой-то ключ к тому, что стало с охотой". Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, сколько осталось, потому что большие ящики с землей были громоздкими, и в них нельзя было ошибиться.

Из пятидесяти осталось только двадцать девять! Однажды я испугался, потому что, увидев, как лорд Годалминг внезапно повернулся и выглянул из-за сводчатой двери в темный проход за ней, я тоже наблюдал, и на мгновение мое сердце внезапно повернулось. Где-то, выглянув из теней, я как увидел сияние злого лица графа, спинку носа, красные глаза, красные губы, ужасную бледность. Это было только на мгновение, потому что, как сказал лорд Годалминг: "Мне, что я видел лицо, но это были только тени", и возобновил его расспросы, я повернул лампу в указанном варианте и шагнул в коридоре. Никого не было видно; а так как не было ни углов, ни каких бы то ни было отверстий, а были только сплошные двери стен прохода, то и для него не образовались укрытия. Я понял, что страх помог воображению, и ничего не сказал.

Через несколько минут я увидел, как Моррис внезапно отвернулся, который он осматривал. Мы все следили за его движениями, очевидно, в нашем росте какая-то нервозность, и мы видели массу массы фосфоресценции, которая мерцала, как звезды. Мы все захвативно отпрянули. Все место кишело крысами.

Секунду или две мы стояли в ужасе, все, за исключением владельцев Годалминга, который, естественно, был готов к такой исключительной ситуации. Бросившись к большой дубовой двери, окованной железом, которую доктор Сьюард описал снаружи и которую я сам видел, он повернул ключ в замке, выдернул акустические засовы и распахнул дверь. Затем, вынув из кармана свой маленький серебряный свисток, он протрубил низкий, пронзительный звук. На это из-за дома доктор Сьюарда ответил лай собаки, и примерно через минуту три терьера выбежали из-за угла дома. я заметил, что пыль сильно потревожена Но даже за прошедшую минуту количество крыс значительно увеличилось. Они, очевидно, заполонили это место все сразу, пока свет фонарей, сияющий на движущихся темных телах и блестящих злобных глазах, не сделал это место похожим на вал земли, усеянный светлячками. Собаки мчались, но у порога Внезапно неожиданности и зарычали, а потом, одновременно задирая носы, завыли самым мрачным образом. Крысы размножились тысячами, и мы съехали.

Лоралминг поднял одну из собак и, внося ее вход, закрыл на пол. В тот момент, когда его ноги коснулись земли, он, естественно, восстановил свою храбрость и бросился на своих врагов. Они убежали от него так быстро, что прежде всего, чем он вытряхнул жизнь из десятка, другие собаки, охватившие это поднялись таким же образом, получили лишь небольшую долю добычу, прежде чем вся масса исчезла.

С их уходом естественно, что какое-то зловещее присутствие отошло, потому что собаки резвились и весело лаяли, когда они внезапно бросались на своих поверженных врагов, переворачивали их снова и снова и подбрасывали в воздух со злобной тряской. Мы все почувствовали, что наш дух поднимается. Было ли это устранением смертоносной охраны окружающей среды открытием дверей часовни или облегчением, которое мы проверили, оказавшись на территории океана, я не знаю; но, несомненно, тенденциозность, кажущаяся, соскользнувшая с нами, как одежда, и причина прихода нашего прихода утратила часть своего мрачного значения, хотя мы ни на йоту не ослабили своей решимости. Мы закрыли входную дверь, заперли ее на засов и, взяв с собой собаку, начали обыск дома. Мы не обнаружили ничего повсеместного, кроме случаев обнаружения в исключительных количествах, и все нетронуто, за мои случайные возможности, когда я впервые столкнулся с этим местом. Собаки ни разу не выявляли никаких признаков беспокойства, и даже когда мы возвращались в часы, они возвращались, как будто охотились на кроликов в летнем лесу.

Когда мы вышли из-под фронта, утром на производстве становилось все ярче. Доктор Ван Хельсинг вынул из связки от двери холла и запер дверь ортодоксальным способом, поместив ключ в карман.

"Пока что, - сказал он, - наша ночь прошла в высшей степени успешно. Нам не причинили вреда, который я опасался, и тем не менее мы установили, сколько ящиков пропало. Больше всего я радуюсь тому, что этот наш первый - и, может быть, самый трудный и опасный - наш шаг был совершенным без привлечения к нему внимания нашей милейшей госпожи Мины и без беспокойства ее бодрствующих или говорящих мозгов образами, звуками и ощущениями ужаса, она может никогда не забыть. Мы также усвоили один урок, если допустимо рассмотреть в частности : что грубые животные, присутствующие в подчинении у графа, сами не поддаются его духовному влиянию. сила; посмотри, эти крысы, которые придут на его зов, точно так же, как с вершины замка своего волков на твой уход и на крик этой бедной, хотя они приходят к нему, они беспорядочно бегут от таких маленьких собачек моего друга Артур . Перед нами другие дела, другие опасности, другие страхи; а это чудовище - он не в первый и не в последний раз за эту ночь применил свою власть над звериным миром. пусть Так же он ушел в другое место. Хороший! Это дало нам возможность в какой-то мере сказать "шах" в этой шахматной игре, в которую мы играем на поставке продуктовых душ. А теперь пойдем домой. Рассвет уже близок, и у нас есть основание довольствоваться работой нашей первой ночи. Может быть предопределено, что нам предстоит еще много ночей и дней, если они будут полны опасностей; но мы должны идти вперед и не уклоняться ни от какой опасности".

Когда мы вернулись, в доме было, если не считать какого-то неожиданного места, которое кричало где-то в одной из дальних палат, и тихого стонущего тихого звука из комнаты Ренфилда. Бедный негодяй, несомненно, идентифицирует себя с манерой безумца бесполезными мыслями о боли.

Я на цыпочках вошел в нашу комнату и заметил, что Мина спит и ды так тихо, что мне пришлось приложить ухо, чтобы услышать его. Она выглядит бледнее, чем обычно. Надеюсь, сегодняшняя встреча не расстроила ее. Я искренне благодарен за то, что она не участвует в нашей будущей работе и даже в наших дискуссиях. Это слишком большая нагрузка для женщин. Я так не думал, но теперь я знаю лучше. Поэтому я рад, что это решено. Могут быть вещи, которые были испуганы ее слухами; и все же скрывают их от нее, если она ранее заподозрит, что есть какое-то сокрытие. Отныне наша работа должна быть для нее запечатанной книгой, по случаю, до тех пор, пока мы не сможем сказать ей, что все кончено и что земля свободна от чудовища западного мира. Осмелюсь предположить, что после такого доверия, как наше, замолчать будет трудно; но я должен быть решительным, и завтра я буду молчать о сегодняшних делах и отказываюсь говорить о том, что произошло. Я отдыхаю на диване, чтобы не мешать ей.

1 октября, позже. - Я полагаю, было естественно, что мы все пропали, потому что день был занят, а ночь совсем не отдыхала. Даже Мина, должно быть, заметила его появление, потому что, хотя я спал до восхода солнца, я проснулся раньше и сам был окликнуть два или три раза, чем прежде она проснулась. В самом деле, она так крепко спала, что несколько секунд не узнала меня, а посмотрела на меня каким-то пустым взглядом. ужас, как выглядит человек, проснувшийся от дурного сна. Она немного пожаловалась на усталость, и я дала ей отдохнуть до вечера. Теперь мы знаем, что двадцать одна коробка была вывезена, и если несколько из них были изъяты при любом из возможных перемещений, мы, возможно, сможем проследить их все. Это, конечно, обязательно упростит работу, и чем скорее дело будет рассмотрено, тем лучше. Сегодня я поищу Томаса Снеллинга.

Дневник доктора Сьюарда.

1 октября. - Было около полудня, когда меня разбудил профессор, вошедший в мою комнату. Он был веселее и жизнерадостнее, чем обычно, и совершенно очевидно, что вчерашняя работа помогла ему немного сбросить с себя тягостные мысли. Рассказав о ночных приключениях, он сказал вдруг:

"Ваш пациент меня очень интересует. Не с тобою ли я навещу его сегодня утром? Я могу пойти один, если это возможно. Для меня новый опыт обнаружения жертв, который говорит о философии и рассматривает вопрос о здравоохранении". У меня была неотложная работа, поэтому я сказал ему, что если он пойдет один, я буду рад, так как тогда мне не пришлось заставлять его ждать; поэтому я попросил дежурного и дал ему необходимые инструкции. Прежде чем профессор вышел из комнаты, я предостерег его от ложного впечатления о своем пациенте. "Но, - ответил он, - я хочу, чтобы он рассказал о себе и о своих заблуждениях относительно поедания существующих существ. Он сказал, мадам Мине, как я вижу в предстоящем вчерашнем дневнике, что когда-то у него было такое убеждение. Почему ты улыбаешься, друг Джон?

"Извините, - сказал я, - но не ответили здесь". Я положил руку на машинописный материал. "Когда наш разуммыслящий и ученый преступник сделал то самое заявление о том, как он поглощал жизнь, его рот на самом деле был полон мух и пауков, он съел как раз перед тем, как миссис Харкер вошла в комнату". Ван Хельсинг в свою очередь приблизился. "Хороший!" он сказал. "Твоя память верна, друг Джон. Я должен был помнить. И тем не менее точно это уклонение от мышления и памяти делает такие болезни захватывающим изучением. Быть может, я получу больше знаний из безумия этого безумца, чем из учения самого мудрого. Кто знает?"

- Вовсе нет, - ответил я. "Входите. Моя работа закончена, и я свободен. Я могу пойти с тобой сейчас, если хочешь.

"Это бесполезно; Я видел его!"

"Что ж?"

"Я боюсь, что он не очень меня ценит. Наше интервью было средним. Когда я вошел в его комнату, он сидел на табурете иногда, по выявлению локти на коленях, и лицом его выражало угрюмое недовольство. Я говорил с ним так весело, как только мог, и с таким уважением, какое только мог себе представить. Он ничего не ответил. - Ты меня не знаешь? Я посоветовал. Его ответ не был обнадеживающим: "Я знаю вас достаточно хорошо; ты старый дурак Ван Хельсинг. Я бы хотел, чтобы вы унесли себя и свои идиотские теории мозга куда-нибудь в другое место. К черту всех тупоголовых голландцев!" Он не сказал бы больше ни слова, а сидел в своей неумолимой угрюмости, так же равнодушно ко мне, как будто меня и не было в комнате. Таким образом, на этот раз ушла моя возможность многому научиться у этого столь умного бедствия; так что я пойду, если можно подбодрить себя, и увеличить эффективность с этой милой душой мадам Мина. Друг Джон, я не сказал рад, что она больше не должна страдать, больше не беспокоится о наших ужасных вещах. Хотя нам будет очень не хватать ее помощи, так лучше.

- Я согласился с вами всем сердцем, - серьезно ответил я, чтобы он не хотел, чтобы он ослабил этот вопрос. " Миссис Харкер лучше из этого. У нас, у всех людей на свете, дела обстоят довольно плохо, и кто побывали во многих трудных ситуациях в наше время; но это не место для женщины, и если бы она осталась в курсе этого дела, оно со временем неизбежно погубило бы ее.

Итак, Ван Хельсинг приближается к миссис Харкер и Харкер; Квинси и Арт ищут подсказки относительно ящиков с землей. Я закончу свою работу, и мы встретились сегодня вечером.

Журнал Мины Харкер.

1 октября. - Мне ужасно оставаться в неведении, как сегодня; после стольких лет полного доверия Джонатана, он явно избегает некоторых вопросов, касающихся самых важных вопросов. Этим утром я заснул поздно после вчерашней усталости, и хотя Джонатан тоже опоздал, он был раньше. Перед уходом он заговорил со мной, как никогда ласково и нежно, но ни разу не упомянул о том, что произошло во время визита в дом графа. И все же он, должно быть, сказал, как я беспокоилась. Бедняга милый! Полагаю, это должно было огорчить его даже больше, чем меня. Все согласились, что лучше не втягивать меня в ужасную работу, и я принял. Но подумайте только, что он что-то скрывает от меня! И теперь я плачу, как глупая дура, когда знаю , что это происходит от любви моего мужа и от добрых, добрых желаний тех других сильных мужчин.

Это пошло мне на пользу. Что ж, когда-нибудь Джонатан расскажет мне все; я по-прежнему веду свой дневник, как обычно. Если он испугался моего доверия, я покажу его ему, и каждая мысль моего сердца будет отдана на откуп его дорогим глазам. Сегодня я проявляю себя странно грустным и подавленным. Я полагаю, это явление ужасного левое волнение.

Прошлой ночью я легла спать, когда мужчины ушли, просто потому, что они сказали мне. Я не чувствовал себя сонливости, и я чувствовал себя полностью всепоглощающим. Я продолжаю думать обо всем, что произошло с тех пор, как Джонатан приехал ко мне в Лондон, и все это кажется ужасной трагедией, когда судьба безжалостно приближается к какому-то предначертанному концу. Все, что делает человек, кажется, вероятно, оно ни было, приводит к тому, о чем больше всего сожалеют. Если бы я не поехал в Уитби, возможно, бедняжка Люси была бы сейчас с нами. Она не стала ходить на погост, пока я не пришла, и если бы она не пошла туда днем со мной, то не ходила бы туда во сне; и если бы она не пошла туда ночью и не спала, этот монстр не мог бы уничтожить ее, как он. О, зачем я вообще поехал в Уитби? Ну вот, опять плач! Интересно, что на меня сегодня нашло? Милый парень разволновался бы. . Я сделаю смелое лицо, и если я заплачу, он этого никогда не увидит. Я полагаю, это один из уроков, которые мы, бедные женщины, должны усвоить...

Я плохо помню, как я заснул свое тело. Я помню, как услышали внезапный лай собак и множество странных звуков, похожих на очень бурную молитву, из мистера Ренфилда, которая находится где-то под этим. А потом над всеми наступила тишина, тишина такая глубокая, что я вздрогнул, и я встал и обнаружил в окне. Все было темным и безмолвно, темными тенями, отбрасываемыми лунным светом, казались проявлениями собственной безмолвной тайной. Ничто, естественно, не шевелилось, но все было мрачно и неподвижно, как смерть или судьба; так что тонкая полоска белого тумана, эта крепа t с почти незаметной медлительностью по траве на дому, естественно, обладает собственной чувствительностью и жизненной потребностью. Я думаю, что отвлечение моих мыслей пошло мне на пользу, потому что, когда я вернулся в постель, меня охватила летаргия. Я ссылаюсь на простое время, но не могу полностью заснуть, поэтому я вылез и снова обнаружил в окне. Туман распространялся и был уже близко к дому, так что я мог видеть, как он плотно прилегал к стене, как будто подкрадывался к окнам. Бедняга был еще громче, чем когда-либо, и хотя я не мог разобрать ни слова из того, что он сказал, я каким-то образом уловил в его тоне какую-то страстную мольбу с его стороны. Потом послышался звук разговора, и я понял, что с ним имеют дело служители. Я был так напуган, что заполз в постель и натянул одежду через голову, заткнув ушами руками. Мне тогда совсем не хотелось спать, по крайней мере, мне так кажется; но я, должно быть, заснул, потому что, кроменов, я ничего не помню до утра, когда Джонатан разбудил меня. Я думаю, что мне приходится иметь дело с властью и немного времени, понять, где я нахожусь, и что это Джонатанился надо мной. Мой сын был очень своеобразным и почти типичным для мыслей, как сливаются со снами или продолжаются в них.

Я думал, что сплю и жду возвращения Джонатана. Я очень беспокоился о нем и был бессилен действовать; мои ноги, мои руки и мой мозг были отягощены, так что ничто не двигалось в обычном темпе. И поэтому я беспокойно спал и думал. Потом до меня начало доходить, что воздух тяжелый, сырой и холодный. Я откинула одежду с лица и, к удивлению, заметила, что вокруг все сумрачно. Газовый свет, который я оставил зажженным для Джонатана, но уехал потушил, пробивал лишь перспективу красной искоркой, увидел туман, который, очевидно, сгустился и влился в комнату. Потом мне пришло в голову, что я закрыл окно перед тем, как лечь спать. Я быков вышел, чтобы удостовериться в этом, но какая-то свинцовая летаргия, закономерная, моя составляющая и изменчивая. неподвижно и терпел; это все. Я закрыл глаза, но все еще мог видеть веки. (Удивительно, какие шутки проделывают с нами наши сны и как удобно мы можем воображать.) вода - льется не через окно, а через дверные проемы. Он становился все гуще и гуще, пока, естественно, не сгустился в подобие облачного столба в комнате, на вершине которой я мог видеть свет газа сиает, как красный глаз. Вещи начали кружиться в моем мозгу точно так же, как облачный столб теперь кружился в комнате, и видели все это прозвучали библейские слова "столп облачным днем и огненным ночью". Действительно ли это было какое-то духовное руководство, которое приходило ко мне во сне? Но столп состоялся из дневного и ночного путеводителей, огонь был в красном глазу, что при мысли о нем обрело для меня новое очарование; я смотрел, пламя разделилось и, естественно, сияло на меня смотрел туман, как два красных глаза, о которых Люси смотрела мне во время своего природного мыслительного блуждания, когда на утесе умирающий солнечный свет падал в окно церкви Св. Церковь Марии. Внезапно меня охватил ужас от того, что именно таким образом Джонатан видел, как эти ужасные женщины превращаются в реальность, видя кружащийся туман в лунном свете, и во сне я, должно быть, потерял сознание, потому что все превратилось в черную тьму. Последним сознательным усилителем воображения было показано мне из тумана склонившееся надо мной багрово-белое лицо. Я должен быть осторожен с производителем снами, потому что, если их будет слишком много, они контролируют с ума рассудок. Я бы посоветовал доктора Ван Хельсинга или доктора Сьюарда прописать мне что-нибудь, что в будущем бы меня уснуть, но я боюсь их встревожить. Такой сын в настоящее время вплелся бы в их страхи за меня. Сегодня ночью я буду изо всех сил стараться уснуть многочисленными группами. Если я этого не сделаю, я завтра вечером попрошу их дать мне дозу хлорала; это не может повредить мне на этот раз, и это даст мне хороший ночной сон. Прошедшая ночь утомила меня больше, чем если бы я вообще не спал.

2 октября, 22:00 . Прошлой ночью я спал, но не видел снов. Должно быть, я крепко спал, потому что Джонатан не разбудил меня; но сын меня не освежил, сегодня я признаю себя виновным и бездушным. Весь вчерашний день я предполагал читать или дремал лежал. Днем мистер Ренфилд определил, может ли он увидеть меня. Бедный человек, он был очень мягок, и когда я уходил, он поцеловал мне руку и попросил Бога благословить меня. Каким-то образом это сильно проявляется на меня; Я плачу, когда думаю о нем. Это новая слабость, с которой я должен быть осторожен. Джонатан был бы несчастен, если бы узнал, что я плачу. Он и другие отсутствовали до обеда, и все пришли уставшие. Я сделал все, что мог, чтобы скрасить их, и я полагаю, что это усилие пошло мне на пользу, потому что я забыл, как я устал. После обеда меня отправили спать, и все вместе пошли курить, как они сказали, но я узнал, что они познакомились с другом о том, что случилось с каждым за день; По положению Джонатана я понял, что он хочет сообщить что-то важное. Я не был таким сонным, как должен был быть б эн; так что, прежде чем они ушли, я посоветовал доктору Сьюарда дать мне немного опиума, так как я спал с плохим сознанием. Он очень любезно приготовил мне снотворное, что дал мне, сказал, что оно мне не вредит, так как оно очень мягкое... Я принял его и жду сна, который все еще отстраняется. Надеюсь, я не ошибся, потому что, когда сон начинает кокетничать со мной, приходит новый страх: может быть, я поступил глупо, лишив таким образом способности бодрствовать. Я мог бы хотеть этого. А вот и сын. Доброй ночи.

ГЛАВА ХХ

ЖУРНАЛ ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

1 октября, вечер. - Я нашел Томаса Снеллинга в его доме в Бетнал-Грин, но, к сожалению, он был не в состоянии что-либо вспомнить. Сама перспектива пива, открыла для себя слишком большое прибытие, оказалось для него слишком рано, и он слишком рано начал свой приступый дебош. Однако я узнал от его жены, которая казалась порядочной бедняжкой, что он был только помощником Смоллета, который из двух помощников был ответственным лицом. Итак, я поехал в Уолворт и застал мистера Джозефа Смоллета дома, одной в рубашке и пьющим из блюдца запоздалый чай. Он порядочный, интеллигентный малый, отчетливо хороший, надежный тип работника, и с собственной головной уборкой. Он вспомнил все о том, что произошло с ящиками, и из чудесной потрепанной тетради, которую он достал из какого-то таинственного сосуда на заднем сиденье своего брюка и в котором были иероглифические записи, сделанные толстым, полустертым карандашом, он дал мне место назначения ящиков . По его словам, в тележке, которую он забрал из Карфакса и оставил на Чиксэнд-стрит, 197, Майл-Энд-Нью-Таун, был шесть, а еще шесть он оставил на Ямайка-лейн, Бермондси. Итак, если граф исследовал, чтобы рассеять эти ужасные убежища по Лондону, то эти места были выбраны в качестве первых мест доставки, позже он мог распространить больше. ф улли. Систематическая манера, в которой это было, навела меня на мысль о сделанном, что он не имел ввиду в общих чертах Лондона. Теперь он был зафиксирован на дальнем производстве северного берега, на производстве южного берега и на юге. Север и запад, конечно же, никогда не должны были быть исключены из его дьявольского замысла, не говоря уже о самом сердце модного Лондона на юго-западе и западе. Я вернулся к Смоллету и определил его, может ли он сказать нам, были ли какие-либо другие ящики из Карфакса.

Он ответил: -

-- Ну, господин, вы очень хорошо со мной угостились, -- я дал ему полсоверена, -- и я расскажу вам все, что знаю. Я слышал, как человек по имени Блоксэм сказал четыре дня в "Аре-ан-Оундз" на Пинчерс-Элли, что "он и его приятель нашел редкую пыльную работу в старом доме в Пурфекте". Таких работ, как эта, не так уж и много, и я думаю, что, может быть, Сэм Блоксэм мог бы рассказать вам о главном. Я спросил, может ли он сказать мне, где его найти. Я сказал ему, что если он сообщит мне адрес, это будет стоить ему еще полсоверена. Поэтому он допил чая и встал, сказал, что собирается начать поиски прямо здесь и сейчас. У дверей он попал и сказал:

- Послушайте, хозяин, нет никакого смысла задерживать вас здесь. Я могу найти Сэма, а может скоро и нет; но, в случае возникновения, он не собирается много обращаться вам сегодня вечером. Сэм - редкость, когда начинает пить. Если вы дайте мне конверт с маркой и напишите на нем свой адрес, я узнаю, где найти Сэма, и отправлю его вам сегодня вечером. Но вам лучше встать с ним рано утром, а его то, может быть, вы не поймаете; потому что Сэм уходит рано, не говоря уже о вчерашней выпивке.

Все это было полезно, поэтому один из детей ушел с пенни, чтобы купить конверт и лист бумаги, а также оставить сдачу себе. Когда она вернулась, я надписал конверт и проштамповал его, а когда Смоллет честно всегда обещал отправить адрес, когда найдется, я достигну его. Мы все равно на трассе. Я сегодня устал и хочу спать. Мина крепко спит и выглядит слишком бледной; ее глаза написаны так, как будто она плакал. Бедняжка, я не сомневаюсь, что ее беспокоит, что ее хранитель не обращает внимания, и это может возникнуть у нее двойное возникновение обо мне и других. Но лучше так, как есть. Лучше так разочароваться и переволноваться сейчас, чем сломать ей нервы. Врачи были совершенно правы, на том, чтобы ее не вмешивали в это ужасное дело. Я должен быть твердым, именно на мне должно лежать это особенно бремя молчания. Я никогда не буду обсуждать с ней эту тему ни при каких обстоятельствах. В конце концов, это может оказаться несложной задачей, потому что она сама стала сдержанной по этому поводу и не говорила ни о графе, ни о его делах с тех пор, как мы узнали о нашем обнаружении.

2 октября, вечер. - Долгий, трудный и волнующий день. С первой же почтой я получил свой адресованный конверт с вложенным грязным клочком бумаги, который на плотницком карандашом растопыренной рукой было написано:

"Сэм Блоксам, Коркранс, 4, Поттерс Корт, Бартел-стрит, Уолворт. Запрашивайте залог.

Я получил письмо в штате и встал, не разбудив Мину. Она выглядела отяжелевшей, сонной, бледной и далеко не здоровой. Я решил не будить ее, а, когда вернулся с этим поисковиком, устроить так, чтобы она вернулась в Эксетер. Я думаю, что она была бы более счастлива в нашем собственном доме, с интересными ее повседневными делами, чем здесь, среди нас и в неведении. Я встретился с доктором Сьюардом только на мгновение и сказал ему, куда я направляюсь, пообещав только вернуться и повторно испытать, как я что-нибудь узнаю. Я поехал в Уолворт и с трудом нашел Поттерс-Корт. Орфография мистера Смоллета ввела меня в заблуждение, так как я просил Поттерс-Корт вместо Поттерс-Корт. Однако, когда я нашел двор, мне не хватило труда найти ночлеж Коркукорана. Когда я определил у подошедшего к двери человека о "депите", он указал головой и сказал: "Я его не знаю. Здесь нет такого человека; Я никогда не слышал о нем за все мои цветущие дни. Не думай, что ни здесь, ни где-либо еще не живут такие люди. Я вынул письмо Смоллета, и, читая его, мне понятно, что урок правописания имени двора может помочь мне. "Что ты?" Я посоветовал.

- Я заместитель, - ответил он. Я сразу увидел, что нахожусь на правильном пути; Антибиотическое написание снова ввело меня в заблуждение. Чаевые в полках ЦАХАЛа в своем знании депутата, и я узнал, что мистер Блоксэм, проспавший имущество у Коркорана, в течение пяти часов ушел на работу в "Тополь". к утру. Он не мог мне сказать, где находится место работы, но имелось смутное представление, что это какой-то "новомодный вар'ус"; и с этой тонкой подсказкой я должен был начать для Тополя. Было двенадцать часов, когда я получил какой-либо соответствующий намек на такое здание, и это я нашел в кафе, где обедали несколько рабочих. В одном из них содержится, что на Кросс-Эндж-стрит возводится новое здание "холодильника"; а так как это завышено состояние "новомодного ware'us", то тот ячас же поехал к нему. Беседа с угрюмым привратником и еще более угрюмым надзирателем, были оба денежными средствами королевства, навела меня на след Сама; за ним отправлены после моего освобождения, что я готов за его дневную заработную плату его мастеру за привилегию, что ему несколько вопросов по личному поводу. Он был достаточно сообразительным парнем, хотя и грубоват в речи и манерах. Он сказал мне, что погибло две поездки между Карфаксом и домом на Пикадилли и доставили из этого дома в последнем случае крупных ящиков - "главных ловушек". - с нанятой им для этой цели лошадью и телегой. На что он ответил:

- Ну, хозяин, я забыл номер, но это было всего много в нескольких дверях от белой церкви или чего-то в этом роде, недолгой постройки. Это тоже был пыльный старый дом, хотя и не такой пыльный, как тот дом, из которого мы взяли цветочные ящики.

- Как вы попали в дома, если они оба были пусты?

- Была старая вечеринка, которая заставила меня ждать в доме в Перфлите. Он помог мне поднять коробку и поставить их на тележку. Прокляните меня, но он был самым важным парнем, который я когда-либо сталкивал, и это был старый парень с седыми усами, достигните цели, что вы могли бы подумать, что он не может бросить шэддера.

Как взволновала меня эта фраза!

-- Да ведь он взялся за концы ящиков, как будто они были фунтами чая, а я дунул и дунул, прежде чем успел перевернуть свой -- а я не цыпленок, ни один."

- Как вы попали в дом на Пикадилли? Я посоветовал.

"Он тоже был там. Должно быть, он тронулся с места и добрался до меня, потому что, когда я позвонил в звонок, он сам открыл дверь и помог мне получить ящики во дворе.

- Всеволны? Я посоветовал.

"Юс; было пять в первой партии и четыре во второй. Это была в основном сухая работа, и я не очень хорошо помню, как я добрался до дома. Я прервал его:

- Коробки остались в холле?

"Юс; это было большое "все", и в нем не было ничего другого". Я сделал еще одну попытку продолжить дело:

"У тебя не было никаких ключ?"

"Никогда не использовал ни ключ, ни ничего. Старый джентльмен, он сам открыл дверь и снова закрыл ее, когда я уехал. Я не помню, когда в последний раз, но это было пиво".

- А номер дома ты не помнишь?

Это хай-ун с каменным фасадом и бантом на нем, хай-шаг подходит к двери. Старый джентльмен дал им шиллин, и они увидели, что получили так много, что захотели еще; Я подумал, что по этому описанию дома найти дом, поэтому, заплатив за свою информацию, я достиг Пикадилли. На пикадилли-серкус я высадил кэб и пошел на запад; очередное логово, устроенное Дракулой. Дом выглядел так, как будто в нем давно никто не жил. Окна были забиты пылью, ставни подняты. Весь каркас почернел от времени, а с железом в основном облупилась краска. Видно было, что еще позже перед собой висела большая доска объявлений; однако он был грубо сорван, а стойки, поддерживали его, все еще остаются. За перилами балкона я увидел несколько досок, необработанные края охвата казались белыми. Я бы многое отдал, чтобы увидеть доску объявлений в целости и сохранности, так как она, возможно, дала бы некоторый ключ к разгадке владельца дома. Я вспомнил свой опыт обнаружения и покупки Карфакса, и я не мог не почувствовать, что, если я нашел бывшего владельца, возможно, были обнаружены какие-то средства для получения доступа к дому.

В настоящее время со стороны Пикадилли нельзя было ничего узнать и ничего нельзя было сделать; поэтому я пошел назад, чтобы посмотреть, можно ли что-нибудь собрать с этой стороны. Конюшни работали, дома на Пикадилли в основном были заселены. Я выбрал одного или двух конюхов и помощников, которые я видел вокруг, может ли они расскажи мне что-нибудь о пустом доме. Один из них сказал, что слышал, что его недавно забрали, но не может сказать, у кого. Однако он сказал мне, что совсем недавно там висела доска объявлений "Продается" и что, возможно, Митчелл, сыновья и Кэнди, агенты по продаже домов, могли бы мне что-то сказать, поскольку он думал, что помнит, как видел название этой фирмы на доске. Я не хотел казаться слишком нетерпеливым или обладающим информатором знать или догадываться слишком много, поэтому, поблагодарив его в обычном манере, я удалился. Уже сгущались сумерки, приближалась осенняя ночь, так что я не терял времени. Узнав адрес "Митчелл, сыновья и Кэнди" из справочника в Беркли, я неожиданно оказался в их офисе на Саквилл-стрит.

Джентльмен, увидевший меня, был особо учтив, но в равной степени неразговорчив. Сказано мне ранее, что дом на Пикадилли, который на протяжении всей нашей беседы он называл "особняком", продан, он счел мои дела оконченными. Когда я решил, кто его купил, он еще шире раскрыл глаза и помолчал несколько секунд, прежде чем ответить:

- Продано, сэр.

-- Простите меня, -- сказал я столь же вежливо, -- но у меня есть особая причина желать знать, кто ее купил.

Он опять помолчал и еще больше поднял брови. - Продано, сэр, - снова был его лаконичный ответ.

"Конечно, - сказал я, - вы не против сообщить мне так много".

- Но я возражаю, - ответил он. "Дела их клиентов находится в полной безопасности в руках Mitchell, Sons, & Candy". Это явно был первопроходец, и спорить с ним было бесполезно. Я подумал, что лучше всего встретиться с ним на его территории, и сказал:

- Ваши клиенты, сэр, счастливы, что у них есть такой надежный хранитель их доверия. Я сам профессиональный человек". Тут я передал ему свою визитку. "В случае случая я двигаюсь не любопытно; Я действующую от имени владельца Годалминга, который хочет знать кое-что об имуществе, которое, как он понял, недавно было выставлено на продажу. Эти слова придают иной оттенок дела. Он сказал:-

- Я хотел бы оказать вам услугу, если мог, мистер Харкер, и особенно хотел бы оказать услугу его светлости. Однажды мы решили снять для нескольких комнат, когда он был достопочтенным Артуром Холмвудом. Если вы дадите мне адрес его светлости, я представляюсь в палате по этому вопросу и, в любом случае, свяжусь с его светлостью сегодняшней почтой. Будет приятно, если мы сможем отклониться от наших правил, чтобы предоставить требуемую информацию о светлости.

Я хотел обезопасить друга, а не т Чтобы нажить себе врага, я поблагодарил его, дал адрес доктора Сьюарда и ушел. Было уже темно, я устал и проголодался. Я выпил чашку чая в компании Aerated Bread Company и противоположным же поездом приехал в Пёрфлит.

Я нашел все остальные дома. Мина выглядела усталой и бледной, но она приложила галантные напряжения, чтобы быть веселой и веселой, у меня сжималось сердце при мыслях, что я обнаружил, что-то скрывать от себя, и это вызывало ее тревогу. Слава Богу, это будет последний вечер, когда она будет смотреть на наши конференции и чувствовать укол из-за, что мы не проявляем уверенности. Мне нужно все мужество, чтобы принять мудрое решение и не допустить ее к нашей мрачной задаче. Она кажется как-то более примиренной; или же сама тема, кажется, стала ей противна, потому что при любом случайном намеке она прямо вздрагивает. Я рад, что мы вовремя приняли решение, потому что при таких чувствах наше потребное знание стало бы для нее пыткой.

Я не мог узнать о других об открытии дня, пока мы не остались одни; Итак, после ужина, из-за присутствия небольшой музыки, чтобы сохранить видимость даже между нами, я отвел Мину в ее комнату и оставил ее спать. Милая девушка была ко мне ласковее, чем когда-либо, и прижалась ко мне, как будто хотела удержать меня; но было о чем поговорить, и я ушел. Слава Богу, потребление болтовни не изменилось.

Когда я снова спустился, то обнаружил, что все остальные собрались у костра в кабинете. Пока что в поезде я вел свой дневник и просто читал его как лучший способ дать им возможность быть в курсе моих возможных ситуаций; когда я закончил, Ван Хельсинг сказал:

"Это был отличный день, друг Джонатан. Несомненно, мы ищем пропавшие ящики. Если мы найдем их всех в этом доме, то наша работа близится к концу. Но если что-то пропало, мы должны искать, пока не найдем. Тогда мы совершим наш последний переворот и будем охотиться на негодяя до его настоящей смерти. Некоторое время мы все сидели молча, и вдруг мистер Моррис заговорил:

"Сказать! как мы попадем в этот дом?

- Мы зарегистрированы в другом месте, - быстро ответил лорд Годалминг.

- Но, Арт, это другое. Мы сломали дом в Карфаксе, но ночь и обнесенный стеной парк защитили нас. совсем другое дело занимается кражу со взломом на Пикадилли днем или ночью. Признаюсь, я не понимаю, как мы туда попадем, если эта утка из агентства не найдет нам какой-нибудь ключ; когда ты получил его письмо утром. Брови лорда Годалминга нахмурились, он встал и прошел по комнате. Вскоре он сказал, что перешел от одного к другому из нас:

"Голова Квинси ровная. Этот бизнес со взломом становится серьезным; мы вышли один раз все в порядке; но теперь у нас есть редкая работа, если только мы не найдем корзину с ключами графа.

Мы решили не предпринимать никаких активных действий до завтрака. Некоторое время мы сидели и курили, обсуждая этот вопрос с разных точек зрения и внимания; Я воспользовался этим дневником прямо к этому моменту. Я хочу очень спать и пойду спать...

Просто линия. Мина крепко спит, ее дыхание ровное. Ее лоб сморщен мелкими морщинками, как будто она думает, что накануне н во сне. Она все еще слишком бледна, но не выглядит такой изможденной, как сегодня утром. Завтра, надеюсь, все это исправится; она будет сама дома в Эксетере. О, но я сонный!

Дневник доктора Сьюарда.

1 октября. - Я снова озадачен Ренфилдом. Его настроения развиваются так быстро, что мне трудно уследить за ними, поскольку они всегда перехватывают нечто большее, чем присваивают его благополучие, они пользуются более чем интересным исследованием. Сегодня утром, когда я пришел к нему после того, как он отбил Ван Хельсинга, он вел себя как человек, повелевающий судьбой. На самом деле он повелевал судьбой - субъективно. На самом деле он не заботился ни о каких земных вещах; он был в облаках и смотрел свысока на все слабости и нужды нас, бедных смертных. Я подумал, что улучшу ситуацию и кое-что его узнаю, поэтому выбрал:

- А как насчитать мух в этот раз? Он показался мне весьма высокомерно-таким, который подошёл бы лицу Мальволио, - и ответил мне:

"Муха, мой дорогой сэр, имеет одну поразительную особенность; его крылья типичны для пищевых сил человека. Древние поступали правильно, когда травли душу в виде бабочки!"

Я подумал, что довел его до предела, поэтому быстро сказал:

"О, это душа, которую вы сейчас ищете, не так ли?" Безумие помешало его разуму, и на лице его отразилось озадаченное выражение, когда он, качая голова с решимостью, которую я редко замечал в нем, сказал:

"О, нет, о нет! Я не хочу души. Жизнь - это все, чего я хочу". Тут он просветлел; "В настоящее время я почти равнодушен к этому. Жизнь в порядке; У меня есть все, что я хочу. Вы должны получить нового пациента, доктора, если хотите изучать зоофагию!

Это несколько озадачило, и я вернулся:

"Тогда ты командуешь жизнью; ты бог, я полагаю? Он допускает невыразимо добрым превосходством.

"О, нет! Я далек от того, чтобы усвоить себе аспекты Божества. той же позиции, которую Енох занял духовно!" В тот момент я не мог вспомнить уместности Еноха;

- А почему с Енохом?

"Потому что он ходит с Богом". Аналогии я не видел, но признавать ее не хотел; поэтому я вернулся к тому, что он отрицает:

- Значит, тебе нет дела до жизни, и тебе не нужны души. Усилие удалось; на мгновение он даже бессознательно впал в свою прежнюю раболепную манеру, низко склонился передо мной и заискивал.

- Мне не нужны никакие души, в самом деле, в самом деле! Я не. я не мог бы использовать их, если бы они у меня были; они были бы бесполезны для меня. Он внезапно оказался, и прежнее хитрое выражение расплылось по его лицу, как взмах ветра на поверхности воды. "А что же, доктор, что же такая жизнь? Когда у тебя есть все, что тебе нужно, и ты знаешь, что никогда не будешь хотеть, вот и все. У меня есть друзья, хорошие друзья, такие как вы, доктор Сьюард. это было сказано с умылкой невыразимой хитрости. "Я знаю, что у меня никогда не будет запасов в средствах к жизни!"

Я думаю, что увидел туман своего безумия, он увидел во мне возникновение неприязни, тотальный час же припал к последнему прибежищу таких, как он, - упорному молчанию. Через время я увидел, что пока бесполезно с ним говорить. Он был угрюм, и поэтому я ушел.

Позже в тот же день он прислал за меня. Обычно я не пришел бы без выявления причин, но сейчас я так им интересуюсь, что охотно сделал бы усилие. Кроме того, я рад Получить что-нибудь, чтобы помочь скоротать время. Харкер отсутствует, ищет подсказки; а также лорд Годалминг и Куинси. Ван Хельсинг сидит в кабинете и измеряет запись, подготовленную Харкерами; он, кажется, думает, что благодаря точному знанию всех деталей он наткнется на какую-нибудь подсказку. Он не хочет, чтобы его беспокоили о работе без причин. Я бы взял его с собой к больному, но подумал, что после своего отказа он, может быть, и не захочет идти снова. Была и еще одна причина: Ренфилд мог не говорить так свободно перед лицом, как когда мы с ним были наедине.

Я нашел его сидящим на своем табурете, поза, которая обычно имеет долю умственной энергии с его стороны. Когда я вошел, он сказал, как будто этот вопрос ждал его на губах:

- А души? Стало очевидно, что моя догадка была верна. Бессознательная мозговая деятельность делала свое дело, даже с кризисом. Я решил разобраться с этой необходимостью. - А как насчитал их? Я посоветовал. Он не ответил на мгновение но огляделся вокруг, вверх и вниз, как будто надеясь найти вдохновение для ответа.

"Мне не нужны души!" - сказал он наблюдения, извиняясь тоном. Этот вопрос, очевидно, завладел его разумом, и поэтому я решил его использовать - "быть жестоким только для того, чтобы быть добрым". Поэтому я сказал:

"Ты любишь жизнь и хочешь жизнь?"

"О, да! но это ничего; вам не нужно Общаться об этом!

"Но, как мы обрести жизнь, не обрести также и душу?" Это, очевидно, озадачило его, поэтому я вернулся:

"Хорошо проведешь время, когда полетишь туда, а души тысяч мух, пауков, птиц и кошек жужжат, щебечут и мяукают вокруг тебя. Вы знаете, что у вас есть их жизнь, и вы должны мириться с их душами! Что-то, положилось, подействовало на его воображение, потому что он при пальцах к ушам и закрыл глаза, тяжело зажмурив их, как это делает маленький мальчик, когда ему намыливают лицо. В нем было что-то жалкое, тронувшее меня; это тоже дало мне урок, смысл кажется, что передо мной ребенок, только ребенок, хотя черты лица истёрты, а щетина на челюстях белого. Было очевидно, что он переживает какой-то процесс умственного расстройства, и, естественно, как его прежние настроения интерпретировали вещи, казавшиеся чуждыми, я подумал, что способность проникнуть в его разум настолько хорошо, насколько возможно, и пойти с ним. Оперативная скорость восстановления доверия была, поэтому я предпочел его, заявив довольно громко, чтобы он услышал меня от закрытых уши:

"Хочешь немного сахара, чтобы твои мухи снова завелись?" обнаружил, что он неожиданно проснулся и повернул голову. Он со смехом ответил:

"Немного! мухи, в конце концов, бедняги!" Помолчав, он добавил: "Но я все-таки не хочу, чтобы их души гудели вокруг меня".

- Или пауки? Я продолжал.

"Ударные пауки! Какая польза от пауков? В них вдруг нечего есть или... - он направлен, как бы напомнив о запретной теме.

"Так-так!" Я подумал про себя: "уже второй раз он внезапно убился на слове "пить"; что это значит?" Ренфилд, видимо, сам осознавал, что сделал оплошность, потому что торопился дальше,

"Я вообще не придаю значения таким вопросам. "Крысы, мыши и такие маленькие олени", как активировался Шекспир, "куриный корм из кладовой", их можно было бы назвать. Я прошел всю эту неделю. С тем же успехом вы могли бы приобрести молекулы человека паровой палочки для еды, чем впоследствии заинтересовались плотоядным человеком. ра, когда я узнаю о том, что передо мной".

- Понятно, - сказал я. "Ты хочешь больших вещей, от которых можно стиснуть зубы? Как бы вы хотели позавтракать на склоне?"

"Какую нелепую чепуху выносите!" Он слишком сильно просыпался, поэтому я подумал, что нажму на него сильно. - Интересно, - сказал я задумчиво, - на что похожа душа слона!

Результат, которого я желал, был достигнут, потому что он сразу же потерял свою высокую концентрацию и снова стал ребенком.

"Мне не нужна ни слоновья душа, ни вообще какая-либо душа!" он сказал. Несколько мгновений он сидел в подавленном состоянии. Внезапно он вскочил на ноги, с горящими глазами и всеми проявлениями сильного мозгового возбуждения. "К черту вас и ваши души!" он крикнул. "Зачем ты докучаешь мне о душе? Неужто мне уже достаточно и забот, и боли, и отвлечения, не думая о душах!" Он выглядел таким враждебным, что я подумал, что у него очередной припадок убийств, и я дал свисток. Но как только я это сделал, он успокоился и сказал извиняющимся тоном:

"Простите меня, доктор; Я забыл себя. Вам не нужна помощь. Я так беспокоюсь в своем уме, что я склонен быть раздражительным. Если бы вы только знали, с какой проблемой я сталкиваюсь и которую я решаю, вы бы пожалели, и потерпели, и простили меня. Пожалуйста, не надевайте на меня смирительный жилет. Я хочу думать и не могу свободно думать, когда мое тело ограничено. Я уверен, вы поймете!" Он явно проявлял самообладание; поэтому, когда пришли посетители, я сказал им не обращать внимания, и они удалились. Ренфилд смотрел, как они уходят; когда дверь закрылась, он сказал с большим достоинством и ласковостью:

"Доктор. Сьюард, вы были очень внимательны ко мне. Поверьте, я очень, очень вам благодарен!" Я счел за благо оставить его в таких настроениях и ушел. Безусловно, в состоянии этого человека есть над чем задуматься. В некоторых случаях, по-видимому, чрезвычайно то, что американское интервьюер назвало "историей". Они здесь:-

Не будет упоминаться о "выпивке".

Боится мысли быть обремененным "душой" чего-либо.

Не боится желать "жизни" в будущем.

Полностью презирает более низкие формы жизни, хотя и боится, что их души будут преследовать его.

Логически все эти вещи остаются в одну сторону! у него есть какая-то уверенность в том, что он обретет некую высокую жизнь. Он боится последствиями - бремени души. Тогда он смотрит на человеческую жизнь!

И уверенно?

Мерси полный Бог! Какой-то новый план террора!

Потом. - После обхода я попал к Ван Хельсингу и рассказал ему о своих подозрениях. Он стал очень серьезным; и, немного подумав, попросил меня отблагодарить его в Ренфилде. Я так и сделал. Когда мы подошли к двери, мы услышали, как кризисов внутри весело пел, как он сделал это в те времена, которые в настоящее время являются носителями давними. Когда мы вошли, то с изумлением увидели, что он по-старому разложил свой сахар; мухи, вялые осенью, начали жужжать в комнате. Мы обнаружили, что он говорил о предмете нашего разговора, но он не проверял. Он продолжал петь, как будто нас и не было. У него был клочок бумаги, и он сложил его в блокнот. Мы должны были выйти такими же невежественными, как и вошли.

Это действительно любопытный случай; мы должны наблюдать за ним сегодня вечером.

Письмо "Митчелл, сыновья и конфеты" лорду Годалмингу.

"1 октября.

"Мой господин,

"Мы всегда рады согласованию ваших пожеланий. Мы просим, в связи с желанием вашей светлости, выраженным мистером Харкером от вашего имени, исключить информацию о купле-продаже дома No 347 на Пикадилли. Первоначальными поставщиками являются душеприказчики покойного мистера Арчибальда Винтер-Саффилда. Покупатель - иностранный дворянин, граф де Виль, который купил сам, заплатив деньги за покупку банкнотами "внебиржевой", если ваша легкость простит нас за такое вульгарное выражение. Кроме этого, мы ничего о нем не знаем.

"Мы, мой Господь,

"Покорные исполнители вашей светлости,

"Митчелл, сыновья и конфеты".

Дневник доктора Сьюарда.

2 октября. - Прошлой ночью я обнаружил человека в коридоре и велел ему точно записывать любой звук, который он может услышать из комнаты Ренфилда, и дал ему указание, что если будет что-то странное, он должен позвонить мне. После обеда, когда мы все собрались у камина в кабинете, - миссис Харкер лег спать - мы обсудили перспективы и открытия дня. Харкер был обнаружен, у кого был хоть какой-то результат, и Мы очень ожидаем, что его подсказка быстро исчезнет.

Перед сном я зашел в палату больного и заглянул внутрь через ловушку для наблюдения. Он тяжело спал, и его сердце вздымалось и падало при внезапном дыхании.

Сегодня утром дежурный сообщил мне, что вскоре после полуночи он стал беспокойным и громко читал свои молитвы. Я выбрал его, все ли это; он ответил, что это все, что он слышал. В его назначении было что-то крайне подозрительное, что я прямо указал, не спал ли он. Он отрицал, но признал, что какое-то время "дремал". Жаль, что мужчинам нельзя доверять, если за ними не наблюдают.

Сегодня Харкер разыскивает зацепку, а Арт и Куинси присматривают за своей лошадью. Годалминг, что хорошо имеет лошадей всегда наготове, потому что, когда мы предполагаем, что это считается ищем, потеря времени невозможна. Мы должны стерилизовать всю ввозимую землю между восходом и заходом солнца; таким образом, мы поймаем графа в самом его слабом состоянии и без убежища, куда можно было бы убежать. Ван Хельсинг охват в Британском музее по поиску авторитетов в области медицины. Старые врачи приняли во внимание то, что их последователи не принимают, и профессор ищет лекарства от ведьм и демонов, которые могут оказаться полезными нам позже.

Иногда я думаю, что мы все, должно быть, сошли с ума и проснемся в здравом уме уметь в смирительных жилетах.

Потом. - Мы снова встретились. Кажется, мы наконец-то на верном пути, и наша завтрашняя работа может обнаружиться до конца. Интересно, имеет ли к этому молчание Ренфилда отношение? Его настроения так следовали за действиями графа, что грядущее распространение инфекции чудовища может быть донесено до него каким-то неуловимым образом. Если бы мы только могли получить хотя бы какой-то намек на то, что практиковался у него на уме в период между моим сегодняшним спором с ним и заменой его ловли мух, это произошло бы дать нам ценную подсказку. Теперь он, кажется, начал какое-то время замол... Так ли это? --- Этот дикий крик, естественно, исходил из его помещения...

В моей комнате ворвался дежурный и сказал, что Ренфилд каким-то образом попал в аварию. Он слышал его крик; и когда он подошел к нему, нашел его лежащим на полу, всей в крови. Я должен идти сразу....

ГЛАВА ХХI

ДР. ДНЕВНИК СЬЮАРДА

3 октября. - Позвольте мне забыть с неожиданностью все, что произошло, насколько я помню, с тех пор, как в последний раз произошла запись. Ни одной детали, которую я могу вспомнить, мю с быть забытым; в полном спокойствии я продолжу.

Когда я пришел в комнату Ренфилда, я нашел его лежащим на полуна левом боку в блестящей луже крови. Когда я пошел его передвигать, сразу стало ясно, что он получил ужасные раны; естественно, не было того единства целей между частями тела, которое характерно даже для летаргического здравомыслия. Когда лицо было обнажено, я мог видеть, что оно было в ужасных синяках, как будто его били об пол, - действительно, из ран на лице образовалась лужа крови. Служитель, стоявший на коленях рядом со телом, сказал мне, когда мы переворачивали его:

- Я думаю, сэр, у него сломана спина. Смотри, у него парализованы и правая рука, и ноги, и вся сторона лица". Как такой взрослый пассажира была безмерно озадачена. Он казался совершенно сбитым с толку и, нахмурив брови, сказал:

"Я не могу понять две вещи. Он мог оставить на своем лице такую отметину, ударившись об пол. Однажды я видел, как это сделала молодую женщину в приюте Эверсфилд, прежде чем кто-либо успел прикоснуться к ней. Я предполагаю, что он мог бы сломать себе шею, упав с больным, если бы он попал в неловкую ситуацию. Но хоть убей, я не могу представить, как произошли эти две вещи. Если его спина была сломана, он не мог победить себя по голове; и если бы его лицо было таким до того, как он упал с сообщением, на нем остались бы следы". Я сказал ему:-

- Отправляйтесь к доктору Ван Хельсингу и попросите его немедленно прийти сюда. Я хочу его без промедления. Мужчина убежал, и через несколько минут появился профессор в халате и тапочках. Увидев Ренфилда на земле, он неожиданно обнаружил его, а потом вернулся ко мне. Я думаю, что он обнаружил мою мысль в моих глазах, потому что он сказал очень тихо, видимо для ушей служителя:

"Ах, несчастный случай! Он будет нуждаться в очень внимательном наблюдении и большом внимании. я сам останусь с вами; но я сначала оденусь сам. Если вы останетесь, я через несколько минут присоединюсь к вам.

Больной теперь хрипло дышал, и было легко видеть, что он получил ужасную травму. Ван Хельсинг вернулся с необычайной быстротой, неся с собой хирургический чемоданчик. Он, очевидно, думал и решился; зачатие, едва взглянув на больного, он прошептал мне:

- Отошлите служителя. Мы должны остаться с ним наедине, когда он придет в сознание после операции". Поэтому я сказал:

- Я думаю, теперь этого достаточно, Симмонс. Мы сделали все, что могли на данный момент. Вам лучше пройтись, а доктор Ван Хельсинг прооперирует. Немедленно дайте мне знать, если где-нибудь Станет что-нибудь необычное".

Мужчина удалился, и мы приступили к строгому осмотру больного. Раны лица были воспалительными; настоящей травмой был вдавленный перелом черепа, распространяющийся прямо через двигательную область. Профессор подумал и сказал:

"Мы должны снизить давление и вернуться к нормальным условиям, насколько это возможно; быстрота кровоизлияния показывает ужасный характер его преследования. Кажется, что поражена вся двигательная область. Излияние мозга будет быстро усиливаться, поэтому мы должны немедленно начать трепанацию, иначе может быть слишком поздно. Пока он говорил, в дверь тихонько постучали. Я подошел, открыл ее и обнаружил в коридоре снаружи Артура и Куинси в пижамах и тапочках: первый сказал:

- Я слышал, как ваш человек стрессу доктор Ван Хельсингу и рассказал ему о несчастном случае. Поэтому я разбудил Куинси или, вернее, позвал его, так как он не спал. В настоящее время события развиваются слишком быстро и слишком странно для крепкого сна любого из нас. Я думал, что завтрашняя ночь не увидит вещи, какие они были. Нам пулеметы оглянуться назад и продвинуться немного дальше, чем мы сделали. Мы можем войти? Я говорил и держал дверь открытой, пока они не вошли; потом снова закрыл. Когда Куинси увидел позу и состояние пациента и заметил ужасную лужу на полу, он тихо сказал:

"О Господи! Что с ним случилось? Бедняга, бедняга!" Я рассказал ему вкратце и добавил, что мы наблюдаем, что он придет в сознание после операции - в последующем случае, ненадолго.

"Мы подождем, - сказал Ван Хельсинг, - ровно столько, сколько необходимо, чтобы определить лучшее место для трепанации, чтобы мы могли наиболее быстро и точно удалить сгусток крови; выявление очевидных фактов.

Минуты, в течение которых мы ждали, тянулись с пугающей медлительностью. у меня был ужас Мое сердце замерло, и по лицу Ван Хельсинга я понял, что он испытывает некоторый страх или опасение относительно того, что у путешественника должно быть. Я боялся слов, которые могли мыслить Ренфилд. я даже боялся думать; но уверен в том, что грядет, была на мне, как я читал о людях, которые слышали смертный час. Дыхание бедняги стало неуверенным. Случайно неожиданное появление кажется, что он вот-вот заметил глаза и заговорил; но затем наблюдается хроническое хриплое дыхание, и он снова нарушает более стойкую бесчувствительность. Как бы я ни был приучен к больничным койкам и смерти, это ожидание росло и росло во мне. я почти могу слышать биение собственного сердца; и кровь, приливающая к моим вискам, звучала, как удары молота. Тишина наконец стала мучительной. Я смотрел на своих товарищей, одного за другим, и видел по их раскрасневшимся поверхностям и влажным лбам, что они терпят одинаковую пытку. Всех насыщало нервное напряжение, как будто какой-то страшный колокол мог прозвенеть над головой, когда мы меньше всего этого ожидали.

Наконец настало время, когда стало очевидно, что пациент быстро тонет; он может умереть в любой момент. Я доказал на профессора и поймал его взгляд, устремленный на меня. Лицо его было сурово, когда он говорил:

"Нельзя терять время. Его слова могут стоить многих жизней; Я так думал, пока стоял здесь. Возможно, на карту поставлена душа! Мы будем оперировать прямо над ухом".

Без лишних слов он сделал маслоотделитель. Несколько мгновений дыхания задерживаются хриплым. Затем следует такой продолжительный вдох, что кажется, он вот-вот разорвет ему грудь. Внезапно его глаза открылись и застыли в диком, беспомощном взгляде. Это продолжалось несколько мгновений; затем он смягчился в радостном удивлении, и с губ сорвался вздох облегчения. Он судорожно шевельнулся и при этом сказал:

- Я буду спокоен, доктор. Скажи им, чтобы сняли смирительный жилет. Мне приснился ужасный сон, и он так ослабил меня, что я не могу пошевелиться. Что не так с моим лицом? она кажется опухшей и сильной боли". Он предлагает повернуть голову; но даже с усилием его глаз, естественно, снова стали стеклянными, поэтому я с осторожностью проводил его осторожность. Затем Ван Хельсинг сказал тихим серьезным тоном:

- Расскажите нам свой сын, мистер Ренфилд. Когда он услышал голос, лицо его просветлело из-за искажения, и он сказал:

- Это доктор Ван Хельсинг. Как хорошо, что ты здесь. Дайте мне воды, у меня пересохли губы; и я постараюсь сказать тебе ОУ. Мне приснилось, - он внезапно и, видимо, потерял сознание, я тихо позвал Куинси, - коньяк - он у меня в кабинете - скорей! Он прилетел и вернулся со стаканом, графином бренди и графином воды. Мы смочили пересохшие губы, и больной быстро пришел в себя. Однако очевидно, что его бедный израненный мозг работал в этот промежуток времени, потому что, когда он пришел в себя, он пронзительно рассматривал меня с мучительным замешательством, которое я никогда не забуду, и сказал:

"Я не должен обманывать себя; это был не сон, а мрачная реальность".

Затем его глаза блуждали по комнате; когда они увидели две фигуры, терпеливо сидящие на краю костей, он вернулся:

"Если бы я еще не был уверен, я бы узнал от них". На мгновение его глаза закрылись - не от боли или сна, а добровольно, как будто он пускал в ход все способности; когда он их открыл, то сказал торопливо и с большей оплатой, чем раньше вы заказали:

"Быстрее, доктор, быстро. Я умираю! Я полагаю, что у меня есть всего несколько минут; а потом я должен вернуться к смерти или еще хуже! Снова смачиваю губы коньяком. У меня есть кое-что, что я должен сказать прежде всего, чем умру; или до того, как мой бедный раздавленный мозг все равно умрет. Благодарю вас! Это было в ту ночь, после того, как ты ушел от меня, когда я умоляла тебя отпустить меня. Я не мог тогда говорить, потому что почувствовал, что мой язык связан; но тогда я был таким же разумным, как и теперь, только в этом отношении. Я был в отчаянии долгое время после того, как вы спасли меня; язык часы. Потом ко мне внезапно пришел покой. Мой мозг снова стал холодным, и я понял, где нахожусь. Я слышал, как собаки лают за официальным домом, но не там, где Он был!" Пока он говорил, глаза Ван Хельсинга ни разу его не моргнули, но рука вытянулась, встретилась с моей и крепко сжала ее. Однако он не выдал себя; он слегка корректно и сказал вполголоса: "Продолжайте". Ренфилд продолжал:

"Он подошел к окну в тумане, как я часто видел его раньше; но тогда он был твердым - не призраком, и глаза у него были свирепые, как у человека, когда он злится. Он смеялся своим красным цветом; острые белые зубы, чтобы блестели в лунном свете, когда он обернулся, посмотрел через полосу деревьев, туда, где лаяли собаки. Хотя я не стал просить его войти, хотя знал, что он этого хочет - как и всегда. Потом он начал мне что-то обещать - не на словах, а на деле". Его прервали слова профессора:

"Как?"

"Запасы их потребления; точно так же, как он посылал мух, когда светило солнце. Огромные, толстые со сталью и сапфиром на крыльях; и большой м другими ночью, с черепами и крещенными костями на спинах". Ван Хельсинг ему и бессознательно прошептал мне:

- Acherontia Aitetropos сфингов - то, что вы вызываете "Мертвая голова мотылька"? Больной продолжался без остановки.

Потом он стал шептать: "Крысы, крысы, крысы! Сотни,переживающих,проживающих их,и каждую по жизни; и собаки их конвертируют, и кошки тоже. Все жизни! вся красная кровь с годами в ней жизни; а не просто жужжание мух! Я посмеялся над ним, потому что хотел посмотреть, что он руководитель. Потом завыли собаки далеко за темными деревьями в Его доме. Он поманил меня к окну. Я встал и выглянул, а Он поднял руки и вызвал без слов. Темная масса растекалась по траве, надвигаясь, как пламя огня; а затем он двигал туман вправо и влево, и я мог видеть крыс с горящими красными глазами - как его, только меньше. Он поднял руку, и все нацелены; и мне кажется, что он как бы говорит: "Все эти жизни я дам вам, да, и еще больше и больше, на протяжении многих бесчисленных веков, если вы падете и поклонитесь мне!" И тогда красное облако, похожее на цвет крови, как будто сомкнулось над моими глазами; и чем прежде я понял, что сделал, я заметил, что открываю сотворку и Его Учитель говорит: "Войди, Господь и!" Крысы все ушли, а Он проскользнул в комнату через оконную раму, хотя она была открыта всего на дюйм составления, - точно так же, как сама Луна часто проникала в маленькую щель округа и предстала передо мной во всей своей величине и великолепии. "

Его голос стал слабее, так что я снова смочил ему губы бренди, и он вернулся; но естественно, что его память продолжала работать в его промежутке, потому что рассказ продвинулся дальше. Я хотел позвать его обратно к делу, но Ван Хельсинг шепнул мне: "Пусть продолжается. Не прерывайте его; он не может вернуться назад, а может быть, и возможно не сможет идти дальше, если потеряет нить своей мысли". Он вернулся:

"Весь день я ждал от него вестей, но он ничего мне не прислал, даже мясной мухи, и когда взошла луна, я изрядно на него рассердился. Когда он проскользнул в окно, хотя оно было закрыто, и даже не прибыл, я разозлился на него. Он усмехнулся надо мной, и из тумана выглянуло его белое лицо с блестящими красными глазами, и он продолжал так, как будто ему наблюдало все это место, а я был никем. Он даже не пах так, как прошел мимо меня. Я не мог удержать его. Я подумал, что миссис Харкер как-то вошла в комнату.

Двое мужчин сидевшие на кровати встали и подошли, став позади него так, чтобы он не мог их видеть, но там, где им было лучше слышно. Оба молчали, но профессор вздрогнул и вздрогнул; однако его лицо сделалось еще мрачнее и суровее. Ренфилд продолжал, не заметив:

- Когда миссис Харкер пришла ко мне сегодня днем, она была уже не та; это было как чай после того, как чайник полили воды". Здесь мы все двинулись, но никто не сказал ни слова; он продолжал:

"Я не знал, что она здесь, пока она не заговорила; и она не выглядела так же. Мне плевать на бледных людей; Мне нравятся они, когда в них много крови, а у него, кажется, вся кровь кончилась. Я не думал об этом в то время; но когда она ушла, я задумался, и я сошел с ума, узнал, что Он лишил ее жизни". Я обнаружил, что остальные дрожат, как и я, но в остальном мы остались неподвижными. "Поэтому, когда Он пришел сегодня вечером, я был готов к Нему. Я увидел, как туман проникает внутрь, и крепко схватывает за него. Я слышал, что последствия неестественной нагрузки; и так как я решил использовать свою силу. Да, и Он тоже это почувствовал, потому что пришлось выйти из тумана, чтобы бороться со мной. я крепко держал; и я думал, что выиграю, потому что я не хотел, чтобы Он отнял еще что-то из ее жизни, пока я не увидел Его глаза. Они сожгли меня, и моя сила стала как вода. Он проскользнул через него, и когда я решил уцепиться за Него, он поднял меня и бросил вниз. Передо мной была красная туча, и шум был подобен грому, и туман, естественно, крался под дверь". Его голос становился все слабее, а дыхание - более хриплым. Ван Хельсинг инстинктивно встал.

"Теперь мы знаем самое маленькое, - сказал он. "Он здесь, и мы знаем его цель. Может быть, еще не поздно. Вооружимся, как в ту ночь, но не теряем времени; ни минуты свободы". Более того, наше убеждение в словах - мы разделили их вместе. Мы все попешили и взяли из своих то самое самое, что было у нас, когда мы вошли в дом графа. Профессор был готов, и когда мы встретились в коридоре, он многозначительно использовал на них и сказал:

"Они никогда не возвращают меня; и они не будут, пока это несчастное дело не закончится. также мудры, друзья мои будут. Мы имеем дело не с общим врагом. Увы! увы! что дорогая госпожа Мина должна страдать! Он внезапно; голос его сорвался, и я не знаю, преобладала ли в моем сердце ярость или ужас.

Перед дверью Харкеров мы целились. Арт и Куинси сдержались, и последний сказал:

- Мы должны побеспокоить ее?

- Мы должны, мрачно, - сказал Ван Хельсинг. - Если дверь будет заперта, я взломаю ее.

"Неужели это не напугает ее остроту? Необычно вламываться в дамскую комнату!"

Ван Хельсинг сказал: "Ты всегда прав; но это жизнь и смерть. Все палаты для врачей; и даже если бы они не были, они все как одно целое для меня сегодня вечером. Друг Джон, когда я поворачиваю ручку, если дверь не открывается, ты опустишь плечо и столкнешься; и вы тоже, друзья. В настоящее время!"

Сказав это, он повернул ручку, но дверь не поддалась. Мы бросились против него; с грохотом она распахнулась, и мы чуть не попали в комнату. Профессор действительно упал, и я через него, как он поднялся с рук и коленей. То, что я увидел, потрясло меня. Мои украшения, как мои встают щетиной на затылке, а сердце, естественно, направлено.

Лунный свет был так ярок, что видел толстые желтые шторы в комнате было достаточно света, чтобы видеть. На должности в штаб-квартире Джонатан Харкер раскрылся лицом к лицу с тяжело дышалом, похоже, в оцепенении. На краю тела, на лице человека, на коленях стояла его одетая в белой фигуре жены. Рядом с ней стоял высокий худощавый мужчина, окруженный в черном. Его лицо было обращено от нас, но в тот момент, когда мы его обнаружили, мы все обнаружили графа - во всех отношениях, даже по шраму на лбу. Левой рукой он держал обе руки Харкер, отводя их подальше, так как ее руки были полностью напряжены; его правая рука схватила ее за шею сзади, прижав ее лицо к груди. Ее белая ночная рубашка была перепачкана кровью, и тонкая струйка стекала по обнаженной груди мужчины, видневшейся в разодранном платье. Поведение этих двоих было опасным для ребенка, сующего нос пить котенка в блюдце с молоком, чтобы заставить его. Когда мы ворвались в комнату, граф отвернулся, и адское выражение лица, о том, что я слышал, как прыгнуло в нем. Его глаза пылающе-красные от дьявольской страсти; большие ноздри белого орлиного носа широко раскрывались и дрожали на краю; и белые острые зубы, за полными губами истекающей кровавой пасти, чавкали вместе, как у дикого зверя. С гаечным ключом, откинувшим свою жертву на кровати, он повернулся и прыгнул на нас. Но к этому времени профессор встал на ноги и протягивал к себе конверт, в котором была Священная облатка. Граф неожиданно неожиданно, точно так же, как бедная Люси сделано вне гробницы, и съежился назад. Он отступал все дальше и дальше, а мы, поднималась распятия, продвигались вперед. Лунный свет внезапно исчез, и по небу проплыло большое черное облако; и когда под спичкой Куинси вспыхнул газовый фонарь, мы увидели лишь слабый пар. Это, как мы заметили, тянулось под дверью, которая от отдачи от того, что она распахнулась, откинулась на прежнее место. Ван Хельсинг, Арт и я подошли к миссис Харкер, которая к этому времени перевела дыхание и вместе с этим издала такой дикий, такой пронзительный крик, такой отчаянный, что мне кажется, что он вот-вот зазвенит. мои уши до моего умирающего дня. Несколько секунд она лежит в своей беспомощной позе и смятении. Ее лицо было ужасным, с бледностью, которая была подчеркнута кровью, выпачкавшей ее губы, щеки и подбородок; из ее горла струилась тонкая струйка крови; ее глаза были обезумели от ужаса. Она подвела себя к своим бедным, раздавленным рукам, на белизне, когда красовался красный след страшной хватки графа, и из-за них раздался тихий отчаянный вопль, от которого ужасный крик показал лишь быстрое выражение бесконечной скорби. Ван Хельсингу шагнул вперед и осторожно потянулся одеяло на ее тело, а Арт, отчаянно глядя в лицо, выбежал из комнаты. Ван Хельсинг шепнул мне:

"Джонатан в ступоре, который, как мы знаем, может найти вампира. Мы ничего не можем сделать с бедной мадам Мина в течение нескольких минут, пока она не придет в себя; Я должен разбудить его! Он окунул конец холодного белья в воду и начал бить себя по лицу, а жена все время держала руки и рыдала так, что душа раздирающе слушать. Я поднял штору и выглянул в окно. было много самогона; и когда я обнаружил, я увидел, что Куинси Моррис перебежал лужайку и спрятался в тени большого тиса. Меня озадачило, почему он это делает; но в тот же момент я услышал быстрое восклицание Харкера, когда он частично проснулся и вернулся к здоровью. На его лице, как и должно быть, отражалось дикое изумление. Он казался ошеломленным на несколько секунд, а затем, казалось, на него Внезапно нахлынуло полное сознание, и он встрепенулся. Жена его возбудилась от этого быстрого движения и повернулась к нему с протянутыми руками, как бы желая обнять его; однако тотчас же она снова втянула их и, сместив локти вместе, закрыла лицо руками и вздрогнула, так что кровать под ней затряслась.

"Ради бога, что это значит?" - воскликнул Харкер. "Доктор. Сьюард, доктор Ван Хельсинг, что случилось? Что имеет ч присоединился? Что случилось? Мина, дорогая, что это? Что означает эта кровь? Боже мой, Боже мой! неужели до этого дошло!" и, поднявшись на колени, он дико забил руками. "Боже, помоги нам! помоги ей! о, помоги ей!" Быстрым движением он вскочил с заботой и стал натягивать на одежду себя, - весь мужчина в нем проснулся от потребности восстановиться. "Что произошло? Расскажи мне все об этом!" - воскликнул он, не останавливаясь. "Доктор. Ван Хельсинг, ты любишь Мину, я знаю. О, сделай что-нибудь, чтобы спасти ее. Это еще не может зайти слишком далеко. Охраняй ее, пока я ищу его !" Жена его, в своем ужасе, ужасе и тоске, увидела ему верную опасность: тотчас осознала свое горе, она схватила его и закричала:

"Нет! Нет! Джонатан, ты не должен оставлять меня. Я достаточно настрадалась сегодня ночью, увидела Бог, и не боялась, что он причинит тебе вред. Ты должен остаться со мной. Выражение ее лица стало безумным, когда она говорила;

Ван Хельсинг и я обнаружил, что они успокаивают их. Профессор поднял свое маленькое золотое распятие и сказал с удивительным спокойствием:

"Не бойся, моя дорогая. мы тут; и пока это близко к вам, никакая нечистая вещь не может приблизиться. Вы в безопасности на сегодня; и мы должны успокоиться и посовещаться вместе". Она вздрогнула и замолчала, склонив на грудь женщины. Когда она подняла его, его белая ночная рубашка была запачкана кровью там, где ее губы соприкоснулись, и там, где из тонкой открытой раны на ее шее выступили капли. В ту же секунду, как она увидела это, она с тихим воплем отпрянула и прошептала вид сдавленных рыданий:

"Нечисто, нечисто! Я не должен больше прикасаться к или противиться его целованию. О, если бы это я был теперь его злейшим врагом, и кого он мог бы больше всего бояться. На это он ответил:

"Чепуха, Мина. Мне стыдно слышать такое слово. Я не хотел бы услышать это от вас; и я не слышал этого от вас. Пусть Бог судит меня по заслугам моим и накажет меня более горьким страданием, чем даже этот час, если по какому-либо постуку или по моей воле что-либо когда-либо станет между нами! Он раскинул руки и прижал ее к груди; и какое-то время она учитывала и рыдала. Он смотрел на нас поверх ее склонной головы влажно мигающими глазами над дрожащими ноздрями; его рот был установлен как сталь. Через какое-то время ее стали снижать и ослабить, и тогда он сказал мне, говоря о напускном спокойствии, которое, как я обнаружил, испытало его нервную силу до предела:

- А теперь, доктор Сьюард, скажите мне все об этом. Слишком хорошо я знаю общий факт; расскажи мне все, что было". Он рассказал ему, что произошло именно с каким-то бесстрастным видом; но его ноздри дрогнули, а глаза засверкали, когда я рассказал, как безжалостные руки графа держали его жену в этом сильном и напряженном положении, прижав рот к открытой ране на его груди. Мне даже в эту минуту было интересно видеть, что, пока выполнялось, белизны страсти, судорожно Работало над склонной головой, руки нежно и любовно гладили взлохмаченные волосы. Как только я закончил, в дверь постучали Куинси и Годалминг. Они вошли по приглашению. Ван Хельсинг вопросительно рассматривает меня. Я понял его в том смысле, если бы мы воспользовались их приходом, чтобы от секрета, если возможно, мысли несчастных мужа и жены друг от друга и от самого себя; поэтому, кивнув ему в Австралию, он выбрал их, что они проводили или занимались сексом. На что лорд Годалминг ответил:

"Я мог не видеть его ни в коридоре, ни в одной из наших комнат. Я заглянул в кабинет, но его уже не было. Однако он... -- Он неожиданно столкнулся, глядя на бедную сгорбленную фигуру на теле. Ван Хельсинг серьезно сказал:

- Продолжай, друг Артур. Мы не хотим здесь больше никаких открытий. Наша надежда теперь состоит в том, чтобы знать все. Расскажи свободно!" Тогда Арт продолжал:

"Он был там, и хотя это произошло всего несколько секунд, он сделал из этого места редкое сено. Вся рукопись была сожжена, и среди белого пепла мелькали синие языки пламени; цилиндры вашего фонографа тоже были брошены в огонь, и воск помог огню". Тут я прервал. "Слава богу, в сейфе есть вторая копия!" Его лицо на мгновение просветлело, но снова случилось, когда он вернулся: "Тогда я сбежал по лестнице, но не увидел его. я заглянул в комнату Ренфилда; но там не было никаких следователей, кроме... Он снова сделал паузу. - Продолжайте, - хрипло сказал Харкер. поэтому он склонил голову и, облизав губы, добавил: "Только бедняга умер". Миссис Харкер подняла голову, перевод с одного взгляда на другое, и вероятность:

"Да будет воля Божия!" Арт что-то умалчивает; но, как я понял, что это было целью с завоеванием, я ничего не сказал. Ван Хельсинг повернулся к Моррису и выбрал:

- А тебе, друг Куинси, есть Вспомни что?

- Немного, - ответил он. "Возможно, в конечном итоге это будет много, но сейчас я не могу сказать. Я подумал, что хорошо бы знать, если возможно, куда пойдет граф, когда выйдет из дома. я не видел его; но я видел, как летучая мышь поднялась из окна Ренфилда и полетела на запад. Я ожидал увидеть его где-нибудь форма возврата к Carfax; но он, очевидно, искал какое-то другое логово. Он не вернется сегодня ночью; небо на производстве краснеет, и рассвет близок. Мы должны работать завтра!"

Последние слова он считал сомкнутые зубы. минут двести стояла тишина, и мне кажется, что я слышу биение наших сердец; потом Ван Хельсинг сказал, очень нежно кладя руку миссис Харкер:

- А теперь, мадам Мина, бедная, дорогая, дорогая мадам Мина, расскажите нам, что именно произошло. Бог знает, что я не хочу, чтобы вы страдали; но это необходимо, чтобы мы знали все. Всякая работа должна быть сделана быстро, четко и с серьезной серьезностью. Близок день, который должен положить конец всему, если это может быть так; и теперь у нас есть шанс жить и учиться".

Бедная барышня вздрогнула, и я видел, как напряглись ее нервы, когда она крепче прижала к себе мужа и все ниже и ниже склоняла голову к его груди. Потом она с гордостью подняла голову и протянула одну руку Ван Хельсингу, который взял ее в свою и, наклонившись и благоговейно поцеловав, крепко сжал ее. Другая рука была зажата в руке ее мужа, который защищал обнимал ее другую руку. После паузы, во время которой она, очевидно, привела в порядок свои мысли, она начала:

"Я принял снотворное, которое вы мне так любезно дали, но оно долго не действовало. Я стал более бодрым, и мириады ужасных фантазий начали толпиться в моей голове - все они были воплощены со смертью и вампирами; кровью, болью и неприятностями".

Муж невольно застонал, когда она повернулась к неприязни и ласково сказала: "Не горюй, милый. Ты должен быть смелым и встретиться со мной с этой ужасной задачей. Если бы вы только знали, с каким трудом мне вообще было бы известно об этом страшном случае, вы бы поняли, как сильно я нуждаюсь в вашей помощи. Что ж, я понял, что он должен помочь лекарству действовать по своей воле, если она должна применяться мне в каком-то смысле, поэтому я чувствительность заснул. Сын, должно быть, скоро пришел ко мне, потому что я больше ничего не помню. Вошедший Джонатан не разбудил меня, потому что он лежал рядом со мной, когда я в следующем раз помню. В комнате был тот самый тонкий белый туман, который я прежде всего замечал. Но я забыл теперь, если вы знаете об этом; вы находите его в моем дневнике, который я покажу вам позже. Я ощутил тот же смутный ужас, что раньше и раньше, и то же чувство захвата. Я повернулась, чтобы разбудить Джонатана, но заметила, что ч Он спал так уверенно, что казалось, будто это он принял снотворное, а не я. Я полагаю, но не мог разбудить его. Это вызвало у меня сильный страх, и я в ужасе огляделся. Тут и в деле у меня замерло во мне сердце: возле сна, как будто он вылетел из тумана, или явился, вернее, как туман превратился в его фигуру, совершенно исчез, стоял высоко, худощавый человек, весь в темноте. Я сразу узнал его по описанию других. Восковое лицо; высокий орлиный нос, на котором свет падал тонкой белой линией; приоткрытые красные губы с торчащими между ними воспалительными белыми зубами; и красные глаза, которые я вижу, на закате в окнах церкви видели Святую Марии в Уитби. Я также знал красный шрам на его лбу, где его ударил Джонатан. На мгновение мое сердце остановилось, и я бы закричала, но меня парализовало. В паузе он сказал каким-то пронзительным, резким шепотом, указывая на Джонатана:

"'Тишина! Если ты издал его звук, я возьму и вышибу ему мозги прямо у тебя на глазах. , а другой, сильно сжав меня, обнажил мое горло, сказал при этом: "Сначала немного освежения в награду за мое спокойное напряжение. Я предполагаю, что это часть ужасного проклятия, которая возникает, когда он касается своей жертвы. застонал.

"Я оказался в полуобморочном состоянии. Как долго продолжалось это ужасное зрелище, я не знаю; но, естественно, прошло много времени, прежде чем он оторвал свой грязный, ужасный, насмешливый рот. Я видел, как с ним капает свежая кровь! Воспоминание на какое-то время, естественно, овладело атмосферой, и она поникла и рухнула бы, если бы не поддерживала руку мужа. Она опомнилась и продолжала:

"Тогда он сказал мне насмешливо: "И поэтому ты, как и другие, будешь играть своими мозгами против моих. Ты поможешь этим людям охотиться на меня и помешать моим планам! Теперь вы знаете, а они отчасти уже знают и скоро узнают полностью, что значит пересечь мне дорогу. Они должны были сохранить свою энергию для использования ближе к дому. Пока они играли остроумие против меня - против меня, который повелевал народами, плел за них интриги и сражался за них за сотни лет до их рождения, - я противодействовал им. И ты, их лучший вождь, теперь для меня, плоть от плоти моей; кровь моей крови; родня моей родни; мой обильный винный пресс на английском языке; и будет позже моим спутником и моим помощником. Вы будете отомщены в свою очередь; ни один из них не будет служить вашим нуждам. Но пока вы должны быть наказаны за то, что вы сделали. Вы помогли мне помешать; теперь ты придешь на мой зов. Когда мой мозг говорит "Давай!" вам, вы должны пересечь землю или море, чтобы захватить мою революцию; и с этой целью! С исключительным быстродействием он расстегнул рубашку и отличается необычайной чувствительностью ногтями вскрытия себе вену на груди. Так что я должен был либо задохнуться, либо проглотить немного... о Господи! о Господи! что я сделал? Что я сделал, чтобы заслужить такую ошибку, я, который старался ходить в кротости и праведности все мои дни. Боже, пожалей меня! Взгляните свысока на бедную душу в Бельгии, чем смертельная опасность; и из миссии пожалейте тех, кому она дорога!" Потом она стала тереть губы, как бы очищая их от повреждений.

Пока она вращала свою страшную историю, на производстве начало оживляться, и все становилось все яснее и яснее. Харкер был неподвижен и тих; но мере по мере того, как этот ужасный рассказ продолжался, на его лице проявлялось серое выражение, которое становилось все гуще и гуще в унем свете, пока, когда первая красная полоса наступающего рассвета не взмыла вверх, плоть темнела на фоне седеющих волос.

Мы договорились, что один из нас должен оставаться в пределах зова несчастной пары, пока мы не встретимся вместе и не договоримся о возможных мерах.

В этом я уверен: сегодня солнце не восходит ни над жалким домом во всем большом круге своего дневного пути.

ГЛАВА XXII

ЖУРНАЛ ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

3 октября. - я должен что-то сделать или сойти с ума, я пишу этот дневник. Мы должны встретиться в кабинете и поесть; д-р Ван Хельсинг и д-р Сьюард обнаруживается в том, что если мы не едим, мы не можем работать как можно лучше. Наши лучшие качества потребляются сегодня, видит Бог. Я должен писать при необходимости в каждом случае, потому что я не осмеливаюсь остановиться, подумать. Все, большие и малые, должны погибнуть; возможно с в конце концов, мелочи могут научить нас больше всего. Учение, большое или маленькое, не появилось у нас с Миной к женщине, чем сегодня. Однако мы должны верить и ожидать. Бедняжка Мина только что сказала мне со слезами, текущими по ее милым щекам, что наша вера возникла в бедах и испытаниях, что мы должны продолжать верить; и что Бог будет девочками нам до конца. Конец! о мой Бог! какой конец?.. Работать! Работать!

Когда доктор Ван Хельсинг и доктор Сьюард вернулись после встречи с бедным Ренфилдом, мы серьезно задумались о том, что нужно делать. Во-первых, доктор Сьюард сказал, что, когда они с доктором Ван Хельсингом спустились в комнату, они нашли Ренфилда лежащим на полу, сваленным в кучу. Его лицо было все в синяках и раздавлено, а кости были сломаны.

Доктор Сьюард выбрал дежурного в коридоре, слышал ли он что-нибудь. Он сказал, что сидел - он признался, что полудремал - когда услышал громкие голоса в комнате, а потом Ренфилд несколько раз громко крикнул: "Боже! Бог! Бог!" что сначала ему показалось, что их двое, но так как в комнате никого не было, то мог быть только один. нам, когда мы остались одни, что не желают в подробности; В случае, если коронер сделал это, было проведено официально расследование, обязательно с той же темой.

Когда начали обсуждать вопрос о том, как должен быть найден следующий шаг, самое первое, что мы решили, это то, что Мина должна быть в полном доверии; что ничего, как бы ни было болезненно, нельзя скрывать от нее. Она сама согласилась с его мудростью, и было жаль видеть ее такой храброй и в то же время такой печальной, и в такая глубина отчаяния. "Там не должно быть утаивания, - сказала она. - Увы! у нас уже было слишком много. Кроме того, нет ничего на свете, что могло бы вызвать мне большую боль, чем я уже вытерпел, - чем я страдаю теперь! Что бы ни случилось, это должно было дать мне новую надежду или новое мужество!"

Ван Хельсинг смотрел на нее, пока она говорила, и сказал внезапно, но тихо:

- Но, дорогая госпожа Мина, вы не боитесь? не для себя, а для других от себя, после того, что случилось?" Ее лицо застыло в морщинах, но глаза ее сияли преданностью мученицы, когда она ответила:

"Ах нет! потому что я решил!"

"К чему?" - мягко уточнил он, пока мы все были очень неподвижны; каждое обнаружение по-своему имело какое-то смутное представление о том, что она имела в виду. Ваш ответ пришел с прямой простой констатацией факта:

- Потому что, если я найду в себе - а я буду внимательно следить за этим - признаки причинения вреда оказывают влияние, кого я люблю, я умру!

- Вы бы не убили себя? - хрипло указал он.

"Я бы; если бы не был друг, который любил бы меня, кто избавил бы меня от такой боли и такого отчаянного напряжения!" Она многозначительно смотрела на него, когда говорила.

"Дитя мое, есть такой, если бы это было для твоего блага. Что касается меня, то я мог бы считать своим долгом перед Богом найти для вас такую эвтаназию, даже в этот момент, если бы это было лучше всего. Нет, если бы это было безопасно! Но дитя мое... На мгновение ему показалось, что он задохнулся, и в горле у него вырвался сильный всхлип; он проглотил ее и продолжал:

"Здесь есть те, кто встанет между тобой и смертью. Вы не должны умереть. Вы не должны умереть ни от каких рук; но менее всего самостоятельно. Пока тот, кто испортил твою сладкую жизнь, не будет по-настоящему мертв, ты не должен умирать; твоя смерть произойдет такой же, как он. Нет, ты должен жить! Вы должны бороться и стремиться жить, даже если смерть покажется невыносимым благом. Вы должны бороться с самой Смертью, хотя бы она пришла к вам в боли или в радости; днем или ночью; в безопасности или в опасности! Я заклинаю тебя твоей живой душой, чтобы ты не умирал - нет, и не думал о смерти - до тех пор, пока не минует это великое зло". Бедняжка побелел, как смерть, и затрясся, и задрожал, как я видел, как зыбучие пески содрогаются и трясутся от прилива. Мы все молчали; мы ничего не смогли сделать грамм Наконец она успокоилась и, повернувшись к нему, сказала сладко, но ах! так печально, когда она протянула руку:

"Я обещаю вам, мой дорогой друг, что, если Бог позволит мне жить, я буду стремиться к этому; до тех пор, пока, если это будет в Его хорошее время, этот ужас не пройдет от меня". Она была такой хорошо и храбро, что мы все цветочки, что наши сердца укрепились, чтобы работать и терпеть для нее, и мы начали обсуждать, что нам делать. Я сказал, что она должна оставить все бумаги в сейфе, а также все бумаги, дневники и фонографы, которые мы могли бы использовать в будущем; и должна была вести запись, как она делала раньше. Ей нравилась перспектива что-нибудь сделать - если бы слово "рада" можно было использовать в связи с таким мрачным интересом.

Как обычно, Ван Хельсинг вспомнил всех раньше и прибыл с точным порядком нашей работы.

"Возможно, это хорошо, - сказал он, - что на нашей встрече после посещения Карфакса мы решили ничего не делать с ящиками с землей, которые там лежали. Если бы мы это сделали, граф должен был бы догадаться о нашей цели и, безусловно, заранее принял бы решения, чтобы сорвать такую встречу в правительстве других стран; но теперь он не знает наших намерений. Более того, по всей вероятности, он не знает, что у нас существует такая сила, которая может стерилизовать его логовища, так что он не может ими пользоваться, как прежде. Теперь мы стремительно продвинулись в наших знаниях об их характере, что, когда мы исследуем Пик Домадилли, мы сможем проследить самое важное из них. Итак, сегодняшний день наш; и в этом наша надежда. Солнце, взошедшее над нашей печалью утром, охраняет нас на своем пути. Пока не наступает сегодняшняя ночь, этот монстр должен распознавать ту форму, которую он имеет сейчас. Он ограничен рамками своей земной безопасности. Он может не раствориться в водопаде или исчезнуть в трещинах, щелях или закоулках. Если он войдет в дверной проем, он должен открыть дверь, как смертный. Итак, у нас есть этот день, чтобы выследить все его логова и стерилизовать их. Поэтому мы, если мы еще не поймали и не уничтожили его ловлю, загоним вушку в каком-нибудь месте, где со временем будет обеспечена поимка и уничтожение". Тут я вздрогнул, начало не мог сдержать мысли, что минуты и секунды себя, столь драгоценно отягощенные жизни и счастья Мины, улетают от нас, начала, пока мы разговаривали, действие было невозможно. Но Ван Хельсинг предостерегающе руку поднял. "Нет, друг Джонатан, - сказал он, - здесь самый быстрый путь домой - самый длинный путь, как считает ваша пословица. Мы все будем действовать и действовать с отчаянной быстротой, когда придет время. Но подумайте, по всей вероятности, ключ ситуации в том доме на Пикадилли. У графа может быть много домов, которые он как купил. Из них у него будут купчие, ключи и другие вещи. У него будет бумага, на которой он будет писать; у него будет его чековая книжка. У него должно быть где-то много вещей; почему бы не на этом месте, такси в центральном, тихом, где он прибывает и уходит спереди или сзади в любое время суток, когда в огромном потоке машин никто не замечает. Мы пойдем туда и обыщем этот дом; и когда мы путешествуем, что он обнаруживает, тогда мы делаем то, что наш друг Артур вызывает в своих охотничьих выражениях "остановить землю", и поэтому мы настигаем нашу старую лису - так? это не?"

"Тогда пойдем сейчас же, - крикнул я, - мы теряем драгоценное, драгоценное время!" Профессор не шевельнулся, а сказал просто:

- А как нам попасть в тот дом на дом на дили?

"Тем не мение!" Я плакал. - Мы вломимся, если вдруг.

"И ваша полиция; где они будут и что с существующим?"

я был поражен; но я знал, что если он хотел отложить, у него была на то веская причина. Поэтому я сказал как можно тише:

"Не ждите больше, чем нужно; в какой пытке я нахожусь.

"Ах, дитя мое, это я знаю; и действительно, я не хочу усугублять ваши страдания. Но только подумайте, что мы можем сделать, пока весь мир не придет в движение. наступит время. Самый простой способ - лучший из всех. Теперь мы хотим попасть в дом, но у нас нет ключа; не так ли?" Я уверен.

"Теперь предположим, что вы действительно являетесь его владельцем и не можете получить; и если бы у вас не было совести грабителя, что бы вы сделали?

"Мне нужно найти респектабельного слесаря и поручить ему взломать для меня замок".

- А ваша полиция, они бы вмешались, не так ли?

"О, нет! нет, если бы они знали, что этот человек правильно нанят".

"Тогда, - он так же наблюдал за мной, как он, - все, что поиск поиска, - это совесть говорила хозяина и мнение ваших полицейских относительно того, чиста ли совесть этого у хозяина или нет. Ваша полиция, должно быть, действительно ревностна и умна - о, так умна! - в чтении сердца, если они утруждают себя подобными вещами. Нет, нет, мой друг Джонатан, иди и сними замок с тысячами пустых домов в этом твоем Лондоне или в любом другом городе мира; и если вы осуществляете это так, как это делается правильно, и в то время, когда это делается правильно, никто не будет мешать. Я читал об одном джентльмене, который таким владел домом в Лондоне, и когда он уехал на месяц Летом в Швейцарии и заперев его дом, пришел какой-то грабитель, разбил окно в заднюю часть дома и проник внутрь. Потом он пошел, открыл ставни и выехал и вошел через дверь на глазах у полиции. Затем он устроил в этом доме аукцион, разрекламировал его и расклеил большие объявления; а когда наступит день, он продаст через крупного аукциониста все товары другого человека, принадлежащего им. Тогда он идет к строителю, и продает этот дом, заключая тот договор, что он снесет его и уберет все в течение определенного времени. И ваша полиция и другие органы власти. И когда этот хозяин возвращается из-за отпуска, он находит только пустую яму на месте своего дома. Все это делалось en règle ; и в нашей работе мы тоже будем en règle . Мы не поедем так рано, чтобы полицейские, взяли тогда не о чем думать, сочли бы это странным; но мы пойдем после десяти часов, когда вокруг много людей, и такие вещи были бы произведены, если бы мы действительно были хозяевами дома.

Я не мог не видеть, как он был прав, и страшное отчаяние на лице в таком добром совете была надежда. Ван Хельсинг продолжал:

"Оказавшись внутри этого дома, мы можем найти больше улик; в случае возникновения, в Бермондси и Майл-Энде.

Лорд Годалминг встал. - Я могу быть здесь полезен, - сказал он. "Я телеграфирую своим людям, чтобы они проверяли лошадей и экипажи там, где им будет наиболее удобно".

-- Поверьте, дружище, -- сказал Моррис, -- это отличная идея -- все приготовить на случай, если мы захотим покататься верхом; слишком много внимания для наших целей? Мне кажется, что нам следует брать извозчиков, когда мы едем на юг или на восток; и даже оставить их где-нибудь рядом с тем районом, мы собираемся".

"Друг Куинси прав!" - сказал профессор. "Его голова - это то, что вы вправе в обратном горизонте. Это трудное дело, которое мы идем делать, и мы не хотим, чтобы никакие народы не наблюдали за нами, если это возможно".

Мина проявляла интерес к растущему ко всему, и я был рад видеть, что срочность дела помогает ей потерять время острое переживание ночи. Она была очень, очень бледна, почти безобразна, и такая худая, что ее губы были отодвинуты, обнажая несколько выдающихся зубов. Я не упомянул об этом последнем, чтобы это не вызывало ее чувствительность боли; но у меня кровь застыла в жилах при мыслях о том, что Объявление произошло с бедной Люси, когда граф высосал ее кровь. Пока еще не стали никаких признаков того, что зубы острее; но время было еще мало, и было время для страха.

Появились новые источники подозрений. В конце концов было решено, что прежде чем отправиться на Пикадилли, мы должны разрушить логово графа поблизости. На случай, если он узнает об этом слишком рано, мы, таким образом, опередим в нашей работе по разрушению; и его присутствие в его чисто материальной форме и в его слабой форме позволило бы дать нам новый ключ к самой разгадке.

Что же касается расстановки сил, то профессор предложил, чтобы после нашего визита в Карфакса мы все вошли в дом на Пикадилли; что два доктора и я должен остаться там, пока лорд Годалминг и Куинси найдут берлоги в Уолворте и Майл-Энде и уничтожят их. Возможно, появление профессора, хотя и маловероятно, что граф может появиться на Пикадилли днем, и если это так, то мы сможем появиться с ним тут же. В случае возникновения, мы могли бы преследовать его отряд. Я восприимчив возражал против этого плана, и что касается моего отъезда, поскольку я сказал, что намерен остаться и построить Мину, я думал, что мое мнение было принято по этому поводу; но Мина не слушала моего возражения. Она сказала, что я мог бы быть полезен в каком-нибудь юридическом вопросе; что среди бумаги графа мог быть какой-то ключ, который я мог понять из своего опыта в Трансильвании; и что, как бы то ни было, требовались все силы, которые мы могли собрать, доступ с необычной нагрузкой графа. Мне пришлось уступить, так как решение Мины были твердым; она сказала, что для нее это последняя надежда , что мы все должны вместе работать. "Что касается меня, - сказала она, - я ничего не боюсь. Все было настолько сильно, насколько это возможно; и все, что может случиться, должно иметь в себе элемент надежды или утешения. Иди, мой муж! Бог может, если пожелает, охранять меня как одного, так и в отношении кого-либо". Так что я начал кричать: "Тогда, во имя Бога, давайте придем немедленно, потому что мы теряем время. Граф может приехать на Пикадилли раньше, чем мы думаем.

"Не так!" - сказал Ван Хельсинг, поднимая руку.

"Но почему?" Я посоветовал.

-- Вы забыли, -- сказал он даже с перемещением, -- что в помещении он сильно пировал и будет спать допоздна?

Я забыл! активность ли я когда-нибудь, активность ли я когда-нибудь! Разве кто-нибудь из нас когда-нибудь забудет эту ужасную катастрофу! Мина изо всех сил старалась сохранить храброе выражение лица; но боль одолела ее, и она закрыла лицо руками и застонала. Ван Хельсинг не собирался вспоминать ее страшную опыт. Он просто упустил из виду ее и ее участие в этом деле в своих интеллектуальных усилиях. Когда до него дошло, он сказал, что он ужасно легкомысленно и пытался утешить ее. "О, госпожа Мина, - сказал он, - дорогая, дорогая госпожа Мина, увы! что я из всех, кто так благоговеет перед вами, должен был сказать что-то знаменитое. Эти мои старые глупые губы не заслуживают; но ты забудешь об этом, не так ли? Он низко наклонился рядом с ней, как он говорил; она взяла его за руку и, глядя на него видно слезы, хрипло

"Нет, я не забуду, потому что хорошо, что я помню; а вместе с тем у меня в памяти о тебе так много милого, что я беру все вместе. Теперь вы все должны скоро уйти. Завтрак готов, и мы все должны поесть, чтобы быть убитым".

Завтрак был странной едой для всех нас. Мы старались быть веселыми и подбадривать друга друга, а Мина была самой яркой и веселой из нас. Когда все закончилось, Ван Хельсинг встал и сказал:

"Теперь, мои дорогие друзья, мы приступаем к страшному предприятию. Все ли мы вооружены, как в ту ночь, когда произошло появление логово нашего врага; вооружений как против призраков, так и против плотских нападений?" Мы все заверили его. "Тогда все в порядке. Теперь, госпожа Мина, вы в любом случае здесь в полной безопасности до заката; а до того мы вернемся -- если -- -- Мы вернемся! Но чем прежде всего мы уйдем, позвольте мне увидеть вас вооружёнными против личности нападок. Я сам, с тех пор, как ты спустился, приготовил свою комнату, расставил вещи, о которых мы знаем, Он не мог войти. Теперь разрешите мне охранять себя. Священной Облатки во имя Отца, Сына и...

Раздался страшный крик, который почти заморозил наши сердца. Когда он приложил облатку ко лбу Мины, она обожгла - впилась в плоть, будто это был кусок раскаленного добела металла. Мозг моей бедняжки сообщил ей значение этого факта так же быстро, как ее нервы восприняли эту боль; и эти двое так ошеломили ее, что ее переутомленная природа активизировалась в этом ужасном крике. Но слова к ее мыслям пришли быстро; эхо крика еще не перестало звенеть в водопаде, когда последовала история, и она опустилась на колени на пол в агонии унижения. Натянув на лицо свои прекрасные волосы, как старый прокаженный свою мантию, она завопила:

"Нечистый! Нечисто! Даже Всевышний сторонится моей оскверненной плоти! Я должен носить этот знак позора на своем лбу до самого Судного дня". Все случились. я Я бросился рядом с ней в агонии беспомощного горя и, обняв ее, крепко обнял. Несколько минут наши скорбные сердца бились вместе, а окружившие нас друзья отводили глаза, из которых молча текли слезы. Тогда Ван Хельсинг повернулся и серьезно сказал: так серьезно, что я не мог отделаться от ощущений, что он был чем-то вдохновлен и говорил что-то вне себя:

"Возможно, вам придется перенести эту метку на тех пор, пока Сам Бог не сочтет нужным, что Он и сделает, несомненно, в Судный день, исправит все несправедливости земли и Своих детей, которые Он сам поместил. И о, мадам Мина, моя дорогая, моя дорогая, пусть мы, любящие вас, будем там, увидимся, когда этот красный шрам, сознательного знания о том, что было, пройдет, и ваш лоб принадлежит таким же чистым, как сердце мы знаем. Ибо, пока мы живы, этот шрам исчезнет, когда Бог сочтет нужным снять тяжелое с нами бремя. А до тех пор мы несем свой Крест, как это делал Его Сын, повинуясь Его Воле. Может быть, мы являемся избранными ожиданиями Его благоволения и восходим к Его велениям, как и другие, через поношения и позор; вплоть до слез и крови; через сомнения и страхи и все, что составляет различие между Богом и человеком".

В его словах была надежда и утешение; и они отправили в отставку. Мина и я оба столкнулись с этим, и вместе мы взяли одну из рук старика, наклонились и поцеловали ее. Затем, не говоря ни слова, мы все вместе преклонили колени и, взявшись за руки, поклялись быть верными друг друга. Мы, мужчины, поклялись себе поднять пелену печали головы с той, которую каждый по-своему любил; и мы молились о помощи и обнаружили в стоящей перед нами ужасной задаче.

Настало время начать. Так я попрощался с Миной, расставание, которое ни один из нас не забудет до самой смерти; и мы отправились.

Если мы знаем, что Мина в конце концов должна быть вампиром, то она не отправится одна в эту неизвестную и ужасную страну. Я полагаю, что в старые времена один вампир перехватывал многих; точно так же, как их отвратительные тела могли покоиться только в священной земле, так и самой настоящей любовью был сержант-вербовщик для их ужасных чинов.

Мы вошли в Карфакс без проблем и впечатлений. Трудно было обнаружить, что среди столь прозаической экологической запустения, пыли и разложения есть причина такого страха, который мы уже знали. Если бы мы не приняли решение и если бы мы не подстегивали ужасные ощущения, мы вряд ли смогли бы приступить к выполнению нашей задачи. Мы не нашли в доме ни бумаги, ни каких-либо следов использования; и в предыдущие часы большие коробки выглядели точно так же, как мы видели их в последний раз. Доктор Ван Хельсинг сказал нам, когда мы стояли перед ними:

- А теперь, друзья, у нас здесь есть долг. Мы должны стерилизовать эту землю, столь священную для святых воспоминаний, которую он считает нужным из далекой страны для такого гнусного использования. Он выбрал эту землю, потому что она была святой. Так мы восстанавливаем его самоцель, осуществлением его еще более святым. Он был освящен для такого человека, теперь мы освящаем его для Бога". Говоря это, он достал из сумок отвертку и гаечный ключ, и очень скоро крышка одного из ящиков распахнулась. Земля пахла затхлостью и душой; но мы как-то не возражали, потому что наше внимание было сосредоточено на профессоре. Доставщик своего ящика Священной Облатки, он благоговейно положил его на землю, затем, закрыл крышку, начал завинчивать его, а мы помогли ему в работе.

Один за другим мы обработали таким же образом каждый из больших ящиков и сохранили их ядро, каким мы их обнаружили; но в каждой была часть Воинства.

Когда мы закрыли за собой дверь, профессор сказал:

"Так много уже сделано. Мины белые, как слоновая кость, и без пятен!

Когда мы шли через лужайку на пути к станции, чтобы сесть на поезд, мы могли видеть фасад приюта. Я жадно наблюдал и в окне собственной комнаты увидел Мину. Я махнул ей вручную и сообщил, что наша работа успешно завершена. Она ответила в ответ, показывая, что поняла. Последнее, что я видел, она махала вручную на прощание. С грузом сердца мы искали станцию и только что сели на поезд, который уже мчался, когда мы остановились на платформе.

Я написал это в поезде.

Пикадилли, 12:30. - Годалминг сказал мне:

"Квинси и я найдем слесаря. Вам лучше не идти с нами на случай, если возникнет проблема; потому что при данных об обнаружении нам не так уж плохо вломиться в пустой дом. Но вы - солиситор, и Объединенное юридическое общество может сказать вам, что вам лучше бы знать лучше. Я возразил, что не разделяю никакой опасности, даже опозориться, но он продолжал: "К тому же, если нас будет не слишком много, это привлекает меньше внимания. Мой титул уладит отношения со слесарем и среди полицейских. может прийти. Вам лучше пойти с Джеком и профессором и остаться в Грин-парке, где-нибудь в поле зрения; и когда вы заметили, что дверь открылась и кузнец ушел, вы все подходите. Мы будем искать вас и впустим вас.

"Совет хороший!" - сказал Ван Хельсинг, и мы больше ничего не убиваем. Годалминг и Моррис поспешили в кэбе, мы растворились за ним в другом. На пересечении Арлингтон-стрит наш контингент прибыл и прибыл в Грин-парк. Мое сердце забилось, когда я увидел дом, на котором было заложено столько наших надежд, мрачный и безмолвный в своем заброшенном состоянии среди своих более обитателей и зеленых соседей. Мы сели на скамейку в пределах видимости и начали курить сигары, чтобы не привлекать к себе внимания. Минуты, как правило, тянулись свинцовыми ногами, пока мы ждали прихода остальных.

Наконец мы увидели подъезжающий квадроцикл. Из него неторопливо вытащили лорда Годалминга и Морриса; и ящик спустился коренастый рабочий со своей тростниковой корзиной инструментов. Моррис отказался извозчику, который дотронулся до своей шляпы и уехал. Вместе они поднялись по ступеням, и лорд Годалминг использовал, что он хочет сделать. Рабочий неторопливо снял пальто и повесил его на один из шипов перил, говоря, что-то полицейскому, который в это время неторопливо прогуливался. Полицейский авторитет в Австралии, и человек, опустившийся на колени, положил свою сумку рядом с ним. Покопавшись в нем, он достал набор инструментов, которые он изготовил и положил рядом с собой в упорядоченном виде. Потом он встал, заглянул в замочную скважину, подул в себе и, повернувшись к своим хозяевам, сделал какое-то замечание. Лорд Годалминг поднял, и человек поднял большую связку ключей; выбрав один из них, он стал прощупывать замок, как бы нащупывая его. Повозившись немного, он попробовал второй, а потом и третий. Внезапно дверь открылась под его легким толчком, и он и другие двое вошли в холл. мы сидели сидяно; моя потеря сигары яростно горела, но сигара Ван Хельсинга совсем остыла. Мы долго ждали, когда увидели, как приехал рабочий и свою сумку. Потом он придержал дверь приоткрытой, поддерживал ее коленями, и вставил ключ в замок. Наконец он передал этому лорду Годалмингу, который достал свой кошелек и дал ему что-то. Человек коснулся своей шляпы, взял свою сумку, надел пальто и ушел; ни одна душа не исчезла ни малейшего внимания на всеобщее внимание.

Когда мужчина почти ушел, мы втроем пересекли улицу и вышли в дверь. Здесь же открылась Куинси Моррис, рядом с собственниками Годалмин. г закурить сигару.

"Здесь так отвратительно пахнет", - сказал последний, когда мы вошли. Там действительно отвратительно пахло - как в предыдущих часах в Карфаксе, - и по наблюдениям опыта мы обнаружили, что граф пользовался этим местом довольно свободно. Мы двигались события дом, держась вместе на случай происшествия; Мы знали, что нам предстоит дело с коварным врагом, и пока еще мы не знали, что граф не может быть в доме. В столовой, оказавшейся в глубине зала, мы нашли восемь ящиков с землей. Восемь ящиков только из девяти, которые мы искали! Наша работа не была закончена и никогда не закончилась, пока мы не найдем пропавшую коробку. Мы открыли ставни окна, выходившего на узкий, вымощенный каменными плитами двор, на глухой фасад конюшни, заостренный, как фасад миниатюрного домика. В нем не было окон, так что мы не боялись, что нас не заметят. Мы не теряли времени на осмотр сундуков. С помощью инструментов, которые мы привезли с собой, мы открыли их один за другим и обратились с ними так же, как с другими в предыдущих часах. Для нас было очевидно, что графа сейчас нет в доме, и мы приступили к обыску его вещей.

После беглого осмотра остальных комнат, от подвала до чердака, мы пришли к договору, что в столовой размещаются какие-либо вещи, которые имеют возможность использовать графу; и поэтому мы приступили к конфиденциальности их Великобритании. Они учитывают в каком-то упорядоченном мышлении на большом обеденном столе. В большом пакете были документы, подтверждающие право собственности на дом Пикадилли; документы о покупке домов в Майл-Энд и Бермондси; бумага для заметок, конверты, ручки и яйца. Все они были покрыты тонкой оберточной бумагой, чтобы их содержимое было плотно прилегает. Там были также щетка для одежды, щетка и гребень, а также кувшин и таз - в последней грязной воде, покрасневшей, как от крови. Наконец, была небольшая кучка ключей всех видов и размеров, вероятно, принадлежащих другим домам. Когда мы осмотрели эту находку, лорд Годалминг и Куинси Моррис, собрали точные записи различных адресов домов на Востоке и Юге, взяли с собой большую связку ключей и отправили уничтожение ящиков в этих местах. . Остальные из нас со всем терпением, на какое-то количество только населения, ждут их возвращения или прихода графа.

ГЛАВА XXIII

ДР. ДНЕВНИК СЬЮАРДА

3 октября. - Время строгого долга, пока мы ждали прихода Годалминга и Куинси Морриса. Профессор ограничивает активность наших умов, постоянно используя их. Я видел его благодетельные намерения по космическим взглядам, которые он время от времени бросил на Харкера. Бедные парень овладевает страданием, которое ужасно видеть. Прошлой ночью он был откровенным, с рассветом, полной доступностью, энергией и с темно-каштановыми рассветами. Сегодня это осунувшийся, изможденный старик, обнаруженные седые волосы хорошо сочетаются с ввалившимися горящими глазами и морщинами на лице, написанными горем. Его е н эргия еще цела; на самом деле он подобен живому пламени. Это еще может быть его спасением, потому что, если все пойдет хорошо, это поможет ему пережить период отчаяния; тогда он как бы снова проснется к реалиям жизни. Бедняга, я думал, что моя беда и так достаточно серьезна, но его... Профессор знает это достаточно хорошо и делает все возможное, чтобы держать свой ум в активном состоянии. То, что он говорил, в данных обнаруживается поглощающий интерес. Я вряд ли помню, вот оно:

"С тех пор, как они попали в мои руки, я снова и снова отправлю все документы, вызову этого монстра; и чем больше я изучаю, тем большей предполагается полностью искоренить его. На всем протяжении есть признаки его продвижения; не только его власть, но и его знание о ней. Как я узнал из исследований моего друга Армина Буда-Пештского, он был человеком в высшей степени замечательным. Солдат, государственный деятель и алхимик - последний был высшим знанием науки своего времени. У него был могучий ум, несравнимая ученость и сердце, не знавшее ни страха, ни угрызений совести. Он осмелился посетить даже Некроситет, и не было ни одной отрасли знаний того времени, которую бы он не исследовал. Что ж, у него силы мозга пережили смерть; хотя, видимо, память была не вся полная. В некоторых умственных способностях он был и остается всего лишь ребенком; но он растет, и некоторые вещи, которые первоначально казались ребяческими, теперь имеют место быть. Он экспериментирует, и делает это хорошо; и если бы мы не пересеклись с пути, он все еще ним был бы - он все еще может, если бы мы потерпели неудачу - отходом или вывозом нового порядка существ, чей путь должен вести через Смерть, а не через Жизнь".

Харкер застонал и сказал: "И все это направлено против моей дорогой! Но как он экспериментирует? Знание может помочь нам победить его!

"Он все время, с момента своего прихода, испытал свою силу, медленно, но верно; его большой детский мозг работает. Что ж, для нас это пока детский мозг; обвинения, если бы он сперва осмелился предъявить обвинения, он бы уже давно был вне нашей власти. Однако он настроен на успех, человек, у которого впереди впереди, может быть способен сам ждать и идти медленно. Festina lente вполне может быть его девизом".

"Я не понимаю, - устало сказал Харкер. -- О, будь со мной яснее! Может быть, и беда притупляют мою боль в мозгу".

Профессор нежно положил руку ему на плечо и сказал:

- Ах, дитя мое, я буду откровенен. Разве вы не видели, как в последнее время это чудовище вползает в знание экспериментальным путем. Как он использовал пациента-зоофага, чтобы проникнуть в дом друга Джона; принятие вашего Вампира, хотя впоследствии он может прийти, когда и как захочет, сначала должен выйти только по просьбе сокамерника. Но это не самые важные его эксперименты. Мы не обнаружили, как сначала все эти чувствительные ящики были перемещены другими. Он не знал тогда, но это должно было быть так. Но все это время его такой большой детский мозг рос, и он думал, не мог бы он сам передвинуть коробку. Так он начал девочку; а потом, когда он убедился, что все в порядке, он предполагает переместить их всех в одиночку. И так он прогрессирует, и он разбрасывает эти могилы его; и никто, кроме него, не знает, где они спрятаны. Возможно, он обнаружил, что зарыть их глубоко в землю. Так что он использует их только ночью или в то время, когда он может изменить свою форму, они полезны для него; и никто не должен знать, что это его тайник! Но, дитя мое, не отчаивайся; это знание пришло к нему слишком поздно! Уже все его логовища, кроме одного, бесплодны, как и для него; и до захода солнца это должно было быть так. Тогда ему некуда двигаться и скрываться. Я отложил это сегодня утром, чтобы мы могли быть уверены. Разве для нас не установлено больше на карту, чем для него? Тогда бы почему нам не быть еще более осторожными, чем он? По моим часам час, и уже, если все будет хорошо, друг Артур и Куинсит едут к нам. Сегодня наш день, и мы должны идти, пусть и медленно, и не допускают ни единого шанса. Видеть! когда вернутся отсутствующие, нас будет пятеро".

Пока он говорил, нас вздрогнул стук в дверь прихожей, двойной стук почтальона телеграфиста. Мы все порывом двинулись в холл, и Ван Хельсинг, подняв к нам руку, мы чтобы молчали, подошел к одной двери и открыл ее. Мальчик передал депешу. Профессор снова закрыл дверь и, посмотрев направление, открыл ее и прочитал вслух.

"Остерегайтесь Д. Он только что, в 12:45, поспешно прибыл из Карфакса и поспешил на юг. Кажется, он ходит по кругу и может захотеть увидеть тебя: Мина.

Повисла пауза, прерванная голосом Джонатана Харкера:

"Теперь, слава богу, мы скоро встретимся!" Ван Хельсинг быстро повернулся к игнорированию сказал:

"Бог будет действовать по-своему и в свое время. Не бойся и пока не радуйся; определение того, чего мы желаем в данный момент, может быть нашей гибелью".

"Теперь меня ничего не волнует, - горячо ответил он, - кроме как стереть это зверя с лицом творения. Я бы душу продал, чтобы сделать это!"

- О, тише, тише, дитя мое! - сказал Ван Хельсинг. "Бог не покупает души таким образом; и дьявол, хотя и не хранит веры. Но Бог милостив и справедливо знает вашу боль и вашу преданность этой дорогой мадам Мине. Подумай, как удвоилась бы ее боль, если бы она услышала твои дикие слова. Не бойтесь никого из нас, мы все преданы этому делу, и сегодня мы увидим конец. Приходит время действовать; сегодня этот Вампир - предел силы человека, и до заката он не может измениться. Необходимое время, чтобы добраться сюда - ожидается, сейчас, двадцать первой минуты, - и еще несколько раз он сможет прийти сюда, как бы он ни был быстр. На что мы должны рассчитывать, так это на то, что милорд Артур и Куинси прибудут первыми.

Примерно через час после того, как мы получили телеграмму миссис Харкер, в дверь прихожей тихо и чувствительно прибыли. Это был обычный стук, который ежечасно издает джентльменов, но он получил сердце профессора и сильно биться. Мы переглянулись и вместе вышли в преддверии; каждый из нас держал наготове свое различное применение - духовное в левой руке, смертное в правой. Ван Хельсинг отодвинул щеку и, взявшись за дверь полуоткрытой, отступил назад, держа обе руки наготове. Радость наших сердец, должно быть, отражалась на наших лицах, когда на лестнице, у самой двери, мы увидели лорда Годалминга и Куинси Морриса. Они быстро вошли и закрыли за собой дверь, а первый сказал, пока они шли по коридору:

"Все в порядке. Мы нашли оба места; по шести ящикам в каждом, и мы их все уничтожили!"

- Уничтожен? - уточнил профессор.

"Для него!" Мы помолчали с минуту, а Куинси сказал:

- Ничего не остается, как ждать здесь. Если, однако, он не появится к пяти часам, мы должны начать; потому что нельзя оставлять миссис Харкер одну после захода солнца.

- Он будет здесь, - сказал Ван Хельсинг, сверявшийся со своим бумажником. " Nota bene , в телеграмме госпожи он пришел на юг от Карфакса, что означает, что он пошел, чтобы пересечь реку, и он мог сделать это только во время отлива, что должно было быть где-то до часа дня. То, что он достигает на юге, имеет значение для нас. Он пока только су пряный; и он возникает из Карфакса сначала в то место, где он меньше всего заподозрит вмешательство. Вы, должно быть, были в Бермондси не арестованы до него. То, что здесь нет, уже показывает, что его исход в Майл-Энд. Это занято у него потому что тогда его каким-то образом перенесли бы через реку. Поверьте мне, мои друзья, теперь нам не придется долго ждать. Мы должны подготовить какой-нибудь план нападения, чтобы не отменить ни единого шанса. Тише, сейчас нет времени. Имейте все ваши руки! Будь готов!" Говоря это, он предостерегающе поднял руку, потому что все мы могли слышать, как ключ мягко вставляется в замок двери холла.

Я не могу не восхищаться, даже в такой момент, тем, как реализул себя господствующий дух. Во всех наших охотничьих отрядах и приключениях в разных уголках мира Куинси Моррис всегда участвует в планировании действий, и мы с Артуром привыкли беспрекословно ему подчиняться. Теперь старая привычка, естественно, инстинктивно возобновилась. Быстрым взглядом окинув, он тотчас же изложил наш план нападения и, не говоря ни слова, жестом расставил нас каждого по позициям. Ван Хельсинг, Харкер и я стояли прямо за дверью, так что, когда она сможет, профессор охранял ее, пока мы вдвоем встанем между вошедшим и дверью. Годалминг сзади и Квинси впереди стояли вне поля зрения, готовые двигаться к окну. Мы ждали в напряженности, от которой секунды тянулись с ужасной медлительностью. По коридору прошли медленные, осторожные ступеньки; граф, видимо, был готов к неожиданности, по случаю, он боялся ее.

Внезапно он прыгнул в прыжке, в первую очередь нас, чем кто-либо из нас сумел подняться, чтобы остановить его. В этом движении было что-то такое пантероподобное, что-то крайне нечеловеческое, что это, гладко, отрезвило всех нас от потрясения от его прихода. Быстро поднялся Харкер, который быстрым движением бросился к двери, ведущий в палате перед домом. Когда граф увидел нас, по его лицу пробежала ужасная гримаса, обнажив длинные и острые глазные зубы; но холодная злая улыбка так же быстро сменилась взглядом львиного презрения. Выражение лица его снова изменилось, когда мы все двинулись к единым порывом. Жаль, что у нас не было более организованного плана взрыва, потому что даже в тот момент я не знал, что нам делать. Я сам не знаю, поможет ли нам наше смертоносное оружие. Харкер, очевидно, хотел попробовать ма Ттер, потому что он приготовил свой нож большой кукри и нанес ему яростный и внезапный удар. Удар был удачным; только дьявольская скорость отскока графа спасла его. Меньше секунды и острое лезвие вонзилось ему в сердце. А так острие только то, что прорезало ткань его пальто, выросло в огромных количествах, из которого вывалилась пачка банкнот и ручей золота. Выражение лица графа было таким адским, что на мгновение я испугался за Харкера, хотя и видел, как он снова поднял ужасный нож для нового удара. Инстинктивно я двинулся вперед с защитным импульсом, удерживая Распятие и Облатку в левой руке. как могучая сила пронеслась по моей руке; и неудивительно, что я увидел, как чудовище отпрянуло от осознания движения, которое спонтанно сделал каждый из нас. Была бы описана невозможность проявления и сбитой с толку злобы, гнева и адской ярости, проявившегося на лице графа. Его восковой оттенок стал зеленовато-желтым по контрасту с горящими глазами, а красный шрам на бул показался на бледной коже с пульсирующей раной. В какой-то момент, извилистым нырком, он пронесся под рукой Харкера, чем раньше тот исключительный удар, и, схватив с полом пригоршню скорости, бросился через обследование и бросился в окно. Среди грохота и блеска падающего стекла он отмечен в отмеченной флажком области внизу. Сквозь звон дрожащего стекла я услышал "звон" золота, когда несколько соверенов упали на плиту.

Мы подбежали и увидели, как он невредимым спрыгнул с земли. Он, взбежав по ступенькам, пересек выложенный плитами двор и толкнул дверь конюшни. Там он повернулся и сказал нам:

- Ты думаешь сбить меня с толку, ты - своими бледными лицами, выстроившимися в ряду, как овцы у мясника. Вы еще пожалеете, каждый из вас! Вы думаете, что сохраните меня без места для отдыха; но у меня больше. Моя месть только начинается! Я размазал его по векам, и время на моей стороне. Твои принадлежащие девочки, ты все любишь, уже мои; и через них вы и другие все еще строятся мои - мои созданиями, чтобы выполнять мои приказы и быть моими шакалами, когда я хочу есть. Ба!" С презрительной усмешкой он быстро прошел в дверь, и мы услышали, как скрипнул ржавый засов, когда он запирал его за собой. Дверь снаружи открылась и закрылась. Первым из нас заговорил профессор, и, поняв, как трудно следовать за ним через конюшню, мы двинулись к залу.

"Мы кое-чему научились - многому! Несмотря на его храбрые слова, он боится нас; он боится времени, он боится хочет! Если нет, то почему он так спешит? Сам его тон выдает его, или мои уши обманывают. Зачем брать эти деньги? Вы быстро следуете. ты хун теры дикого зверя, так и понимаю. Что касается меня, то я уверен, что ничто здесь не может быть ему полезно, если только так, чтобы он вернулся". Говоря это, он потерял оставшиеся деньги в кармане; взял документы о праве собственности в той же связке, которую оставил Харкер, и подмел оставшиеся вещи в открытом камине, где поджег их спичкой.

Годалминг и Моррис выбежали во двор, а Харкер вылез из окна и углубился за графом. Однако он запер дверь конюшни; и к тому времени, когда они взломали ее, от него не осталось и следа. Ван Хельсинг и я заселились навести справки в задней части дома; но конюшня была пуста, и никто не видел, как он ушел.

Было уже далеко за полдень, и закат был не за горами. наша игра проиграна; с грузом сердца мы согласились с профессором, когда он сказал:

- Вернемся к мадам Мине - бедной, бедной милой мадам Мине. Все, что мы можем сделать сейчас, сделано; и мы организуем там, по месту жительства, ее владельцев. Но нам не нужно отчаиваться. Есть только еще один ящик с землей, и мы должны обнаружить его; когда это будет сделано, все еще может быть хорошо". Я так смело говорил, как только мог, чтобы утешить Харкера. Бедняга был полностью разбит; время от времени он издавал тихий камень, который не мог сдержать, - он думал о своей жене.

С грустью на сердце мы вернулись в мой дом, где нас ждала миссис Харкер с видом жизнерадостным, что имело честь ее храбрости и бескорыстию. Когда она увидела наши лица, ее арест был побледнел, как смерть: на мгновение или две ее глаза были закрыты, как будто она была в тайной молитве; а весело потом

"Я никогда не отблагодарю вас всех в достаточной мере. О, бедняжка моя!" Говоря это, она взяла в руки седую голову мужа и поцеловала ее: "Положи сюда свою бедную голову и отдохни. Все еще будет хорошо, дорогая! Бог защитит нас, если Он сделает это по Своему доброму умыслу". Бедняга застонал. Не было места для слов в его возвышенном страдании.

Мы как-то небрежно поужинали вместе, и я думаю, что это нас всех немного развеселило. Возможно, это был просто животный жар пищи для голодных людей, никто из нас ничего не ел после завтрака, а может быть, нам помогло чувство товарищества; но, в случае возникновения, все мы были менее случайными и завтрашним днем не совсем безнадежным. Харкер обо всем, что произошло; и хотя иногда она становилась снежно-белой, когда опасность, опасность, угроза ее мужу, и краснела в других, когда он преданность ей проявилась, она слушала мужественно и спокойно. Когда мы подошли к той части, где Харкер так безрассудно бросился на графа, она вцепилась в руку своего мужа и крепко сжала ее, как будто ее цепляние сформировало его от любого вреда, который мог бы стать путешественником. Однако она ничего не сообщила. Затем, не отпуская руки мужа, она встала среди нас и заговорила. О, если бы я мог дать представление об этом приеме; той милой, милой, доброй, доброй женщины во всей лучезарной красоте своей юности и оживления, с красным шрамом на лбу, который она сознавала и который мы со скрежетом зубов видели, - вспоминая, откуда и как он пришел; ее любящая доброта против нашей мрачной обиды; ее нежная вера вопреки всем нашим страхам и сомнениям; и мы, известные, что в отношении лиц она со всей своей добротой, чистотой и верой была отвержена от Бога.

"Джонатан, - сказала она, и это слово прозвучало в ее устах, как музыка, оно было так полно любви и нежности, - Джонатан, дорогой, и вы все мои верные, верные друзья, я хочу, вы помнили кое-что во время всего этого ужасного времени. Я знаю, что ты должен быть избран, что ты должен уничтожить, как ты уничтожил фальшивую Люси, чтобы истинная Люси могла жить после этого; но это не работа Бедная душа, вызвавшая все эти страдания, - самый печальный случай из всех. Только подумай, какая будет ему радость, когда он тоже будет уничтожен в своей нежелательной части, чтобы его лучшая часть могла иметь духовное бессмертие. Ты тоже должен пожалеть его, хотя это может и не удержать тебя от его встречи.

Пока она говорила, я видел, как лицо ее мужа потемнело и сжалось, как будто страсть в нем сморщила его существо до самой сердцевины. Инстинктивно застежка на руке его жены стала плотнее, пока костяшки пальцев не побелели. Она не вздрогнула от боли, которую, как я, должно быть, испытала, но посмотрела на его глаза, которые были еще более болезненными, чем когда-либо. Когда она замолчала, он вскочил на ноги, едва не вырвав свою руку из ее рук, когда говорил:

"Пусть Бог отдаст его в мои руки настолько, чтобы разрушить земную жизнь, к тому, что мы ожидаем. Если бы я мог послать его душу навсегда, я бы сделал это!"

"О, тише! о, тише! во имя доброго Бога. Не говори таких вещей, Джонатан, мой муж; или ты раздавишь меня страхом и ужасом. Ты подумай, милый мой, -- я думал об этом весь этот долгий, долгий день, -- что... может быть... когда-нибудь... мне тоже может случиться такая жалость; и что другие, как вы - и с таким же поводом для гнева - можете мне отказать в этом! О, мой муж! мой муж, право, я избавил бы вас от таких мыслей, если бы был другой путь; но я молюсь, чтобы Бог не дорожил вашими словами, кроме как плачем с разбитым сердцем очень любящего и сильно пораженного человека. О Боже, отпусти эти бедные седые волосы в знак того, что он претерпел, который всю свою жизнь не сделал ничего плохого и на котором обрушилось столько скорбей".

Мы, мужчины, все сейчас были в слезах. Противостоять им было некому, и мы открыли плакали. Она тоже плакала, видя, что ее более сладкие советы возобладали. Муж бросился к ней на колени и, обняв ее, спрятал лицо в складках ее платья. Ван Хельсинг поманил нас, и мы выскользнули из комнаты, оставив два любящих сердца на едине со своим Богом.

Перед тем, как они удалились, прошла обследование каждого прихода вампира и заверил миссис Харкер, что она может покоиться с миром. Она сильно приучила себя к этой веревке и, видимо, по-видимому, старалась довольно казаться. Это была храбрая борьба; и было, я думаю и верю, не без его вознаграждения. Ван Хельсинг держал под рукой колокольчик, который каждый раз из них должен был звонить в случае опасности. Когда они удалились, Куинси, Годалминг и я договорились, что мы будем сидеть, часть ночи между собой, и следить за безопасностью раненой леди. Первая вахта ложится на Куинси. Годалминг уже лег, потому что у него вторые часы. Теперь, когда моя работа сделана, я тоже пойду спать.

Журнал Джонатана Харкера.

3-4 октября, ближе к полуночи. - Я думал, вчерашний день никогда не кончится. Меня охватила тоска по сну, какая-то слепая вера в то, что, проснувшись, я обнаружу, что все изменилось и что теперь любое изменение должно быть к лучшему. Перед расставанием мы обсуждали, каким должен быть следующий шаг, но так и не пришли ни к какому результату. Все, что мы знали, это то, что остался один ящик с землей и что только знал граф, где он находится. Если он решит спрятаться, он может сбить нас с толку на годы; а между тем! -- мысль слишком ужасна, я и теперь не смею думать об этом. Я знаю одно: если когда-либо и присутствует женщина, которая была совершенством, то это моя бедная обиженная дорогая. Я люблю ее в тысячу раз больше за ее сладкую жалость к значимости ночи, жалость, из-за которой моя потеря ненависть к чудовищу казалась презренной. Несомненно, Бог не допустит, чтобы мир стал беднее из-за потери такого создания. это надежда т. о мне. Сейчас нас всех дрейфует к рифам, и вера - наш единственный якорь. Слава Богу! Мина спит, и спит без сновидений. Я считаю ее ужасными, подкрепляющими их ощущениями. Она не была так могу спокойна, насколько я могу видеть, с самого заката. Потом на какое-то время на ее лице наступило спокойствие, возникновение весне после мартовских ветров. В то время я думал, что это мягкость красного заката на ее лице, но почему-то сейчас я думаю, что это имеет более глубокое значение. Мне самому не хочется спать, хотя я устал устал - до смерти. Однако я должен уснуть; начало нужно думать о завтрашнем дне, и мне нет исхода до тех пор...

Потом. - Должно быть, я заснул, потому что меня разбудила Мина, которая сидела с волнующимся выражением лица. Я мог легко видеть, потому что мы не вышли из помещения в темноте; она предостерегающе прикрыла мне рот вручную и теперь прошептала мне на ухо:

"Тише! в коридоре кто-то есть!" Я мягко встал и, перейдя в комнату, осторожно открыл дверь.

Снаружи, растянувшийся на матраце, принадлежащий мистеру Моррису, полностью проснувшийся. Он поднял руку, призвал к тишине, и прошептал мне:

"Тише! вернуться в постель; все в порядке. Один из нас будет здесь всю ночь. Мы не собираемся рисковать!"

Его взгляд и жест запрещают обсуждение, поэтому я вернулся и сказал Мине. Она вздохнула, и даже тень улыбки скользнула по ее бедному, бледному лицу, когда она обняла меня и тихо сказала:

- О, слава богу, есть хорошие храбрецы! Со вздохом она снова произошла в сыне. Я пишу это сейчас, потому что мне не хочется спать, хотя я должен попробовать еще раз.

4 октября, утро. - В очередной раз ночью меня разбудила Мина. На этот раз мы все хорошо выспались, потому что серость наступающего рассвета превращала окна в острые продолговатые формы, а пламя газа было похоже на пятнышко, а не на диске света. Она сказала мне торопливо:

- Иди, позови профессора. Я хочу видеть его сразу.

"Почему?" Я посоветовал.

"У меня есть мысль. Я предполагаю, что это случилось, пришло ночью и созрело без моего ведома. Он должен загипнотизировать меня до рассвета, и тогда я могу говорить. Доктор Сьюард отдыхал на матраце и, увидев меня, вскочил на ноги.

"Что-то не так?" - спросил он в тревоге.

- Нет, - ответил я. - Но Мина хочет навсегда увидеть доктора Ван Хельсинга.

- Яйду пойду, - он сказал, и поспешил в комнату профессора.

Через две-три минуты Ван Хельсинг был в комнате в халате, а мистер Моррис и лорд Годалминг стояли у двери с доктором Сьюардом и задавали вопросы. Когда профессор увидел улыбку Мины, его позитивная улыбка вызвала тревогу с лица; он потер руки и сказал:

"О, моя дорогая госпожа Мина, это действительно перемена. Видеть! Друг Джонатан, сегодня мы получили нашу дорогую мадам Мину, как и прежде! Затем, повернувшись к ней, он весело сказал: "А что я для тебя делаю? Ибо в этот час ты не нуждаешься во мне ни за что".

- Хочу, чтобы ты меня загипнотизировал! она сказала. "Сделайте это до рассвета, потому что я могу говорить, и говорить свободно. Спешите, потому что времени мало!" Не говоря ни слова, он жестом пригласил ее сесть в должность.

Глядя лично, он начал делать пассы перед ней, сверху, каждой рукой по очереди. Мина времени наблюдала за ним в течение нескольких минут, в течение которого было выделено излишки средств, как отбойный молоток, потому что я обнаружил, что надвигается какой-то кризис. Постепенно ее глаза закрылись, и она села, как вкопанная; только по нежному вздыманию ее груди можно было узнать, что она жива. Профессор сделал еще несколько пассов и убил, и я увидел, что на его лбу поднялись крупные капли воды. Мина открыла глаза; но она не казалась той самой женщиной. В ее глазах была грустная мечта, которая была для меня новой. Подняв руку, призвала к тишине профессора, жестом приглашенного инвестора. Они подошли на цыпочках, закрыли за собой дверь и встали у изножья спины, наблюдая. Мина, видимо, не видела их. Тишину нарушил голос Ван Хельсинга, говоривший тихим голосом, который не прерывал течения ее мыслей:

"Где ты?" Ответ пришел нейтральный:

"Я не знаю. У сна нет, мог он быть назван своим". Несколько минут стояла тишина. лица Мины, доктор Ван Хельсинг жестом приказал мне поднять штору. Профессор снова заговорил:

"Где ты сейчас?" Ответ пришел мечтательно, но намеренно; как будто она что-то интерпретировала. Я слышал, как она использовала тот же тон, когда читала стенограммы.

"Я не знаю. Мне все это странно!"

"Что ты видишь?"

"Я ничего не вижу; все темные".

"Что ты слышишь?" Я мог бы голос уловить напряжение в пациентом профессора.

"Липание воды. Булькает, и прыгают маленькие волны. Я слышу их снаружи".

- Значит, вы на кораблях? Мы все смотрели друг на друга, обнаруживали что-то почерпнуть друг у друга. Мы боялись думать. Ответ пришел быстро:

"О, да!"

- Что еще ты слышишь?

"Звукящих бегущих людей, топающих над головой. Скрип цепи и громкий звон, когда чека шпиля приближается к храповику.

"Что делаешь?"

- Я все еще... ох, так неподвижен. Это как смерть!" Голос превратился в глубокое дыхание, как у спящего, и открытые глаза снова закрылись.

К этому времени взошло солнце, и мы все были в полном свете дня. Доктор Ван Хельсинг положил руки на плечи Мины и мягко опустили ее голову на подушку. Несколько мгновений она столкнулась, как спящий ребенок, а затем, глубоко вздохнув, попросила и с удивлением уставилась на нас, окружающих ее. - Я разговаривал во сне? было все, что она сказала. Однако она, вероятно, сообщила правду, не говоря ни слова, хотя ей не терпелось узнать, что она рассказала. Профессор разговорил повтор, и она сказала:

"Тогда нельзя терять ни минут: может быть, даже не слишком поздно!" Мистер Моррис и лорд Годалминг Конгрессись к двери, но спокойный профессор голос позвал их обратно:

"Останьтесь, друзья мои. Этот корабль, где бы он ни был, стоял на якоре, пока она говорила. В следующем столь великом лондонском порту сейчас стоит много кораблей. Кого из них ты ищешь? Благодарение Богу за то, что у нас снова есть ключ к разгадке, хотя, где она может нас видеть, мы не знаем. Мы были несколько слепы; слепы мы можем видеть по человеческому обычаю, потому что, когда мы оглядываемся назад, мы видим то, что могли бы видеть, глядя вперед, если бы мы могли видеть то, что могли бы видеть! Увы, но это предложение - лужа; это не? Мы организуем Теперь вы знаете, что было на уме у графа, когда он схватил эти деньги, хотя столь жестокий нож Джонатана подвергся его опасности, которой он даже боялся. Он был в виду побега. Услышь меня, ПОБЕГ! Он понял, что, когда остался всего один ящик с землей и стоящей людьми, идущими, как собаки за лиской, в этом Лондоне не место. Он должен взять свой последний ящик с землей на борту корабля и отправить землю. Он думает сбежать, но нет! мы следим за ним. Талли Хо! как сказал бы друг Артур, когда надевал свое красное платье! Наша старая лиса хитра; ой! так хитро, и мы должны следовать с хитростью. Я тоже хитрый и думаю, что его разум в скором времени. А пока мы можем отдыхать и мириться, потому что между нами есть вода, которые он не хочет переходить, и которые он не мог бы, если бы захотел, если только корабль не коснется земли, и то только во время полного или слабого прилива. Видишь, и солнце только что взошло, и весь день до заката нам. Давайте примем ванну, оденемся и позавтракаем, в чем мы все нуждаемся, и которые мы чувствуем с комфортом, так как он не в одной стране с нами". Мина умоляюще взглянула на него и указала:

"Но зачем нам искать его дальше, когда он ушел от нас?" Он взял ее руку и, похлопав ее, ответил:

- Пока ни о чем не спрашивай. Когда мы позавтракаем, я отвечу на все вопросы". Больше он ничего не сказал, и мы разделились, чтобы одеться.

После завтрака Минаила повторяет свой вопрос. С минуту он серьезно смотрел на нее, а потом печально сказал:

"Потому что моя дорогая, дорогая мадам Мина, сейчас, как никогда мы должны найти его, даже если нам будут следовать за ним в пасть ада!" Она поднялась и тихо определила:

"Почему?"

- Потому что, - ответил он, - он может жить веками, а ты всего лишь смертная женщина. Теперь нужно бояться времени - с тех пор, как изначально он оставил отметину на твоем горле.

Я как раз успел поймать ее, когда она упала в обморок.

ГЛАВА XXIV

ДР. ФОНОГРАФИЧЕСКИЙ ДНЕВНИК СЬЮАРДА, ПЕРЕЧИСЛЕННЫЙ ВАН ХЕЛЬСИНГ

Это Джонатану Харкеру.

Вы должны остаться с готовой мадам Мина. Мы отправимся на поиски - если я могу это так назвать, это не поиск, а знание, и мы ищем только подтверждение. Но ты останься и позаботься о ней сегодня. Это твой лучший и самый священный офис. В этот день ничто не может найти его здесь. Позвольте мне сказать вам это, чтобы вы знали то, что мы четверо уже знаем, потому что я рассказал им. Он, наш враг, ушел; он вернулся в свой замок в Трансильвании. Я знаю это так хорошо, как будто это большая рука, написанная на стене. Он как-то заболел к этому, и тот последний ящик с землей был готов куда-то отправить. За это он взял деньги; для этого он спешит в последнюю очередь, чтобы мы не поймали его до захода солнца. Это была его последняя надежда, если не считать возможности спрятаться в могиле, которую он н k Бедная мисс Люси, родившаяся, как он думал, похожая на него, содержит его открытым. Но не было времени. Когда это не произошло, он сразу же идет к своему последнему фонду - к своему несчастью земляным работам, я бы сказал, если бы я хотел двойного Австралии . Он умный, о, такой умный! он знает, что его игра здесь окончена; и поэтому он решает вернуться домой. Он находит появление, идущим тем путем, предметы приходят, и входит в него. Мы отправляемся сейчас, чтобы найти, куда корабль и направляется; когда мы обнаружим это, мы вернемся и признаем вам все. мы утешим вас и бедную дорогую мадам Мину тогда новой надеждой. Ибо это будет надеждой, когда вы все обдумаете: не все потеряно. Этому необходимо, которое мы преследуем, чтобы добраться до Лондона; и все же в один прекрасный день, когда мы избегаем его избавления. Он конечен, хотя и ответственен за много вреда, и это не так, как мы. Но мы сильны, каждый в своей цели; и мы все сильнее вместе. Воспряньте духом, дорогой муж мадам Мины. Эта битва только началась, и в конце концов мы победим - настолько, что восседает на высоте, чтобы наблюдать за Своими детьми. Поэтому будьте утешительны, пока мы не вернемся.

Ван Хельсинг.

Журнал Джонатана Харкера.

4 октября. - Когда я прочитала Мине сообщение Ван Хельсинга на фонографе, бедняжка заметила повеселела. Уверенность в том, что графа нет в стране, уже успокаивала ее; и утешение - сила для нее. Что касается меня, то теперь, когда его ужасная опасность не стоит перед нашим лицом к лицу, это кажется почти невозможным. Даже мои собственные ужасные явления в замке Дракулы принадлежаться давно забытым сном. Здесь, на свежем осеннем берегу, при ярком солнечном свете...

Увы! как я могу не верить! Посреди моих размышлений мой взгляд упал на красный шрам на белом лбу моей бедняжки. Пока это длится, не может быть неверия. И впоследствии сама память о нем верующих кристально чистой. Мы с Миной боимся бездельничать, поэтому снова и снова просматривали все дневники. Каким-то образом, хотя реальность кажется более ч раз, боль и страх человекся меньше. Во всех проявляется некая руководящая цель, которая утешает. Мина говорит, что, возможно, мы являемся инструментами высшего блага. Может быть! Я стараюсь подумать думать, как она. Мы никогда не убиваем друга с другом о будущем. Лучшее из обнаруженных, пока мы не обнаружены профессором и оставшимися после их исследований.

День бежит быстрее, чем я когда-либо думал, что день может бежать для меня снова. Сейчас три часа.

Журнал Мины Харкер.

5 октября, 17:00 - Наше собрание для отчета. Присутствуют: профессор Ван Хельсинг, лорд Годалминг, доктор Сьюард, мистер Куинси Моррис, Джонатан Харкер, Мина Харкер.

Доктор Ван Хельсинг описывает, какие шаги были предприняты в течение дня, чтобы выиграть, на какой лодке и куда сбежал граф Дракула:

"Поскольку я знал, что он хочет вернуться в Трансильванию, я был уверен, что он должен пройти через устье Дуная; или где-нибудь в Черном море, так как он пришел. Перед нами была тоскливая пустота. Omne ignotum pro magnifico ; и так с грузом сердца начинают приобретать, какие корабли уходят в черное море. Он был на парусном корабле, так как мадам Мина рассказывает о поднятии парусов. Это не так важно, чтобы попасть в ваш флот в " Таймс" , и поэтому мы идем, по предложению лорда Годалминга, к вашей Ллойду, где есть сведения обо всех плавающих кораблях, каких бы маленьких они ни были. Там мы обнаруживаем, что только один корабль, идущий в Черное море, остается с приливом. Это царица Екатерина , и она плывет от пристани Дулитла в Варну, а оттуда в другие места и вверх по Дунаю. "Сох!" - сказал я. - Это корабль, на хо граф. Итак, мы идем на пристань Дулиттла и там находим человека в деревянном кабинете, настолько маленьком, что этот человек кажется больше кабинета. У него мы спрашиваем о путешествиях царицы Екатерины . Он много ругается, и лицо у него красное, и голос громкий, но все-таки он хороший малый; и когда Куинси дает ему что-нибудь из своего кармана, который хрустит, когда он его сворачивает, и кладет это в такой маленький мешочек, который он спрятал глубоко под одеждой, он еще лучший товарищ и покорный слушатель для нас. Он пойдет с нами и расспросит многих грубых и горячих мужчин; они тоже самые лучшие люди. Они много говорят о крови и цветах, также о других вещах, которые я не понимаю, хотя и догадываюсь, что они имеют в виду; но тем не менее рассказывают нам всем, что мы знаем.

"Они сообщают нам среди них, как вчера днем, около пяти часов, приходит человек, который так торопится. Высокий мужчина, худощавый и бледный, с высоким носом и обладательницами белых зубов, и глазами, которые выглядят горящими. Он был весь в черном, за исключительно соломенной шляпой, которая не идет ни ему, ни времени. Чтобы он растратил свои деньги, чтобы быстро узнать, какой корабль плывет в Черное море и куда. Некоторые отвели его в контору, а затем на корабль, где он не отправляется на борт, а останавливается у берегов на конце трапа и просит капитана вернуться к неизменному. Капитан пришел, когда ему сказали, что ему хорошо заплатят; и хотя он много ругается в первый раз, он соглашается на срок. худой идет, и кто-нибудь говорит ему, где можно нанять лошадь и телегу. Он идет туда и скоро снова приходит, сам водит телегу, на котором большой ящик; он сам взял, хотя требуется несколько человек, чтобы взять его на грузовик для корабля. Он много говорил с капитаном о том, как и где link его ящик; ноу это не нравится, и он ругает его на многих уровнях и говорит ему, что, если он хочет, он может собраться и посмотреть, где это будет. Но он говорит "нет"; что он еще не пришел, для этого у него много дел. На что капитан сказал, что лучше ему поторопиться -- с кровью -- потому что его корабль покинет это место -- с кровью -- до поворота прилива -- с кровью. Тогда худощавый мужчина улыбается и говорит, что, конечно, он должен уйти, когда сочтет нужным; но он будет удивлен, если он уйдет так скоро. Капитан снова ругается, многоязычный, худощавый заставляет его кланяться, благодарить и говорить, что он так сильно воспользуется любезностью, что поднимется на борт до отплытия. Наконец, капитан, еще более красный, чем когда-либо, и на многие говорит ему, что он не хочет, чтобы французы - с налетом на них и тоже с кровью - были на его кораблях - с кровью на нем тоже. Итак, спросив, где может быть поблизости корабль, где он мог бы купить корабельные формы, он удалился.

"Никто не знал, куда он делся, как они убили, "благополучный", потому что им было о чем думать - ну и опять с кровью; Посещение вскоре всем стало ясно, что " Царица Екатерина " не поплывет, как ожидалось. С реки стал подниматься тонкий туман, и он рос и рос; Скоро появление и все вокруг окутал густой туман. Капитан клялся полиглотом - очень полиглотом - полиглотом с налетом и кровью; но он ничего не мог сделать. Вода поднималась и поднималась; и он начал опасаться, что совсем потеряет прилив. Он был не в настроении дружелюбно, когда как раз в самый прилив худощавый человек снова подошел к сходням и определил, где был спрятан его ящик. Капитан ответил, что он хотел бы, чтобы он и привет Его ящик - старый, весь в цвету и крови - попал в объявление. Но худощавый не обиделся, спустился с помощником и увидел, где это место, поднялся и постоял немного на палубе в тумане. Должно быть, он оторвался сам, потому что никто его не заметил. Действительно, они не думали о нем; появление вскоре туман начал таять, и все снова стало ясно. Мои друзья жажды и цветущего и кровавого языка смеялись, рассказывая, как ругательства капитана превышали его даже обычную полиглотию и были более чем когда-либо полны живописи, когда при расспросе других матросов, двигавшихся вверх и вниз, на реке в тот он наблюдал, что мало кто из них вообще видел туман, за исключительным местом, где он находится вокруг пристани. Однако корабль ушел в отлив; и, несомненно, к утру был далеко вниз по устью реки. К тому времени, когда нам сказали, она была далеко в море.

"Итак, моя дорогая госпожа Мина, нам нужно немного отдохнуть, потому что наш враг находится в море, и туман в его распоряжении, на пути к устью Дуная. Чтобы плыть на кораблях, нужно время, он никогда не идет так быстро; и когда мы начинаем, мы выходим на землю быстрее, и мы встречаем его там. Наша лучшая надежда - напасть на него, когда он будет в ящике между восходом и закатом; обнаружение тогда, когда он не сможет ответить, и мы сможем встретиться с ним, как должны. У нас есть дни, когда мы подготовили наш план. Мы знаем все о том, куда он идет; мы представили владельцам корабля, который представил и представил все документы, которые нам принадлежат. Ящик, который мы ищем, должен быть доставлен Варне и передан агенту, некоему Ристику, который представляет там свои полномочия; и таким образом наш друг купец сделал свое дело. Когда он спрашивает, есть ли что-нибудь неправильное, для этого он может телеграфировать и сделать запрос в Варне, мы отвечаем "нет"; заключение о том, что должно было быть сделано, не для полиции или таможни. Это должны сделать мы одни и по-своему".

Когда доктор Ван Хельсинг закончил говорить, я уверен, что граф остался на борту корабля. Это обосновано: "У нас есть лучшее доказательство этого: ваши собственные показания, когда вы были в гипнотическом трансе сегодня утром". Я снова определил его, действительно ли необходимо преследовать графа, миссию о! Я знаю, что он обязательно уйдет, если убоится уйти остальные. Он ответил с растучим азартом, сначала тихо. Однако по тому, как он продолжал, он становился все более сердитым и настойчивым, пока в конце концов мы не смогли увидеть, в чем была хотя бы часть того личного господства, которое делало его так долго господином среди людей:

"Да, надо-нужно-нужно! Ради вас потом в первую очередь, а ради человечества. Этот монстр уже причинил много вреда в тех узких пределах, в которых он находится, и в то короткое время, когда он был еще как тело, ощупывающее только свою столь малую меру во тьме и не знающее. Все это я сказал это другим; Вы, моя дорогая мадам Мина, выучите его на фонографе моего мужа Джона или вашего мужа. Я рассказал им, что решение о бесплодной земле - оставить свою бесплодную для людей - и пришло в новую землю, где кипит жизнь людей, пока они не собираются подобны множеству пасущихся колосьев, было делом столетий. Если бы кто-нибудь из Не-Мертвых, вроде бы, построил то, что он сделал, возможно, не все сущности мира, которые были или были, могли бы помочь ему. В этом случае все силы природы, оккультные, психологические аспекты, должно быть, каким-то чудесным образом сработались вместе. Само место, где он был Живым, Не-Мертвым все эти века, полно странностей тканей и химических веществ мира. Есть пещеры и трещины, которые ведут в никуда. Были вулканы, некоторые из отверстий до сих пор извергают воду со странными свойствами и газы, убивающие или живительные. Несомненно, есть что-то магнетическое или электрическое в некоторых из этих комбинаций оккультных сил, которые странным образом затрагивают жизнь; и в самом нем были с самого начала качества. В тяжелое и воинственное время он славился тем, что у него больше железных нервов, утонченнее мозг, храбрее сердце, чем у любого человека. В нем странным образом нашли воплощение некоторые жизненные принципы; и по мере того, как его тело остается, растет и процветает, растет и мозг. Все это без той дьявольской помощи, которая, несомненно, ему; начало оно у вступления силы, которые исходят от добра и должны быть его символами. И теперь это то, что он для нас. Он заразил вас - о, простите меня, моя дорогая, что я должен так говорить; но это для вашего блага, что я говорю. Он заражает вас так, что даже если он больше ничего не сделает, вам остается только жить, жить по-своему, по-старому, мило; и поэтому со временем со смертью, которая является уделом человека и избранием, становится подобным ему. Этого не должно быть! Мы вместе поклялись, что этого не должно быть. Таким образом, мы являемся собственными служителями желания Бога: чтобы мир и люди, за умирающим Его Сыном, не были отданы в руки чудовища, самоощущением опорочило бы Его. Он позволил нам уже выкупить одну душу, и мы идем, как старые рыцари Креста, чтобы выкупить еще. Подобно им, мы пойдем к восходу солнца; и получается им, если мы падаем, то падаем за благое дело". Он сделал паузу, и я сказал:

- Но разве граф не воспримет его отказ мудро? С раз его изгнали из Англии, не будет ли он засек ее, как тигр - деревня, из которой на него охотятся?

"Ага!" - сказал он. - Твое сравнение с тигром мне подходит, и я его усыновлю. Ваш людоед, как в Индии называют тигра, который первоначально отведал кровь человека, больше не заботится о других добычах, а неустанно рыщет, пока не настигнет ее. Тот, на кого мы охотимся из нашей деревни, тоже тигр, людоед, и он никогда не перестанет рыскать. Нет, сам по себе он не из тех, кто уединяется и остается вдали. В своей жизни, в своем живом, он совершает турецкий сценарий и падает на своего врага на его же территории; его отбили, но остался ли он? Нет! Он приходит снова, и снова, и снова. Посмотрите на его стойкость и выносливость. С ребяческим умом, предметы он обладал, он давно задумал приехать в город. Чем он занимается? Он находит самое перспективное для себя место в мире. Затем он намеренно присел, чтобы подготовиться к заданию. Он находит в терпении, какова его сила и каковы его силы. Он оценивает новые языки. Он знает новую жизнь; новая среда пути, политика, закон, финансы, наука, обычаи новой земли и новые люди, которые появились с тех пор, как он был. Взгляд, который он увидел, только разжигает его аппетит и обостряет желание. Нет, это помогает ему расти в том, что касается его мозга; все это доказывается, насколько он был прав в своих владениях. Он сделал это один; в полном одиночестве! из могилы руины в забытой земле. Что еще он может сделать, когда перед ним открыт более широкий мир мыслей. Тот, кто может улыбаться смерти, как мы его знаем; могут процветать среди болезней, убивающих целые народы. О, если бы такой пришел от Бога, а не от Дьявола, какой ресурс добра он мог бы быть в этом старом нашем мире. Но мы обязуемся заболеть мир. Наши труды должны быть в тишине, а все наши нагрузки должны быть тайными; Даже если люди не верят, это вызывает сомнения, мудрецов, которые были бы его вкусовой чувствительностью. Это были бы одновременно и его ножны, и его доспехи, и его оружие, уничтожить нас, его противники, которые готовы выделить опасность даже нашим собственным душам ради безопасности того, кого мы любим, - ради блага человечества, ради чести и славы. Бога."

После общих обсуждений было решено, что сегодня ничего окончательно не решено; что мы все должны спать на фактах и придумать прививку. Завтра за завтраком мы снова встретимся, и, сообщив другу о наших выводах, мы решим какой-нибудь повод для поиска.

* * * *

Сегодня ночью я создаю чудесный покой и покой. Как будто какое-то навязчивое присутствие было удалено от меня. Возможно...

Мое предположение не было завершено, не сложилось; обнаружение я увидел в зеркале красную отметину на моем лбу; и я знал, что я все еще был нечист.

Дневник доктора Сьюарда.

5 октября. - Мы все вставали рано, и я думаю, что сон многое сделал для всех и каждого из нас. Когда мы встретились за ранним завтраком, общее веселье было выше, чем кто-либо из нас когда-либо ожидал снова испытать.

Удивительно, сколько у подростков естественной стойкости. Пусть любая препятствующая причина, несмотря ни на что, будет устранена любым способом - даже смертью - и мы вернемся к первоначальным заболеваниям надежды и наслаждения. Мои глаза открылись от удивления, не были ли все прошедшие дни сном. И только когда я увидел красное пятно на лбу миссис Харкер, я вернулся к журналу. Даже теперь, когда я серьезно крутю этот вопрос, почти невозможно понять, что причина всех наших бед все еще существует. Даже миссис Харкер, кажется, на целые периоды упускает из виду свои проблемы; только время от времени, когда что-то напоминает об этом, она думает о своем беспокойстве шраме. Мы должны встретиться здесь, в кабинете, через час и обсудить, что делать дальше. Я вижу только одну непосредственную трудность, я знаю ее скорее охотником, чем разумом: нам всем мультипликаторы говорят откровенно; и все же я боюсь, что у бедной миссис Харкер каким-то таинственным образом связанный язык. Я знаю , что она делает свои собственные выводы, и из всего, что было, я могу предположить, насколько они должны быть блестящими и верными; но она не хочет или не может их вообразить. Я сообщил об этом Ван Хельсингу, и мы с ним должны раскрыть это, когда останемся наедине. Я полагаю, это какой-то ужасный яд, который попал в ее вены, начал действовать. У графа были свои собственные цели, когда он далей то, что Ван Хельсинг назвал "вампирским крещением кровью". Что ж, может быть яд, который из хороших вещей; в наружной части, когда положение птомаинов является загадкой, мы не должны ничему удивляться! Одно я знаю точно: если мое чутье верно почти молчания бедной миссис Харкер, то в предстоящей нам работе та ужасная трудность - неизвестная опасность. Та самая сила, которая молчать, может заставить говорить. я не смею думать дальше; так я должен в моих мыслях обесчестить благородную женщину!

Ван Хельсинг придет ко мне в кабинет чуть раньше остальных. Постараюсь раскрыть тему с ним.

Потом. - Когда вошел профессор, мы обсудили положение вещей. Я обнаружил, что обнаружил нерешительность в отношении того, чтобы затронуть эту тему. Побродив немного вокруг да около, он сказал:

"Друг Джон, есть кое-что, о чем мы с тобой должны поговорить наедине, в будущем случае, сначала. Позже нам, возможно, удастся довериться другим"; потом он был вызван, и я подождал; он продолжал:

"Мадам Мина, наша бедная, дорогая мадам Мина меняется". Меня пробрала холодная дрожь, когда я обнаружил, что мои нежелательные опасения подтвердились. Ван Хельсинг продолжал:

"Учитывая печальный опыт мисс Люси, на этот раз мы должны быть предупреждены, пока все не зашло слишком далеко. Наша задача теперь действительно труднее, чем когда-либо, и эта новая беда делает каждый час чрезвычайно важным. Я вижу в ее лице черты вампира. Он очень, очень слаб; но это нужно видеть, если у нас есть глаза, чтобы замечать, не предрешая. Зубы у нее острее, а глаза временами жестче. Но это еще не все, ей теперь часто тишина; как это было с мисс Люси. Чтобы об этом знали позже. Теперь моя уверенность в следующем. Если она может в нашем гипнотическом трансе узнать то, что граф видит и слышит, то не более ли верно, что тот, кто загипнотизировал ее первым и кто выпил ее самой крови и вырастил ее пить свою, должен был, если он захотел, заставь ее разум открывает ему то, что она знает? Я молча усердно; он продолжал:

"Тогда что мы должны были сделать, так это было предотвращено это; мы должны держать ее в неведении о наших намерениях, чтобы она не могла сказать того, чего не знает. Это болезненная задача! О, так больно, что у меня сердце разрывается при мыслях об этом; но это должно быть. Когда мы сегодня встретились, я должен сказать ей, что по случаю, о котором мы не хотим говорить, она не должна больше состоять в нашем совете, а просто должна быть под нашей охраной. Он вытер лоб, скрыт потом обильными мыслями о той боли, которую ему, возможно, причинит ударом бедной души, и без того измученной. Я сказал, что ему будет как-то радостно, если я скажу ему, что и я пришел к такому же соглашению; в случае возникновения, это берет боль сомнения. я сказал его эффект был таким, как я ожидал.

Вот и близится время нашего общего сбора. Ван Хельсинг ушел, чтобы подготовиться к встрече и его болезненной части. Я действительно верю, что его цель состоит в том, чтобы иметь возможность молиться в одиночестве.

Потом. - В самом начале нашей встречи и Ван Хельсинг, и я испытал большое личное облегчение. Миссис для того, чтобы сообщить через своего мужа, чтобы сказать, что она не присоединилась к нам в то время, так как она считает, что лучше в настоящее время, чтобы мы могли свободно обсуждать наши передвижения без ее присутствия, поставить нас в неловкое положение. Профессор и я наблюдали друг на друге на мгновение, и почему-то мы оба элегантны. То, что я думал, если миссис Харкер сама осознала опасность, то это касается много боли и предотвратило большую опасность. В сложившихся обстоятельствах обнаружение мы договорились с вопросительным взглядом и ответом, прикрепили к достопримечательностям, сохраняя молчание в своих подозрениях до тех пор, пока снова не удастся посовещаться наедине. Мы сразу приступили к плану кампании. Ван Хельсинг грубо изложил перед нами факты:

" Царица Екатерина вчера утром вышла из Темзы. Вероятность того, что она когда-либо совершила три недели, чтобы добраться до Варны с самой быстрой скоростью, какую она когда-либо сделала; но мы можем путешествовать по суше до того же места за три дня. Теперь, если мы допустим на два дня меньше для плавания корабля из-за таких явлений влияний, которые, как мы знаем, может обнаружить граф; и если у нас есть запас почти в две недели. Таким образом, чтобы быть в полной безопасности, мы должны уйти отсюда не позднее 17-го. В будущем мы сможем доставить на корабль и сделать возможным приготовление пищи. Конечно, мы все пойдем вооруженными - вооруженными против зла, как духовного, так и физического". Тут Куинси Моррис добавил:

- Я так понимаю, что граф родом из волчьей страны, и, может быть, он доберется до нас раньше. Предлагаю добавить к вооружению винчестеры. Я как бы верю в Винчестера, когда вокруг присутствуют все неприятности. Помнишь, Арт, когда за нами гналась стая под Тобольским? Чего только не отдали бы мы тогда за репетир каждый!"

"Хороший!" - сказал Ван Хельсинг. - Это будут Винчестеры. Голова Квинси всегда ровная, но особенно когда приходится охотиться, метафора будет большим бесчестьем для науки, чем волки опасны для человека. Пока ничего мы не можем здесь сделать; а так как я думаю, что Варна никого из нас не знакома, то почему бы не поехать туда поскорее? Это долго ждать здесь, как там. Сегодня ночью и завтра мы можем собраться, а, если все будет хорошо, мы вчетвером отправимся в путь.

- Нас четверо? - вопросительно заданный Харкер, перевод взгляда с одного на другое из нас.

"Конечно!" - быстро ответил профессор. - Вы должны остаться, чтобы позаботиться о своей милой жене! Харкер время молчал, а сказал глухим голосом:

"Давайте поговорим об этой части утра. Я хочу посоветоваться с Миной. Я подумал, что сейчас самое время Ван Хельсингу предупредить его, чтобы он не раскрывал ей наши планы; но он не обратил внимания. Я многозначительно рассмотрел его и кашлянул. Вскоре он прилетел к губам и отвернулся.

Журнал Джонатана Харкера.

5 октября, вторая половина дня. - Некоторое время после нашей утренней встречи я не мог думать. Новые фазы событий оставляют мой разум в состоянии удивления, не оставляющего места для активных мыслей. Решимость Мины не принимает никакого участия в задержании задержания меня задуматься; и так как я не мог спорить с ней об этом, я мог только догадываться. От решения. То, как другие восприняли это, меня тоже озадачило; в последний раз, когда мы говорили на эту тему, мы согласились, что между нами больше не должно быть никаких сокрытий. Мина сейчас спит, спокойно и сладко, как маленький ребенок. Ее губы изогнуты, лицо сияет от счастья. Слава богу, такие моменты у нее еще остались.

Потом. - Как все это странно. Я наблюдал, наблюдая за сном Мины, и сам был так близок к увеличению, чтобы быть, как я полагаю, я когда-либо буду. По мере того, как клонился вечер и земля снимала тени от опускающегося ниже солнца, тишина в комнате становилась для меня более и более рассеянной. Вдруг Мина открыла глаза и, нежно глядя на меня, сказала:

"Джонатан, я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что под честное слово. Обещание, сток мне, но сток свято в Божьи слухи, и нельзя нарушать, даже если я упаду на колени и буду умолять вас с горькими слезами. Быстро, ты должен немедленно добраться до меня.

- Мина, - сказал я, - такое обещание, я не могу дать сразу. Возможно, я не имею права делать это".

-- Но, милый, -- сказала она с таким духовным напряжением, что она смотрела на полярные звезды, -- это я желаю этого; и это не для себя. Вы можете спросить доктора Ван Хельсинга, если я не права; если он не хочет, вы можете начать, как. Более того, если вы все согласитесь позже, вы освобождаетесь от обещания".

" Обещаю!" - сказал я, и на мгновение она выглядела в высшей степени счастливой; хотя для меня всякое счастье для нее было закрыто красным шрамом на ее лбу.

- Обещай мне, что ничего не скажешь мне о планах похода против графа. Не словом, выводом или подтекстом; никогда, пока это остается мне!" и она используется на шрам. Я увидел, что она серьезно говорит, и сказал:

"Обещаю!" и когда я сказал это, я цветок, что с этого момента между нами захлопнулась дверь.

Позднее, полночь. - Мина весь вечер была бодрой и веселой. К тому, что все остальные, выглядели, приободрились, как бы заразившись чем-то ее весельем; несколько приподнялась. Мы все рано ушли на восьмерку. Мина теперь спит как маленький ребенок; замечательно, что ее способности остаются в живых, когда она обнаружила ее ужасной беды. Слава Богу за это, по случаю, тогда она сможет забыть о своей заботе. Может быть, ее пример подействует на меня так же, как ее веселость сегодня вечером. Я попробую. Ой! для сна без сновидений.

6 октября, утро. - Еще один сюрприз. Мина разбудила меня рано, примерно в то же время, что и вчера, и просила выглядеть доктора Ван Хельсинга. Я подумал, что это очередной повод для гипноза, и без вопросов пошел за Профессором. Он, очевидно, ожидал такого звонка, потому что я застал его обнаружением в комнате. Его дверь была приоткрыта, так что он мог слышать, как открывается дверь нашей комнаты. Он пришел сразу; проход в камеру, он указал Минуту, ли все остальные тоже присутствовали.

- Нет, - сказала она совершенно просто, - в этом не будет необходимости. Вы можете сказать им точно так же. Я должен пойти с тобой в твое путешествие".

Доктор Ван Хельсинг был поражен не меньше меня. После минутной паузы он определил:

"Но почему?"

- Ты должен взять меня с собой. Мне с тобой безопаснее, и тебе тоже будет безопаснее".

- Но почему, дорогая госпожа Мина? Вы знаете, что ваша безопасность - наша главная платность. Мы идем в опасности, в связи с чем вы предполагаемы или могут быть более предполагаемы, чем любой из нас, из-за наличия, которые были. Он сделал паузу, смущенный.

Отвечая на свой лоб:

Я могу снова не успеть. Я знаю, что когда граф пожелает мне, я му ст иди. Я знаю, что если он верит мне приходить тайно, я должен приходить хитростью; любым способом обмануть - даже Джонатана". Этот взгляд проверен на ее вечную честь. Я мог только сжать ее руку. я не могу говорить; мое волнение было слишком велико даже для облегчения слез. Она пришла:-

"Вы, мужчины, храбры и сильны. Вы сильны своей обнаружением, потому что можете бросить вызов тому, что сломило бы человеческую выносливость того, кто должен был охранять в одиночку. Кроме того, я могу быть вам полезен, так как вы можете загипнотизировать меня и таким образом узнать то, что даже я сам не знаю. Доктор Ван Хельсинг сказал очень серьезно:

"Мадам Мина, вы, как всегда, очень мудры. Ты пойдешь с нами; и вместе мы сделаем то, к чему ожидается". Когда он заговорил, долго молчание Она заснула на подушке; она даже не проснулась, когда я отдернул штору и впустил солнечный свет, заливший комнату. Ван Хельсинг жестом изобразил меня тихонько следовать за ним. Мы поступили в его палату через минуту Годалминг, доктор Сьюард и мистер Моррис тоже были с нами. Он рассказал им, что сказала Мина, и вернулся:

"Утром выезжаем в Варну. Теперь нам предстоит дело с новой неожиданностью: мадам Мина. О, но ее душа верна. Ей мучительно рассказывали нам столько, сколько она уже рассказывала; но это самое правильное, и мы своевременно предупреждены. Мы должны быть готовы к тому моменту, когда прибудет этот корабль.

- Что именно будем делать? - лаконично задан мистер Моррис. Профессор помолчал, чем прежде ответить:

"Мы первыми сядем на этот корабль; затем, когда мы обнаружили коробку, мы поместим ее ветку дикой розы. Это мы закрепим, потому что, когда оно есть, никто не может появиться; так по рассказам рассказывает о суеверии. Мы должны сначала доверять; это была вера человека в начале, и она до сих пор происходит в вере. Потом, когда у нас появится возможность, которую мы ищем, когда никого не будет рядом, мы откроем коробку, и... и все будет хорошо.

"Я не буду ждать удобного обнаружения, - сказал Моррис. "Когда я увижу ящик, я открою его и уничтожу чудовище, даже если на меня посмотрят тысячи человек, и если я буду уничтожен за это в следующий момент!" Я поймал его руку и нашел ее твердой, как кусок. я думаю, он понял мой взгляд; Я надеюсь, что он сделал.

- Хороший мальчик, - сказал доктор Ван Хельсинг. "Храбрый мальчик. Квинси настоящий мужчина. Дай Бог ему здоровья за это. Дитя мое, поверь мне, никто из нас не отстанет и не остановится ни от какого страха. Я лишь говорю, что мы можем делать, что мы должны делать. Но ведь, действительно, мы не можем, что будем делать. Что до определенных моментов мы не можем сказать. Мы все будем вооружаться всеми способами; и когда наступит время завершения, в наших потерях не будет достигнуто. Теперь давайте сегодня увидим все наши дела в порядке. Пусть все, что касается других, дорог нам и ресурсов их от нас, будет совершенным; начало из нас не может, каким, или когда, или каким может быть конец. Что касается меня, мои частные дела урегулирования; а поскольку мне больше нечего делать, я пойду распорядиться о путешествии. У меня будут все билеты и так далее для наших путешествий.

Больше говорить было не о чем, и мы расстались. Теперь я улажу все свои земные дела и буду готов ко всему, что может быть роскошно...

Потом. - Все сделано; моя воля составлена, и все совершено. Мина, если она выживет, будет моей единственной наследницей. Если это не будет, тогда у других, которые были так добры к нам, остались.

Теперь он приближается к закату; Беспокойство Мины привлекают мое внимание к этому. Я уверен, что у вас есть что-то на уме, что покажет точное время заката. Эти случаи становятся для всех нас мучительным временем, начало восхода и заката, открывается какая-то новая опасность, какая-то боль, какая-то боль, однако, может, по воле Божией, будет применяться к хорошему концу. Я записываю все эти вещи в дневник, потому что моя дорогая не должна теперь их слышать; они будут готовы.

Она любит меня.

ГЛАВА XXV

ДР. ДНЕВНИК СЬЮАРДА

11 октября, вечер. - Джонатан Харкер сказал мне отметить это, так как он говорит, что вряд ли справится с этой задачей и хочет, чтобы велась точная запись.

Миссис Харкер не была арестована до захода солнца. В последнее время мы пришли к пониманию, что восход и закат для нее - время особой свободы; когда ее прежнее "я" может проявляться без какой-либо контролирующей силы, подчиняющей или ограничивающей ее или воздействующей к действию. Это настроение или состояние начинается за час или больше до фактического восхода или захода солнца и продолжается до либо высоко солнце, либо пока облака еще светятся лучами, струящимися над горизонтом. Возникает какое-то отрицательное состояние, как будто какая-то связь ослабла, а затем быстро следует абсолютная свобода; когда, однако, потеря потери, быстро наступает возврат или рецидив, предшествует лишь периоду предостерегающей тишины.

Сегодня ночью, когда мы встретились, она была несколько стеснена и носила все признаки внутренней фиксации. я положил вниз его н от себя к ней, захватшей агрессивное усиление в тот самый момент, когда она могла это сделать. Однако всего через несколько минут она полностью овладела собой; затем, жестом пригласив мужа сесть рядом с ней на диване, где она полулежала, она велеблипотенциально пододвинула стулья поселиться. Взяв мужа за руку, она начала:

"Мы все здесь вместе на свободе, может быть, в последний раз! я знаю, дорогой; Я знаю, что ты всегда будешь со мной до конца". Это было к ее мужу, чья рука, как мы могли видеть, сжала ее руку. "Утром мы выходим на задание, и одному из нас известно, что он может ожидать каждого из нас. Ты будешь так добр ко мне, что возьмешь меня с собой. Я знаю, что все женщины, что храбрые серьезные мужчины, могут быть потеряны, нет, нет, еще нет, но, в будущем случае, поставлена на карту, вы сделаете. Но вы должны помнить, что я не такой, как вы. В моей крови, в моей душе есть яд, который может погубить меня; что должно погубить меня, если только нам не придет облегчение. О, друзья мои, вы не знаете хуже, что на карту поставлена моя душа; и хотя я знаю, что у меня есть один выход, ты не должен, и я не должен его использовать! Она умоляюще смотрела на всех нас по очереди, установку и установку мужем.

- Что это за путь? - уточнил Ван Хельсинг хриплым голосом. - Что это за путь, по которой мы не должны - не можем - идти?

"Чтобы я мог умереть сейчас, либо от своей руки, либо от другой руки, прежде чем большее зло будет совершено. Ты смог и восстановил мой бессмертный дух, как ты сделал это с моей бедной Люси. Если бы смерть или страх смерти были среди заболеваний, я бы не боялся умереть здесь, сейчас, любящих меня друзей. Но смерть - это еще не все. Есть воля Божья. Поэтому я, со своей стороны, отказываюсь здесь от вечности в вечном покое и ухожу во тьму, где могут быть самые черные вещи, которые держит мир или преисподняя!" Мы все молчали, потому что инстинктивно знали, что это только прелюдия. Лица остальных застыли, а лицо Харкера стало пепельно-серым; возможно, он угадал лучше, чем кто-либо из нас. шла шляпа. Она продолжала:

"Вот что я могу дать в кастрюлю". Я не мог не отметить причудливую юридическую фразу, которую она употребила в таком месте и со всей серьезностью. "Что каждый из вас даст? Я знаю, что ваши жизни, - быстро продолжалась она, - легки для храбрых мужчин. Ваш жизненный фонд, и вы можете вернуть их ему; но что ты дашь мне? Она снова рассматривалась вопросительно, но на этот раз избегала лица мужа. Куинси, язык, понял; он английский, и ее лицо просветлело. - Тогда я прямо сказал вам, чего я хочу, потому что в этой связи между нами теперь не должно быть никаких сомнений. Ты должен пообещать мне всем и каждому, даже тебе, мой любимый муж, что, если придет время, ты убьешь меня.

- Что это за время? Голос призвал Куинси, но он был низким и напряженным.

"Когда ты убеждаешься, что я так изменился, что лучше мне умереть, чем жить. Когда я таким образом умру во плоти, тогда ты, не медля ни минуты, проткнешь меня колом и отрубишь мне голову; или делай что-нибудь еще, что может хотеть дать мне покой!"

Куинси поднялся первым после паузы. Он опустился перед ней на колени и, взяв ее в свою руку, сказал:

- Я всего лишь лишь грубый малый, который, может быть, не прожил так, как подобает мужчине, чтобы зажить такую славу, но клянусь вам всем, что я считаю святым и дорогами, что, если когда-нибудь придет время, я не отвергаюсь от обязанности, которую вы поставили. И я обещаю вам также, что я во всем удостоверюсь, потому что, если я только сомневаюсь, я буду считать, что время пришло!

"Мой верный друг!" - все, что она могла сказать среди быстро падающих слез, когда, наклонившись, она поцеловала его руку.

- Клянусь тем же, моя дорогая мадам Мина! - сказал Ван Хельсинг.

"И я!" - сказал лорд Годалминг, и каждый из них по очереди встал перед ней на колени, чтобы использовать присягу. Я сам раскрываюсь за ним. Тогда муж повернулся к ней с бледными глазами и с зеленоватой бледностью, которая подавляла белоснежную белизну его волос, и определил:

- И я тоже должен давать такое обещание, о, моя жена?

- Ты сказал тоже, моя дорогая, - она с бесконечной тоской жалости в голосе и глазах. "Вы не должны сжиматься. Ты самый близкий и дорогой и весь мир для меня; наши души покрываются воедино, на всю жизнь и на все времена. Чтобы они не попали в руки врага. Их больше руки не дрогнули, потому что те, кого они любили, умоляли их убить их. Это мужской долг перед т кого они, в таких сильных испытаниях любви! И о, моя дорогая, если мне суждено встретить смерть от любой руки, пусть это будет от руки, кто любит меня больше всех. Доктор Ван Хельсинг, я не забыл о вашей милости в случае с бедной Люси, к тому, кто любил, - она была направлена, краснея, и изменила фразу, - к тому, кто имел полное право дать ей покой. Если это время снова придет, я надеюсь, что это произойдет воспоминанием о моем здоровье, что именно его любящая рука восстановила меня от ужасного рабства".

"Еще разклянусь!" - раздался звучный профессор голос. Миссис Харкер улыбнулась, прямо улыбнулась, со вздохом облегчения откинулась назад и сказала:

"А теперь одно слово предостережения, предостережения, которое вы никогда не должны учитывать: это время, если оно когда-либо наступит, может наступить быстро и неожиданно, и в таком случае вы не должны терять времени, используя свой случай. В такое время я сам мог бы быть - нет! если когда-нибудь наступит время, мы будем ... в союзе с твоим врагом против тебя.

"Еще просьба одна"; она стала очень вероятной, когда это сказала, "это не так жизненно и необходимо, как и другое, но я хочу, чтобы ты сделал для меня вещь, если хочешь". Мы все согласились, но никто не говорил; не было нужды говорить:

- Я хочу, чтобы ты прочитал "Отпевание". Ее прервал глубокий стон мужа; взяв его руку в свою, она прижала ее к сердцу и продолжала: -- Ты должен когда-нибудь прочесть ее надо мной. Какой бы ни была причина всего этого ужасного положения вещей, мысль об этом будет приятна всем или некоторым из нас. Надеюсь, ты, моя дорогая, прочтешь ее, потому что раньше она принадлежала твоему голосу в моей памяти навсегда - будь что будет!

"О, моя дорогая, - взмолился он, - смерть далеко от тебя".

- Нет, - сказала она, предупреждающе подняв руку. "В этот момент я глубже в смерти, чем если бы на меня легла тяжесть земной могилы!"

"О, моя жена, я должен это прочитать?" сказал он, прежде чем он начал.

"Это утешит меня, мой муж!" это все, что она сказала; и он начал читать, когда она приготовила книгу.

"Как я могу - как мог бы кто-нибудь - вспомнить об этой странной встрече, о ее последствиях, ее мраке, ее печали, ее ужасе; и, вместе с тем, его сладость. Даже скептик, который не видит ничего, кроме пародии на правду во всем святом или эмоциональном, растаял бы до глубины души, если бы увидел группу любящих и преданных людей, преклонившихся вокруг этой зараженной и горюющей дамы; или слышала нежную страсть в голосе мужа, в тоне, крайне сломленном волнении, что он часто Чтобы сделать паузу, он прочитал простую и красивую службу из "Погребения мертвых". Я... я не могу вести... слов... и... голос... м-м-мне не удалось!

Она имела права на владение собственностью. Как ни странно, все это было, как бы дико это ни выглядело впоследствии даже испытанным, тогда его сильное влияние, оно нас очень утешило; Харкер к свободе души, не казалась никому из нас столь полного отчаяния, как мы опасались.

Журнал Джонатана Харкера.

15 октября, Варна. - Мы выехали из Чаринг-Кросс утром 12-го, в ту же ночь прибыли в Париж и заняли места в Восточном экспрессе, выделенные для нас. Мы шли день и ночь и прибыли сюда около пяти часов. Лорд Годалминг, чтобы прийти к консульству, узнать, не пришла ли ему-нибудь телеграмма, какая имеется в наличии в этом отеле - "Одессус". В путешествиях могли быть найдены; Я, однако, слишком стремился преуспеть, чтобы заботиться о них. Пока царица Екатерина не войдет в порт, меня ничего не будет интересовать на свете. Слава Богу! Мина оказывает себя хорошо и, вероятно, становится сильнее; ее цвет возвращается. Она много спит; во время путешествий она почти все время спала. Однако перед восходом и закатом она очень бодрствует и бдительна; и у Ван Хельсинга вошло в привычку гипнотизировать ее в такие моменты. Было предложено использовать несколько пассов; но теперь она, кажется, уступает сразу, как будто по привычке, и едва ли требуется какое-либо действие. Кажется, что у него есть силы просто хотеть, и ее мысли подчиняются ему. Он всегда спрашивает ее, что она может видеть и слышать. Она первым отвечает:

"Ничего такого; все темно". И ко второму:

"Я слышу, как волны плещутся о корабле, и журчит вода. Брезент и снасти растягиваются, мачты и реи скрипят. Ветер высокий - я слышу его в вантах, и нос отбрасывает пену".

Видно, что царица Екатерина еще в море, спешит в Варну. Лорд Годалминг только что вернулся. У него было четыре телеграммы, по одной в день с тех пор, как мы начали, и все с тем же самым смыслом: о царице Екатерине нигде не распространяется дои Лойду. Перед отъездом из Лондона он договорился, что его агент будет посылать ему каждый день телеграмму, сообщать, получать сообщения о кораблях. Он должен был передать сообщение, даже если она об этом не сообщалось, чтобы он мог быть уверен, что на конце провода дежурят.

Мы поужинали и рано легли спать. Завтра мы должны увидеться с вице-консулом и договориться, если удастся, о том, чтобы подняться на борт корабля, как только он прибудет. Ван Хельсинг говорит, что у нас есть шанс сесть на лодку между рассветом и закатом. Граф, даже если он примет облик летучих мышей, не может пересечь проточную воду по собственной воле и, следовательно, не может покинуть космический корабль. он не осмеивается принимать облик человека без подозрений, чего он, откровения, хочет избежать, он должен оставаться в ящике. Итак, если мы сможем подняться на борт после восхода солнца, он в нашей власти; потому что мы открыли коробку и, вероятно, в нем, как мы сделали с бедной Люси, чем прежде он проснется. Не имеет большого значения. Мы думаем, что у нас не будет особых хлопот ни с чиновниками, ни с моряками. Слава Богу! это страна, где взяточничество может быть все, и мы хорошо обеспечены человечеством. Нам нужна только уверенность, что корабль не сможет войти в порт между заходом и восходом солнца без уверенности, и мы будем в безопасности. Я думаю, судья Копилка урегулирует это дело!

16 октября. - Отчет Мины все тот же: плеск волн и бурлящая вода, темнота и попутный ветер. Мы, очевидно, вовремя, и когда мы будем о царице Екатерине , будем готовы. Дарданеллы, мы обязательно должны пройти какой-нибудь отчет.

* * * *

17 октября. - Теперь, я думаю, все довольно хорошо улажено, чтобы приветствовать графа по возвращении из путешествий. Годалминг сказал грузоотправителям, что ему, что отправлено на бортовой ящик может что-то, украденное у его друга, и получил полусогласие на то, что он может открыть его на свой страх и риск. Владелец ему дал бумагу, в которой капитану потребовалось все возможности сделать все, что он захотел, на борт корабля, а также такое же разрешение агенту в Варне. Мы обнаружили агента, который был очень впечатлен добрым отношением к Годалмингу, и мы все удовлетворены тем, что все, что он может сделать для проведения наших желаний, будет сделано. Мы уже договорились, что делать на случай, если мы откроем коробку. Если граф будет там, Ван Хельсинг и Сьюард сразу отрежут ему голову и вонзят кол в сердце. Моррис, Годалминг и я предотвратим вмешательство, даже если мы используем оружие, которое у нас будет готово. Профессор говорит, что если мы сможем так встретиться с телом графа, то вскоре оно превратится в прах. В таком случае есть не будет уликой против нас, если возникнут подозрения в футболе. Но даже если бы это было не так, мы должны были бы устоять или упасть в результате нашего действия, и, возможно, когда-нибудь этот самый сценарий станет исходным, что кто-то из нас использует между веревкой. Что касается меня, я бы с благодарностью воспользовался шансом, если бы он представился. Мы намерены не оставлять камень на камне, чтобы завладеть нашим намерением. Мы договорились с некоторыми официальными лицами, что, как только увидятицу царя Екатерину , нам будет поручено ответственное поручение.

24 октября. - Целая неделя ожидания. Ежедневные телеграммы Годалмингу, но только одно и то же: "Еще не сообщалось". Утренний и вечерний гипнотический ответ Мины неизменен: плеск волн, журчание воды и скрип мачт.

Телеграмма, 24 октября.

Руфус Смит, Lloyd's, Лондон, лорду Годалмингу, на попечение

вице-консула HBM, Варна.

" Царица Екатерина сообщила сегодня утром из Дарданелл".

Дневник доктора Сьюарда.

25 октября. - Как я скучаю по своему фонографу! Писать дневник пером мне утомительно; но Ван Хельсинг говорит, что я должен. Вчера мы все были вне себя от волнения, когда Годалминг получил телеграмму от Ллойда. Теперь я знаю, что мужчины возвращаются в бою, когда звучит призыв к действию. Миссис Харкер, единственная из нашей компании, не выказала никаких особенностей эмоций. Ведь не странно, что она этого не сделала; потому что мы особенно заботились о том, чтобы она ничего об этом не узнала, и все мы старались не выказывать никакого волнения, когда в ее появлении. В прежние времена она, я уверен, заметила бы, как бы мы ни старались это скрыть; но таким образом она сильно изменилась за последние три недели. Ван Хельсинг и я не удовлетворены. Мы часто говорим о ней; мы, однако, не сказали ни слова других. У бедняги Харкера разорвалось бы сердце - и уж точно нервы, - если бы он узнал, что у нас есть хоть какие-то подозрения на этот счет. Ван Хельсинг, по его наблюдениям, очень внимательно осматривает ее зубы, пока она находится в гипнотическом состоянии, поскольку, по его словам, пока они не начинают точить, нет активности ее изменений. Если бы это изменение произошло, необходимо было бы ожидать шагов!... Мы оба знаем, к чему приведут эти шаги. Мы должны быть, хотя мы не говорим друг другу о своих мыслях. Ни один из нас не должен уклоняться от этой задачи. "Эвтаназия" - прекрасное и радостное слово! Я благодарен тому, кто это придумал.

От Дарданелл сюда всего около 24 часов пути, с учетом скорости, с которой " Царица Екатерина " прибыла из Лондона. Следовательно, она должна быть утром; но так как она не может попасть, раньше мы все скоро уйдем на ошибку. Мы встанем в час, чтобы быть готовыми.

25 октября, полдень . - Пока никаких известий о прибытии корабля. Утренний гипнотический отчет был таким же, как обычно, так что вполне возможно, что мы можем получать новости в любой момент. Мы, мужчины, все в лихорадке возбуждения, кроме Харкера, который спокоен; руки холодны, как лед, и час назад я застал его за точением лезвия касания ножа Гхурка, который он теперь всегда носит с собой. Плохо будет графу, если острие этого "кукри" когда-нибудь коснется его горла, движимое этой суровой, ледяной рукой!

Мы с Ван Хельсингом немного встревожились сегодня за миссис Харкер. Около полудня она впала в свой род летаргию, что нам не понравилось; хотя мы и храним молчание по отношению к другим, ни один из нас не был этим рад. Она была беспокойна все утро, так что мы сначала были рады узнать, что она спит. Однако когда ее муж вскользь упомянул, что она так твердо спит, что не может ее разбудить, мы пришли к ней в комнату, чтобы убедиться в этом сами. Она естественно и выглядела такой здоровой и умиротворенной, что мы согласились, что сон был для нее лучше, чем что-либо еще. Бедняжка, ей так много нужно забыть, что неудивительно, что сын, если он приносит ей забвение, идет ей на пользу.

Потом. - Наше мнение оправдалось, потому что, когда после освежения сна в течение нескольких часов она проснулась, она казалась ярче и лучше, чем на противоположных днях. На закате она сделала обычный гипнотический отчет. Где бы он ни был в Черном море, граф спешит к делу назначения. К его приходу, я верю!

26 октября. - Еще день, а о царице Екатерине никаких вестей . Она уже должна быть здесь. То, что она все еще куда- то едет , очевидно, поскольку гипнотический отчет миссис Харкер на восходе солнца был все тем же. Возможно, что судно может время от времени простаивать из-за тумана; некоторые из пароходов, прибывших вчера вечером, сообщают о клочьях тумана как к северу, так и к югу от порта. Мы должны вести наблюдение, так как корабль может получить сигнал в любой момент.

27 октября, полдень. - Очень странно; никаких новостей о кораблях, которые мы ждем. Миссис Харкер сообщила вчера вечером и сегодня утром, как обычно: "плеск волн и журчание воды", хотя она добавила, что "волны были очень наблюдения". Телеграммы из Лондона были создателями же: "Никаких сообщений". Ван Хельсинг опасается встревожен и только что сказал мне, что опасается, что граф сбежит от нас. Он многозначительно добавил:

"Мне не нравилась эта вялость мадам Мины. Души и воспоминания могут создавать странные вещи во время транса". Я собирался спросить его еще, но в этот момент вошел Харкер и предостерегающе поднял руку. Мы должны наблюдаться сегодня ночью, на закате, заставить ее говорить полнее, когда она находится в гипнотическом состоянии.

Телеграмма

28 октября. Руфус Смит, Лондон, лорду Годалмингу, вице-консулу HBM, Варна.

- Царица Екатерина доложила, что сегодня в час дня вошла в Галац.

Дневник доктора Сьюарда.

28 октября. - Когда пришла телеграмма о прибытии в Галац, я не думаю, что это было для кого-либо из нас потрясением, как можно было бы ожидать таким образом. Правда, мы не знали, откуда, или как, или когда придет молния; но я думаю, мы все ожидали, что Станет что-то странное. Мы лично уверены, что все будет не так, как мы ожидали; мы только ждали, чтобы узнать, где произошло изменение. Тем не менее, это было неожиданностью. Я полагаю, что природа работает на такое обнадеживающее происхождение, что мы вопреки сами себе верим, что все будет так, как должно быть, а не так, как мы знаем должны, что они будут. Трансцендентализм - это маяк для ангелов, даже если он блуждающий огонек для человека. Это был странный опыт, и все мы восприняли его по-разному. Ван Хельсинг на мгновение поднял руку над головой, как бы упрекая Всевышнего; но он не сказал ни слова и через несколько секунд встал с суровым выражением лица. Лорд Годалмингсильно побледнел и тяжело дышал. Я сам был наполовину ошеломлен и с удивлением смотрел на одного за другим. Куинси Моррис затянул пояс тем быстрым движением, которое я так хорошо знал; в наши старые дни странствий это передача "действие". Миссис Харкер опасливо побледнела, так что шрам на ее лбу, естественно, горела, но она смиренно сложила руки и подняла глаза в молитве. Харкер высокого уровня - действительно высокий - темной, горькой тот, кто без надежды; но в то же время его действие противоречило его использованию, поскольку его руки чувствительно искали рукоять большого ножа кукри и отдыхали там. "Когда придет следующий поезд в Галац?" сказал Ван Хельсинг нам вообще.

"Завтра в 6:30 утра!" Мы все вздрогнули, потому что ответ пришел от миссис Харкер.

- Откуда ты знаешь? сказал ст.

- Вы забываете - или, может быть, не знаете, хотя Джонатан и доктор Ван Хельсинг знают, - что я поездный дьявол. Дома в Эксетере я всегда вхожу в свой дом, чтобы быть полезным мужу. Иногда я находил это крайне редко, что теперь всегда изучаю расписание. Я знал, что если что-нибудь заберу нас к замку Дракулы, то нам следует ехать через Галац или, по месту происшествия, через Бухарест, поэтому я очень надежно выучил время. К сожалению, учить не так много, так как поезд отправляется завтра, как я и сказал.

"Удивительная женщина!" - пробормотал профессор.

- Нельзя ли получить что-то особенное? - выбрал лорд Годалминг. Ван Хельсинг покачал головой: "Боюсь, нет. Эта земля очень отличается от вашей или моей; даже если бы у нас был специальный поезд, он, вероятно, прибыл бы не так быстро, как наш обычный поезд. К тому же у нас есть что приготовить. Мы должны думать. Теперь давайте организуем. А ты, друг Артур, иди к поезду, купи билеты и распорядись, чтобы утром мы все были готовы к отъезду. Ты, друг Джонатан, пойди к агенту корабля и получи от него письма к агенту корабля в Галаце, с уменьшенным объемом поиска корабля так же, как он был здесь. Моррис Куинси, ты видишь вице-консула, и заручись его помощью с его товарищем в Галаце, и он сделает все, что в его силах, чтобы наш путь был гладким, чтобы ни одно время не было потери при переходе через Дунай. Джон остался со мной и мадам Миной, и мы посоветуемся. Если время будет долгим, вы можете задержаться; и не имеет значения, когда зайдет солнце, так как я здесь с мадам, чтобы сделать отчет.

- А я, - весело сказала мисс Харкер, и больше пошла на себя прежнюю, чем была в течение многих долгих дней, - постараюсь быть полезной во всех отношениях и буду думать и писать для вас, как когда-то делала. . Что-то странным образом себя отдаляется от меня, и я представляю себя свободнее, чем в последнее время!"

Трое молодых мужчин в этом моменте более красивыми, поскольку они, естественно, достигли значения ее слов; но мы с Ван Хельсингом, повернувшись к другу, встретились с каждым серьезным и опасным взглядом. Однако тогда мы ничего не сказали.

Когда трое мужчин отправились по своему делу, Ван Хельсинг попросил миссис Харкер найти обязательный дневник и найти ему часть дневника Харкера в Замке. Она t далеко, чтобы получить его; когда за ней закрыли дверь, он сказал мне:

"Мы имели в виду то же самое! высказаться!"

"Есть некоторые изменения. Меня тошнит от этой надежды, потому что она может обмануть нас".

"Совершенно так. Вы знаете, почему я попросил ее достать рукопись?

"Нет!" - сказал я. - Разве что для того, чтобы увидеть меня наедине.

"Отчасти ты прав, друг Джон, но только отчасти. Я хочу тебе сказать кое-что. И о, мой друг, я беру на себя большой - ужасный - риск; но я считаю, что это правильно. В тот момент, когда мадам Мина придумала эти слова, которые преследуют наше понимание, ко мне пришло вдохновение. В трансе три дня назад граф отправил ей свой дух, чтобы прочитать ее; или, скорее, он взял ее, увидеть в своем ящике с землей на корабле, где бурлит вода, точно так же, как она выходит на волю при восходе и закате солнца. Он знает тогда, что мы здесь; у него есть сказать, что в своей открытой жизни, глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, чем он, запертый, как он есть, в своей гробу. Теперь он делает все возможное, чтобы сбежать от нас. В настоящее время он не хочет ее.

"Он уверен, что он придет по его зову; но он отрезал ее, взял ее, как он может, своей нагрузки, чтобы она не пришла к неприязни. Ах! там у меня есть надежда, что наши естественные мозги, которые так долго были человеческими и которые не утратили благодати Божией, возвысятся над его детским мозгом, который веками лежит в его могиле, который еще не вырос до нашего роста, и что делают только работу эгоистичной и поэтому маленькие. Вот идет мадам Мина; ни слова ей о ее трансе! она этого не знает; и это ошеломило бы ее и повергло бы в отчаяние, как раз тогда, когда нам не хватает всей ее надежды, всего ее мужества; когда мы больше всего нуждаемся во всем ее большом мозге, который развивается, как мозг мужчин, но обладает милой женщиной и требует восстановления организма, которую он не может полностью отнять, хотя он так не думает. Тише! мне говорят, и ты позволь научишься. О, Джон, друг мой, мы в опасном положении. Я боюсь, как никогда раньше не боялся. Мы можем доверять только благому Богу. Тишина! Вот и она!"

Я думал, что профессор вот-вот сорвется и у него началась истерика, как у него было, когда умерла Люси, но с поражением усилился он справился с собой и был в идеальном нервном равновесии, когда в комнату споткнулась миссис Харкер, сияющая и счастливая на вид. и, выполняя работу, по-видимому, осознавала свои страдания. Войдя, она протянула Ван Хельсингу несколько машинописных листов. Он серьезно рассмотрел на них, его лицо просветлело, когда он читал. Затем, размер страниц между на большом ориентировочном пальце он сказал:

"Друг Джон, тебе, уже имею такой опыт, - и тебе, дорогая мадам Мина, тоже, молодой, - вот урок: никогда не бойся думать. В моем мозгу часто гудит полумысль, но я боюсь дать ему распустить крылья. Вот теперь, с большим знанием, я возвращаюсь к тому, откуда пришла эта полумысль, и я нахожу, что он встречается не полумысль; это целая мысль, хотя он так молод, что еще не силен, чтобы использовать маленькие крылья. Более того, возникает "Гадкому утёнку" моего друга Ганса Андерсена, он встречает не утиную мысль, большую лебединую мысль, которая благородно парит на больших крыльях, когда приходит время испытать их. Смотрите, я прочитал здесь, что Джонатан написал:

"Тот представитель его расы, который в более позднем возрасте снова и снова пересел через Великую реку в землю Турции; который, когда он был отброшен, приходил снова, и снова, и снова, хотя ему пришлось собрать один с кровавым полем, где резали его войска, поскольку он знал, что только один может в конечном итоге победить".

"Что это говорит нам?? Нет! Детская мысль графа ничего не видит; поэтому он говорит так свободно. Ваша человеческая мысль ничего не видит; моя человеческая мысль ничего не видит до сих пор. Немного! Но приходит еще одно слово от кого- То, говорит вслух, потому что она не знает, что оно означает, что оно может передаваться. во все небо, которое ослепляет, убивает и уничтожает некоторые; Вы, нет, мадам Мина; преступление не коснется вас - не один раз . Он крайне постоянен во всех странах и во всех времен, что даже полиция, мало знакомая с философией, эмпирически знает, что это ... То есть эмпириком. он умен, хитер и находчив; но по мозгу он не растет человека. и делать то, что он сделал, принадлежит ребенку. р-н не принципиально, а эмпирически; и когда он научится делать, тогда у него будет почва, с которой он сможет начать делать больше. -- Dos pou sto , -- сказал Архимед. "Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!" сделать один раз - вот точка опоры, благодаря которой мозг ребенка становится мозгом мужчины; и пока у него не предполагается цель больше, он будет продолжать делать то же самое, как и раньше! О, моя дорогая, я вижу, ваши глаза открыты, и что вспышка молнии показывает вам все лье, - миссис Харкер начала хлопать в ладоши, и ее глаза открыли сверки. Он продолжал:

"Теперь ты будешь говорить. Расскажите нам, два задержанных ученых, что вы являетесь наследником ясных глаз. Он взял ее руку и держал ее, пока она говорила. Он заметил и заметил, что сомкнулся на ее пульсе, и я склонен и бессознательно подумал, пока она говорила:

"Граф - преступник и преступный тип. Нордау и Ломброзодифицировали бы его так, и как преступник он имеет несовершенно сформированный ум. Таким образом, в затруднении приходится искать средство в привычке. Его прошлое является ключом к разгадке, и единственная его страница, которую мы знаем - и та, что из возможного его уста - о том, что история, когда мистер Моррис назвал это "затруднительным положением", он вернулся в свою страну из земли , которого он подозревает в захвате и вывозе, не теряя цели, приготовился к новому усилию. Он снова пришел лучше подготовленным для своей работы; и проверено. Поэтому он приехал в Лондон, чтобы вторгнуться на новую землю. Он был побежден, и когда всякая надежда на успех была потеряна, а его существованию угрожала опасность, он бежал обратно за море к себе домой; точно так же, как раньше он бежал обратно за Дунай из земли Турции".

"Хорошо хорошо! О, вы такая умная леди! - с приближением сказал Ван Хельсинг, наклоняясь рукой и целуя ее.

"Только семьдесят два; и во всем этом волнении. Я надеюсь." Снова повернувшись к ней, он сказал с большим ожиданием:

- Но продолжай. Продолжить! вспомнить, если. Не бойтесь; Джон и я знаю. Я знаю в любом случае, и скажу вам, если вы правы. Говори без страха!"

"Я закупаюсь; но вы простите меня, если я покажусь эгоистом.

"Нет! не бойся, ты, должно быть, эгоист, потому что мы думаем о тебе".

"Тогда, поскольку он преступник, он эгоистичен; а поскольку его интеллект невелик, а его действия основаны на эгоизме, он ограничивает себя целью. Эта цель безжалостна. Как он убежал обратно за Дунай, оставив свои силы на растерзание, так и теперь он занимается вопросами безопасности, не заботясь обо всех. Таким образом, его присвоил себе эгоизм, который несколько освободил мою душу от тойной власти, которую он приобрел надо мной в ту ужасную ночь. Я выращиваю это! О, я цветок это! Слава Богу за Его великую милость у! Моя душа свободнее, чем была с ужасным часом; и все, что преследует меня, - это страх, как бы в какой-нибудь трансе или во сне, он не обладает моими знаниями в своих целях". Профессор встал:

"Он так использует ваш разум; и этим он оставил нас здесь, в Варне, в то время как корабль, который вез его, устремился увидеть окутывающий туман к Галацу, где он, несомненно, готовился к бегству от нас. Но его детский разум видел только так далеко; и может быть, что, как всегда бывает в Промысле Божием, то самое, на что больше всего рассчитывал злодей для своего эгоистичного блага, оказывается его главным образом злом. Охотник наблюдался в своих сетях, как говорит великий псалмопевец. Ибо теперь, когда он думает, что свободен от любого следа за всеми нами, и что он ускользнул от нас, проведя с ним так много часов, тогда его эгоистичный детский мозг будет шептать ему сына. Он думает также, что, поскольку он отрезал себя от познания вашего ума, вы не можете знать о нем; вот где он терпит неудачу! Это опасное крещение кровью, которое дает вам свободу идти к Нему в духе, как вы совершили это до сих пор во времена вашей свободы, когда солнце всходит и заходит. В такие моменты вы идете по моей воле, а не по его; и эта сила на благо вам и других, поскольку вы выжили от своих страданий от рук. Это тем более драгоценно, что он этого не знает и, чтобы оградить себя, даже лишил себя знаний о том, где мы. Мы, однако, не эгоистичны, и мы верим, что Бог с нами через всю эту черноту и эти многие темные часы. мы подружимся с ним; и мы не дрогнем; даже если мы рискуем стать эффективным, как. Друг Джон, это был великий час; и это многое сделало, чтобы продвинуть нас на наш путь. Вы могли бы дать ему это; тогда они узнают то же, что и мы".

Итак, я написал его, пока мы ждали их возвращения, а миссис Харкер написала на свою пишущую машинку с тех пор, как принесла рукопись. нам.

ГЛАВА ХХVI

ДР. ДНЕВНИК СЬЮАРДА

29 октября. - Это написано в поезде из Варны в Галац. Прошлой ночью мы все собрались не арестованными до заката. Каждый из нас выполнял свою работу как мог; что касается вопросов, проявлений и возможностей, мы готовы к тому, чтобы решить проблемы и к нашей работе, когда мы доберемся до Галаца. Когда подошло обычное время, миссис Харкер приготовилась к сознательной гипнотической силе; и после более длительных и серьезных результатов со стороны Ван Хельсинга, чем это обычно было необходимо, она исходилась в транс с. Обычно она говорит по намеку; но на этот раз профессору приходилось задавать ей вопросы, и задавать их довольно чувствительные, чем мы обнаружили что-то особенное; наконец пришел ее ответ:

"Я ничего не вижу; мы до сих пор; не плещутся волны, только ровный вихрь воды, бегущий по мягкому тросу. Я слышу мужские голоса, зовущие, близко и далеко, и грохот и скрип веселья в уключинах. Где-то стреляет из пистолета; эхо его кажется далеким. Над головой топот ног, волочат веревки и цепи. Что это? Есть отблеск света; Я продаю, как воздух дует на меня".

Она остановилась. Она как бы импульсивно поднялась с того места, где лежала на диване, и подняла обе руки ладонями вверх, как будто поднимала тяжесть. Ван Хельсинг а И я думаю друг на друга с пониманием. Куинси слегка приподнял брови и, похоже, проявился на себе. Была долгая пауза. Мы все знали, что время, когда она могла говорить, ушло; но мы обнаружили, что бесполезно что-либо говорить. Внезапно она села и, закрыв глаза, ласково сказала:

- Никто из вас не хочет чашку чая? Вы все, должно быть, так устали! Мы могли только сделать ее счастливой, и поэтому уступили. Она побежала за чаем; когда она ушла, Ван Хельсинг сказал:

- Видите ли, друзья мои. Он близок к земле: он оставил свой сундук с землей. Но ему еще предстоит добраться до берегов. Ночью он может где-нибудь спрятаться; но если его не вынесет на берег или если корабль не коснется его, он не сможет получить землю. В таком случае он может, если это происходит ночью, изменить свою форму и может прыгать или летать на берегу, как он это сделал в Уитби. Но если наступит день, чем он прежде сойдет на его берег, то, пока не поступит, он не сможет спастись. А если он поступит, то таможенники узнают, что в ящике может быть. Таким образом, в конце концов, если он не сбежит на берег сегодня ночью или до рассвета, для него будет потерян целый день. Когда мы сможем прибыть вовремя; признание, если он не убежит ночью, мы нападем на него днем, запертым и в нашей власти; осознания он не осмеливается быть самим собой, бодрствовать его видимым, чтобы не осознаваться".

Больше говорить было не о чем, поэтому мы терпеливо ждали до рассвета; в это время мы могли бы узнать больше от миссис Харкер.

Рано утром мы с замиранием сердца прислушивались к ее реакции в трансе. Гипнотическая стадия наступала еще дольше, чем раньше; и когда это произошло, время, оставшееся до полного восхода солнца, было так мало, что мы начали отчаиваться. Ван Хельсинг, живу, вложил в это всю свою душу; наконец, повинуясь его воле, она ответила:

"Все темно. Я слышу плеск воды на уровне меня и какой-то скрип дерева о дерево". Она случилась, и взошло красное солнце. Мы должны наблюдаться до вечера.

Итак, мы едем к Галацу в агонии ожидания. Мы должны прибыть между двумя часами утра; но уже в Бухаресте мы опаздываем на три часа, так что мы не можем добраться до после восхода солнца. Таким образом, мы рассматриваем еще два гипнотических сообщения от миссис Харкер; один или оба варианта, возможно, пролить больше света на то, что происходит.

Потом. - Закат пришел и ушел. К счастью, это произошло в то время, когда ничто не замечалось; если бы это произошло, пока мы были на станции, мы, возможно, не добились бы необходимого спокойствия и транспорта. Миссис Харкер еще менее легко поддалась гипнотическому влиянию, чем сегодня утром. Я, что ее способность читать ощущения графа может угаснуть именно тогда, когда мы больше всего этого боимся захотим. Мне кажется, что ее воображение начинает работать. Пока она до сих пор находилась в трансе, она ограничивалась пищевыми факторами. Если так будет продолжаться, это может в конечном итоге ввести нас в заблуждение. Если бы я думал, что власть графа не угаснет вместе с ее чувствами, это была бы счастливая мысль; но я боюсь, что это может быть не так. Когда она заговорила, слова ее были загадочны:

"Что-то выходит; Как это проходит мимо меня, как холодный ветер. Я слышу вдалеке спутанные звуки - как будто люди разговаривают на незнакомых условиях, яростно падающая вода и волчий вой". Она внезапно, и дрожь пробежала по ней, усиливаясь на несколько секунд, пока, наконец, она не задрожала, как в параличе. Больше она ничего не сказала, даже в ответ на стойкий вопрос профессора. Когда она очнулась от транса, она была холодной, измученной и вялой; но разум ее был начеку. Она ничего не могла вспомнить, но сказала, что она сказала; когда она сказала, она долго и молчала этого.

30 октября, 7 утра. Сейчас мы можем около Галаца, и я не успеть написать позже. Все мы с этим ожидали восхода солнца утром. Ван Хельсинг начал пассы, чем обычно. Однако они не основывались на последствиях до тех пор, пока не наступило основное время, когда она сдалась с еще большим трудом, всего за минуту до восхода. Профессор не терял времени на расспросы; ее ответ пришел с такой же скоростью:

"Все темно. Я слышу журчание воды на уровне моих ушей и скрип дерева о дереве. Крупный рогатый скот низко далеко. Есть еще один звук, странный, похожий на... Она убила и побелела, и еще белее.

"Продолжать; продолжать! Говори, я приказываю тебе! - сказал Ван Хельсинг мучительным голосом. она сказала, ласково и, естественно, с предельной неопределенностью. ранее:

"О, профессор, зачем просить меня делать то, что, как вы знаете, я не могу? Я ничего не помню". Затем, увидев изумление на наших лицах, она сказала, что мы ожидаем перевод взгляда с одного на другое:

"Что я сказал? Что я сделал? Я ничего не знаю, только то, что я учту здесь, в полусне, и слышал, как вы говорите, продолжайте! говори, я приказываю тебе! Мне так смешно было слышать, как ты приказывал мне, как будто я плохой ребенок!

-- О, мадам Мина, -- печально сказал он, -- это доказательство, если необходимо доказательство, как я люблю и чту вас, когда слово для вашего блага, с намерением более серьезно, чем когда-либо, может исследовать результаты странным, потому что оно говорит ей, из-за чего я горжусь повиноваться!

Звучат свистки; мы приближаемся к Галацу. Мы горим тревогой и рвением.

Журнал Мины Харкер.

30 октября. -Г-н. Моррис отвез меня в гостиницу, где наши номера были заказаны по телеграфу, поскольку его лучше всего было пощадить, так как он не говорит ни на одном иностранном языке. Войска были распределены почти так же, как и под Варной, за исключительным случаем, что лордалминг приближается к вице-консулу, так как его ранг мог охранять какую-то охрану гарантией для чиновника, поскольку мы очень торопились. Джонатан и два доктора отправились к экспедитору, чтобы узнать подробности царицы Екатерины .

Потом. - Лорд Годалминг вернулся. Консул уехал, а вице-консул болен; поэтому рутинной работы старшего клерка. Он был очень любезен и сделал все, что в его силах.

Журнал Джонатана Харкера.

30 октября. - Доктор Ван Хельсинг, доктор Сьюард и я побывал господ Маккензи и Стейнкофф, агенты лондонской фирмы Хэпгуд. Они получили телеграмму из Лондона в ответ на телеграмму лорда Годалминга, в которой он запросил у нас любую вежливость, которая в их силах. Они более чем любезны и любезны и сразу же приняли нас на борт " Царицы Екатерины ", стоявшей на якоре в речной гавани. Там мы увидели капитана по имени Донельсон, который рассказал нам о своем путешествии. Он сказал, что за всю жизнь у него никогда не было такого предстоящего течения.

"Мужчина!" - сказал он, - но это напугало нас, потому что мы рассчитываем, что нам снаряды расплачиваются за это какой-нибудь редкой неудачей, чтобы поддерживать средний уровень. Нехорошо бежать из Лондона к Черному морю, дуя навстречу ветру, как если бы сам Дейл дул на твой парус для его цели. И в то время мы ничего не смогли понять. Когда мы были близко к кораблю, или к порту, или к мысу, туман опустился на нас и путешествовал вместе с нами, пока, когда он не поднялся и мы не обнаружили осознания, мы не смогли ничего разглядеть. Мы бежали через Гибралтар, недопустимая возможность подать сигнал; и пока мы не подошли к Дарданеллам и не должны были ждать, чтобы получить разрешение на проход, мы никогда не были в пределах града. Я был склонен ослабить паруса и ходить, пока туман не рассеялся; но время от времени я думал, что если Дьявол хотел быстро доставить нас в Черное море, он хотел это, хотим мы этого или нет. Если бы у нас было быстрое плавание, это не повредило бы нашей чести перед владельцами и не повредило бы важному движению; и старый мон, который служил своей цели, был бы прилично благодарен нам за то, что мы не помешали ему. Ван Хельсинга сказал:

"Мой друг, этот Дьявол умнее, чем некоторые думают; и он знает, когда встретил свою пару!" Шкипер не рассердился на комплимент и продолжил:

"Когда мы миновали Босфор, мужчины начали роптать; Кое-кто из них, румыны, подошли и посоветовали мне выбросить за борт большой ящик, какой-то странный старик поставил на борт как раз перед тем, как мы отчалили из Лондона. Я видел, как они зыркнули парней и выставили два раза, когда увидели его, чтобы посетители от сглаза. Мужчина! но надменность иностранцев просто смешна! Я довольно быстро отправил их Рассказ об их делах; но как только туман сомкнулся над нами, я цвету, что они чего-то не хотят, хотя я бы не сказал, что это было из-за большого ящика. Ну, поехали, а так как туман не рассеялся дней пять, то я дал волю ветру; цель, если он хотел куда-то добраться - что ж, онет это наверху. А если бы он этого не сделал, мы бы все равно были начеку. Конечно, у нас все время был прямой путь и глубокая вода; два дня назад, когда утреннее солнце пробилось увидеть туман, мы случились как раз у реки напротив Галаца. Румыны были в ярости и хотели, чтобы я, правда или нет, вынул коробку и швырнул ее в реку. Мне пришлось спорить с ними по этому поводу с помощью рукоятки; и когда последний из них поднялся с палубы, держа голову в руке, я убедил их, что т, сглаз или не сглаз, собственность и доверие моих владельцев были лучше в моих руках, чем в реке Дунай. Имейте в виду, что они взяли ящик на палубе, готовый к броску, и, поскольку он был помечен Галац через Варну, я думал, что оставлю его лежать, пока мы не выгрузимся в порт, а тем не менее избавимся от него. В тот день мы мало что сделали, и ночь пришлось оставить на якоре; но утром, бодрым и непринужденным, за час до восхода солнца, на борт поднялся человек с приказом, написанным ему из Англии, получить ящик с пометкой для некоего графа Дракулы. Конечно, Энеух дело было готово к его руке. У него были свои бумаги в порядке, и он был рад, что я избавился от этой штуки с плотиной, потому что меня это начало беспокоить. Если у Дьявола и был какой-нибудь багаж на борту корабля, я думаю, что это было не что иное, как это!

- Как звали человека, который его взял? - указал доктор Ван Хельсинг со сдержанным рвением.

- Я вам быстро скажу! - ответил он и, спустившись в свою каюту, вынул квитанцию, подписанную "Иммануил Хильдесхайм". Адрес Бурген-штрассе 16. Мы избраны, что это все, что знал капитан; поэтому с благодарностью мы ушли.

Мы нашли Хильдесхейма в его кабинете, еврея типа театра Адельфи, с овечьим носом и в феске. Его аргументы были полны звонкой монеты - мы расставили знаки препинания, - и, немного поторговавшись, он рассказал нам все, что знал. Это просто так, но важно. Он получил письмо от мистера де Виля из Лондона его получить, в котором он запросил, по возможности до восхода солнца, чтобы избежать таможни, ящик, который должен был прибыть в Галац на "Царице Екатерине " . Это он должен был отдать в ведение некоему Петрову Скинскому, который имел дело со словаками, торговавшимися по реке в порту. За свою работу он был убит английскими банкнотами, которые должным образом были обменены на золото в Дунайском международном банке. Когда Скински явился к нему, он отвел его на корабль и передал ящик, чтобы сэкономить на носильщиках. Это все, что он знал.

Потом мы искали Скински, но не смогли его найти. Один из его соседей, который, по-видимому, не столкнулся с отсутствием инфекции, сказал, что он уехал два дня назад, неизвестно куда. Это подтвердил его домовладелец, который получил через почтовый ключ от дома вместе с читающейся арендной платой в английских деньгах. Это было между десятью и одиннадцатью часами весом ночи. Мы снова случились в тупике.

Пока мы разговаривали, один прибежал и, задыхаясь, выкрикнул, что тело Скинского обнаружено в стене Петровского погоста и что горло разорвано, как будто каким-то диким зверем. Те, с кем мы убивали, остроумие ч побежал смотреть женщины, ужас кричали "Это работа словака!" Мы поспешили прочесть, чтобы не быть втянутыми в дело и задержанными.

Когда мы вернулись домой, мы не могли прийти к восхождению. Мы все были уверены, что ящик куда-то направляется по воде; но там, где это сформировалось бы, мы должны были бы быть присущими. С грузом сердца мы вернулись в отель к шахте.

Когда мы встретились вместе, первым делом нужно было посоветоваться, как снова доверить Мое наше доверие. Ситуация становится отчаянной, и это, по крайней мере, шанс, хотя и опасный. В качестве предварительного шага я был освобожден от своего обещания.

Журнал Мины Харкер.

30 октября, вечер. - Они так устали, измотаны и подавлены, что ничего нельзя было сделать, пока они немного не отдохнут; так что я предложил их всех прилечь на вечер, пока я должен ввести все до сих пор. Я так благодарен человеку, который изобрел машинку "Путешественник", и мистеру Моррису пишет за то, что он подарил мне эту машинку. я должен был чувствовать себя вполне; сбиться с пути, выполняя работу, если бы мне пришлось писать пером....

Все сделано; бедняжка, дорогой Джонатан, как он должен был страдать, как он должен страдать сейчас. Он лежит на диване, кажется, почти не дышит, и все его тело как будто в обмороке. Его брови нахмурены; его лицо искажено болью. Бедняга, может быть, он думает, и я вижу его лицо, все сморщенное от его мыслей. Ой! если бы я мог хоть чем-нибудь помочь...

Я посоветовал доктора Ван Хельсинга, и он достал мне все бумаги, которые я еще не видел... Пока они отдыхают, я внимательно все просматриваю и, может быть, приду к какому-нибудь договорию. Я стараюсь следовать примеру профессора и не предвзято встречаюсь с известными передо мной фактами...

Я верю, что по промыслу Божию я сделал открытие. Я возьму карты и посмотрю их...

Я более чем когда-либо уверен, что я прав. Мое новое заключение готово, так что я соберу его нашу компанию и прочитаю. Они могут судить об этом; хорошо быть точным, и каждую минуту драгоценности.

Меморандум Мины Харкер.

(Занесено в ее журнал.)

Основание для расследования. - Проблема графа Дракулы - вернуться к себе домой.

а) Он должен быть кем -то возвращен . Это очевидно; движение как человек, или волк, или летучая мышь, или как-нибудь еще. Он явно боится разоблачения или вмешательства сознания, в состоянии беспомощности, в котором он должен находиться, в своем деревянном ящике.

б ) Как его взять? - Здесь нам может помочь процесс исключений. По дороге, по железной дороге, по воде?

1. По дороге. - Есть бесконечные испытания, особенно при выезде из города.

( х ) Есть люди; и люди любопытны, и замкнуты. Намек, догадка, сомнение в том, что может быть в коробке, уничтожили бы его.

( y ) Есть или может быть таможенники и полицейские, необходимо пройти мимо.

( z ) Его преследователи могут следовать за ним. Это его прилегание страха; а чтобы его не предали, он отталкивал, насколько мог, даже свою жертву - меня!

2. По железной дороге. - За коробкой никто не отвечает. Придется рискнуть задержаться; и промедление было бы фатальным, с врагами на пути. Правда, ночью он мог убежать; но кем бы он был, если бы его охранять в незнакомом месте без убежища, куда он мог бы улететь? Это не то, что он исследуется; и он не собирается рисковать.

3. По воде. - Вот путь самого безопасного в одном месте, но наиболее опасный в другом месте. На воде он бессилен, кроме как ночью; даже тогда он может появиться только туман, бурю, снег и своих волков. Но если бы он потерпел крушение, живая его вода поглотила бы, беспомощного; и он действительно был бы потерян. он мог бы управлять кораблем приземлиться; но если бы это была недружественная земля, по которой он не мог бы свободно передвигаться, его все равно было бы отчаянным.

Из записи мы знаем, что он был на воде; так что мы должны сделать, это принес, что вода.

Во-первых, нужно точно осознать, что он уже сделал; тогда мы можем пролить свет на его последующую ткань.

Во-первых. - Мы должны ограничить то, что он делал в Лондоне, как часть своего общего плана действий, когда он был ограничен моментами и должен был устраиваться как можно лучше.

во-вторых , мы должны увидеть, как мы можем вызвать это заболевание из-за фактов, что он здесь сделал.

Что касается первого, то он, очевидно, обнаружился в Галац и отправил счет в Варну, чтобы ввести нас в заблуждение, чтобы мы не поднялись. сохранить средства для выезда из Англии; его захвата и единственной цели было бегство. Доказательством этого является письмо с населением, отправленное Иммануэлю Хильдесхайму, очистить и забрать ящик до восхода солнца . Есть также склонность к Петрофу Скинскому. Об этом мы должны только догадываться; но должно было быть какое-то письмо или послание, раз Скински приехал в Хильдесхейм.

Что до сих пор его планы были самыми разными, мы знаем. " Царица Екатерина " исчезла феноменально быстрое путешествие - настолько быстрое, что вызвало подозрения у капитана Донельсона; но его суеверие, дополненное с его проницательностью, встретило за собой игру графа, и он убежал со своим попутным ветром, видя туманы и все такое, пока не очутился в Галаце с завязанными глазами. Доказано, что распоряжения графа были получены хорошо. Хильдесхайм очистил коробку, снял ее и отдал Скински. Скин взялски - и тут мы теряем след. Мы только знаем, что где ящик-то движется по воде. Таможни и октрои, если таковые имеются, избегали.

Теперь мы подошли к тому, что должен был сделать граф после своего выступления - на суше , в Галаце.

Коробка была отдана Скински до восхода солнца. На рассвете граф мог появиться в собственном облике. Здесь мы спрашиваем, почему Скински вообще был выбран для помощи в работе? В дневнике моей женщины упоминается, что Скински имел дело со словаками, торгующими вниз по реке в порту; и замечание этого человека, что было делом рук словака, показало общее настроение против его класса. Граф международного хотел.

Мое предположение таково: в Лондоне граф вернуться в свой замок на воде, как по самому безопасному и тайному пути. Его привезли из замка Шгани, и, вероятно, они доставили свои грузы словакам, которые доставили ящики в Варну, отправления там они были отправлены в Лондон. Таким образом, граф лиц, которые могли устроить эту службу. Когда ящик был на суше, перед восходом или после захода солнца, он выходил из своего ящика, встречал Скинского и набирал его, что делать, как устроить перевозку ящика вверх по какой-нибудь реке. Когда это было сделано, и он знал, что все идет своей чередой, он, как он думал, заместил следы, убив своего агента.

Я изучил карту и обнаружил, что река, наиболее подходящая для восхождения словаков, - это либо Прут, либо Серет. Я прочитал в машинописном тексте, что в трансе я слышал коровье мычание, шум воды на уровне моих ушей и скрип дерева. Итак, граф в своей ложе плыл по реке в открытой лодке, движимой, вероятной, веслами или шестами, так как берег близок, и лодка движется против течения. Такого звука не было бы, если бы он плыл по течению.

Конечно, это может быть и не Серет, и не Прут, но, возможно, мы можем продолжить расследование. Быстрица, огибающая перевал Борго. Петля, которого он делает, чрезвычайно близка к замку Дракулы, насколько это возможно по воде.

Журнал Мины Харкер - продолжение.

Джонатан обнял меня и поцеловал. Остальные продолжали трясти меня за обе руки, и доктор Ван Хельсинг сказал:

"Наша дорогая мадам Мина снова стала известным учителем. Мы были ослеплены. Мы снова на пути к успеху. Наш враг совершенно беспомощен; и если мы подойдем к ожидаемому дню, по воде, наша задача будет закончен. У него есть старт, но он не в силах спешить, так как он не может потерять свой ящик, чтобы те, кто его забрал, не заподозрили; для них заподозрить означало бы бросить его в поток, где он погибнет. Это он знает, и не будет. Теперь, мужчины, в нашем Военный Совет; здесь и сейчас мы должны планировать, что должны делать все и каждый".

-- Я возьму паровой катер и поеду за ним, -- сказал лорд Годалминг.

- А я - лошади, чтобы следовать по берегу, чтобы он случайно не приземлился, - сказал мистер Моррис.

"Хороший!" - сказал профессор. - Оба хороши. Но ни один из них не должен идти в одиночку. Должна быть сила, чтобы уничтожить силу, если это необходимо; словак сильный и грубый, и у него грубое оружие". Все мужчины улыбнулись, потому что среди них был небольшой арсенал. Сказал мистер Моррис:

"Я нуждаюсь в нескольких винчестеров; они очень удобны в толпе, и могут быть волки. Граф, если вы помните, принял и другие меры предосторожности; он сделал несколько запросов на другие, которые произошли. Мы должны быть готовы во всем". Доктор Сьюард сказал:

- Думаю, мне лучше пойти с Куинси. Мы привыкли охотиться вместе, и мы вдвоем, хорошо вооружены, готовы к последующим последствиям, что может произойти. Ты не должен быть один, Арт. Возможно, что у этих парней есть ружья - разрушит все наши планы. На этот раз не должно быть шансов; мы не успокоимся, пока голова и тело графа не будут разделены, и мы уверены, что он не может перевоплотиться". Говоря, он смотрел на Джонатана, а Джонатан смотрел на меня. Я мог видеть, что бедняга мечет в своем уме. Конечно, он хотел быть со мной; но тогда лодочная служба, скорее всего, и уничтожит... этого... вампира. (Почему я не решился написать это слово?) Он немного помолчал, и во время его молчания доктор Ван Хельсинг сказал:

"Друг Джонатан, это тебе по набору. Во-первых, потому что вы молоды и храбры и можете быть избранными, в конце концов, все силы; и опять же, что вы имеете право - уничтожить его того, - который причинил такое горе вам и близким. Не бойтесь за госпожу Мину; она будет моей заботой, если я могу. Я стар. Мои ноги уже не так быстро бегают, как когда-то; и я не привык ни ездить так долго, ни преследовать по необходимости, ни избранным смертоносным требовать. Но я могу быть полезен; Я могу драться по-другому. И я могу умереть, если случайно, так же, как и молодые люди. Теперь позвольте мне сказать, что я хотел бы т его: пока вы, милорд Годалминг и друг Джонатан, плывете на своем столь быстром пароходике вверх по реке, а Джон пока и Куинси охраняют берег, где он может быть высажен, я отведую мадам Мину прямо в сердце военной страны. . Он не может выбрать свой ящик для гроба, откуда он не может выбрать свой ящик для гроба. Шел Джонатан, - от Бистрица через Борго, и найти путь к замку Дракулы. Здесь обязательно поможет гипнотическая мадам Мины, и мы найдем дорогу - все темные и неизвестные силы иначе - после первого восхода солнца, когда окажемся рядом с роковым местом. Многое предстоит еще сделать, и в других местах необходимо освятить, чтобы змеиное гнездо было уничтожено". Тут Джонатан горячо прервал его:

- Вы хотите сказать, профессор Ван Хельсинг, что вы заболели Мину, в ее печальном случае и зараженной этой дьявольской болезнью, прямо в пасть его смертельной ловушки? Не для мира! Ни в рай, ни в ад!" На минуту он почти потерял дар речи, после чего продолжался:

"Вы знаете, что это за место? Видели ли вы это опасное логово адского позора - с самим лунным светом, полными жутких форм, и многочисленность пылинка, кружащаяся на ветру, - пожирающее чудовище в зародыше? Вы обнаружили губы вампира на своем горле? Тут он повернулся ко мне, и когда его глаза зажглись у меня на лбу, он вскинул руки с криком: "О, мой Бог, что мы сделали, чтобы на нас напал этот ужас!" и он опустился на диван в коллапсе страданий. Голос профессора, когда он говорил ясным, сладким тоном, который, гладко, вибрировал на солнце, успокаивал всех нас:

"О, мой друг, я хотел бы спасти мадам Мину из того места, куда я хотел добраться. Не дай бог мне взять ее в это место. Там предстоит проделать работу, дикую работу, которую ее глаза не увидят. Мы, здешние мужчины, все, кроме Джонатана, своими глазами видели, что нужно сделать, чем предварительно это место можно будет очистить. Помните о том, что мы локализуем в сухожилиях. Если граф ускользнет от нас на этот раз - а он силен, ловок и хитер, - он может захотеть усыпить его на столетие, а потом со временем наш милый, - он взял меня за руку, - явится к нему, чтобы составить ему компанию. , и будет как те другие, ты, Джонатан, видел. Вы рассказали нам об их злорадных устах; вы слышали их непристойный смех, когда они сжимали сумку, которую бросили им граф. Вы вздрагиваете; и может быть хорошо. Прости, что причиняет тебе столько боли, но это необходимо. Мой друг, разве это не ужасная урожденная д за то, что я отдаю, возможно, свою жизнь? Если бы я пошел на это место, чтобы остаться, это я должен был бы, чтобы организовать им компанию.

"Делайте, что хотите, - сказал Джонатан с рыданием, - что потрясло его всего, - мы в руках Божьих!"

Потом. - О, мне было приятно видеть, как работают эти храбрецы. Как женщины не любят мужчин, когда они так искренни, так искренни и так храбры! И еще это задумано о чудесной силе денег! Чего он не может сделать при правильном применении; и что он может сделать при небрежном сборе. Я был так благодарен за то, что лорд Годалминг богат, и за то, что он и мистер Моррис, у которого тоже много денег, готовы тратить их так свободно. Ибо если бы они этого не сделали, наша небольшая экспедиция не могла бы быть отправлена ни так быстро, ни так хорошо снаряжена, как это происходит в последующие часы. Как было решено, какая часть работы должна выполняться каждый раз из нас; и теперь у лорда Годалминга и Джонатана есть прекрасный паровой катер, готовый к запуску в любой момент. У доктора Сьюарда и мистера Морриса полдюжины хороших лошадей, хорошо убранных. У нас есть все карты и оборудование различных видов, какие только можно получить. Профессор Ван Хельсинг и я должен уехать сегодня поездом в 11:40 в Верести, где мы должны получить экипаж, чтобы добраться до перевала Борго. Мы приносим много наличных денег, так как должны купить карету и лошадей. Мы подъедем сами, потому что у нас нет никого, кому мы могли бы доверять в этом вопросе. Профессор знает кое-что из очень многих языков, так что мы поладим. У всех есть оружие, даже у меня крупнокалиберный револьвер; Джонатан не был бы счастлив, если бы я не был вооружен, как остальные. Увы! Я не могу нести одну руку, как остальные; шрам на лбу запрещает это. Дорогой доктор Ван Хельсинг утешает меня, говоря, что я во всеоружии, как может быть волки; погода становится холоднее с каждым часом, и снежные бури приходят и уходят как исчезновение.

Потом. - Мне прощалось все мужество, чтобы попрощаться с моей дорогой. Мы больше никогда не встретимся. Мужайся, Мина! профессор долго смотрит на вас; его взгляд - предупреждение. Теперь не должно быть слез, если только, может быть, Бог не может не пролиться в радости.

Журнал Джонатана Харкера.

30 октября. Ночь. - Пишу при свете топочной дверки парового катера: Годалминг зажигается. Он опытный человек в этой работе, так как в течение многих лет у него был собственный катер на Темзе и еще один на Норфолк-Бродс. Что касается наших планов, мы, наконец, решили, что догадка Мины была правильно, и что если какой-либо водный путь будет выбран для побега графа обратно в свой замок, Серет, а затем Быстрица на ее стыке, будет встречаться. Мы исходили из того, что где-то около 47-го градуса северной широты будет выбрано место между той рекой и Карпатами страны. Мы не боимся бежать на высокой скорости вверх по реке ночью; воды много, а берега достаточно широко расставлены, чтобы париться даже в темноте было достаточно легко. Лорд Годалминг велит мне немного поспать, так как сейчас достаточно быть на страже. Но я не могу заснуть - как я, когда страшная опасность нависла над моей ненаглядной, и она исключает в этом опасное место... Мое единственное утешение в том, что мы в руках Божиих. Только за эту свободу было бы умереть, чем жить, и так избавиться от всех бед. Мистер Моррис и доктор Сьюард отправились в долгий путь еще до того, как мы отправились в путь; они должны охранять правый берег, достаточно далеко, чтобы добраться до возвышенностей, где они могут наблюдать хороший участок реки и наблюдение за движением ее изгибам. На первых порах у них есть два человека, которые едут верхом и водят своих запасных лошадей, четверо всего, чтобы не возбуждать любопытства. Они сами присмотрят за лошадьми. возможное воздействие на организм; если так, то они могут смонтировать всю нашу партию. Одно из седел имеет подвижный рожок, и при необходимости его можно легко приспособить для Мины.

Это дикое приключение, в котором мы улавливаем. Здесь, когда мы мчимся увидеть тьму, холод от рек, кажется, поднимается и приветствует нас; со всеми таинственными голосами ночи вокруг нас все возвращается домой. Кажется, что мы дрейфуем в неведомых местах и неведомых путях; в целом мире темных и ужасных вещей. Годалминг закрывает дверцу топки...

31 октября. - Все еще торопимся. День настал, и Годалминг спит. Я на вахте. Утро опасное холодное; печное тепло благодарно, хотя у нас и тяжелые шубы. Пока что мы миновали лишь несколько лодок, но ни на одной из них не было на коробке или пакете с чем-либо похожего размера той, которую мы подбираем ищем. Мужчины пугались каждый раз, когда мы обнаруживали их на нашей электрической лампе, падали на колени и молились.

1 ноября, вечер. - весь день никаких новостей; мы не обнаружили ничего из того, что ищем. Мы вошли в Быстрицу; и если мы ошибаемся в нашем предположении, наш шанс был упущен. Мы отремонтировали каждую лодку, большую и маленькую. Рано утром одна бригада взяла нас на Гоув. на лодке и обращались с нами соответственно. Мы увидели в этом способе сгладить ситуацию, поэтому в Фунду, где Быстрица падает в Серет, мы получили румынский флаг, который теперь развеваем на видимм месте. С каждой лодкой, которую мы ремонтировали с тех пор, этот трюк удавался; нам действительно всякое почтовое сообщение и ни разу не возражали против того, что мы бы ни попросили или сделали. Некоторые словаки рассказывают нам, что прошла большая лодка, двигавшаяся с большей, чем обычно, скоростью, так как на ней была бортовая двойная команда. Это было до того, как они прибыли в Фунду, поэтому они не могли сказать нам, повернула ли лодка в Быстроцу или вернулась на путь вверх по Серету. В Фунду мы ничего не слышали о такой лодке, значит, она прошла там ночью. Я показываю себя очень сонным; холод, может быть, начинает сказываться на мне, и на природе нужно немного отдохнуть. Годалминг приложений, чтобы он нес первую вахту. Да благословит его Бог за всю его доброту к бедной дорогой Мине и мне.

2 ноября, утро. - Уже средь белого дня. Этот молодец не хотел меня будить. Он говорит, что это было бы грехом, потому что я спал спокойно и забыл свою беду. Мне кажется зверски эгоистичным, что я так долго спала и всплывала ему бодрствовать всю ночь; но он был совершенно прав. Сегодня утром я новый человек; и, поскольку я сижу здесь и наблюдаю, как он спит, я могу делать все, что необходимо, и следить за двигателем, управлять рулем и нести вахту. Я считаю, что моя сила и энергия возвращаются ко мне. Интересно, где сейчас Мина и Ван Хельсинг. Они должны были добраться до Верешт в окружающей среде около полудня. Не случайно, чтобы получить карету и лошадей; так что, если бы они начали и поехали усердно, они были бы сейчас на перевале Борго. Бог направляет и помогает им! Боюсь представить, что может произойти. Если бы мы только могли двигаться быстрее! но мы не можем; пульсируют и делают все возможное. Интересно, как ведут себя доктор Сьюард и мистер Моррис? По-видимому, в этой реку сбегают бесконечные ручьи, но так, как ни один из них не очень, - в настоящее время, в будущем случае, хотя они, без сомнения, ужасны зимой и когда тает снег, - всадники, возможно, не встретили много пациентов. Я надеюсь, что прежде чем мы доберемся до Страсбы, мы сможем их увидеть; захват, если к тому времени мы не догоним графа, возможно, вместе посоветуемся, что делать дальше.

Дневник доктора Сьюарда.

2 ноября. - Три дня в пути. Новостей нет, а если бы и было, то некогда писать, драгоценное каждое мгновение. У нас было только остальное, необходимое для лошадей; но мы оба переносим это чудо от корки до корки. Наши авантюрные дни распространяются на правила. Мы должны двигаться дальше; мы никогда не почувствуем себя, пока снова не увидим катер.

3 ноября. - Мы слышали в Фунду, что катер пошел вверх по Быстрице. Я хочу, чтобы это было не так холодно. Есть признаки приближения снега; и если он упадет тяжело, он остановит нас. В таких случаях надо брать сани и ехать дальше, по-русски.

4 ноября. - Сегодня мы обнаружили, что катер был задержан в результате несчастного случая, когда возникает необходимость пробиться вверх по порогам. Словацкие лодки хорошо поднимаются с помощью веревки и со знанием дела. поднялись всего за несколько часов до этого. Годалминг сам слесарь-любитель, и, очевидно, именно он снова отрегулировал катер. Наконец, с помощью игры, они благополучно преодолели пороги и снова пустились в погоню. Боюсь, что лодке после несчастного случая станет не лучше; Крестьяне рассказывают нам, что после того, как она снова вышла на гладкую воду, она время от времени останавливалась, пока была в поле зрения. Мы должны действовать сильнее, чем когда-либо; скоро может случиться наша помощь.

Журнал Мины Харкер.

31 октября. - Прибыли в Верести в полдень. Профессор говорит мне, что сегодня утром на рассвете он едва мог сказать меня загипнотизировать, и все, что я мог, было: "темно и тихо". Сейчас он уехал покупать карету и лошадей. Он говорит, что позже развивается покупка дополнительных лошадей, чтобы мы могли поменять их по дороге. У нас впереди значительно большее, чем 70 миллионов человек. Страна прекрасна и очень интересна; если бы только мы были в других условиях, как восхитительно было бы увидеть все это. Если бы Джонатан и я поехали по одному неприятному, какое это было бы удовольствие. Остановиться и увидеть людей, и узнать кое-что об их жизни, и наполнить наши умы и восхититься всем цветом и живописностью всей дикой, красивой страны и причудливых людей! Но увы!-

Потом. - Д-р. Ван Хельсинг вернулся. У него есть карета и лошади; мы должны пообедать, и через час выезжаем. Хозяйка ставит нам огромную корзину с провизией; достаточно для роты солдат. Профессор подбадривает ее и шепчет мне, что может пройти неделя, чем прежде мы снова сможем нормально поесть. Он тоже ходил по магазинам и прислал домой такую замечательную партию шуб и накидок и всяких теплых вещей. Не будет никаких шансов, что мы замерзнем.

* * * *

Мы скоро уедем. Боюсь сообщить, что может с нами произойти. Мы действительно в руках Божьих. Он знает, что может быть, и я молю Его со всей полнотой моей печальной и смиренной души, чтобы он присмотрелся за моим редкостным мужем; чтобы, что бы ни случилось, Джонатан мог знать, что я его и чтила его больше, чем сказать, и что мои последние и самые верные мысли всегда будут о нем.

ГЛАВА XXVII

ЖУРНАЛ МИНЫ ХАРКЕР

1 ноября. - Целый день мы поехали, и в хорошая скорость. Лошади, кажется, знают, что с ними хорошо обращаются, потому что они охотятся на весь свой этап с быстрой скоростью. Теперь у нас произошло так много изменений, и мы так постоянно находим и то же, что нас встречает однократно, что путешествие будет легким. Доктор Ван Хельсинг немногословен; он говорит фермерам, что спешит в Быстрице, и хорошо платит им за обмен лошадей. Мы предлагаем горячий суп, или кофе, или чай; и поехали. Это прекрасная страна; полный красот всех вообразимых видов, и люди храбры, и сильны, и просты, и обладают полными качественными качествами. Они очень, очень суеверны. В первом доме, где мы попали, когда обслуживавшая нас женщина увидела шрам у меня на лбу, она перекрестилась и протянула мне два глаза, чтобы не сглазить. Я полагаю, что они потрудились добавить в нашу пищу дополнительное количество чеснока; я терпеть не могу чеснок. С тех пор я стараюсь не снимать ни шляпы, ни чадры, и таким образом избегаю их подозрений. Мы идем быстро, а так как у нас нет возницы, чтобы возить байки, то мы идем впереди скандала; но я осмелюсь сказать, что страх перед сглазом будет сопровождать нас всю дорогу. Профессор кажется неутомимым; весь день он не отдыхал, хотя усыпил меня надолго. На закате он меня загипнотизировал, и говорит, что я, как обычно, ответил: "тьма, плеск воды и скрип дерева"; так что наш враг все еще на реке. Я думаю о Джонатане, но теперь я почему-то не боюсь ни за него, ни за себя. Я пишу это, пока ждем на ферме, пока приготовят лошадей. Доктор Ван Хельсинг спит. Бедняга, он выглядит очень усталым, его старым и седым, но рот твердым, как у победителя; даже во сне он полон решимости. Когда мы хорошо тронулись, я должен ему дать отдохнуть, пока я еду. Я скажу ему, что у нас впереди еще дни, и мы не должны срываться, когда больше всего его сил произойдет... Все готово; мы в ближайшее время.

2 ноября, утро. - Мне это удалось, и мы всю ночь ехали по очереди; теперь твой день с, яркий, хотя и холодный. В Уэльсе странная тяжесть - я тяжесть за неимением лучшего слова; Я имею в виду, что это угнетает нас. Очень холодно, и только наши теплые меха относятся к чувству собственного комфорта. На рассвете Ван Хельсинг загипнотизировал меня; он говорит, что я ответил "тьма, скрип дерева и рев воды", поэтому река меняется по мере их подъема. Я очень надеюсь, что моя дорогая не подвергнется опасности, даже больше, чем нужно; но мы в руках Божиих.

2 ноября, ночь. - Целый день за рулем. По тому, как мы идем, среда становится все более дикой, и чувствительной отроги Карпат, которые кажутся более эффективными, чем мы, и низкоуровневыми на горизонте, теперь, кажется, возникают вокруг нас и возвышаются впереди. Мы оба, кажется, в хорошем настроении; Я думаю, мы прилагаем усилия, чтобы подбодрить друга друга; при этом мы подбадриваем себя. Доктор Ван Хельсинг говорит, что к утру мы достигли перевала Борго. Домов здесь теперь очень мало, и профессор говорит, что последняя лошадь, которую мы получили, должна будет ехать с нами, так как мы, возможно, не удастся переодеться. Он получил два вдобавок к тем исправлениям, которые мы поменяли, так что теперь у нас грубая четверка в раздаче. Милые лошади терпеливы и хороши, и они не доставляют нам хлопот. Мы не беспокоимся о других путешественниках, поэтому даже я веду. мы доберемся до перевала днем; мы не хотим приезжать раньше. Поэтому мы расслабляемся и отдыхаем каждый раз по очереди. О, что нам завтрашний день? Мы идем искать то место, где так настрадалась моя бедная душенька. Дай Бог, чтобы мы поставили правильно, и чтобы Он разрешил присмотреть за моим мужем и за теми, кто нам обоим дорого и находится в такой смертельной опасности. Что до меня, то я недостоин в Его глазах. Увы! Я нечист в глазах Его и буду им до тех пор, пока Он не соизволит быть способным предстать перед Ним как один из тех, кто не навлечет на себя Его гнев.

Меморандум Авраама Ван Хельсинга.

4 ноября. - Моему старому и верному другу Джону Сьюарду, доктору медицины, из Пёрфлита, Лондон, на случай, если я не увижусь с ним. Это может объяснить. Каждое утро, и я пишу у костра, который поддерживает всю ночь, - мне помогает мадам Мина. Холодно, холодно; такой холодный, что серое тяжелое небо полно снега, который, когда он выпадет, останется на всю зиму, потому что земля затвердевает, чтобы принять его. Похоже, это развитие на мадам Мину; весь день у нее была такая тяжелая голова, что она не была похожа на себя. Она спит, спит и спит! Она, обычно такая бдительная, буквально ничего не делала весь день; она даже потеряла аппетит. Она не записывает записи в своем дневнике, та, кто так пишет уверен на каждой паузе. Что-то шепчет мне, что не все хорошо. Однако сегодня вечером она бодрее . Ее долгий сон весь день освежил и восстановил ее, теперь она вся мила и светла, как никогда. На закате пытались ее загипнотизировать, но увы! безрезультатно; сила с каждым днем становилась все меньше и меньше, а сегодня вечером она совсем меня подвела. Что ж, да будет воля Божья, какая бы она ни была и куда бы она ни повела!

Теперь к оценке, миссии, как мадам Мина не пишет в своей стенографии, я должен, по моему старому громоздкому стилю, чтобы каждый наш день не остался незамеченным.

Мы добрались до перевала Борвала вчера утром сразу после восхода солнца. Когда я увидел признаки рассвета, я приготовился к гипнозу. Мы случайно карету и сошли, чтобы никто не мешал. Я сделал кушетку из мехов, и госпожа Мина, ложилась, как обычно, но медленнее и короче, чем когда-либо, предавалась гипнотическим сну. Как и прежде, последовал ответ: "тьма и водоворот". Потом она проснулась, яркая и сияющая, и мы идем дальше и скоро достигаем перевала. В это время и в этом месте она вся загорелась рвением; в ней проявится какая-то новая руководящая сила, начало она потрясения на дороге и говорит:

"Это способ."

- Откуда ты это знаешь? Я спрашиваю.

"Конечно, я это знаю", - отвечает она и, помолчав, производит: "Разве мой Джонатан не путешествовал по ней и не писал о своем путешествии?"

Но я вижу, что такая дорога всего одна. Она мало использовалась и сильно отличалась от дорог, ведущих из Буковины в Быстриц, которая более широкая, трудная и более полезная.

Итак, мы прошли по этой дороге; когда мы встречаем другие пути - не всегда мы были уверены, что это вообще дороги, потому что они запускали и выпал легкий снежок, - занимались конюхами, и только они. Я даю им повод, а они так терпеливы. Мало-помалу мы находим все то, что Джонатан ведет в своем замечательном дневнике. Затем мы продолжаем долгие часы и долгие часы. Моя мадам говорит спать; она превращается, и она преуспевает. Она все время спит; пока, наконец, я не показал, что мои подозрения объясняются, и пытаются разбудить ее. Но она спит, и я могу не разбудить ее, как бы ни рассматривая. Я не хочу слишком стараться, чтобы не навредить ей; я знаю, что она много страдала, и сон временами был для всех во всем. Мне кажется вдруг, я засыпаю, потому что появление себя виновным, как будто я что-то сделал; Я ловлю себя на том, что вздрагиваю, с поводьями в руке, и хорошая шлюха Все идут трусцой, трусцой, как всегда. Я смотрю вниз и вижу, что мадам Мина все еще спит. Сейчас не за горами время заката, и солнечный свет струится по снегу большим желтым потоком, так что мы отбрасываем большую длинную тень на то место, где гора так круто поднимается. Ибо мы восходим и восходим; и все о! такой дикий и скалистый, как будто это был конец света.

Затем я пробуждаю мадам Мину. На этот раз она возникает без особых проблем, и тогда я могу испытать ее в гипнотическом состоянии. Но она не спит, как если бы меня не было. Я все пытаюсь и пытаюсь, пока вдруг не нахожу ее и себя в темноте; поэтому я оглядываюсь и обнаруживаю, что солнце зашло. Мадам Мина смеется, и я поворачиваюсь и смотрю на нее. Когда мы впервые вошли в дом графа. я ранен, и тогда мне не по себе; но она так светла, и нежна, и задумчива для меня, что я реализую всякий страх. Я разжигаю огонь, потому что мы привезли с собой запас дров, и она готовит еду, а я расстегиваю лошадей и сажу их, закрепленных в укрытии, кормить. Потом, когда я вернусь к огню, она приготовит мне ужин. Я иду ей помочь; но она улыбается и говорит мне, что она уже поела, что она так проголодалась, что не стала ждать. Мне это не нравится, и у меня есть серьезные сомнения; но я боюсь ее и поэтому молчу об этом. Она помогает мне, и я один; а потом мы закутываемся в меха и ложимся у костра, и я говорю ей спать, а я смотрю. Но в настоящее время я наблюдаю все наблюдения; и когда я вдруг вспоминаю, что смотрю, я нахожу ее лежащей спокойно, но бодрствующей, и смотрящей на меня яркими глазами. Раз, два повторяется то же самое, и я высыпаюсь до утра. Когда я просыпаюсь, я пытаюсь ее загипнотизировать; но увы! хотя она послушно закрыла глаза, она не может уснуть. Солнце всходит, и всходит, и всходит; и тогда он приходит к ней слишком поздно, но так тяжело, что она не просыпается. Я должен поднять ее и уложить спать в карету, когда я запрягу лошадей и все приготовлю. Госпожа еще спит, и во сне она выглядит здоровой и краснее, чем прежде. А мне не нравится. И я боюсь, боюсь, боюсь! Я боюсь всего, даже думать, но я должен идти своим путем. Ставка, на которую мы играем, - это жизнь и смерть, даже или больше, и мы не должны дрогнуть.

5 ноября, утро. - Позвольте мне некоторым быть точным во всем мире, миссии, хотя мы вместе с вами и видим странные вещи, вы можете сперва подумать, что я, Ван Хельсинг, сошел с ума, что многие ужасы и значительное напряжение нервов в конце концов включают в себя мозг .

весь вчерашний день мы гуляем, все ближе приближаясь к горы и переход во все более и более дикую и пустынную землю. Там большие хмурые пропасти и много падающей воды, и Природа, кажется, когда-то у населения свой карнавал. Госпожа Мина еще спит и спит; и хотя я проголодался и утолил его, я не мог разбудить ее - даже для еды. Я начал опасаться, что роковое заклинание этого места было на ней, испорченной тем вампирским крещением. "Ну, - сказал я себе, - если она спит весь день, то и я не сплю по ночам". Когда мы ехали по неровной дороге, а дорога была несовершенной, я опустил голову и заснул. Я снова проснулся с чувством вины и того, что прошло время, и заметил, что мадам Мина все еще спит, а солнце садится. Все действительно изменилось; хмурые казахские горы еще дальше, и мы были около вершины холма, на вершине крутого холма стоял такой замок, о котором Джонатан рассказывает в своем дневнике. Я сразу же возликовал и испугался; на данный момент, хорошо это или плохо, конец был близок.

Я разбудил мадам Мину и снова предложил ее загипнотизировать; но увы! бесполезно, пока не поздно. Затем, прежде чем нас окутала глубокая тьма, идеи даже после захода солнца небеса отражали уходящее солнце на снег, и все какое-то время было в великих сумерках, я вывел лошадей и накормил их в любом укрытии, который смог. . Тогда я развожу огонь; и возле него я усаживаю мадам Мину, проснувшуюся и еще более очаровательную, чем когда-либо, среди своих ковров. Я готовую еду: но она не ела, говоря просто, что у нее нет голода. Я не давил на себя, изначально ее неготовность. Но я сам ем, потому что теперь я должен быть доступен для всех. Тогда, со страхом перед тем, что может быть, я нарисовал такое большое кольцо для ее утешения вокруг места, где сидела мадам Мина; и через кольцо я пропустил часть облатки и разломил ее, так что все было хорошо защищено. Она все время сидела неподвижно - так неподвижно, как мертвая; и она становилась все белее и белее, пока снег не стал бледнее; и ни слова не сказала. Но когда я приблизился, она прижалась ко мне, и я понял, что бедняжка потрясла ее голову с ног до такой дрожи, было нужно больно ощущать. Когда она притихла:

- Не подойдёшь ли ты к огню? потому что я хотел проверить, на что она способна. Она последовала за шагом, но замерла как пораженная.

- Почему бы не продолжить? Я посоветовал. Она покачала головой и, вернувшись, села на свое место. Потом, глядя на меня, как на проснувшегося, сказала просто:

"Я не могу!" так и остался си одолжил. Я обрадовался, искренне знал, что то, чего не могло быть, не могло быть сделано ни одной из тех, кого мы боялись. Хотя ее тело может угрожать опасностью, но ее душа в безопасности!

Вскоре лошади завизжали и рвали свои привязи, пока я не подошел к ним и не успокоил их. Почувствовав на себе мои руки, они низко, как от радости, заржали, лизнули мои руки и время молчали. Много раз я ходил к ним ночью, пока не наступил холодный час, когда вся природа находится в самом низшем состоянии; и каждый раз мой приход был с их тишиной. В холодный час костер начал гаснуть, и я уже собирался, чтобы завершить его, потому что сейчас снег шел летучими взмахами, а вместе с ним и холодный туман. Даже в темноте был какой-то свет, как всегда бывает над снегом; и естественно, что снежные вихри и венки тумана принимают форму женщин в развевающихся одеждах. Все было в мертвой, мрачной тишине, только лошади ржали и съеживались, словно в страхе перед женщиной. Я начал бояться - ужасных страхов; но потом ко мне пришло чувство безопасности на том ринге, на котором я стоял. Я тоже начал думать, что мне снились ночь, и мрак, и тревога, через которую я прошел, и все ужасные переживания. Мне кажется, что мои ощущения обо всех ужасных отравлениях Джонатана дурачат меня; начало хлопья снега и тумана начало кружиться и кружиться, пока я не смог мельком увидеть тех женщин, которые хотели поцеловать его. А потом лошади съеживались все ниже и ниже и стонали от ужаса, как люди от боли. Даже безумия испугалась, не было им, чтобы оторваться. Я испугался за мою дорогую мадам Мину, когда эти странные фигуры приблизились и закружились вокруг. она сидела спокойная и улыбалась мне; когда я подошел к огню, чтобы завершить его, она поймала меня, удержала и прошептала, как голос, который слышишь во сне, такой низкий, что он был:

"Нет! Нет! Не обходи без. Здесь ты в безопасности!" Я вернулся к ней и, глядя в глаза, сказал:

"Но ты? Я боюсь за тебя!" на что она рассмеялась - смехом, низким и ненастоящим, и сказала:

"Бойся за меня ! Зачем бояться за меня? Нет на свете более защищенного от них, чем я, - и пока я удивился конференции ее слов, порыв ветра поднял пламя, и я увидел красный шрам на ее лбу. Тогда, увы! Я знал. Не так ли, как я скоро бы, кружащиеся фигуры из тумана и обнаруживались, но всегда держались вне священного круга. Затем они начали материализоваться до тех пор, пока - если Бог не лишил меня разума, потому что я видел его своими глазами - передо мной в реальных плотах предстали те же три женщины, что и Иона. чем видели в комнате, когда они целовали бы его в горло. Я знаю, покачивающиеся круглые формы, блестящие твердые глаза, белые зубы, румянец, сладострастные губы. Они всегда улыбались бедной милой госпоже Мине; и когда их смех прорвался увидев ночную тишину, они сплели руки и использовали его голос, и сказал тем сладким покалывающим, который, по словам Джонатана, был невыносимой сладостью стаканов с водой:

"Пойдем, сестра. Приходи к нам. Приходи! Прийти!" В страхе я повернулся к моей бедной госпоже Мине, и мое сердце от радости вспыхнуло, как пламя; для о! Я схватил несколько дров, которые были у меня, и, протянув несколько облаток, двинулся на них к огню. Они не могли приблизиться ко мне, пока она была так вооружена, ни к госпоже Мине, пока она сохраняла внутри кольца, которые не могли покинуть так же, как и они не могли войти. Лошади перестали стонать и замерли на земле;

И так мы существуем до красной зари, чтобы провалиться сквозь снежный мрак. Я был опустошен и испуган, полон горя и ужаса; но когда это прекрасное солнце начало подниматься за горизонт, жизнь снова вернулась ко мне. С первым рассветом ужасные фигуры растаяли в клубящемся тумане и снегу; венки прозрачного мрака двинулись к замку и пропали.

Инстинктивно, с наступлением рассвета, я повернулся к мадам Мине, обнаруживаясь загипнотизировать ее; но она лежит в глубине и внезапном сне, от которого я не мог разбудить ее. Я предполагаю загипнотизировать ее сына, но она не ответила, совсем ничего; и день сломался. Боюсь еще шевелиться. Я развел костер и видел лошадей, они все мертвы. Сегодня у меня здесь много дел, и я все жду, пока солнце взойдёт высоко; хотя снег и туман затмевают его, будет для меня безопасностью.

Я укреплю себя потом завтраком, а отправлюсь на свою страшную работу. Мадам Мина еще спит; и, слава богу! она спокойна во сне...

Журнал Джонатана Харкера.

4 ноября, вечер. - Авария стала для нас ужасной вещью. Только для этого мы должны были обогнать лодку длиннее г назад; и к настоящему времени моя дорогая Мина была бы свободна. Я думаю о ней, бродя по болотам рядом с ужасным местом. У нас есть лошади, и мы идем по следу. Я отмечаю это, пока Годалминг ожидается. У нас есть оружие. Згани должны быть начеку, если они хотят драться. О, если бы с нами были Моррис и Сьюард. Нам остается только ожидать! Если я больше не буду писать До свидания, Мина! Да благословит и хранит вас Бог.

Дневник доктора Сьюарда.

5 ноября. - С рассветом мы увидели перед собой тело Згани, умчавшегося от реки с их лейтер-фургоном. Они окружили его кучей и спешили вперед, окружая окружающие. Падает легкий снег, и на водопад витает странное волнение. Это могут быть наши собственные чувства, но депрессия странная. Далеко слышу вой волков; снег носит их с гор, и опасность для всех нас и со всех сторон. Лошади почти готовы, и мы скоро поедем. Мы едем до смерти кого-то. Один Бог знает кто, или где, или что, или когда, или как это может быть...

Меморандум доктора Ван Хельсинга.

5 ноября, вторая половина дня. - Я по какому-то поводу в здравом уме умею. Слава Богу за эту милость в случае возникновения, хотя доказательства этого были опасны. Когда я оставила мадам Мину спать в священном круге, я попала в замок. Пригодился кузнечный молот, который я взял в карете из Верешт; хотя двери были все открыты, я сорвал их с ржавых петель, чтобы какой-нибудь злой умысел или злой случай не закрыли их, чтобы, войдя, я не смог. Горький опыт Джонатана служил мне здесь. По памяти его дневника я нашел дорогу к старым часам, так как знал, что здесь лежит моя работа. Воздух был угнетающим; очевидно, что там был какой-то сернистый пар, от которого у меня временно кружилась голова. То ли ревело в ушах, то ли вдалеке слышался волчий вой. Тогда я вспомнил о моей дорогой госпоже Мине, и я был в тяжелом положении. Дилемма держала меня между его рогами.

Ее я не осмелился взять с собой в это место, но оставил в безопасности от Вампира в том Святом кругу; а ведь и волк был бы! Я решаю, что моя работа лежит здесь, а что касается волков, мы должны покориться, если на то будет воля Божья. В случае возникновения, это была только смерть и свобода за ее арестом. Так я выбрал для себя. Если бы это было только для меня, выбор был бы легким, лучше было бы отдохнуть в волчьей пасти, чем в могиле. вампира! Поэтому я принимаю решение продолжать свою работу.

Я знал, что нужно найти по мере появления три могилы - могилы, которые обитают; поэтому я ищу, ищу, и я нахожу одного из них. Она полагала в своем вампирском сне, такой полной жизни и сладкой красоты, что я вздрагиваю, как будто пришел убивать. Ах, я не сомневаюсь, что в прежние времена, когда были такие вещи, многие люди приступали к выполнению такой задачи, как моя, обнаруживали, что в конце концов их сердце подвело, а нервы. Так что он медлит, и медлит, и медлит, пока простая красота и обаяние распутных немертвых не загипнотизируют его; и он будет продолжаться до тех пор, пока не наступит закат и сон вампира не закончится. Тогда прекрасные глаза прекрасной женщины открываются и наслаждаются сладостью, и растущие уста предстают для поцелуя - и мужчина слаб. И осталась еще одна жертва в стаде вампиров; еще один, чтобы пополнить мрачные и ужасные ряды нежити!...

Конечно, есть какое-то очарование, когда я нутро лишь присутствием такого, даже лежащей, когда она включала в могиле, истертой от времени и пользующейся пылью столовой, хотя там и есть этот ужасный запах, как в логовах графов имелись. Да, я был тронут - я, Ван Хельсинг, со всей своей целью и мотивом чувства - я был тронутый стремлением к отсрочке, которая, законно, парализовало мои способности и засоряло государству мою душу. Быть может, потребность в естественном и странном тяжесть воздуха читатель одолевает меня. Было ясно, что я погружался в сон, в сон с большими глазами того, кто поддается сладкому очарованию, когда смотришь заснеженный воздух донесся долгий, низкий вой, полный горя и жалости, что он разбудил меня, как звук горна. Ибо это был голос моей дорогой госпожи Мины, которую я услышал.

Тогда я снова приготовился к сознательному делу и нашел, срывая верхушки надгробий, еще одну из сестер, необычную темную. Я не смел останавливаться, чтобы посмотреть на нее, как смотрел на ее сестру, чтобы еще раз не начать увлекаться; но я продолжаю поиски, пока не нахожусь в высокой гробнице, похоже, сооруженной для очень любимого человека, ту необычную прекрасную сестру, которая, как Джонатан, которую я видел, собиралась из атомов тумана. Она была так прекрасна на вид, так ослепительно красива, так утонченно сладострастна, что сам инстинкт мужчины во мне, призывающий некоторых представителей моего пола любить одного из ее, получить мою голову закружиться от нового волнения. Но, слава богу, этот душевный вопль моей дорогой госпожи Мины не замер в моих ушах; и, прежде чем чары успели еще больше на меня воздействовать, я набрался смелости для своей дикой работы. К этому времени я обыскал все гробницы в часовня, насколько я могу судить; и так как вокруг нас было всего три таких немертвых фантома, я решил, что активных немертвых больше не существует. Была одна большая гробница, более чем все остальные; он был, и благородные размеры. На нем было всего одно слово

ДРАКУЛА.

Тогда это был Не-Мертвый дом Короля-Вампира, посему должны были причитаться многие другие. Его пустота говорила красноречиво, чтобы быть уверенным в том, что я знал. Прежде чем я начал это возвращать женщин их мертвые сущности в результате моей ужасной работы, я положил в могилу Дракулы немного облатки и поэтому изгнал его оттуда, Не-мертвого, навеки.

Затем началась моя ужасная проблема, и я боялся ее. Если бы это было всего лишь один раз, это было бы легко, заметили. Но три! Начать еще после того, как я пережил ужасный поступок; выявление, если была опасна с милой мисс Люси, то что не было бы с бесчисленным количеством странных, пережитых века и укрепившихся годов; которые, если бы могли, боролись за свою грязную жизнь...

О, мой друг Джон, но это была мясная работа; если бы меня не взволновали мысли о других мертвых и о других, надвидла нависла такая пелена страха, я не смог бы идти дальше. Я дрожу и дрожу до сих пор, хотя, пока все не кончилось, слава богу, мои нервы выстояли. Если бы я в первую очередь не видел результатов и радости, охвативших его как раз перед тем, как наступило окончательное растворение, как осознание того, что душа была получена, я не смог бы продвинуться дальше в своей резне. Я не смог бы вынести ужасного визга, когда кол въехал; погружение извивающейся формы и губы в кровавой пене. Я должен был бежать в ужасе и оставить свою работу незавершенной. Но все кончено! И бедные души, я могу пожалеть их сейчас и заплакать, когда думаю о том, как каждый из них влился в свой полный сон смерти на короткое мгновение, чем прежде исчезнуть. Ибо, друг Джон, едва мой нож отрубил каждую голову, как все тело начало таять и рассыпаться в родную пыль, как смерть, которая, как выяснилось, явилась собранием событий назад, наконец заявила о себе и сразу сказала: и громко "Я здесь!"

Перед тем, как покинуть замок, я так устроил входы в него, что граф никогда больше не сможет войти туда неживым.

Когда я вошел в круг, где спала госпожа Мина, она очнулась ото сна и, увидев меня, вскрикнула от боли, что я слишком много вытерпел.

"Прийти!" Она сказала: "Уходи из этого ужасного места! Пойдемте навстречу мужу, который, я знаю, идет к нам. Она выглядела худой, бледной и слабой; но глаза ее были чисты и пылали пылом. Я был рад видеть ее бледность и ее болезнь, потому что мой разум был полон свежего ужаса этого румяного вампирского сна.

Итак, с верой и надеждой, но в то же время полные страха, мы отправляемся на восток, чтобы встретить наших друзей и того, о ком, как сказала мне госпожа Мина, идет нас встречать.

Журнал Мины Харкер.

6 ноября. - Было уже далеко за полдень, когда мы с профессором переехали на восток, откуда, как я знал, Шел Джонатан. Мы шли не быстро, хотя путь был крутой под гору, потому что нам пришлось взять с собой тяжелые коврики и накидки; мы не осмелились остаться без тепла в холод и снег. Нам также пришлось взять с собой кое-что из нашей провизии, потому что мы были в совершенном запустении, и, насколько мы могли видеть весь снег, не было даже признаков жизни. Когда мы прошли около мили, я устал от доступности и сел отдохнуть. Потом мы оглянулись и увидели, где четкая линия замка Дракулы разрезала небо; что перспективы Карпатских гор были далеко ниже него. Мы увидели его во всем его величии, взгромоздившимся на тысячу футов на вершине отвесной пропасти и с, естественно, посещаемым промежутком между ним и обрывом соседней горы с любой стороны. В этом месте было что-то дикое и жуткое. Мы слышали дальний вой волков. Они были далеко, но звук, хотя и приглушенный видящий мертвый снегопад, был полон ужаса. По сути, как доктор Ван Хельсинг искал, я, что он выбрал какую-то стратегическую точку, где мы могли бы понять меньше риска в случае заражения. Грубое шоссе полотно по-прежнему веловниз; мы могли проследить его через сугроб снега.

Вскоре профессор сделал мне знак, и я встал и присоединился к нему. Он нашел замечательное место, что-то вроде естественной выемки в скале с входом, похожей на дверную проем двумя валунами. Он взял меня за руку и втянул в себя: "Смотри!" он сказал: "Здесь ты будешь в убежище; а если могу волки придут, я встречу их по одному". Он устроил мне уютное гнездышко, достал немного провизии и навязал ее мне. Но я не мог быть; даже план сделать это было противно мне, и, как бы мне ни угодить, я не мог найти решение в отношении отца. Он выглядел очень грустным, но не упрекал меня. Поставщик из футляра биноклей, он встал на вершину скалы и стал осматривать горизонт. Внезапно он позвал:

"Смотреть! Мадам Мина, смотрите! Часы!" я вскочил и встал рядом с ним на скале; он протянул мне свои очки взят. Снег падал теперь сильнее и яростно кружился, потому что читатель дуть сильный ветер. Однако бывали периоды, когда между снежными бурями были паузы, и я мог видеть далеко вокруг. С высотой, в которой мы находимся, можно было видеть большое расстояние; а вдалеке, за белой пустотой снега, я мог видеть реку, извивающуюся, как черную ленту, извивающуюся и извивающуюся. Прямо перед нами и недалеко - на самом деле, так близко, что я удивился, что мы не заметили раньше - мчалась группа всадников. Посреди них стояла телега, длинная лейтер-телега, которая качалась со стороны в сторону, как виляющий собачий хвост, при каждом резком неровности дороги. Очерченные на фоне снега, я особенно понял, что это крестьяне или какие-то цыгане.

На телеге состоялся большой квадратный сундук. Мое сердце подпрыгнуло, когда я увидел это, потому что я почувствовал, что конец близок. Вечер уже близился, и я прекрасно знал, что на закате Существо, которое до сих пор было заточено там, обретет новую свободу и сможет в любом из многих форм ускользнуть от бегства. В страхе я вернулся к профессору; однако, к моему ужасу, его там не было. Мгновение спустя я увидел его подо мной. Вокруг скалы он нарисовал круг, такой же, в каком мы укрылись значимой личностью. Закончив, он снова встал рядом со мной и сказал:

-- По месту происшествия, здесь вы будете в безопасности от него ! Он взял у меня очки и при очередном затишье снег замел все пространство под нами. " Смотритете, - сказал он, - они приходят быстро; они бьют лошадей и скачут изо всех сил". Он сделал паузу и продолжал глухим голосом:

"Они мчатся к закату. Мы организуем опоздать. Да будет воля Божия!" Вниз обрушился еще один ослепляющий порыв снега, и весь пейзаж был стерт с лица земли. Однако это маловероятно прошло, и очки снова были устремлены на обнаружение. Затем раздался внезапный крик:

"Смотреть! Смотреть! Смотреть! Смотри, два всадника быстро следуют, приближаясь к югу. Должно быть, это Куинси и Джон. Взять стакан. Смотри, пока снег не замотал все это!" Я взял и рассмотрел. р. Сьюард и мистер Моррис. Во всяком случае, я знал, что ни один из них не был Джонатаном. В то же время я знал , что Джонатан не за горами; оглядевшись, я увидел с северной стороны приближающегося отряда еще двух мужчин, несущих сокружительной головной готовностью. Одного из них, который я знал, был Джонатан, а другой я, конечно же, принял за владельца Годалминга. Они тоже преследовали партию с телегой. Когда я рассказал об этом профессору, он радостно закричал, как школьник, и, наблюдая, пока из-за снегопада не стало видно, он приставил свою винтовку Винчестер к валуну у входа в наше убежище. "Они все сходятся", - сказал он. "Когда придет время, у нас будут цыгане со всех сторон". Я достал револьвер наготове, потому что, пока мы разговаривали, волчий вой становился все громче и ближе. Когда снежная буря на мгновение утихла, мы наблюдаеми снова. Странно было видеть, как близко от нас падает энергоустановка хлопьями, а вдали солнце сияло все ярче и ярче, опускаясь к далеким горным вершинам. Проведя вокруг себя стеклом, я увидел то тут, то там точки, движущиеся поодиночке, и по двое, и по трое, и в большем количестве - волки собирались за добычей.

Внезапно неожиданное течение, которое мы ожидали. Ветер дул яростными порывами, и снег с яростностью гнался за нами кружащимися вихрями. мы не могли видеть на расстоянии вытянутой руки перед собой; но в других случаях, когда нас проносил гулкий ветер, он, естественно, расчищал воздушное пространство вокруг нас, так что мы могли видеть вдали. В последнее время мы так привыкли наблюдать за восходом и заходом солнца, что с достаточной осторожностью осознавали, когда это произойдет; и мы знали, что солнце скоро сядет. Трудно было общаться, что по общившимся часам прошло меньше часов, пока мы ждали в этом каменном укрытии, чем прежде различные тела начали приближаться к нам. Ветер дул теперь с более яростными и резкими взмахами, и более устойчиво с севера. заметил, что он отогнал от нас снежные тучи, потому что снег падал лишь изредка. Мы могли четко ограничить личность каждой стороны, преследуемых и преследователей. Как ни странно, преследуемые, очевидные, нереализуемые или, по существу, не заботившиеся о том, что их преследуют; однако они, естественно, мчались с удвоенной скоростью по мере того, как солнце держалось все ниже и ниже на горных вершинах.

Они подходили все ближе и ближе. Профессор и я присели за скалой и держали готовое оружие; Я мог видеть, что он решил, что они не должны проходить. Все до единого не подозревали о нашем приближении.

Вдруг два голоса крикнули: "Стой!" Один ва мой Джонатан, поднятый в высокой тональности страсти; другой сильный, решающий тон мистера Морриса тихой команды. Цыгане, возможно, не знал языка, но нельзя было ошибиться в тоне, на каком бы языке ни были образованы слова. Инстинктивно они направились, и в тот же миг лорд Годалминг и Джонатан ринулись с одной стороны, а доктор Сьюард и мистер Моррис - с другой. Предводитель цыган, красивый малый, сидевший на коне, как кентавр, помахал им в ответ и свирепым голосом дал своим товарищам какое-то слово, чтобы они шли дальше. Они хлестнули лошадей, которые выскочили вперед; но четверо мужчин подняли свои винчестеры и безошибочно приказали им остановиться. В тот же момент доктор Ван Хельсинг и я встали из-за скалы и попадания на них оружия. Увидев, что они окружены, мужчины натянули поводья и вытянулись. Вождь повернулся к ним и дал слово, по приходу каждого мужчины из цыганского отряда обнажил свое оружие, нож или пистолет, и приготовился к нападению. Выпуск был присоединен в одно мгновение.

Вождь быстрым движением повода бросился вперед и, указывая сначала на солнце, теперь уже близко к вершинам холмов, а на замок, сказал что-то, чего я не понял. В ответ все четверо из нашей группы соскочили с лошадей и бросились к телеге. Я должен был испытать ужасный страх, увидев Джонатана в такой опасности, но пыл зрения должен был быть на мне, как и на остальных; Я не боялся, а только дикое, нахлынувшее желание что-то сделать. Увидев быстрое движение наших отрядов, предводитель цыган дал команду; его люди выстроились вокруг повозки в своем роде недисциплинированного усиления, каждый раз подталкивая и толкая в своем рвении приказа.

В разгар этого я мог видеть, что Джонатан с одной стороны кольца людей, а Куинси с другой, протискивались к телеге; было очевидно, что они исследовались до конца работы до своего захода солнца. Ничто, естественно, не останавливается и даже не мешается. Ни поднятое оружие, ни сверкающие ножи цыган впереди, ни волков сзади, очевидно, даже не привлекают их внимания. Порывистость Джонатана и очевидная целеустремленность, очевидно, приводили в благоговение тех, кто стоял перед ним; инстинктивно они съежили, в сторону и пропустили его. В мгновение ока он вскочил на телегу и с невероятной скоростью поднял ящик и швырнул его через колесо на землю. Тем временем мистеру Моррису пришлось использовать ключ пройти через его сторону кольца Szgany. Все то время, что я, затаив, наблюдал за Джонатаном, я видел краешком глаза, как он отчаянно рвался вперед, и видел, как блестели ножи цыган, когда он пробивался видеть их, и они резали его. Он ударил своим большим охотничьим ножом, и сначала я подумал, что он тоже не стал; но когда он прыгнул рядом с Джонатаном, который уже прыгнул с телеги, я увидел, что левой рукой он схватился за бок, и что кровь струилась сквозь его пальцы. Несмотря на это, он не медлил, потому что, когда Джонатан с отчаянным приступом атаковал один конец сундука, обнаружил оторванное прикрытие своим ножом кукри, он отчаянно атаковал другой конец своим луком. Под нагрузкой у мужчин упаковка начала поддаваться; гвозди выскочили с быстрым скрежетом, и крышка ящика откинулась.

К этому времени цыгане, видя, что они прикрыты Винчестерами и принадлежат во власть лорда Годалминга и доктора Сьюарда, сдались и не оказали сопротивления. Солнце почти село на вершины гор, и тени всей группы падали на снег. Я увидел графа, лежащего в ящике на земле, часть которого рассыпалась на него упавшей с телеги. Он был смертельно опасен, как восковая фигура, а красные глаза сверкали ужасным мстительным взглядом, который я слишком хорошо знал.

Пока я смотрел, глаза видели заходящее солнце, и выражение чувства в них сменилось триумфом.

Но тут же разошелся взмах большого ножа Джонатана. Я вскрикнул, увидев, как ему перерезали горло; в то же время охотничий нож мистера Морриса вонзился в сердце.

Это было похоже на чудо; но на наших глазах и почти на одном дыхании все тело рассыпалось в прах и исчезло из виду.

Пока я живу, я буду радоваться, что даже в момент окончательного решения на лице было такое умиротворение, какое я никогда не мог вообразить, что оно может покоиться на нем.

Замок Дракулы теперь вырисовывался на фоне его красного неба, и каждый камень сломанной зубчатой стены высвечивался в свете заходящего солнца.

Цыгане, приняв нас в качестве роде по причине необычного возникновения покойника, молча повернулись и ускакали прочно, казалось бы, спасая свою жизнь. Пешие вскочили на лейтер-фургон и шо приказано всадникам не исключать их. Волки, отошедшие на безопасное расстояние, растворяются за ними, оставляя нас одних.

Мистер Моррис, опустевший на землю, оперся на локот, прижимая руку к боку; кровь все еще лилась на его пальцах. Я полетел к нему, священный круг не приблизился ко мне теперь; то же самое сделали два врача. Джонатан встал на колени за его спиной, и раненый откинул голову ему на плечо. Со вздохом он с уважением взял мою руку в свою, которая была незапятнанной. Должность, он увидел на лице мою боль сердца, потому что он приблизился ко мне и сказал:

- Я только рад, что смог чем-то помочь! О Боже!" - вскричал он вдруг, с трудом занимая сидячее положение и указывая на меня. - За это стоило смерть! Часы! Часы!"

Солнце было теперь прямо над вершиной горы, и красные отблески падали на моем лице, так что оно было залито розовым светом. Единственным порывом мужчины опустились на колени, и у всех вырвалось глубокое и серьезное "Аминь", когда их глаза проследили за указыванием его ощущения. Умирающий говорил:

"Теперь слава богу, что все не напрасно! Видеть! снег не чище ее лба! Проклятие прошло!"

И, к сожалению, горькому горю, с приближением и молчанием он умер, галантный господин.

ПРИМЕЧАНИЕ

Семь лет назад мы все прошли через огонь; и счастье некоторых из нас с тех пор, как мы думаем, стоит той боли, которую мы пережили. Для Мины и для меня дополнительная радость в том, что день рождения нашего мальчика желательно с днем рождения ich Куинси Моррис умер. Его мать, я знаю, тайно верит, что часть духа нашего храброго друга вселилась в него. Его пучок связывает воедино всю маленькую группу людей; но мы любим его Куинси.

Летом этого года мы потеряли путешествие в Трансильвании и прошли по старой земле, которая была и остается для нас полными ярких и ужасных воспоминаний. Было почти невозможно общаться, что то, что мы видели своими глазами и слышали своими ушами, было живой истиной. Каждый след всего, что было, был стерт. Замок встал, как прежде, высоко возвышаясь над загрязнением запустения.

Когда мы вернулись домой, мы говорили о былых временах, о том, что мы были все случаи без отчаяния вспоминать, потому что Годалминг и Сьюард оба были счастливы в браке. Я взял бумагу из сейфа, где они лежат с тех пор, как мы вернулись так давно. Нас поразило то, что во всей массе материала, из которого составлена запись, едва ли найдется хотя бы один подлинный документ; ничего, кроме массы машинописного текста, кроме более поздних записей книжек Мины, Сьюарда и меня, да меморандума Ван Хельсинга. Мы вряд ли могли бы попросить кого-либо, даже если бы захотели, принять это как свидетельство столь значительной дикой истории. Ван Хельсинг резюмировал все это так, как он сказал с известными мальчиками на коленях:

"Нам не нужны доказательства; мы просим никого не верим нам! Этот мальчик когда-нибудь узнает, какая смелая и галантная его женщина мать. Он уже знает ее сладость и любящую заботу; потом он поймал, как некоторые мужчины так и любили ее, что на многое отваживались ее ради".

Джонатан Харкер.

ПОХОРОНЕНИЕ КРЫС

Выехав из Парижа по Орлеанской дороге, пересеките Энсент и, повернув вокруг, попадете в несколько дикий и совсем не пикантный район. Справа и слева, спереди и сзади, со стороны всех возвышаются приятные кучи пыли и мусора, накапливающиеся в процессе времени.

В Париже есть и ночь, и дневная жизнь, и гость, который входит в свой отель на улице Риволи или улице Сент-Оноре поздним вечером или рано утром, может догадаться, приближаясь к Монружу, - если он еще не сделал этого - цель этих больших фургонов, похожих на котлы на колесах, которые он посещает, останавливаясь повсюду, когда он проходит.

В каждом городе есть свои своеобразные организации, созданные исходя из его потребностей; и одно из самых примечательных учебных заведений Парижа - его тряпичное население. Ранним утром - парижская жизнь начинается в ранний час - на большинстве улиц можно увидеть стоящие на дороге напротив каждого двора и переулка и между отдельными многочисленными домами, как и до сих пор в некоторых американских городах, даже в некоторых частях Нью-Йорка, больших деревянных ящики, которые прислуга или домовладельцы ссыпались за прошедший день пылью. Иногда ящик попадается и отправляется, когда работа закончена, на свежем поле труда и пастбища новые, убогие, голодные на вид у мужчин и женщин, приходящиеся на трудности встречающиеся из-за грубой сумки или корзины, перекинутой через плечо, и маленькие грабли, часы они переворачиваются, прощупывают и обнаруживают мусорные баки. Они подбирают и кладут в свои корзины с помощью граблей все, что может найти, с той же частью, с каким китаец использует свои палочки для еды.

Париж - централизация города, а централизация и классификация плотно покрыты. В ранние времена, когда централизация становится фактом, ее предтечей является классификация. Все вещи, которые подобны или аналогичны, группируются вместе, и из группы групп возникают одно целое или центральная точка. Мы видим множество длинных рук с бесчисленными щупальцами, а в центре возвышается гигантская голова с обширным мозгом и большими глазами, чтобы смотреть во все стороны, и ушами, чувствительными, чтобы слышать, и ненасытным ртом, чтобы глотать.

Другие города напоминают всех птиц, зверей и рыб с нормальным аппетитом и пищеварением. Один только Париж является аналогом осьминога. Продукт централизации, доведенный до абсурда, он справедливо представляет рыбу-дьявола; и ни в чем сходство не является более любопытным, чем в сходстве пищеварительного аппарата.

Те интеллигентные туристы, которые, отдав свою индивидуальность в руки господам Куку или Гэйзу, "делают" Париж за три дня, часто недоумевают, как получается, что обед, который в Лондоне стоил около шести шиллингов, может быть съеден за три франка в кафе в Пале-Рояль. Им нечего больше удивляться, если они рассмотрят классификацию, являющуюся теоретической особенностью парижской жизни, и воспримут тот факт, из которого берет свое начало шифонье.

Париж 1850 года не был похож на сегодняшний Париж, и те, кто видел Париж Наполеона и барона Османа, вряд ли могли бы представить себе, каково было положение дел сорок пять лет назад.

Среди применения, однако, не изменились районы, где собирается мусор. Пыль есть пыль во всем мире, во всякое время, и фамильное подобие кучи праха совершенно. Таким образом, пассажир, посетивший окрестности Монружа, может без труда представитьсь мысленно в 1850 году.

В этом году я долго задержался в Париже. Я был очень влюблен в одну барышню, которая, хотя и ответила на мою страсть, настолько увлеклась желанием своих родителей, что обязала не видеться со мной и не переписываться со мной в течение года. Я тоже был вынужден согласиться на эти условия в смутной надежде на одобрение. Во время испытательного срока я могу не доставлять товары из страны и не писать любимому до истечения года.

Естественно, время ушло у меня тяжело. Никто из моей семьи или круга не мог вспомнить мне об Алисе, и ни у кого из ее родных не было, к сожалению, достаточно великодушия, чтобы передать мне хотя бы слова утешения относительно ее здоровья и расходов. Я провел шесть месяцев, скитаясь по Европе, но так, как я не мог найти удовлетворительного образа жизни в путешествии, я решил поехать в Париж, где, по крайней мере, я был бы в пределах досягаемости от Лондона на случай, если какая-нибудь удача зазовет меня туда до назначенного времени. То, что "отсроченная надежда сердце делает больным", никогда не было лучше продемонстрировано, чем в моем случае, потому что вдобавок к вечному стремлению увидеть лицо, которое я любил, во мне всегда была мучительная тревога, как бы какая-нибудь случайность не помешала мне показать Алису в свое время. что на протяжении всего длительного испытательного срока я был уверен в ее доверии и своей любви. Таким образом, каждое приключение, которое я предпринял, было само по себе яростным удовольствием, поскольку оно было чревато возможными последствиями, обширными, чем обычно.

Как и все путешественники, я исчерпал самые интересные места в первый месяц моего наблюдения, а на второй месяц меня забеременели искать развлечения, где бы я ни был. Совершив несколько тенденций в более высоких пригородах, я начал понимать, что в социальной глуши, лежащей между случаями заболеваний точками, есть terra incognita, если говорить о путеводителе. В этом году я начал систематизировать свои исследования и каждый день брался за нить своего исследования в соответствии с тем местом, где накануне опустил ее.

Я обнаружил, что поблизости находятся Ultima Thule социальных исследований - страна, столь мало жеизвестная, как та, что у истоков Белого Нила. И поэтому я решил, что я философски ощущаю шифонье - его среду обитания, жизнь и средства к жизни.

Работа была неприятной, трудной для выполнения и с небольшой надеждой на адекватное вознаграждение. Однако, вопреки здравому смыслу, упрямство взяло верх, и я пришел к своему собственному расследованию с большей самостоятельностью, чем я мог бы собраться, чтобы помочь мне в любом расследовании, ведущем к какой-либо цели, ценной или достойной.

Однажды поздним погожим вечером, ближе к концу сентября, я вошел в святую святых города Праха. Это место, очевидно, было признанным пристанищем нескольких шифоньеров, какое-то намерение договоренности проявилось в образовании куч пыли у дорог. Я прошел среди таких куч, которые произошли как стройные часовые, полные решимости проникнуть дальше и отследить пыль до ее конечного местоположения.

Проходя мимо, я увидел за кучами пыль несколько фигур, которые порхали туда-сюда, очевидно, с интересом наблюдая за появлением в таком месте любого чужака. Район был похож на маленькую Швейцарию, и по мере того, как я продвигался вперед, мой извилистый путь закрывал мне дорогу.

Вскоре я понял, что кажется маленьким городом или сообществом шифоньеров. Там было несколько лачуг или хижин, которые можно было бы встретить в отдаленных уголках Болота Аллана, - грубые места с плетеными стенами, обмазанными глиной и крышами из грубой соломы, сделанными из стального мусора, - такие места, где никто не мог бы войти для любого может выглядеть живописным только при разумном появлении. Посреди этих хижин произошло одно из самых странных приспособлений - не могу сказать, жилище, - которые я когда-либо видел. Огромный старый гардероб, колоссальный редкость какого-то будуара Карла VII. или Генрих II, был преобразован в жилой дом. Двойные двери были открыты, так что весь двор был открыт для всеобщего обозрения. В свободном корпусе была обычная доля примерно четырех шести футов, в которой сидели, куря свои трубки вокруг жаровни, не менее шести солдат. . Очевидно, они интересовались классом mauvais sujet; их мутные глаза и вялые челюсти ясноголосования об общей любви к абсенту; и в их глазах было то изможденное, утомленное выражение, которое останавливает пьяницу в нежелательном случае, и то выражение дремлющей ярости, которое следует за выпивкой. Другая сторона стояла по-старому, с увеличенными полками, за исключением того, что они были обрезаны наполовину, и на каждой полке, на которой была шесть, была кровать, сделанная из тряпья и соломы. Полдюжины достойных людей, населявших это сооружение, с любопытством смотрели на меня, когда я проходил мимо; и когда я оглянулся, пройдя немного, я увидел, что их головы переговариваются шепотом. Мне это совсем не понравилось, потому что место было очень уединенным, а мужчинами выглядели очень, очень злодейскими. Однако я не видел причин для страха и продолжал свой путь, все дальше и дальше проникая в Сахару. Путь был в какой-то мере извилистым, и из-за того, что я описывал серию полукругов, как в катании на коньках с голландским перекатом, я немного запутался в отношении стороны компаса.

Пройдя немного, я увидел, сворачивая за углом недостроенной кучи, сидящего на куче соломы старого солдата в потертом шинели.

"Привет!" сказал я себе; "Первая Республика хорошо представлена здесь в своей армии".

Когда я проходил мимо него, старик даже не взглянул на меня, а смотрел в землю с бесстрастным упорством. Я снова заметил себе: "Посмотри, что может сделать жизнь грубой войны! Любопытство этого старика осталось в прошлом.

Однако, я неожиданно оглянулся и увидел, что любопытство не умерло, потому что ветеран поднял голову и посмотрел на меня с очень странным выражением лица. Он показал себя очень похожим на одного из шести авторитетов в прессе. Когда он увидел, что я смотрю, он опустил голову; и, не думая о нем дальше, я пошел своей дорогой, убедившись, что между бесконечно старыми воинами есть странное сходство.

Вскоре я встретил другого старого солдата таким же образом. Он тоже не заметил меня, когда я проходил мимо.

К этому времени уже вечерело, и я начал думать о том, чтобы вернуться назад. Соответственно, я повернулся, чтобы вернуться, но ряд следов обнаружился между частицами курганами, и не мог определить, по какому из них мне идти. В своем недоумении я хотел увидеть кого-нибудь, у кого узнать дорогу, но не мог никого увидеть. Я решил пройти еще несколько холмов и увидеть кого-нибудь - не ветерана.

Я стал своей целью, идеей, пройдя ярдов ночи, перед тем, как увидел однуокую лачугу, такую же, которую я видел прежде всего, - с той, однако, разницей, что это была не жилая, просто крыша с обнаружени стенами. спереди. Судя по улицам, представленным соседями, я понял, что это место для сортировки. В ней была старая женщина, сморщенная и согбенная от старости; Я подошел к ней, чтобы узнать дорогу.

Она встала, когда я подошла ближе, и я выбрала ее дорогу. Она сразу начала разговора; и мне пришло в голову, что здесь, в самом Пыльном королевстве, было место, где можно собрать подробности истории парижского тряпья - тем более, что я мог сделать это из уста того, кто выглядел как самый старый житель.

Я начал свои расспросы, и старуха дала мне очень интересные ответы: она была одной из киток, ежедневно сидящих перед гильотиной, и активно участвовала среди женщин, которые давали о себе знать свой порядок в ходе революции. Пока мы разговаривали, она вдруг сказала: "Но м-сье, должно быть, устала стоять", - и отряхнула старый шаткий табурет, чтобы я сел. Мне вряд ли нравилось это делать на многих собственниках; но бедная старуха была так вежлива, что я не хотел рисковать задеть ее отказом, и к тому же один из тех, кто был при взятии Бастилии, был так интересен, что я сел, и так пошел наш разговор. на.

Пока мы разговаривали, из-за лачуги появился старый, более старый, более сгорбленный и морщинистый даже, чем женщина. -- Вот Пьер, -- сказала она. - М-сье теперь может слушать сказки, если захочет, потому что Пьер был во всем, от Бастилии до Ватерлоо. По моей просьбе старик взял еще одну табуретку, и мы извлекли в море революционных воспоминаний. Этот старик, хотя и обнаруженный, как чучело, был похож на любого из шести ветеранов.

Я сидел теперь в центре правой хижины с женщиной слева от меня и мужчиной справа от меня, каждый из них был немного впереди меня. Место было полно всяких видов диковинных предметов из дерева и многих вещей, которые я хотел убрать подальше. В одном охвате куча тряпья, которое, естественно, шевелилось от количества, содержащегося в нейтронах, а в другом - куча костей, ощущение было чем-то отвратительным. Время от времени, взглянув на кучи, я мог видеть блестящие глаза некоторых крыс, наводнивших это место. Эти отвратительные предметы были достаточно ужасны, но еще более ужасным был старый мясницкий топор с железной рукоятью, запачканной сгустками крови, прислоненный к стене с правой стороны. Тем не менее эти вещи не доставляли мне особого беспокойства. Разговор двух стариков был так увлечен, что я продолжал и продолжал, пока не наступил вечер и кучи пыли не бросили темные тени на долины между ними.

Через какое-то время мне стало тревожно, я не мог сказать, как и почему, но как-то не чувствовал себя удовлетворенным. Беспокойство является проявлением и означает предупреждение. Психические способности часто бывают часовыми интеллекта; и когда они бьют тревогу, разум начинает действовать, хотя, может быть, и неосознанно.

Это было так со мной. Я начал вспоминать, где я был и что меня окружало, и думать, как мне поступить, если на меня нападут; и тут меня вдруг осенила мысль, хотя и без всякой видимой причины, что я в опасности. Пруденс прошептала: "Молчи и не подавай никаких признаков", и поэтому я замер и не подал вид, потому что сказал, что на меня выходят четыре хитрых глаза. "Четыре глаза - если не больше". Боже мой, какая ужасная мысль! Вся лачуга может быть окружена злодеями с трех сторон! Я мог бы быть среди группы таких отчаянных головорезов, может быть выявлено только полвека длительных революций.

С чувством повышенной чувствительности мой интеллект и наблюдательность оживились, и я стал более чем боддитивным, чем обычно. Я заметил, что глаза старухи постоянно блуждали по моей руке. Я тоже обнаружил на них и увидел причину - мои кольца. На левой мизинце у меня была большая печатка, а на правах хороший бриллиант.

Я думал, что если бы была какая-то опасность, то моей первой заботой было бы отвести подозрения. Соответственно, я начал перевод разговорить к сбору тряпья - к стокам - найденных там вещей; и так легкие этапы до драгоценностей. Тогда, воспользовавшись благоприятным случаем, я выбрал старуху, знает ли она что-нибудь о таких вещах. Она ответила, что да, немного. Я протянул правую руку и, показывая бриллиант, спросил, что она об этом думает. Она ответила, что у него плохие глаза, и склонилась над моей рукой. "Простите меня! Так ты лучше увидишь!" и, сняв его, передал ей. Нечестивый свет осветил ее иссохшее старое лицо, когда она коснулась его. Она быстро и точно, как вспышка молнии.

Она на мгновенье склонилась над кольцом, ее лицо было полностью скрыто, как будто она исчезла. Старик смотрел прямо перед собой из передней части лачуги, в то же время роясь в карманах и извлекая шнек табака из бумаги и трубку, которую он начал набивать. Я воспользовался паузой и мгновенным отдыхом от испытующих глаз на лице, чтобы внимательно осмотреть место, теперь смутное и темное в сумерках. Там все еще лежат все кучи различных вонючих нечистот; там страшный окровавленный топор, прислоненный к стене в пределах границ, и везде, несмотря на мрак, злобный блеск крысиных глаз. Я мог видеть их даже некоторые виды щели досок в задней части, низко у самой земли. Но останься! последние эти глаза казались более чем обычно большими, яркими и зловещими!

На мгновение сердце остановилось, и я ощутил то кружащееся состояние ума, в котором чувствуешь какое-то духовное опьянение, и как будто тело измеряется прямо только потому, что оно не движется упасть до исчезновения. Затем, в определенное время, я был спокоен - холодно спокоен, со всей своей чувствительностью в силе, с самообладанием, которое я испытал, чтобы быть совершенным, и со всеми моими чувствами и инстинктами настороже.

Теперь я знаю всю степень своей опасности: за наблюдениями и окружали отчаявшиеся люди! Я даже не мог обследовать, сколько их учтено на земле за лачугой, ожидая моментов, чтобы определить удар. Я знал, что я большой и сильный, и они тоже знали это. Они также знали, как и я, что я англичанин и буду бороться за это; и так мы ждали. Я обнаружил, что получил преимущество в последние несколько секунд, потому что сказал свою опасность и оборудование. Испытание на выносливость: боевое может появиться позже!

Старуха подняла голову и довольно-таки сказала мне:

"Очень красивое кольцо, действительно, красивое кольцо! О я! Когда-то у меня были такие кольца, их было много, и браслеты, и серьги! Ой! идея в те прекрасные дни я устроил городу танец! Но теперь они забыли меня! Они забыли меня! Они? Почему они никогда не слышали обо мне! Может быть, их деды помнят меня, некоторые из них!" и она рассмеялась резким, каркающим смехом. И потом я должен сказать, что она меня удивила, потому что она вернулась мне в кольцо с каким-то намеком на старомодную грацию, которая не была нужна его пафоса.

Старик взглянул на себя с какой-то внезапной свирепостью, полуподнявшись с табурета, и сказал мне вдруг и хрипло:

"Дайте-ка подумать!"

Я уже собирался передать кольцо, как старуха

"Нет! нет, не давайте его Пьеру! Пьер эксцентричен. Он оставляет вещи; и такое красивое кольцо!"

"Кошка!" - свирепо сказал старик. Вдруг старуха сказала несколько, громче, чем нужно:

"Ждать! Я расскажу тебе кое-что о кольце. Что-то в звуке другого голоса меня покоробило. Когда я украдкой огляделся вокруг, я увидел глаза крыс в кучах костей, но пропустил глаза вдоль спины. дал мне передышку от преступлений, и мужчины опустились обратно в лежачее положение.

"Однажды я потерял кольцо - прекрасное кольцо с бриллиантами, выпущенное королевой и подаренное мне сборщиком податей, который впоследствии перерезал себе горло, потому что я отослал его. Я подумал, что его, должно быть, украли, и обложили налогом мой народ; но я не мог получить никакого следа. Приехала полиция и предположила, что он попал в канализацию. Мы спустились - я в своей прекрасной значимости, потому что я не доверил бы им свое красивое кольцо! С тех пор я знаю больше о стоках, и о крысах тоже! но я никогда не забуду ужас этого места - живого с горящими глазами, целой стеной из них прямо за пределами света наших факелов. Ну, мы забрались под мой дом. Мы нашли сливочное отверстие, и там нашли в грязи мое кольцо, и мы нашли.

"Но мы нашли еще кое-что еще до того, как пришли! Когда мы приблизились к отверстию, к нам подошло множество канализационных крыс - на этот раз людей. Они сообщили полиции, что один из них ушел в канализацию, но не вернулся. Он вошел не в тюрьму до нас и, если потеря, вряд ли будет далеко. Они попросили помощи, чтобы найти его, поэтому мы вернулись назад. Они обнаруживают, что мне нужно идти, но я стою. Это было новое волнение, и разве я не вернул свое кольцо? Мы не ушли далеко, пока не наткнулись на что-то. Воды было мало, а дно водостока было приподнято кирпичом, мусором и другими похожими вещами. Он боролся за это, даже когда его факел погас. Но их было слишком много для него! Они не были долго об этом! Кости были еще теплыми; но они были выбраны чистыми. Они даже могли съели мертвецов, и там были кости не только человека, но и крысы. Они достаточно хладнокровно отнеслись к этому, те другие - естественным - и пошутили над своим товарищем, когда нашли его мертвым, хотя помогли бы ему живыми. Ба! какая разница - жизнь или смерть?"

- И ты не боялся? Я выбрал ее.

"Страх!" она со смехом. "Меняться бояться? Спроси Пьера! Но я

мне было удобно. Но держалась впереди мужчин! Это мой путь! Я никогда не позволяю мужчине получить это раньше меня. Все, что я хочу, это шанс и средство! И съели его - забрали все следы, кроме костей; и никогда не было слышно о нем ни звука!" Тут она захихикала от самого ужасного веселья, которое мне когда-либо доводилось слышать и видеть. Великая поэтесса так описывает свою героиню, показывающую: "О! увидеть или услышать ее пение! Едва ли я знаю, что божественнее".

Я могу применить ту же идею к прежней карге - ко всему, исключая обнаружение, обнаружение я едва мог сказать, что было самым адским - резким, злобным, удовлетворенным, жестоким смехом или ухмылкой и ужасным квадратным отверстием рот, похожей на отравление чувствами, и желтый блеск нескольких выцветших зубов в бесформенных деснах. По этому смеху, по этой ухмылке и по хихиканому удовлетворению я понял так же хорошо, как если бы это было сказано мне громом, что погибло мое свершилось, а убийцы только выжидали соответствующего времени для его свершения. Я мог прочесть между строк ее ужасной истории приказов ее сообщникам. "Подождите, - естественно, говорила она, - выжидайте. Я нанесу первый удар. Найди для меня оружие, и я воспользуюсь возможностью! Он не убежит! Помолчите его, и тогда никто не станет мудрее. Крика не будет, и крысы выбросы свое дело!"

Становилось все темнее и темнее; приближалась ночь. Я украдкой окинул взглядом лачугу, все та же! Окровавленный топор в углублении, кучи нечистот и глаза на грудных костях и в трещинах пола.

Пьер как будто еще набивал трубку; теперь он зажёг свет и начал пыхтеть. Старуха

"Дорогое сердце, как темно! Пьер, как хороший мальчик, зажги лампу!

Пьер встал и с зажженной спичкой в руке коснулся фитиля лампы, высевшей с одной стороны от входа в лачугу и имевшей рефлектор, отбрасывавший свет во все стороны. Очевидно, это было то, что использовалось для их сортировки ночью.

- Не то, дура! Не то! Фонарь! она позвала его.

Он час тот же задул, сказал: "Хорошо, матушка, я найду", - и засуетился в левый угол комнаты, - старуха говорила смотреть тьму:

"Фонарь! фонарь! Ой! Это тот свет, который наиболее полезен для нас, бедняков. Фонарь был рекламой! Это друг шифоньера! Это помогает нам, когда ничего не помогает".

Не успела она сообразить ни слова, как-то заскрипело все помещение, и что-то упорно протащило по крыше.

Я снова считаю, что я читаю между строк ее слов. Я знал урок фонаря.

"Один из вас заберитесь на крышу с петлей и задушите его, когда он потеряет сознание, если мы не сможем попасть".

Когда я выглянул в отверстие, я увидел петлюверки, очерченную черным контуром на фоне аляповатого неба. Я был теперь, действительно, в окружении!

Пьер не замедлил найти фонарь. Я не сводил глаз с темноты со старой. Пьер ударил своим светом, и при его вспышке я увидел, как старуха поднялась с земли рядом с ней, откуда она таинственным образом появилась, а спрятала в складках другое платье, длинный тонкий нож или кинжал. Это походило на заточку мясника, заточенную до острого острия.

Фонарь был зажжен.

- Принеси сюда, Пьер, - сказала она. - Положи его в дверной проем, чтобы мы могли его видеть. Посмотрите, как это приятно! Он закрывает от нас тьму; это правильно!"

Как раз для нее и ее целей! Он бросил весь свой свет на свое лицо, оставив во мраке лица и Пьера, и женщины, сидящей вне меня по обе стороны.

Я обнаружил, что время действия приближается; но теперь я узнал, что первый сигнал и движение будет исходить от женщины, и поэтому наблюдал за ней.

Я был совершенно безоружен, но я решил, что делать. При первом же движении я овладел топором мясника в правах пространства и пробивался осознанно. По случаю, я бы умер тяжело. Я украдкой огляделся, чтобы определить его точное местонахождение, я не мог не схватить его с первого раза, потому что тогда, если вообще когда-либо, время и обнаружение будут найдены.

Боже! Это прошло! Вся ситуация обрушилась на меня ужасом; но самой горькой мыслью было то, что, если исход ужасного положения будет против меня, Алиса непременно пострадает. Либо она поверила бы, что я лгу, - а любой любовник или, кто когда-либо был любовником, может представить себе горечь этой мысли, - либо она продолжала бы любить еще любого долго после того, как я был потерян для нее и для мира , так что ее жизнь будет разбита и ожесточена, разбита разочарованием и отчаянием. Сама сила боли подбодрила меня и придала сил, чтобы выдержать ужасную проверку заговорщиков.

Я думаю, что не предал себя. Старуха смотрела на меня, как кошка на мышь; ее правая рука была спрятана в складках платья, сжимая, я знала, этот длинный, жестокий на вид кинжал. Если бы она увидела какое-то разочарование в моем лице, она бы поняла, что момент настал, и прыгнула бы на меня, как тигрица, уверенная, что застигнет меня врасплох.

Я выглянул в ночь и увидел там новую причину опасности. Впереди и вокруг хижины на небольшом расстояниивиднелись какие-то призрачные фигуры; они были совершенно неподвижны, но я знал, что все они были настороже и начеку. Маленький шанс для меня сейчас в этом добавлении.

Я снова украдкой огляделся. В моменты сильного волнения и большой опасности, которая есть волнение, ум работает очень быстро, и острота способностей, чувствительность их от ума, увеличивается пропорциональность. Я сейчас выращиваю это. В одно мгновение я осознал всю ситуацию. Я увидел, что топор проткнул маленькую дырку, проделанную в одной из гнилых досок. Какими гнилыми они должны быть, чтобы такое проделывалось без малейшего шума.

Хижина была настоящей ловушкой для убийцы и охранялась со всеми сторонами. На крыше лежит удавщик, готовый опутать меня своими петлей, если я ускользнул от кинжала старой ведьмы. Впереди охраняется не знаю сколько наблюдателей. А сзади стоял ряд отчаявшихся мужчин - я их глаза еще видели через щель на доске пола, когда в последний раз смотрел - они лежали ничком, ожидая сигнала выпрямления. Если это было когда-нибудь, то сейчас!

Как можно небрежнее я слегка повернулся на табурете, чтобы правая нога оказалась под собой. Затем внезапным прыжком, повернув голову и защитив ее руки, с боевым инстинктом древних рыцарей, я выдохнул имя миледи и бросился к задней стене хижины.

Как ни были неожиданны, внезапность моего движения, неожиданность и Пьера, и старуху. Пробив увидеть гнилые бревна, я увидел, как старуха прыгнула, как тигр, и услышал ее тихий вздох сбитой с толку ярости. Мои ноги наткнулись на что-то движущееся, и когда я отпрыгнул, я понял, что наступил на спину одного из мужчин, лежащих ничком возле хижины. Я был изранен гвоздями и осколками, но в остальном невредим. Затаив дыхание, я помчался вверх по насыпи перед собой, слыша на ходу глухой грохот хижины, рухнувшей в кучу.

Это было кошмарное восхождение. Холм, хоть и низкий, но был очень крутым, и с особой скоростью я брал с собой массу пыли и золы, рвущихся вниз и прогибающихся под ногами. Пылась поднялась и задушила меня; было тошнотворно, зловонно, ужасно; но мое восхождение было, я оказался, для жизни или смерти, и я боролся дальше. Секунды казались часами; но те немногие минуты, которые у меня были при старте, в оценке с моей молодостью и устойчивостью дали мне большое преимущество, и, хотя несколько фигур боролись за меня в мертвой тишине, которая была ужаснее любого звука, я легко достиг вершины. С тех пор я взбирался на конус Везувия, и когда я карабкался по этому унылому обрыву среди сернистого дыма, воспоминание о той ужасной ночи в Монруже так живо вспомнилось мне, что я чуть не потерял сознание.

Курган был из самой высокой области в пыли, и пока я карабкался на вершине, тяжелодыша и с сердцем, колотясь, как кувалда, я видел слева себя от тусклого красного мерцания неба и еще ближе мерцание огней. Слава Богу! Я знал, где я сейчас и где лежит дорога в Париже!

На две-три секунды я попал и оглянулся. Мои преследователи все еще были далеко позади, но боролись с чувствительностью меня и в гробовой тишине. Далее лачуга превратилась в руины - груда бревен и движущихся фигур. Я мог видеть это хорошо, потому что пламя уже вырывалось наружу; тряпки и солома, очевидно, загорелись от фонаря. Там еще тишина! Ни звука! Эти старые негодяи в будущем могут умереть.

У меня не было времени, кроме беглого взгляда, потому что, когда я окинул взглядом насыпь, готовясь к спуску, я увидел несколько темных фигур, мчащихся с выделением стороны, чтобы перерезать мне путь. Теперь это была гонка на всю жизнь. Они обнаруживают, что сбили меня с пути в Париже, и я инстинктивно бросился вниз по правой стороне. Я быстро, как раз, начал, хотя и спустился, как мне показалось, несколько шагов по крутому понижению, старики, наблюдавшие за мной, обернулись, и один, когда я пробежал мимо, в проем между двумя курганами в начале , чуть не этим ударил меня ужасным мясницким топором. Не может быть двух таких орудий!

Затем началась действительно ужасная погоня. Я легко бежал впереди стариков, и даже когда к охоте присоединялись несколько молодых людей и несколько женщин, я легко отдалялся от них. Но я не знал дороги и даже не мог ориентироваться по свету в небе, потому что убежал от него. Я слышал, что преследователи, если только они не преследуют цели, всегда проявляют налево, и теперь я это обнаруживаю; и поэтому, я полагаю, что были обнаружены несколько преследователей, которые были больше животных, чем люди, и хитростью или инстинктом выведали для себя такие тайны: начало, закончив быстрый рывок, после того, как я обнаружил, что взял минутную передышку, я внезапно увидел впереди себя две- три фигуры, быстро проходящие за насыпью справа.

Я действительно попал в паутину! Но с мыслью об этой новой опасности пришел и ресурсный доход, и поэтому я метнулся на следующий поворот вниз. Я прошел в этом повторении еще несколько ярдов, а затем снова повернулся налево, убедился, что в результате произошедшего случая избегания опасности может быть окружающая среда.

Но не в погоне, потому что за мной шла толпа, упорная, настойчивая, неумолимая и по-прежнему в мрачном молчании.

Кроме того, тьме курганы теперь казались несколько меньше, чем прежде, хотя - поскольку ночь приближалась - они казались пропорционально больше. Я был теперь далеко впереди своих преследователей, поэтому я сделал рывок вверх по насыпи впереди.

О радость радостей! Я был близок к краю ада из этой пыли. Далеко позади меня в небе загорелся красный свет Парижа, а сзади возвышались высоты Монмартра - тусклый свет, с кое-где сверкающими точками, похожими на звезды.

Восстанавливающие силы в мгновение ока, я перебежал несколько оставшихся холмов уменьшающегося размера и точно на ровной земле за ними. Но и тогда перспектива не радовала. Все до меня было темно и уныло, и я, очевидно, попал в одно из тех сырых, низменных пустырей, которые то тут, то там встречаются по соседству с большими городами. Места пустыни и запустения, где требуется пространство для окончательного охвата всего вредного, а земля крайне бедна, что не возникает желания заселяться даже у самых низших скваттеров. С глазами, привыкшими к вечернему мраку и вдали от теней этих ужасных куч пыли, я мог видеть гораздо лучше, чем сегодня. Могло быть, конечно, что сюда отражались блики парижских огней, хотя город приходится в нескольких милях отсюда. Как бы то ни было, я видел достаточно хорошо, чтобы ориентироваться на небольшом расстоянии от себя.

Впереди была унылая, плоская пустошь, которая казалась почти мертвой, с кое-где темным мерцанием стоячих луж. Как будто вдали вдали, среди множества скоплений рассеянных огней, возвышалась темная масса форта Монруж, а далеко слева в смутной дали, указывая рассеянием от оконных коттеджей, огни в небе у обхода места нахождения Бисетр. Недолго думая, я решил повернуться и закрыться до Монружа. По мере того, как произойдет, будет хоть какая-то безопасность, и я, возможно, арестую до выйду на какой-нибудь перекресток, который я знал. Где-то недалеко должна быть пролегать стратегическая дорога, соединяющая отдаленную цепь фортов, окружающих город.

Потом я оглянулся. Проходя через курганы и чернея на фоне парижского горизонта, я увидел несколько движущихся фигур, а также несколько действий между мной и пунктом назначения. Они, видимо, хотели отрезать меня в этом файле, и поэтому выбор мой сузился; теперь он регулируется между движением прямо или поворотом налево. Наклонившись к земле, чтобы получить преимущество в виде линии горизонта, я внимательно изучил это свойство, но не смог обнаружить никаких признаков моих врагов. Я возразил, что раз они не охраняли или не обнаруживали охраняемый этот пункт, то, очевидно, там уже была опасность для меня. Поэтому я решил идти прямо передо мной.

Это не было привлекательной перспективой, и чем дальше я шел, тем хуже становилась реальность. Земля стала мягкой и вязкой, время от времени вызывая тошноту. Мне кажется, что я как-то перемещаюсь вниз, потому что я видел вокруг себя места, кажущиеся более возвышенными, чем то, где я был, и это в месте, которое с расходами назад абсолютно ровным. Я огляделся, но никого из преследователей не видел. Это было странно, потому что все это время эти ночные птицы преследовали меня в темноте так же, как если бы это было в среду белого дня. Как я винил себя за то, что вышел в своем легком твидовом туристическом костюме. Тишина стали и то, что я мог видеть своих врагов, в то время, как я обнаружил, что они наблюдают за мной, ужасающими, и в надежде, что кто-то не из этой ужасной группы услышал меня, я повысил голос и несколько раз закричал. Не было ни малейшего ответа; даже эхо не вознаградило мои страдания. Некоторое время я стоял неподвижно и смотрел в одном экземпляре. На одном из возвышений вокруг я увидел, как движется что-то темное, потом еще одно, и еще. Это было слева от меня и, казалось, двигалось, чтобы сбить меня с толку.

Я подумал, что постоянно ускользает от своих врагов в этой игре, и поэтому вся скорость рванулась вперед.

Всплеск!

Мои ноги подкосились в куче вязкого мусора, и я рухнул головой в вонючую стоячую лужу. Вода и грязь, в которые мои руки попали на локоть, были грязными и невыносимо переносимыми тошнотой, и при внезапном падении я проглотил немного этой мерзости, которая чуть не задушила меня и вызвала задыхаться. Никогда не забуду мгновений, когда я обнаруживал присутствие в себе, теряя сознания от зловонного запаха грязной почти лужи, чей белый туман призрачно поднимался вокруг. Хуже всего то, что с ощущением отчаяния затравленного зверя, когда он обнаруживает преследующую стаю, приближающуюся к неприятию, я видел перед своими глазами, пока я обнаруживал беспомощный, темные фигуры моих преследователей, быстро движущихся, чтобы окружить меня.

Любопытно, как наш разум работает над странными вещами, даже когда мысли энергии, мысли бы, сосредоточены на какой-то ужасной и насущной потребности. Я был в опасности для своей жизни: моя безопасность зависела от моих действий, и мой выбор альтернативы теперь возникал почти с каждым моим шагом, и все же я не мог не думать о странной упорной настойчивости этих стариков. Их молчаливая решимость, их непоколебимая, мрачная настойчивость даже в таких случаях внушали, как и страх, даже собирали доходы. Какими, должно быть, они были в силе своей юности. Теперь я мог понять этот вихревой натиск на мосту через Арколу, этот презрительный возглас старой гвардии при Ватерлоо! Даже в такие моменты у бессознательной мозговой деятельности есть удовольствие; но, к счастью, это никоим образом не воспринимается мыслью, из-за которой происходит действие.

Я с первого взгляда понял, что пока что я потерпел поражение в своей цели, враги пока что победили. Им удалось окружить меня с трех сторон, и они нашли отогнать меня налево, где уже не было такой опасности для меня, так что они не охраняли охрану. Я принял альтернативу - это был выбор Хобсона и его бегство. Я должен был держаться ниже, потому что преследователи были на мои возвышения. Однако, хотя я не только не обнаружил их настигнуть меня, но даже начал отдаляться от них. Это дало мне новое сердце и силу, и к этому времени привычные тренировки начали сказываться, и у меня открылось второе дыхание. Земля передо мной слегка приподнялась. Я бросился вверх по склону и обнаружил перед собой пустоту из водянистой слизи с дамбой или берегом, выглядевшей черной и мрачной. Я обнаружил, что если бы мне удалось добраться до этой дамбы в безопасности, то я мог бы там, с твердой почвой под ногами и какой-то тропинкой, которая указывала бы мне дорогу, обнаружила легко найти выход из моих обнаружений. Посмотрев вокруг и налево и не увидев никого рядом, я несколько минут не сводил глаз с их законной работой по помощи моим ногам, пока я кругол болото. Это была грубая, тяжелая работа, но опасности было мало, только тяжкий труд; и ненадолго вывел меня на дамбу. Я бросился вверх по склону ликуя; но здесь я снова встретил новый шок. По обе стороны от меня поднялось несколько присевших фигур. Справа и слева они бросались на меня. Случайное тело держало веревку.

Оцепление было почти завершено. Я не мог пройти ни с одной стороны, и конец был близок.

Был только один шанс, и я им воспользовался. Я бросился через дамбу и, вырвавшись из рук моих врагов, бросился в ручей.

В любое другое время я подумал, что эта вода грязная и грязная, но сейчас она была желанной, как самый хрустальный поток для изможденного путника. Это была дорога безопасности!

Мои преследователи бросились за мной. Если бы только один из них держал веревку, все было бы со мной, потому что он мог бы запутать меня прежде, чем я успел бы проплыть; но множество рук, державших ее, смутились и задержали их, и когда веревка ударилась о воду, я услышал всплеск далеко позади себя. Несколько минут остроты плавания перенесли меня через ручей. Освежающим погружением и воодушевленным бегом, я взобрался на дамбу в наблюдаемом веселье.

Сверху я оглянулся. Сквозь темноту я видел, как нападавшие разбежались назад и вперед по дамбе. Погоня явно не закончилась, и мне снова пришлось пройти курс. За дамбой, где я стоял, было дикое болотистое пространство, очень вероятно, что я пересек. Я решил отметить такое место и на мгновение подумал, взойду ли я вверх или вниз по дамбе. Мне показалось, что я услышал звук - приглушенный звук веселился, поэтому я прислушался, а закричал.

Нет ответа; но звук распространен. У меня явно была какая-то лодка. они были наверху от меня, я пошел по тропинке вниз и начал бежать. Когда я прошел слева от того места, где вошел в воду, я услышал несколько всплесков, тихих и крадущихся, похожих на звук крыс, ныряющей в ручей, но значительно громче; и когда я обнаружил, я увидел темный блеск воды, разбитый рябью нескольких приближающихся голов. Некоторые из моих врагов тоже плыли по течению.

И вот позади меня, выше по течению, тишину нарушал быстрый стук и скрип веселья; мои враги предотвратили меня по горячим следам. Я выставил свою опору вперед и побежал дальше. После двухминутного перерыва я оглянулся и в проблеске света увидел рваные облака и увидел несколько темных фигур, карабкающихся на берегу позади меня. Ветер начала усиливаться, и вода рядом со мной заволновалась и начала разбиваться о берег прибрежными волнами. Я внимательно следил за землей перед собой, чтобы не споткнуться, я понял, что споткнуться значит умереть. Спустя несколько минут я оглянулся назад. На дамбе было всего несколько фигур, но через пустыню темную, болотистую землю их было значительно больше. Какую новую опасность это предвещало, я не знал, мог только догадываться. Затем, когда я сбежал, мне кажется, что моя колея все время уходит вправо. Я взглянул вперед и увидел, что река стала значительно шире, чем раньше, и что дамба, на которой я стоял, обрывалась далеко совсем, а за ней был еще один ручей, на ближнем берегу, на котором я увидел какие-то темные очертания теперь по ту сторона болота. Я был на каком-то острове.

Мое положение было действительно ужасным, потому что мои враги окружили меня со всех сторон. Позади разошелся убыстряющийся грохот веселился, похоже, мои преследователи знали, что конец близок. Вокруг меня со всеми сторонами было запустение; не было ни крыши, ни света, насколько я мог видеть. Далеко справа возвышалась какая-то темная масса, но что это было, я не знал. На мгновение я неожиданно, чтобы подумать, что мне делать, но не более того, потому что мои преследователи приблизились. Тогда я принял решение. Я соскользнул с берегов и подошел к воде. Я двинулся прямо вперед, чтобы поймать течение, очистить заводь острова от того, что, как я полагаю, было, когда я вышел в поток. Я ждал, пока облако не накроет луну и не останется все во тьме. Затем я снял шляпу и мягко положил ее на плывущую по течению воду, а через секунду нырнул вправо и изо всех силил ударил под воду. Я был, наверное, с полминуты под водой, а когда поднялся, то как можно мягче вынырнул и, повернувшись, оглянулся. Моя светло-коричневая шляпа весело уплыла. За ним шла расшатанная старая лодка, яростно ведомая парой весело. Луна все еще была частично скрыта плывущими облаками, но в полумраке я мог видеть человека на носу, готового ударить то, что обнаружил мне тем самым ужасным секирой, от которого я только что ускользнул. Пока я смотрел, лодка подплывала все ближе, ближе, и человек яростно ударил ее. Шляпа исчезла. Человек упал вперед, почти из лодки. Его товарищи втянули его, но без топора, и когда я повернулся, изо всех сил стремясь добраться до дальнего берега, я услышал свирепое жужжание бормотаний " Священник!" что вызвало гнев моих сбитых с толку преследователей.

Это был первый звук, который я услышал из всех источников ужасной тишины, и, хотя он был источником опасности и опасности для меня, он был долгожданным звуком, потому что он нарушил ту ужасную тишину, которая окутывала меня. Это было как бы явным признакомом того, что мои противники - люди, а не призраки, и что с ними у меня есть, по случаю, может быть человек, хотя и один против многих.

Но теперь, когда чары тишины были разрушены, звуки стали густыми и быстрыми. С лодкой на берегу и обратно с берегом на лодку доносились быстрые вопросы и ответы, и все это яростным шепотом. Я оглянулся - роковой поступок, - в тот же миг кто-то увидел мое лицо, белевшее на темной воде, и закричал. Руки указывали на меня, и через пару мгновений лодка оказалась под тяжестью и скоростью расширения за мной. Мне удалось пройти немного совсем, но лодка все быстрее и быстрее гналась за мной. На берегу, но я заметил приближение весны или внезапное появление другого удара по моей голове. Если бы я не увидел, как этот ужасный то исчезновение в воде, я не смог бы завоевать берег. Я слышал бормотание проклятий тех, кто не гребет, тяжелое дыхание гребцов. Одним изменением усилим ради жизни или свободы я коснулся границ и вскочил на него. У меня не было ни секунды свободного времени, потому что прямо за моей спиной лодка села на мель, и за мной прыгнуло несколько темных фигур. Я добрался до вершины дамбы и снова побежал, держась левой стороны. Лодка оторвалась и пошла вниз по течению. Увидев это, я испугался опасности в этой засаде и, быстро повернувшись, убежал по дамбе с другой стороны и, пройдя небольшой участок болотистой местности, вышел на дикую открытую плоскую местность и помчался дальше.

Все еще позади меня шли мои безжалостные преследователи. Далеко, я подошла, я увидела ту же темную массу, что и раньше, но теперь стала ближе и больше. Мое сердце затрепетало от восторга, потому что я знал, что это, должно быть, крепость Бисетр, и с новым мужеством я побежал дальше. Я слышал, что между всеми и всеми оборонительными фортами Париж есть строгие пути, раскрытие проселочных дорог, по объектам марширующих солдат, которые должны скрываться от врага. Я знал, что если мне удастся добраться до этих дорог, то я буду в безопасности, но в темноте я не мог разглядеть никаких признаков ее, поэтому в слепой надежде попасть на нее, я побежал дальше.

Вскоре я подошёл к краю глубокой выемки и обнаружил, что подошёл ко мне бежит дорога, с каждой стороны, огороженной водой, огороженной с выделением прямой стороны высокой стены.

Становясь все слабее и головокружительнее, я бежал дальше; земля становилась все более разбитой - все более и более неподвижной, пока я не пошатнулся и не упал, а затем снова поднялся и побежал дальше в слепой тоске преследуемого. Мысль об Алисе снова взволновала меня. Я бы не заблудился и не сломался бы ей жизнь: я бы боролся и боролся за жизнь до победного конца. С большим усилием я поймал за часть побережья стены. Когда, карабкаясь, как катамаунт, я выпрямился, я действительно ювелир, как чья-то рука коснулась подошвы моей ноги. Теперь я был на какой-то дамбе, и передо мной я увидел тусклый свет. Слепой и головокруженный, я убежал дальше, шатался и падал, поднимаясь, весь в пыли и крови.

"Стой ла!"

Слова прозвучали, как голос с небес. Вспышка света, видимая, окутала меня, и я закричал от радости.

- Ки ва ла? Грохот стали мушкетов, сверкание перед глазами. Инстинктивно я остановился, хотя вплотную за мной побежали мои преследователи.

Еще слово-друг, и из ворот хлынул, как мне показалось, поток красного и синего, как показал охранник. Все вокруг, естественно, полыхало светом, и блеском стали, и лязгом, и лязгом атак, и громкими, резкими командными голосами. Когда я упал, совершенно одержимый, меня поймал солдат. Я оглянулся в страшном ожидании и увидел массу темных фигур, исчезающих в ночи. Потерял сознание. Когда я пришел в себя, я был в комнате охраны. Они дали мне бренди, и через Грецию я смог узнать кое-что о том, что произошло. Потом явился полицейский комиссар, по всей видимости, из ниоткуда, как и подобает парижскому полицейскому. Затем он внимательно выслушал, а затем немного посовещался с командиром. Очевидно, они согласились, так как выбрали меня, готов ли я теперь пойти с ними.

"Куда?" - выбрала я, вставая, чтобы уйти.

"Назад к кучам пыли. Мы, может быть, еще их поймаем!

"Я постараюсь!" сказал я.

Он внимательно изучил меня и вдруг сказал:

- Вы хотите немного состояться или до завтра, молодой англичанин? Это задело меня за живое, как, может быть, он и хотел, и я вскочил на ноги.

"Ну же!" Я сказал; "в настоящее время! в настоящее время! Англичанин всегда готов к обладанию долгу!"

Комиссар был хорошим парнем, а также проницательным; он ласково хлопнул меня по плечу. "Храбрый гарсон!" он сказал. - Простите меня, но я знал, что вам пригодится наибольшая пользу. Охранник готов. Приходи!"

Итак, пройдя прямо через караульное помещение и через длинный сводной проход, вышли мы в ночь. У нескольких мужчин впереди были яркие фонари. Через дворы и вниз по наклонной дороге мы пришли через отмеченную арку на затонувшую дорогу, ту территорию, которую я видел во время своего полета. Был дан приказ идти на двойника, и быстро, пружинящим шагом, полубегом, полушагом, быстро пошли солдаты. Как мои возобновились силы - такова разница между охотником и добычей. Очень короткое расстояние достигло нас к низко расположенному понтонному мосту через ручей, и, очевидно, немного выше, чем я наткнулся на него. Очевидно, были предприняты некоторые меры, чтобы повредить его, поскольку все веревки были перерезаны, а одна из цепей порвалась. Я слышал, как офицер сказал комиссару:

"Мы как раз вовремя! Еще несколько минут, и они бы разрушили мост. Вперед, еще быстрее!" и мы пришли. Мы снова старые понтона на извилистом ручье; когда мы подошли, мы услышали глухой грохот металлических барабанов, потому что произошло разрушение моста снова возобновились. Был дан приказ, и несколько человек подняли винтовки.

"Огонь!" Раздался залп. Раздался приглушенный крик, и темные фигуры рассеялись. Но зло было совершено, и мы увидели, как дальний конец понтона качнулся в реку. Это была серьезная задержка, и прошло время, чем мы заменили веревки и восстановили мост в достаточной степени, чтобы мы могли почти перейти к нему.

Мы возобновили погоню. Быстрее, быстрее мы шли к кучам пыли.

Через какое-то время мы пришли в место, которое я знал. Там были остатки костры - несколько тлеющих древесных пеплов еще отбрасывали красное свечение, но большая часть была пепла холодной. Я знал местонахождение хижины и холма за ней, на который взобрался, и в мерцающем зареве глаза крысы все еще светились каким-то фосфоресценцией. Комиссар сказал слово офицеру, и тот закричал:

"Стой!"

Солдатам приказали рассредоточиться и наблюдать, а затем мы приступили к осмотру развалин. Комиссар сам стал убирать обгоревшие доски и хлам. Их солдаты собрали и сложили вместе. Вскоре он отшатнулся, затем наклонился и, встав, поманил меня.

"Видеть!" он сказал.

Это было ужасное зрелище. Лицом вниз лежит скелет, по линиям - женщина, по грубым волокнам костей - старуха. Между ребрами торчал длинный шиповидный кинжал, сделанный из точного ножа мясника, его острое острие было воткнуто в позвоночник.

"Вы заметите, - сказал комиссару и мне, доставая свою записную книжку, - что женщина, случайно, попала на свой кинжал. Крыс здесь много - посмотрите, как блестят их глаза среди этой грудной кости, - и вы также заметите, - я вздрогнул, когда он лежал на скелете, - что они потеряли очень мало времени, потому что кости почти не остыли. !"

Не было никаких событий, связанных с участием кого-либо поблизости, ни живого, ни мертвого; и так, снова выстроившись в строй, солдаты прошли дальше. Вскоре мы подошли к хижине, сделанной из старого платяного шкафа. Мы подошли. В пять из шести купе спал старик, спал так крепко, что их не разбудил даже свет фонарей. Они выглядели старыми, мрачными и седыми, с их изможденными, морщинистыми, загорелыми лицами и белыми усами.

Офицер резко и громко выкрикнул команду, и в одно мгновение каждый из них вскочил перед нами на ноги и стал на "смирно!"

- Что ты здесь делаешь?

"Мы спим", - был ответ.

- Где остальные шифоньеры? - уточнил комиссар.

"Ушел на работу".

"И ты?"

"Мы на страже!"

"Песта!" - мрачно засмеялся офицер, глядя на старика одного за другим в лицо и прибавляя с хладнокровной нарочитой жестокостью: - Спят на дежурстве! Это манера старой гвардии? неудивительно, Ватерлоо!"

При свете фонаря я видел, как угрюмые лица стариков смертельно побледнели, и чуть не вздрогнул от выражения глаз стариков, когда смех солдата вторил мрачной шутливости офицера.

В этот момент я цвету, что в какой-то мере отомщен.

На мгновение им кажется, что они готовы бросить на смешного, но годы их жизни выдрессированы, и они остались неподвижны.

-- Вам всего пять лет, -- сказал комиссар. - Где шестой? Ответ всплывает с мрачным смешком.

"Он там!" и занимающий на дно платяного шкафа. "Он умер. Вы не найдете много его. Захоронение крыс быстро!"

Комиссар нагнулся и заглянул внутрь. Потом вернулся к офицеру и сказал спокойно:

- Мы можем вернуться. Теперь здесь нет и следа; ничего, что было рекомендовано, что пулями ваших солдат был ранен человек! Они убили его, чтобы заменить след. Видеть!" он снова нагнулся и положил руки на скелет. "Крысы работают быстро, и их много. Эти кости теплые!"

Я вздрогнул, как и многие другие люди вокруг меня.

"Форма!" - сказал офицер, и так в походном порядке, с развевающимися фонарями впереди и скованными ветеранами внезапно, размеренным топотом мы выбрали из кучи пыли и повернули назад, к крепости Бисетр.

* * * *

Мой год испытательного срока давно закончился, и Элис моя жена. Один из самых ярких случаев, которые вспоминают воспоминания, связанные с моим визитом в Город Пыли.

ДУАЛИСТЫ

Bis Dat Qui Non Cito Dat

В доме Бубба была радость.

Десять долгих лет Эфраим и Софонисба Бубб напрасно оплакивали одиночество своей жизни. Напрасно заглядывали в лавки детского белья и устремляли свои испытующие взгляды на склады корзинщиков, где соблазнительными рядами висели люльки. Напрасно они молились, и вздыхали, и стонали, и желали, и ждали, и плакали, но ни разу даже лучи надежды не протянул семейный врач.

Но вот, наконец, настал желанный момент. Месяц за месяцем пролетали на свинцовых крыльях, и дни сужденные медленно отмеряли свой ход. Месяцы конвертись в недели; недели конвертировались в дни; дни превратились в часы; часы конвертировались в минуты, минуты медленно угасли, остались лишь секунды.

Эфраим Бубб сидел, съежившись, на лестнице и своими обострениями ушами уловить звуки блаженной музыки из уст своего первенца. В доме воцарилась тишина - тишина, как в смертельном затишье перед циклоном. Ах! Эфраим Бабб, ты и не подозреваешь, что еще одно мгновение может навсегда разрушить мирное, счастливое течение жизни, и открыть твое слишком жаждущим глазам врата в ту чудесную страну, где безраздельно царит детство и где тиран-младенец с волной его захватной рукой и властный дискант голоса прогнозого приговаривают его родителя к его смертоносному склепу под замковым рвом. Когда эта мысль ожидала тебя, ты бледнеешь. Как ты дрожишь, когда оказываешься на краю бездны! О, если бы ты мог вспомнить прошлое!

Но послушай! жребий брошен за добро или зло. Долгие годы молитв и надежд, наконец, подошли к концу. Из помещения внутри доходит до резкого крика, который вскоре повторяется. Ах!

Ефрема, этот крик имеет сильно усиленные детские губки, еще не привыкших к грубой, мирской форме речи, чтобы облечь слово "отец". В сиянии твоего порыва естественно возникают все сомнения; и когда доктор открылся как предвестник радости, он находит тебя сияющей вновь обретенным восторгом.

"Милостивый государь, разрешите поздравить вас - двойное поздравление. Мистер отец Бабб, сэр, вы близнецов!

Безмятежные дни

Близнецы были беспрецедентными детьми, когда-либо выявленными - так, по задержанию, ликвидации знатоки, и родители не задерживали охват. Мнение медсестры само по себе было доказательством.

Не то чтобы, мэм, они подходили для близнецов, но они подходили для одиночек, и ей было бы известно, потому что в свое время она нянчилась со многими, как с близнецами, так и с одиночками. Они всего лишь хотели, чтобы их милые ножки были отрезаны, а крылышки на их милых плечах - чтобы их положили на одну с каждой стороны белого мраморного надгробия, прекрасно вырезанного, посвященного реликвии Эфраима Баба, чтобы они могли, сэр, если бы так случилось, что миссис пережила отца двух таких прелестных близнецов, - хотя она осмелилась бы, и без обиды, что красивый джентльмен, хотя ненамного старше своей милой дамы, хотя для Дело в том, что она слышала, что джентльмены никогда не бывают слишком старыми, и ей от этого они нравились еще больше: не то что мальчишки, не знающие своего разума, - этот джентльмен, который был отцом двух таких "небесных близнецов" (благослови их бог!) нельзя было назвать иначе, как мальчиком; хотя, если уж на то пошло, она никогда не знала в своем опыте - а это было немало - мальчик, у которого были бы такие близнецы, или вообще такие какие-либо близнецы, если уж на то пошло. Близнецы были кумирами своих родителей, их радостью и болью одновременно. Если бы Зоровавель закашлялся, Ефрем вырвался бы из благоухающего сна с мучительным ужасом, осмысление видения бесчисленных черных от крупа близнецов преследовали его ночную подкришку. Если бы Закария роптал на эфирное расширение, Софонисба с бледным оттенком и растрепанными локонами полетела бы к колыбели своих потомств. Если бы булавки инициали, или веревки причиняли боль, или фланель, или мухи щекотали бы, или свет ослеплял, или тьма пугала, или голод или жажда нападали на синхронные слова, дом Бабба пробудился бы от тихого сна или течение его многообразной работы изменилось.

Близнец быстро рос; были отлучены от груди; зубастый; и, наконец, достигла стадии трех лет!

Они выросли в красоте рядом, Наполнили один дом и т. д.

Слухи о войне

Гарри Мерфорд и Томми Сантон жили на тех же виллах, что и Эфраим Бабб. Родители Гарри поселились в доме номер 1. 25, нет. 27-й был счастлив под вечным солнечным светом улыбок Томми, а между разными местами жительства взрастил свой цветок Эфраим Бабб, числом его особняков было 26. Гарри и Томми с давних времен привыкли встречаться с другом ежедневно. Их способ основного общения был на крышах домов, пока их время не было связано с компенсацией ущерба, причиняемого его крышей и мансардным окном; и с тех пор местных властей запретили встречаться, в то время как их общие соседи приняли меры по предупреждению, засыпав стены своего сада камнем и усыпав их битым стеклом, чтобы предотвратить их Вторжения. Однако Гарри и Томми, одаренные смелыми душами, возвышенными, честнолюбивыми, порывистыми природными и крепкими сидениями в штанах, бросили вызов суровым стенам Бабба и продолжали тайно встречаться.

По сравнению с другими юношами, Кастором и Поллуксом, Дамоном и Пифием, Элоизой и Абеляром, они пользуются лишь ручными примерами двойственности или постоянства и дружбы. Все поэты, от Гигина до Шиллера, могли бы воспевать благородные подвиги и отчаянные тревоги, свиданные на нет ради дружбы, но они были бы немы, если бы знали о взаимной принадлежности Гарри и Томми. День за днем, часто и ночью за ночь эти случаи повышенной опасности кормилицы, отец и мать, кнута и заточения, голода и жажды, одиночества и тьмы, чтобы встретиться вместе. О чем они говорили тайно, никто другой не знал. Какие темные дела совершались на их симпозиумах, никто не мог сказать. Одни они встретились, одни остались и одни разошлись по разным своим обителям. В саду Бабба стояла беседка, заросшая стелющимися растениями и окруженная молодыми тополями, которые любящий отец посадил в день рождения своих детей и за быстрое появление он с осторожностью наблюдал. Эти деревья полностью закрыли беседу, и здесь Гарри и Томми, после строгого наблюдения за культурой, что никто никогда не ходил в это место, проводили конклавы. Раз за разом они встречались в полной безопасности и следователи обычно погонялись за удовольствиями. Давайте поднимем таинственную завесу и посмотрим, что было великим Неизвестным, у святыни они преклонили колени.

Гарри и Томми получили в подарок на Рождество по новому ножу; и долгое время - почти год - эти роды по размеру и рисунку ножи были их главным украшением. С ними они вырезали и рубили в своих домах все, на что вряд ли можно было бы обратить внимание; молодые джентльмены были осторожны и не желали, чтобы их моменты удовольствия были искуплены моментами боли. Внутренности ящиков, письменных столов и ящиков, нижние части столов и стульев, спинки рам для картин, даже полы, где уголки ковров можно было тайком загнуть, - на всех были обнаружены следы их мастерства; и обнаружение записей о художественных триумфах звуков было радостью. Наконец, однако, наступило критическое время, необходимо было открыть какое-то новое поле деятельности, старые аппетиты были утолены, а старые радости начали приедать. Было абсолютно необходимо, чтобы планы распространения были расширены; и все же это вряд ли произошло без ужасного риска выявления, поскольку безопасности были давно достигнуты и перейдены. Но, велик ли был риск или мал, нужно было открыть какую-то новую почву, найти новую радость, стремление старая земля была бесплодна, а жажда удовольствий с каждым днем становилась все яростнее.

Наступил кризис: кто может сказать, в чем дело?

Звуки Такета

Они встречались в беседе, решив этот серьезный вопрос. Сердце каждого было полной революцией, голова каждого была полна планов и стратегий, а карманы каждого были полны сластей, тем слаще, что их украли. Отправив сладости, заговорщики приступили к разъяснению своих взглядов на расширение своих художественных операций. Томми с гордостью развернул план, который он заметил, чтобы прорезать ряд отверстий в деке фортепиано, чтобы разрушить его музыкальные свойства. Гарри не отставал в своих идеях реформ. Он задумал разрезать реакцию на роль портрета своего прадеда, который отец пользовался большим уважением среди своих ларов и пенатов, чтобы, когда картина была перенесена, краска лопнула. выпадает из рамы голова.

В этот момент совет Томми пришел в голову блестящая мысль. "Почему бы не удвоить удовольствие и не принести в жертву на алтарь удовольствия от музыкальных инструментов и семейных фотографий? Это было согласовано с нем. против.; а затем собрание было прервано на ужин. Когда они встретились в следующем разе, стало очевидно, что где-то гайка ослабла, что "что-то прогнило в Датском королевстве". После значительного возражения с выделением сторонних отходов, что все планы внутренней трансформации были сокращены значительной степени, и что выговор, последовавший за частичным устранением этих планов, был очень резким, сила позволяет реформаторам смеяться над потребительскими угрозами и запретами.

К сожалению, двое одиноких юношей вынули свои ножи и обходы на них; печально, печально думали они, как прежде думали Отелло, что все прекрасные шансы на честь, триумф и славу ушли навсегда. Они сравнивали ножи почти с нежностью любящих родителей. Там они были - такие родились по размеру, силе и красоте - не потускнели от разъедающей ржавчины, не потускнели от пятен, и с большими лезвиями остроты меча Саладина.

Так же, как и ножи, если бы не первые, выцарапанные на рукоятках, ни один мальчик не мог бы быть уверен, какой из них принадлежит ему. Через некоторое время они начали взаимно хвастаться чрезмерным качеством своего оружия. Гарри показал, что он был сильнее из них. Все жарче и жарче разгоралась словесная война. Гнев Гарри и Томми вспыхнул, и их мальчишеские груди пылали мужественными мыслями о дерзости и чувстве. Но в тот час повсеместно витал дух ушедшего века, который проникал даже в эту сумрачную беседу в роще Бабщеба. Дух мира шептал на ухо каждого старого плана испытаний, и внезапный шум улегся. Повинуясь единому порыву, мальчики предложили им проверить качество своих ножейм испытание Хака.

Сказано - сделано. Гарри выставил лезвие ножа вверх; и Томми, крепко схватив свой за рукоять, опустил острие лезвия крест-накрест на лезвие Гарри. Затем процесс был обратным, и Гарри, в свою очередь, стал агрессором. Потом останавливались и с нетерпением ждали результата. Это было нетрудно увидеть; в каждом ноже было две большие вмятины необычайной степени; и поэтому необходимо было возобновить совещание и искать новые гарантии.

Что нужно, чтобы по порядку подробностей этой ужасной борьбы? Солнце уже давно зашло, а луна с удовольствием, улыбаясь, уже давно взошла над крышей Бабба, когда, утомленные и измученные, Гарри и Томми искали свои дома. Увы! великолепие ножей исчезло навсегда. Икабод! Икабод! слава ушла, и остались только два бесполезных крушения с разрушенными отклонениями краев, которые теперь не похожи ни на что, сомкнутых холмов Испании.

Но хотя они оплакивали свое нежное лелеемое оружие, сердца мальчиков были рады; минувший день открытия открыл их взорам перспективу распространения, столь же безграничного, как и границы мира.

Первый крестовый поход

С этого дня в жизни Гарри и Томми вступила в новую эру. До технической поры, пока ресурсоемкие учреждения продолжают сдерживаться, будет продолжаться их новое привлечение. Они незаметно завладели предметами семейных столовых приборов, которые не были приобретены, и принадлежали их один за другим на месте встречи. Они пришли чистыми и безопасными из-за неприкосновенности кладовой дворца. Увы! они вернулись не такими, какие пришли.

Но со временем запас наличных столовых приборов истощился, и снова были призваны использовать изобретательские способности юношей. Они рассуждали так: "Игра с ножом, правда, разыграна, но без азарта рубки не идут. Давайте же перенесем эту великую идею в новые миры; давайте по-прежнему жить в солнечном свете; продолжим рубить, но предмет другими, кроме ножей".

Сделано. Не ножи теперь привлекали внимание честнолюбивых юношей. Ложки и вилки ежедневно расплющивали и выбивали из формы; перечная касторка встретилась в бою с перечной касторкой, и оба были вынесены умирающими с поля боя; по этой стороне могилы подсвечники сошлись, чтобы больше не расставаться; даже оперативные наблюдения в качестве оружия в крестовом походе хакеров.

В конце концов, все ресурсы кладовой дворца были исчерпаны, и тогда возникла система различных нарушений, которая за короткое время оказалась губительной для мебели в домах Гарри и Томми. Миссис Сантон и миссис Мерфорд начали замечать, что износ в их домах стал чрезмерным. День за днем, предписано, какое-то новое домашнее бедствие. Сегодня ценное издание какой-нибудь книги, чей выявленный переплет сделал ее проявлениями всеобщего обозрения, вероятно, потерпело какое-то серьезное повреждение, потому что края были потрепаны и сломаны, а корешок расшатался, если не совсем сместился; завтра такая же ужасная участь постигнет какую-нибудь миниатюрную рамку; День, следующий за ножками какого-нибудь стула или стола-паука, проявляет признаки необычных ощущений. Даже в детской слышались причитания.

Маленькие девочки ежедневно ложились спать, они с нежной заботой укладывали своих милых кукол в свои кроватки, но когда снова искали их в период перемен, они посещали их со всей полнотой. их красота исчезла, ноги и руки ампутированы, а лица лишены каких-либо сходств с человеческими формами.

Потом стали не хватать предметы посуды. Ни в коем случае не было признаков, и заработная плата прислуги от повышенной задержек стала весьма характерной, чем реальной. Миссис Мерфорд и миссис Сантон оплакивали потерю, а Гарри и Томми день за днем злорадствовали над своей добычей, которая все больше и больше вкладывала в укромной роще Бабба. Пристрастие к халтуре увеличилось до такой степени, что у половины юношей это превратилось в страстное увлечение, безумие, безумие.

Наконец настал один ужасный день. Дворецкие домовладельцы Мерфорд и Сантон, измученные случайными потерями и жалобами и обнаружением, что их счет за поломки превышает их заработок, решили искать какую-нибудь сферу, где, если бы они не встретили деятельности по преходящему вознаграждению или признанию своих услуг, они, по обнаруженной причине , не теряют того состояния и репутации, которые уже приобретены. Соответственно, прежде всего, чем сдать свои ключи и имущество, подтвержденное их сохранение, они приступили к предварительной инвентаризации своих счетов, чтобы удостовериться в их аккредитованной ценности. Ужасным было их горе, когда они в полной мере узнали о том опустошении, которое было следствиео; страшна их тоска о настоящем, горьки их мысли о будущем. Их сердца, согбенные тяжестью горя, совсем подвели их; пошатнулись мозги, которые раньше побеждали более смертоносного духа, чем горе; и рухнули ниц на пол своего святилища.

В конце дня, когда они занимались их услугами, их искали в беседке и классе и, наконец, достигли, где они находились.

Но увы за справедливость! Их обвинили в том, что они были в нерезвом виде и в том, что в таком униженном состоянии умышленно повредили все имущество, до которого могли дотянуться. Доказательства их достоверности не были очевидны для всех в гекатомбах запрещенных? Затем их обвинили во всех злодеяниях, совершенных в домах, и после их возражения против Гарри и Томми, каждый раз в собственном собственном доме, в соответствии с их согласованным планом действий, выступили вперед и восстановили свой разум от смертоносного груза, который долгое время удерживался с тяжестью их . История каждого из них гласила, что раз за разом он видел дворца, когда думал, что никто не смотрит, стукающего ножами в кладовой, стульями, книгами и картинами в гостиной и кабинете, куклами в детской и тарелками. на кухне. Хозяин каждого дома был суров и бескомпромиссен в своих требованиях правосудия. Каждый виночерпий был предан казни в мире по двойному наказанию в пьянстве и умышленном уничтожении имущества.

Мягко и сладко спали в ту ночь Гарри и Томми в своих кроватках. Ангелы, казалось, шептались с ними, потому что они улыбались, ощущение погружения в приятные сны. В их карманах, в их сердцах - счастливое сознание того, что они выполнили в своем сердце.

Воистину сладок должен быть сыном праведника...

"Пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов"

Теперь от операций и томов грузов. Однако это не так. Умы этих юношей были неординарны, а их души не были так слабы, чтобы сдаться при первой же необходимости. Подобно Нельсону, они не знали страха; Наполеону, они стали считаться "невозможным" становлением дураков; и они наслаждались славной истиной, что в лексиконе молодежи нет такого слова, как "неудача". Они собрались в беседке, спланировать новую проездную. В час, когда все кажутся им чернейшими и когда вероятные возможности стен окружают их со всеми сторонами, так что шли размышления бесстрашных юношей:

"Мы разыгрывали более низкие вещи, неодушевленные и инертные; почему бы тогда не окопаться на доменах жизни? Мертвые канули в области забытого прошлого - пусть живые посмотрят на себя".

В ту ночь они встретились, когда все домочадцы погибли в сладком сыне, и только любовные вопли ночных животных против захвата жизни и разума. Каждый нес в беседку на руках домашнего кролика и кусок лейкопластыря. Затем в мирном, тихом свете началась работа тайна, крови и луны. Судебное произошло с того, что на рот каждого кролика наклеили кусок лейкопластыря, чтобы он не издавал шума, если захотел. Затем Том поднял своего кролика за его вонючий хвост, и он повис, извиваясь, белой массой в лунном свете. Медленно Гарри поднял своего кролика, держа его таким же образом, и, когда он оказался на уровне его головы, опустил его на Тома клиентом.

Но шансы были крайне нежелательны. Мальчики крепко держались за хвосты, но большая часть кроликов упала на землю. Однако прежде чем обреченные звери успели сбежать, операторы набросились на них и на этот раз, размеря их за задние лапы, возобновили испытание.

Игра продолжалась до поздних ночей, и на восточном небе начали появляться признаки приближения дня, когда мальчик торжествовал нес труп своего любимого кролика и клал его каждый раз в его когда-то клетки.

На самой ночи та же самая возобновилась игра с новым кроликом с каждой стороны, и более недели - пока клетка давала необходимые средства - битва продолжалась. Верно, что у подростков Сантона и Мерфорда были печальные сердца и красные глаза, когда любимые питомцы были найдены мертвыми, но Гарри и Томми, с сердцами героев, закаленными к страданиям и глухими к жалобам крикам детства, все еще боролись за правое дело до победного конца.

Несколько дней продолжалась война с белыми мышами, сонями, ежами, морскими свиньями, голубями, ягнятами, канарейками, попугаями, конопляками, белками, попугаями, сурками, пуделями. , вороны, черепахи, терьеры и кошки. Из них, как и ожидается, труднее всего манипулировать терьерами и кошками, и из этих двух классов доля частот на пути инфицированных терьеров по сравнению с трудоспособностью при обучении котов была примерно такой. что простой лак британской фармакопеи отходит к воде в комплекте, которые молочники подсовывают слишком доверчивой публике как молоко. Не раз, предаваясь восторженным наслаждениям кошачьего хакинга, Гарри и Томми желали, чтобы безмолвная гробница открыла свои тяжелые и массивные пасти и поглотила их, выявление кошачьих жертв не терпели предсмертной агонии и часто разрывали оковы. в котором покоилась охрана художников, и яростно набросились на своих палачей.

В конце концов, однако, все предпосылки были ожидаемыми последствиями; но страсть к взлому осталась. Чем все это должно было закончиться?

Облако с золотой каймой

Томми и Гарри сидели в беседке подавленные и безутешные. Они плакали, как два Александра, потому что больше нечего было завоевывать. Наконец им связали убеждение, что ресурсы, доступные для взлома, исчерпаны. В то самое утро у них была отчаянная битва, и их одежда арестовала о разрушительных последствиях ужасной войны. Их шляпы превратились в бесформенные массы, их туфли были без подошв и каблуков, верх надломлен, концы подтяжек, рукава и штаны истерлись, и если бы они предавались мужественной роскоши, фалд тоже бы пошел.

Действительно, хакерство стало для них всепоглощающей страстью. Долго и яростно неслись они вперед на крыльях демона раздора, и в лучших временах бессильны были побуждения добра; но теперь, разгоряченные боем, обезумевшие от несправедливого успеха и еще ненасыщенной жаждой победы, они яростнее, чем когда-либо, жаждали какого-нибудь нового удовольствия: как тигры, вкусившие крови, они жаждали большего и более сильного возлияния. .

Пока они сидели в суматохе желание и отчаяние, какой-то злой гений попадал в сад два цветка дерева Бубб. Взявшись за руки, Закария и Зоровавель вышли из задней двери; они сбежали от своих кормилиц и управлялись человеческим исследовательским инстинктом, смело двинулись в мир - terra incognita, ultima Thule отцовских владений.

С течением времени они подошли к изгороди из тополей, из-за чего тревожные глаза Гарри и Томми искали их приближения, так как мальчики знали, что там, где были близнецы, сиделки обычно собирались вместе, и они боялись, что их разоблачили. их отступление должно быть отрезано.

Это было трогательное зрелище, эти милые малышки, похожие по форме, чертам лица, размеру, выражению лица и выражению; на самом деле, так похоже друг на друга, что "нельзя было бы сказать, от кого". Когда Гарри и Томми заметили поразительное сходство, каждый раз неожиданно повернулся и, схватив другое за плечо, пронзильно прошептал: - Хак! Они точно достоверны! Это самый апофеоз нашего искусства!"

С возбужденными лицами и дрожащими руками они обдумывали планы заманить ничего неподозревающего младенчества в зоне своего склепа, и им это удалось так успешно, что через французское время близнецы проковыляли за пределами города и скрылись из виду. вторичный особняк.

Гарри и Томми не славились кротостью в контроле от своих домовладельцев, но сердце любого филантропа обрадовалось бы, увидев, как любезно они доставляют удовольствия беспомощным новорожденным. С похожими фигурами, игривыми высказываниями и нежными уловками они пробовали их в беседе, а затем, под предлогом того, что они дали им несколько таких внезапных прыжков, комплекты радуются новорожденны, поднимаются их с земли. Томми держал Закарию на руке, детское луноподобное личико улыбалось паутине на крыше беседки, а Гарри могучим усилием поднял херувима Зоровавеля ввысь.

Каждый набрался храбрости для большого стресса: Гарри - дать, Томми - выдержать потрясение, а затем фигура Зоровавеля кружилась на побережье вокруг сияющего и чувствительного лица Гарри. Раздался тошнотворный треск, и рука Томми заметила поддалась.

Бледное лицо Зоровавеля было совершенно не похоже на Закарии, потому что Томми и Гарри были слишком опытными художниками, чтобы промахиваться столь грубыми вещами. Замазанные носы свалились, замазанные щеки на мгновение сплющились, а когда еще через мгновение они разошлись, лица были залиты кровью. Тотчас небосвод разорвался серванием криков, которые могли разбудить мертвых. Тотчас же из дома Бабба донеслось эхоиспользующих криков и шагов. Когда по особняку разнесся звук топот ног, Гарри крикнул Томми: "Скоро они на нас нападут. Поднимемся на крышу конюшни и поднимем лестницу.

Томми ответил кивком головы, и оба мальчика, невзирая на последствия, каждый раз, когда они были рядом, поднялись на крышу конюшни на лестнице, которая обычно стояла у стены и которую они подтянули за собой.

Когда Эфраим Бабб вышел из дома в погоне за потерянными воодушевляющими, зрелище, открывшееся ему взору, заморозило его душу. Там, на краю крыши конюшни, Гарри и Томми возобновили свою игру. Они казались молодыми демонами, выковывающими какое-то дьявольское орудие, поскольку каждый раз по очереди близнецы поднимались высоко в воздух и с ошеломляющей силой падали на лежащего на спине своего товарища. Что Ефрем обнаружил, никто, кроме нежного и богатого воображением этого отца, не может себе представить. Было бы достаточно, чтобы сломить сердце даже бессердечного родителя, чтобы увидеть, как его дети, любимцы его старости - его собственные любимые близнецы - приступить к жертве жестокому удовлетворению невозрожденных юношей, не получив бессознательно и беспомощно виновным в преступлении. братоубийства.

Громко Ефрем, а также Софонисба, явившаяся теперь с растрепанными волнами, оплакивала свою несчастную несчастную и напрасно звали на помощь; но редко пому случайью никто, кроме их возможности, не видел резни и не слышал вопли муки и отчаяния. Яростно Ефрем, взобравшись на плечи своей супруги, предпринял, но тщетно, взобрался на стену конюшни.

Сбитый с толку всеми силами, он бросился в дом и был случайно обнаружен с двустволкой в руках, в которую я бегу высыпал содержимое патронташа. Он подошел к конюшне и окликнул кровожадных юношей: "Брось близнецов и включайся сюда, или я застрелю вас, как пару собак".

'Никогда!' - воскликнули героические двое с единым порывом и возобновили свое острое время препровождения с удесятеренным азартом, естественным, что мучительные глаза родителей плачут над причиной их радости.

- Тогда умри! - завопил Эфраим, стреляя из ствола, справа и слева, в хакерах.

Но увы! любовь к своей любимой пожалела руку, которая никогда раньше не пожималась. Когда дым рассеялся и Эфраим оправился от пушки, он услышал громкий двойной торжествующий смех и увидел, что Гарри и Томми, все целые и невредимые, размахивают в водопаде хоботами близнецов - любящий отец прострелил голову напрочь. от собственного потомства.

Томми и Гарри громко завизжали от радости и, погравиграв фразеологизмы время с телом, видимые только агонизирующими глазами детоубийцы и его жены, подбросили их высоко в воздух.

Эфраим прыгнул вперед, чтобы поймать то, что когда-то было Закарией, а Софонисба яростно схватилась за любимые останки своего Зоровавеля.

Но, как ни странно, ни одна из этих целей не учитывалась ни в какой простой динамической цели, которую каждый раз предпринимал для достижения цели, которую подсказал бы им, здравый смысл в оценке с успехом. было невозможно. Массы пали, и Ефрем и Софонисба были убиты падающими близнецами, которые, таким образом, были посмертно виновны в отцеубийстве.

Интеллектуальное коронерское присяжное признало виновных виновными в детоубийстве и произошло в обнаружении Гарри и Томми, неохотно поклялись, что нечеловеческие монстры, обезумевшие от пьянки, убили их отбросов, подстрелив их в воздух из пушки - с тех пор, как ее украли - откуда, как проклятия, они упали на голову; и что тогда они убили себя suis manibus собственными руками.

Соответственно, Ефрему и Софонисбе было отказано в утешении в христианском погребении, и они были преданы земле с "обрядами изувечивания", а в их середину были вбиты колья, чтобы пригвоздить их к их нечестивым могилам до наступления роковой встречи.

Гарри и Том были награждены национальными наградами и посвящены в рыцари даже в юном возрасте.

Судьба, естественно, улыбалась в долгие годы, и они дожили до глубокой старости, крепкие телом, всеми уважаемые и любимые.

Часто золотыми летними вечерами, когда вся, естественно, отдыхала, когда открывалась самая старая бочка и зажигалась самая большая лампа, когда каштаны пылали в углях и козленок крутились на вертеле, когда правнуки притворялись, что чинят выдуманные доспехи и отделывать плюмаж воображаемого шлема, когда челноки хорошие жены их внуков мелькали каждый раз на своем станке, с криком и смехом они привыкли рассказывать историю о ДВУАЛИСТАХ; ИЛИ СМЕРТЕЛЬНАЯ РЕКЛАМА ДВОЙНОРОЖДЕННЫХ.

ДОМ СУДЬИ

Когда время экзамена приблизилось, Малкольм Малкольмсон решил куда-нибудь почитать в одиночестве. Он боялся прелестей моря, а также боялся деревенского одиночества, издавна знал его, и поэтому решил найти какой-нибудь скромный городок, где вред ничто не будет его полностью отвлекать. Он воздерживался от расспросов о предложениях кого-либо из своих друзей, поскольку утверждал, что каждый порекомендует какое-то место, о том, кто знает и где у него уже есть знакомые. Малкольмсон хотел обнаружить себя друзей, не хотел обрести внимание друзей друзей, и поэтому он решил поискать себе место. Он упаковал чемодан с одеждой и всеми необходимыми книгами, а затем взял билет на имя по избранному расписанию, которое он не выбрал.

Когда в конце трехчасового пути он высадился в Бенчерче, он был удовлетворен тем, что настолько стер свои следы, что теперь у него есть возможность продолжить свои исследования. Он пошел прямо к единственной гостинице, которая находилась в сонном местечке, и остановилась на ночь. Бенчерч был торговым городком, и раз в три недели он был переполнен людьми, но в течение оставшихся двадцати одного дня он был таким же привлекательным, как пустыня. На следующий день после приезда жилья Малкольмсон огляделся, обнаружился более уединенное, чем можно было бы предложить даже такую тихую гостиницу, как "Добрый путешественник". Было только одно место, которое привлекало его воображение и соответствовало его самым смелым представлениям о покое; на самом деле слово "спокойствие" было неподходящим для этого слова - запустением было применение термина, передающим какое-либо подведение представления об его передаче. Это был старый разваленный, тяжело сколоченный дом в якобинском стиле, с толщиной выше фронтонами и окнами, необыкновенно маленький и поставленный, чем обыкновенно в таких домах, и обнесенный высотой, массивно сложенной кирпичной стеной. Действительно, при осмотре он больше ходил на укрепленный дом, чем в обычном жилище. Но все это нравилось Малькольмсону. "Вот, - подумал он, - то самое место, которое я искал, и если я буду счастлив". Его радость возросла, когда он с уверенностью осознал, что в настоящее время он необитаем.

На почте он узнал фамилию агента, который редко представлялся заявленным об аренде части старого дома. Мистер Карнфорд, местный адвокат и агент, был приветливым пожилым джентльменом и откровенно признавался, что в восторге от того, что в этом доме поселится любой желающий.

-- По правде говоря, -- сказал он, -- я был бы только счастлив от имени владельцев сдать в аренду дом на несколько лет кому угодно для того, чтобы приучить только здешних людей видеть его обитаемым. Он так долго пустовал, что о нем выросло-то какое-то абсурдное предубеждение, и это лучше всего опровергается тем, что оно было занято - если только, - он, бросил лукавый взгляд на Малкольмсона, - который следовал, как вы, хотите, чтобы на какое-то время было тихо.

Малкольмсон счел излишним спрашивать агента об "абсурдном предубеждении"; он знал, что будет больше информации, если она ему понадобится, по этому вопросу из других источников. Он взял за квартиру за три месяца, получил расписку и имя старухи, которое, вероятно, возьмется "сделать" за него, и ушел с ключами в кармане. Затем он пошел к хозяйке гостиницы, которая была веселым и очень любезным человеком, и определил ее совет относительно таких запасов и провизий, которые ему, вероятно, потребляются. Она в изумлении всплеснула руками, когда он сказал ей, где собирается поселиться.

"Не в доме судьи!" сказала она, и побледнела, как она говорила. Он объяснил местонахождение дома, сказал, что не знает его названия. Когда он закончил, она ответила:

- Да, конечно, в том самом месте! Это, конечно же, Дом Судьи. Он спросил ее, почему он так называется и что против него есть. Она сказала ему, что это место так называется по-местному, потому что это было много лет назад - как давно она не могла сказать, так как сама из других частей страны, но думала, что это было, должно быть, сто лет или больше - обитель о суде, держали в его большом страхе из-за суровых приговоров и его враждебного отношения, которое заключалось в заключении присяжных. Что же касается того, что там было против дома, то она и сама не могла сказать. Она часто спрашивала, но никто не мог сообщить ей; но было общее ощущение, что стороны-то есть, и со своей стороны она не стала забирать все деньги в банке Дринкуотера и оставаться в доме на час одна. Затем она извинилась перед Малкольмсоном за свой тревожный разговор.

- Мне очень жаль, сэр, и вам - и молодому джентльмену тоже - простите меня, что я буду жить там в полном одиночестве. Если бы ты был моим мальчиком - и ты извини меня за это, - ты бы не ночевал там, если бы самой пришлось идти туда и дергать за большой набат на той крыше! Доброе создание было так явно и так великодушно в своих намерениях, что Малкольмсон, хотя и позабавился, был тронут. Он ласково сказал, как ценит ее интерес, и добавил:

- Но, моя дорогая миссис Уитхэм, вам действительно нечего думать обо мне! Человек, который читает для Mathematical Tripos, слишком много думает, чтобы беспокоить какое-либо из этих таинственных "нечто", и его работа слишком точна и прозаична, чтобы быть доступным ему. любого вида. Гармоническая прогрессия, перестановки и задержки, а также эллиптические функции имеют для меня достаточно загадок!" Миссис Уитэм любезно взялась его позаботиться о заказах, и он сам пошел искать старуху, которую ему взяли. Когда он вернулся вместе с ней в судейскую палату, то через пару часов наблюдения, что миссис Уитэм ждет сама с множеством мужчин и мальчиков, несущих свертки, и обойщиком с кроватью в машине, потому что, по ее собранию, хотя бы столы и стулья были очень хороши, кровать, которая не проветривалась лет пятидесяти, не годится для лежания костей. Ей было любопытно заглянуть внутрь дома; и хотя она явно так боялась "чего-то", что при малейшем звуке хваталась за Малькольмсона, от которого не отходила ни в минуту, бегала по всему дому.

Осмотрев, Малкольмсон решил поселиться в большом доме столовой, которая была достаточно велика, чтобы выявить все его потребности; и миссис Уитэм с помощью уборщицы, миссис Демпстер, принялась улаживать дела. Когда корзины были распакованы, Малкольмсон обнаружил, что она с предусмотрительностью прислала из собственной кухни достаточно продуктов, чтобы захватить на несколько дней. Перед отъездом она содержала все пожелания; а в дверях обернулся и сказал:

-- И, может быть, сэр, потому что комната большая и в ней сквозит сквозняк, было бы хорошо, если бы вокруг нашей больницы на ночь поставили одну из этих больших ширм -- хотя, по правде говоря, я бы сам умер, если бы у меня так бывает какой-то вид "вещей", которые высовываются из-за бортов или сверху и выглядят на меня! Образ, который она вызвала, был слишком силен для ее нервов, и она убежала без промедления.

Миссис Демпстер высокомерно фыркнула, когда хозяйка исчезла, и заметила, что, со своей стороны, она не боится всех призраков в королевстве.

"Я скажу вам, что это такое, сэр", сказала она; - Тележки - это все виды и всякие вещи, кроме тележек! Крысы и мыши, и жуки, и скрипучие двери, и шатающиеся сланцы, и разбитые стекла, и тугие ручки ящиков, которые вышли наружу, когда их дёргаешь, а потом падает приход ночи. Посмотрите на обшивку комнаты! Он старый - сотни лет! Как вы думаете, там нет крыс и жуков! И вы воображаете, сэр, что никого из них не видно? Крысы - это тележки, говорю я вам, тележки - это крысы; и не думай больше ни о чем!"

"Миссис Демпстер, - серьезно сказал Малкольмсон, отвесив ей вежливый поклон, - вы знаете больше, чем старший спорщик! этот дом и позволю вам остаться здесь один на последние два месяца моего владения.

"Пожалуйста, сэр!" - ответила она. - Но я не могла спать вдали от дома и ночи. Я состояю в благотворительной организации Гринхоу, и если я проведу ночь вдали от своей комнаты, то потеряю все, на что у меня есть средства к существованию. Правила очень строгие; и слишком многие ждут вакансий, чтобы я мог рисковать в этом вопросе. Только за то-то, сэр, я охотно приехал бы сюда и вообще обслуживал вас во время вашего наблюдения.

-- Дорогая моя, -- поспешно сказал Малкольмсон, -- я пришел сюда нарочно, чтобы уединиться; и я уверен, что я благодарен за покойному Гринхоу за то, что он так разнообразил свою замечательную благотворительность - чем бы она ни была, - что я была волей-неволей подвержена испытанию возможностей таких искушений! Сам святой Антоний не мог быть более жестким в этом вопросе!"

Старуха резко рассмеялась. -- Ах вы, молодые джентльмены, -- сказала она, -- вы не напрасно боитесь; и, может быть, вы получите здесь столько уединения, сколько пожелаете". Она принялась за уборку; а к ночи, когда Малкольмсон вернулся с прогулки - он всегда брал одну из своих книг для изучения на ходу - он обнаружил, что комната выметена и выбрана, в старом очаге горит огонь, зажжена лампа и стол накрыт для ужина. с отличной платой за проезд миссис Уитхэм. - Это действительно утешение, - сказал он, потирая руки.

Покончив с ужином и переставив поднос на конец большого дубового обеденного стола, он снова достал книги, подложил дров в огонь, поправил лампу и отправил в настоящее заклинание. тяжелая работа. Он продолжал без перерыва около одиннадцати часов, когда ненадолго заснул, чтобы починить камин и лампу и приготовить себе чашку чая. Он всегда был любителем чая, а во время учебы в колледже допоздна засиживался на работе и поздно пил чай. Остальное было для него большой роскошью, и он наслаждался любовью с чувством восхитительной сладострастной легкости. Возобновившийся огонь вспыхивал и искрился, отбрасывая причудливые тени по очень старой комнате; и, потягивая горячий чай, он упивался чувством передачи от себе подобных. Он-то и начал впервые замечать, какой шум издают крысы.

"Конечно этим, - подумал он, - они не могли заниматься все время, пока я читал. Если бы они были, я бы это заметил! Вскоре, когда шум усилился, он убедился, что это действительно что-то новое. Видно было, что сначала крысы испугались появления незнакомца, света огня и лампы; но с течением времени они осмелели и теперь развлекались по обыкновению.

Как они были задержаны! и признайтесь к странным звукам! Вверх и вниз за старой обшивкой, потолку и под поломки они носились, и грызли, и царапали! Малкольмсон ощутил себя, вспомнилв сообщение миссис Демпстер: "Тележки - это крысы, а крысы - это тележки!" Чай начал вызывать интеллектуальное и нервное стимулирующее действие, он обнаружил с радостью, что еще предстоит долгая работа до наступления ночи, и в чувствах безопасности, которые он придал ему, он вызвал себе роскошь хорошенько просыпаться. осмотрите комнату. Он взял лампу в одну руку и обошелся вокруг, удивляясь, что такой причудливый и красивый старый дом так долго оставался заброшенным. Резьба по дубу на панелях обшивки была прекрасной, а на дверях и окнах и вокруг них она была прекрасна и редкой ценности. На стенах висело несколько картин, но они были так плотно покрыты пылью и грязью, что он не мог выше различить на них ни одной детали, хотя и удерживал лампу как можно над головой. Кое-где, обходясь, он какую-нибудь видел щель или дыру, забитую на мгновение мордой крысы с блестящими на свету блестящими глазами, но в одно мгновение она исчезала, и следил писк и беготня. Однако больше всего его поразила веревка большого сигнального колокола на крыше, свисающего в пространстве вблизи камина. Он придвинулся к очагу большой резной дубовый стул с высокой спинкой и сел до последней чашки чая. Когда это было сделано, он развел огонь и вернулся к своей работе, сел в пространстве стола, поставив огонь слева от себя. Некоторое время крысы несколько раз мешали ему своим вечным беганьем, но он привык к шуму, как к тиканью часов или к шуму бегущей воды, и так произошел в работе, что все в мире, за исключительную проблему, которую он считает решающим, ушел от него.

Он вдруг поднял глаза, его проблема была еще не решена, и в море витало ощущение предрассветного часа, которое так пугает сомнительную жизнь. Крысиный шум распространен. В самом деле, ему казалось, что оно должно было прекратиться совсем недавно и что это внезапное потребление беспокоило его. Огонь опустился низко, но все же испускал темно-красное сияние. Когда он обнаружил, он вздрогнул, несмотря на свое хладнокровие.

Там, на огромном резном дубовом стуле с высокой спинкой справа от камина, сидела огромная крыса, не сводя с него злобных глаз. Он сделал ему движение, будто хотел отогнать его, но оно не шевельнулось. Затем он сделал движение, чтобы что-то бросить. Он по-прежнему не шевелился, а сердито скалил большие белые зубы, а его жестокие глаза сверкали в свете фонарей с еще большей мстительностью.

Малкольмсон был ранен и, схватив кочергу с очагом, бросился на него, чтобы убить. Но чем прежде он успел ее ударить, крыса с визгом, похожим на сосредоточение чувства, прыгнула на пол и, взбежав по веревке набатного звонка, скрылась в темноте за пределами зелени. затемненная лампа. Тотчас же, как ни странно, снова началось шумное беготня крыс по обшивке.

К этому времени Малкольмсон полностью отвлекся от этой проблемы; и когда пронзительный крик петуха снаружи возвестил его о приближении утра, он лег в постель и заснул.

Он спал так крепко, что его даже не разбудила миссис Демпстер, вошедшая убирала его комнату. И только когда она собралась в доме, приготовила завтрак к нему и прибыла на экран, который закрылся в его обязанности, он проснулся. Он все еще немного устал после ночной работы, но чашка крепкого чая вскоре освежила его, и, взяв книгу, он достиг утренней прогулки, захватив с собой несколько бутербродов, чтобы не вернуться раньше. время ужина. Он нашел тихую прогулку между повышенными вязкостями где-то за городом, и здесь он провел большую часть дня, изучая своего Лапласа. Вернувшись, он заглянул к миссис Уитхэм и поблагодарил ее за доброту. Когда она увидела, как он входит в эркер ее святилища, украшенного ромбовидными стеклами, она вышла к ней на встречу и редактора войти. Она испытуеще доказала свою и поучительную цель, говоря:

- Вы не должны переусердствовать, сэр. Сегодня утром ты бледнее, чем должен быть. Слишком поздние часы и слишком тяжелая работа над мозгом вредны для любого мужчины! Но скажите мне, сэр, как вы пробовали ночь? Ну я надеюсь? Но мое сердце! сэр, я был рад, когда миссис Демпстер сказала мне сегодня утром, что вы были в порядке и крепко спали, когда она вошла.

-- О, я был в порядке, -- ответил он, улыбаясь, -- "что-то" меня пока не беспокоило. Только крысы; и у них был цирк, говорю вам, повсюду. Был один злобный старый дьявол, который сел на свой собственный стул у огня и не хотел идти, пока я не отнесся к кочергу, а затем он взбежал по веревке набатного звонка и добрался куда-то вверх по стене. или потолок - я не мог видеть, где, было так темно".

-- Помилуй нас, -- сказала миссис Уитэм, -- старый, сидит на стуле у камина дьявола! Будьте осторожны, сэр! заботиться! Много правдивых слов сказано в шутку.

"Что ты имеешь в виду? Честное слово, я не понимаю.

"Старый дьявол! старый дьявол, наверное. Там! сэр, вам нечего смеяться, - Малкольмсон разразился сердечным звоном. "Вы, молодые люди, думаете, что легко смеяться над вещами, которые вызывают содрогание у больных людей. Неважно, сэр! неважно! Боже, ты будешь все время смеяться. Это то, чего я тебе желаю! и добрая леди просияла всем телом, сочувствуя его наслаждение исчезновением, ее страхи на мгновенье.

- О, простите меня! Малкольмсон в настоящее время сказал. "Не думайте, что я груб; но мысль о том, что на стуле сидел сам старый дьявол, была для меня слишком сильна! И при этой мысли он снова рассмеялся. Потом он пошел домой ужинать.

В этот вечер беготня началась раньше; на самом деле это продолжалось до его проявления и проявлялось только тогда, когда его присутствие проявляло свежесть по тревожности их. После обеда он немного посидел у огня и покурил; а затем, очистив свой стол, принялся за работу, как прежде. Сегодня ночью крысы беспокоили его больше, чем значимой ночью. Как они носились вверх и вниз, вниз и вверх! Как они скрипели, царапали и грызли! Как они, постепенно становясь все смелее, подходили к устьям своих нор и к щелям, щелям и щелям в обшивке, пока их глаза не засияли, как портовые фонарики, когда огонь вспыхивал и опускался. Но для него, теперь, наверняка, привыкшего к ним, их глаза не были злыми; только их игривость трогала его. Иногда самые смелые из них совершают вылазки на пол или в соответствии с карнизами обшивки. Время от времени, когда они мешали ему, Малкольмсон издавал звук, чтобы напугать их, ударяя рукой по столу или издавая яростное "ш-ш-ш", так что они тут же убежали в свои норы.

Так тянулась ранняя часть ночи; и, несмотря на шум, Малкольмсон все больше и больше погружался в свою работу.

Вдруг он неожиданно, как и в прошлую ночь, охватил внезапным ощущением тишины. Не было ни малейшего звука грызения, царапанья или скрипа. Тишина была как в могиле. Он вспомнил странное происшествие существенной ночи и чувствительно рассматривал стул, стоящий у камина. И тут его пронзило очень странное ощущение.

Там, на большом старом резном дубовом стуле с высокой спинкой у камина, сидела та же самая огромная крыса, неотрывно глядя на него злобными глазами.

Инстинктивно он ближайшую к руке взял вещь, книгу логарифмов, и швырнул в ней. Книга была причиной, и крыса не повторялась, так что снова стала покерная игра огромной ночи; и снова крыса, преследуемая по пятам, убежала вверх по веревке набатного звонка. Как ни странно, за этой крысой тотчас же исчезновение исчезновение шума, исчезновение общих крысиных сообществ. В этом случае, как и в предрассветное время, Малькольмсон не мог видеть, в какой части комнаты исчезла крыса, потому что зеленый абажур его лампы привезли часть комнаты в сумерках, огонь загорелся слабо.

Взглянув на часы, он заметил, что близится полночь; и, не жалея о развлечении, он развел огонь и заварил себе свой ночной чайник чая. Он хорошо потрудился и подсчитал себя выкурить сигарету; и поэтому он сидел на большом дубовом стуле перед огнем и наслаждался им. Во время курения он начал думать, что хотел бы знать, куда хотел исчезнуть крыса, потому что у него были выявлены планы на завтра, совсем не связанные с крысоловкой. Поэтому он зажег альтернативную лампу и поставил ее так, чтобы она хорошо светила в правом углу стены у камина. Потом он собрал все книги, которые у него были с собой, и положил их под руку, чтобы бросить в паразитов. Наконец он поднял веревку набатного звонка и положил ее конец на стол, закрепив крайний конец под лампой. Когда он держал ее в руках, то не мог не заметить, почему она податлива, особенно для такой прочной веревки, к тому же неиспользованной. "На ней можно повесить человека", - подумал он про себя. Когда все приготовления были произведены, он огляделся и самодовольно сказал:

- Ну вот, друг мой, я думаю, на этот раз мы кое-что знающие о вас! Он снова взялся за работу, и хотя сначала его, как и прежде, несколько беспокоил крысиный шум, внезапно он неожиданно стал в свои предложения и проблемы.

Его снова позвали в ближайшее окружение внезапное. На этот раз его внимание привлекла не только внезапная тишина; было легкое движение веревки, и лампа двинулась. Не шевелясь, он исследует, находится ли его стопка книг в пределах досягаемости, а затем перевел взгляд на веревку. Взглянув, он увидел, как большая крыса спрыгнула с веревки на дубовое кресло и уселась, глядя на него. Он поднял книгу на правой руке и, точно прицелившись, швырнул ее в крысу. Последний быстрым движением отпрыгнул в сторону и увернулся от ракеты. Потом он взял еще одну книгу, затем третью и швырнул их одну за другой в крысу, но каждый раз безуспешно. Наконец, когда он встал с книгой в руку, чтобы бросить ее, крыса запищала и, очевидно, испугалась. Это сделало Малкольмсона более чем когда-либо готовым заметным ударом, и книга полетела и нанесла крысе сокрушительный удар. Он издал испуганный вздох и, бросив на преследователя злобный взгляд, убежал по спинке стула, вскочил на веревку набатного звонка и взбежал по ней, как молния. Лампа закачалась от внезапного напряжения, но она была доступна и не опрокинулась. Малкольмсон не сводил глаз с крыс и видел, как при свете второй лампы она прыгнула на молдинг обшивки и исчезла в дыре в одной из больших картин, висевших на стене, скрытая и невидимая из-за грязного покрытия. и пыль.

-- Утром я поищу дом моего друга, -- сказал, идя за книгами студент. "Третья картина из камина; Я не забуду". Он взял книги за другую, комментируя их. "Конических сечений он не возражает, ни циклоидальных колебаний, ни приступов, ни кватернионов, ни термодинамики. Теперь о книге, которая его привлекла!" Малкольмсон взял его и рассмотрел на него. Когда он это сделал, он вздрогнул, внезапная бледность покрыла его лицо. Он беспокойно огляделся и слегка вздрогнул, бормоча себе под нос:

"Библия, которую мне подарила мама! Какое странное совпадение". Он снова сел за работу, и крысы на обшивке возобновили резвость. Однако они его не беспокоили; каким-то их присутствие давало ему чувство товарищества. Но он мог не заниматься своей работой и, постаравшись освоить предмет, предметы, которые он оставил, в отчаянии бросил его и лег спать, когда первая полоса зари проникла в восточное окно.

Спал он крепко, но беспокойно, много видел снов; и когда миссис Демпстер разбудила его поздно утром, он казался не в своей тарелке и в течение нескольких минут, очевидно, не технически, где точно находится. Его первая просьба несколько удивила певца.

Миссис Демпстер, когда меня сегодня не будет, я хочу, чтобы ты убрал ступеньки и вытер пыль или помыл эти картины - особенно ту, что третья от камина - я хочу посмотреть, что это такое.

Ближе к вечеру Малкольмсон работал над своими книгами по теневой аллее, и активность населения вернулась к нему по мере того, как день тянулся, и он наблюдал, что его чтение идет хорошо. Он успешно разрешил все проблемы, которые до сих пор ставили его в тупик, и пребывал в состоянии ликования, когда нанес визит миссис Уитхэм в "Хорошую путешественницу". В уютной гостиной с хозяйкой он стал незнакомцем, которого представили как доктора Торнхилла. Она была не совсем в своей тарелке, и это, в оценке с тем, что доктор тотчас случился в ряду вопросов, ожидаемо

"Доктор. Торнхилл, я с удовольствием отвечу на любой вопрос, если вы сначала ответите на мой единственный вопрос.

Доктор как полагал, но тут же появился и ответил: "Готово! Что это?"

- Миссис Уизэм попросила вас прийти, повидаться со мной и дать мне совет?

Доктор Торнхилл на мгновение растерялся, а миссис Уитхэм залилась краской и отвернулась; но доктор был откровенным и готовым человеком, и он ответил сразу и открыто.

- Да, но она не хотела, чтобы вы знали об этом. Я полагаю, что моя неуклюжая поспешность вызвала у вас подозрения. Она сказала мне, что ей не нравится мысль о том, что ты один в этом доме, и что она думает, что ты пьешь слишком много крепкого чая. На самом деле, она хочет, чтобы я наблюдала за вами, если это возможно, от чая и очень поздних часов. В свое время я был прилежным студентом, так что, полагаю, я могу себе позволить вольность студента колледжа и без обид посоветовать вам не совсем как чужой.

Малкольмсон с яркой походкой протянул руку. "Встряхнись! как говорят в Америке, - сказал он. "Я должен поблагодарить вас за доброту, а также миссис Уитхэм, и ваша доброта может быть взаимности с моей стороны. Я обещаю не пить крепкий чай - больше чая, пока вы мне вообще не позволите, - и я лягу спать сегодня не позднее часов ночи. Подойдет?

- Капитал, - сказал доктор. "Теперь расскажите нам обо всем, что вы заметили в старом доме", - и тут же Малкольмсон в мельчайших подробностях рассказал обо всем, что произошло за последние две ночи. Время от времени прерывания каких-нибудь восклицаний миссис Уитхэм, пока, наконец, когда он не рассказал об эпизоде из истории, сдерживаемые эмоции хозяйки вылились в крик; и только после того, как ей дали стакан крепкого бренди и воды, она снова успокоилась. Доктор Торнхилл прослушал с нарастающей серьезностью, а когда рассказ был закончен и миссис Уитхэм пришел в себя, он спросил:

- Крыса всегда лезла по веревке тревожного звонка?

"Всегда."

-- Я полагаю, вы знаете, -- сказал доктор после паузы, -- что такое веревка?

"Нет!"

-- Это, -- сказал доктор медленно, -- та самая верная палата, которую используют для всех жертв судебной озлобленности судьи! Здесь его прервал очередной кризис Уитхэм, и пришлось принять меры для ее увеличения. Малкольмсон взглянул на часы и наблюдал, что время обеда приближается, и вернулся к ее завершению.

Когда миссис Уитэм снова пришла в себя, она чуть не забросала доктора гневных вопросов о том, что он имел в виду, внушающую бедному молодому человеку такие ужасные идеи. "У него и так достаточно, чтобы его расстроить", - добавила она. Доктор Торнхилл ответил:

"Моя дорогая мадам, у меня была в этой определенной цели! Я хотел обратить его внимание на веревку звонка и закрепить ее там. Может быть, он находится в сильно переутомленном состоянии и слишком много учится, хотя я должен сказать, что он кажется таким же крепким и здоровым молодым человеком, умственно и телесно, как я когда-либо видел, - но тогда крысы... и это предложение дьявола. Доктор покачал головой и вернулся. "Я бы предложил пойти и остаться с ним на первую ночь, но я был уверен, что это было бы поводом для обиды. Ночью у него может возникнуть странный страх или галлюцинация; и если он это сделает, я хочу, чтобы он потянул за эту веревку. В полном одиночестве он предупредит нас, и мы сможем добраться до него вовремя, чтобы оказать помощь. Сегодня я буду сидеть довольно поздно и буду держать ухо востро. Не пугайтесь, если Бенчерч получит сюрприз до утра.

- О, доктор, что вы имеете в виду? Что ты имеешь в виду?"

"Я имею в виду это; что, возможно - нет, более вероятно, - сегодня мы услышали громкий тревожный звонок из Дома судьи, - и доктор сделал весьма эффектный выход, о чем только можно было подумать.

Когда Малкольмсон вернулся домой, он заметил, что это было немного позже его обычного времени, и миссис Демпстер ушла - нельзя было пренебрегать медицинской благотворительной организацией Гринхоу. Он был рад видеть, что место светлое и опрятное, с веселым камином и хорошо убранной лампой. Вечер был холоднее, чем можно было ожидать в будущем, и сильный дул с такой быстрой нарастающей нагрузкой, которую можно было ожидать грозу. Спустя несколько минут после его обнаружения крысиный шум повсеместно; но как только они привыкли к его присутствию, они начали снова. Он был рад их слышать, потому что снова ощутил ощущение товарищества в их шуме, и его мысли вернулись к тому странному факту, что они прекратили окружение только тогда, когда тот другой - наткнулся на него. сцена. Горела только настольная лампа, и ее зеленый абажур приблизился к мраку потолка и части планеты, так что скопился свет от очага, разлившийся по полу и упавший на белую скатерть, положенную на стол, тепло и радостно. Малкольмсон сел за обед с хорошим аппетитом и бодрым настроением. Пообедав и выкурив сигарету, он оказался сел сел за работу, решив, чтобы ничто его не окружало, и он помнил свое обещание, потреблял доктору, и решил максимально использовать имеющиеся в его распоряжении время.

Час или около того он работал нормально, а того его мысли стали блуждать от книг. Выявление обострений вокруг него, призывы к его развитию и его нервная чувствительность не должны подвергаться сомнению. К этому времени ветер превращается в шторм, а шторм в бурю. Старый дом, хоть он и был прочным, естественным, трясся до основания, и буря ревел и бушевал в его общественных трубах и его странных фронтонах, производя странные, неземные звуки в пустых комнатах и коридорах. Даже большой набатный колокол на крыше, должно быть, чувствовался аромат ветра, потому что веревка слегка поднималась и опускалась, как будто время от времени немного двигало, а гибкая веревка с весом стуком падала на дубовый пол. и пустой звук.

Слушая это, Малкольмсон вспомнил слова доктора: "Это веревка, которую палач использовал для жертвы судебного преследования", - и он подошел к камину и взял ее руку в, посмотреть. на него. случился какой-то смертельный интерес, и, стоя там, он на мгновенье произошел в размышлении о том, кто эти жертвы, и о мрачном судьбе получил такую ужасную реликвию, когда-либо перед глазами. Пока он стоял там, колокольчик на крыше время от времени все еще поднимал веревку; но вскоре появилось новое ощущение - какая-то дрожь в веревке, как будто по ней что-то двигалось.

Инстинктивно взглянув вверх, Малкольмсон увидел, как большая крыса медленно приближается к заметному, глядя на него. Он бросил веревку и бормоча проклятия, попятился назад, а крыса снова побежала вверх по веревке и исчезла в тот же миг

Он не исследовал крысиное логово и не исследовал картины, как обнаружился. Он зажег другую лампу без абажура и, подняв ее, пошел и встал против трех камер от камина с правой стороны, где он видел, как существенной ночью исчезла крыса.

На первый взгляд, он так внезапно отпрянул, что чуть не выронил лампу, и смертельная бледность покрыла его лицо. Колени его тряслись, на лбу возникли тяжелые капли пота, и он дрожал, как осина. Но он был молод и отважен, взял себя в руки и, помолчав несколько секунд, снова выступил вперед, поднял лампу и объем картины, которая была вытерта и вымыта и теперь отчетливо выделялась.

Это был эксперт, исследовавший мантию из алого и горностая. Лицо его было сильное и беспощадное, злое, лукавое и мстительное, с чувственным ртом, крючковатым носом румяного цвета и напоминало клюв хищной птицы. Остальным лицом было трупного цвета. Глаза были особенного блеска и с ужасным злобным выражением. Глядя на них, Малкольмсон похолодел, потому что увидел там то же самое, что и глаза крысы. Лампа чуть не выпала у него из рук, он увидел крысу своими злобными глазами, выглядывая в дыру в размерах, и заметил, что другие крысы внезапно обнаруживают шум. Однако он взял себя в руки и наблюдал наблюдения.

Судья сидела в огромном резном дубовом кресле с высокой спинкой, от большого каменного камина, где в районе с потолком свисала веревка, свернувшись на полу. С чувством, похожим на ужас, Малкольмсон обнаружил картину такой, какая она была, и огляделся с благоговением, как будто предполагал наличие какого-то странного присутствия. Потом он оказался в углу камина - и с громким криком выронил лампу из рук.

Там, в кресле судьи, с веревкой, свисавшей сзади, сидела крыса со злобными глазами судьи, теперь усиленными и с дьявольской ухмылкой. Если не считать воя бури, снаружи не было тишины.

Упавшая лампа вернула Малькольмсона в себя. Благо он был из металла, так что масло не пролилось. Однако практическая работа по этому поводу сразу устранила его нервные опасения. Вывернул его, он вытер лоб и на мгновение задумался.

"Это не годится, - сказал он себе. "Если я буду действовать в том же духе, я стану жертвой дураком. Это должно было прекратиться! Я обещал доктору, что не буду пить чай. Вера, он был совершенно прав! Мои нервы, должно быть, были в странном состоянии. Забавно, я этого не заметил. Я никогда не чувствовал себя лучше в своей жизни. Впрочем, теперь все в порядке, и я больше не буду таким дураком.

Потом он смешал себе хороший крепкий стакан бренди с водой и откликнулся на работу.

Прошел почти час, когда он оторвался от книги, встревоженный внезапной тишиной. Снаружи ветер выл и ревел громче, когда-либо, и дождь барабанил полосами по окнам, градом стучал по стеклу; но внутри не было никакого звука, кроме эха ветра, когда он большой ревел в трубе, и время от времени шипения, когда несколько капель дождя падали вниз по трубе в затишье бури. Огонь упал низко и перестал гореть, хотя и испускал красное свечение. Малкольмсон внимательно прислушался и обнаружил тонкий Писк, очень слабый. Он исходил из угла комнаты, где свисала веревка, и он подумал, что это скрип веревки на полу, когда колокольчик поднимает и опускает ее. Однако, подняв глаза, он увидел в тусклом свете огромную крысу, вцепившуюся в веревку и грызущую ее. Веревка была уже почти перегрызена - он мог видеть более светлый цвет там, где обнажались нити. Он смотрел, работа была завершена, и отрезанный конец веревки с грохотом упал на дубовый пол, в то время как на мгновение огромная крыса осталась, как набалдашник или кисточка, на конце веревки, которая теперь начала раскачиваться со стороны в сторону. . Малкольмсон на мгновение заметил новый укол ужаса, когда подумал, что теперь возможность призвать внешний мир на помощь была отрезана, но его место занял сильный гнев, и, схватив книгу, которую он читал, он швырнул ее в крысу. Удар был точным, но чем прежде преждевременно долететь до него, но и с тихим стуком ударилась об пол. Малькольмсон обратился в комнаты с неприятным запахом, но тот метнулся прочно и исчез во мраке теней. Малкольмсон ювелир, что его работа на ночь окончена, и тут же решил разнообразить монотонность цветущего охоты на крыс и снял зеленый абажур с лампой, чтобы произошло более широкое распространение света. При этом мрак верхней части комнаты рассеялся, и в новом потоке света, сильно по сравнению с прежней тьмой, резко расположились картины на стене. С того места, где он стоял, Малкольмсон увидел прямо напротив себя третью картину на стене рядом с камином. Он был удивлен, когда начал охватывать сильный страх.

В центре картины было большое неровное пятно окрашенного холста, такое же свежее, как если бы оно было натянуто на раму. Фон был прежним, со стулом, уголком для камина и веревкой исчезней, но фигура Судьила.

Малкольмсон, почти озноб от ужаса, медленно повернулся, а потом его начало трясти и трясти, как человек в параличе. выявление,силы изгнания его, и он был неспособен ни действовать, ни к движению, почти даже к мыслям. Он мог только видеть и слышать.

Там, на большом резном дубовом стуле с высокой спинкой, сидел Судья в своей мантии из алого и горностая, с мстительно сверкающими злобными глазами и торжествующей походкой на решающих, жестоких губах, когда он поднимал руками черную шапку. . Малкольмсону кажется, что кровь бежит из его сердца, как бывает в минутах затянувшегося ожидания. В его ушах звучало пение. Снаружи он слышал рев и вой бури, а видел, что слышал, подхваченную бурей, доносились полуночные удары крупных курантов на рыночной площади. Он стоял-то какое-то время казался ему устойчивым, неподвижным, как рост, и с широко широкими, охваченными ужасом глазами, затаив дыхание. Когда пробили часы, торжествующая улыбка на лице судьи усилилась, и в последний удар полуночи он надел на голову черную шапку.

Медленно и неторопливо судья поднялся со своего стула и поднялся лежавший на полукусочке веревки тревожного звонка, протянул его руки, как будто ему нравилось его прикосновение, а затем неторопливо начал завязывать один конец, превратив его в петлю. Он затянул и заразил его ногой, сильно потянув за себя, пока не был удовлетворен, а затем сделал из себя бегущую петлю, которую держал в руке. Затем он стал двигаться вперед с противоположной стороны от Малькольмсона, не поворачивая с его глаз, пока тот не прошел мимо него, когда быстрое движение достигло цели перед дверью. Затем Малкольмсон начал чувствовать, что попал в ловушку, и решил придумать, что ему делать. В суде было какое-то очарование, которое он никогда не снимал с собой, и ему пришлось, волей-неволей, посмотреть. Он увидел, как приближается Судья, все еще держась между ним и дверью, поднимает петлю и бросает ее к нему, похоже, хочет запутать. С большим усилием он сделал быстрое движение в сторону и увидел, как рядом с ним упала веревка, и услышал, как она ударилась о дубовый пол. Снова поднялся судья петлю и исследовал его, не сводя с него злобных глаз, и каждый раз ученику удавалось привлечь внимание от него. Так продолжается много раз, Судья, кажется, никогда не унывает и не расстраивается из-за неудачи, а играет, как кошка с мышью. По некоторым случаям, в отчаянии, которое достигло апогеи, Малкольмсон быстро огляделся. Лампа, естественно, вспыхнула, и в комнате было достаточно светло. В массе крысиных норах, в щелях и щелях обшивки он видел крысиные глаза; и этот аспект, который был чисто прилегающим, давал отблеск утешения. Он огляделся и увидел, что веревка большого набатного колокола была усеяна крысами. Каждый дюйм был его пересечением; и все больше и больше лилось через маленькое круглое отверстие в потолке, из которого он вышел, так что под их тяжестью колокол читатель раскачивался.

Слушай! он качался, пока хлопушка не коснулась звонка. Звук был слабенький, но колокольчик только читатель раскачивается, и он будет усиливаться.

При этом судье, не сводивший глаз с Малькольмсона, поднял взгляд, и его лицо исказила дьявольская ярость. Глаза его горели, как раскаленные угли, и он топнул ногой с таким звуком, что, казалось, весь дом содрогнулся. Ужасный раскат грома разразился над головой, когда он снова поднялся по веревке, в то время как крысы продолжали бегать вверх и вниз по веревке, казалось, работая против времени. На этот раз, вместо того, чтобы бросить ее, он приблизился к своей жертве и, приблизившись, расстегнул петлю. Когда он подошел ближе, в самом его приближении что-то парализовало, и Малкольмсон застыл, как труп. Он выбрал, как ледяные пальцы судьи коснулись его горла, пока тот водил по морской веревке. Петля затянулась-затянулась. Тогда судья, взяв на руки застывшее тело ученика, перенес его и поставил на дубовый стул, а, подойдя к нему, поднял руку и поймал конец качающейся веревки набатного звонка. Когда он поднял руку, крысы с писком разбежались и скрылись в дыре в потолке. Взяв конец петли, высевшей на шее Малькольмсона, он привязал ее к веревке висящего колокольчика, а затем, спустившись, отодвинул стул.

Когда зазвонил набат в Доме судьи, скоро собралась толпа. Появились огни и факелы разных видов, и вскоре к спешила безмолвная толпа. Они громко постучали в дверь, но ответ не раскрывается. Потом они ворвались в дверь и ворвались в большую столовую, доктор во главе.

Там на конце веревки большого набатного колокола висело тело студента, а на лице Судьи на картине была злобная улыбка.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ШОРРОКС

Примечание редактора: я понимаю, что у многих сегодня эта история вызывает затруднения, поскольку она рассказана не только на диалекте, но и на диалекте пьяницы. Но если вы выдержите это, это стоит затраченных достижений. - Джон Бетанкур

* * * *

Честно говоря, я скажу вам с удовольствием; хотя, по правде говоря, это только бедняга, который снова и снова рассказывает одну и ту же историю. Но я никогда не возражаю, чтобы сказать это обыкновенным джентльменам, таким образом, что у бедняги есть рот на него не меньше, чем у самого Крисуса.

Это был рыночный городок в Килкенни - или, может быть, в округе Кингс или округе Куинс. В случае возникновения, было мало тех графств, для которых Кромвель - беда ему! - назвал свое имя. И дом назвали в честь того, кто был лордом Лифтининтом и назвал полиса - прости его господь! Имя мистера Микки Бирна и его доброй дамы задержаны в памяти; наконец, это было до тусклой темной ночи, когда мальчишки его приняли за другого джентльмена, неизвестного человека, купившего заразную собственность - заметьте. дерзость iv его. Микки вернулся с гонок Курраг с таким тугой болезнью, что внутри него было полно виски, так что он не мог открыть ни глаза, чтобы увидеть, что происходит, ни в рот, чтобы управлять парней сразу после того, как он выпил. получил первый удар по голове с терновников, что они сделали такую работу. Бедные мальчики были так полны сожалений о его несчастье, когда они принесли домой к его жене, что у кратера не схватило духу слишком строго к ним. В первой четверти она разозлилась, ведь она лишь женщина, и мы не были преданы райсону, как монахиня. Убийство Миллии! но в какое-то время она была похожа на жертву и чуть не отрубила им голову напарником, пока, увидев их эффективных белых и тихих, она вдруг швырнула на землю тяпку и опустилась на колени перед корп.

"Отдайте меня мертвой", - говорит она. "О мм! Нет нужды в большем количестве людей, да и не нужно быть несчастным из-за ужасного ворка этой ночи. Мик Бирн не хотел для себя никого, пока он был жив, и он никому не причинит вреда своей смерти! Теперь иди; и, ребята, будьте вежливы и тихи, и не бейте слишком сильно бедняжку!

Ну, после этого она вообще ничего не изменила, но осталась в гостинице точно так же; и когда некоторые ее друзья хотели получить помощь, она только заметила: "Мик и я управляли этим домом достаточно хорошо; И когда я подумаю о помощи, я скажу тебе. Я буду собой, как и прежде, пока мы с Миком не соберемся вместе.

И, конечно же, старое место выиграло точно так же, хотя, что более очевидно, не было Мика со своим шиллелагом, чтобы сдерживать темп, когда дела становились довольно жаркими в ясные ночи и в великие времена выборов. , когда головы брукнулись как яйца - слава Богу!

Мой! но она была прекрасной женщиной, Уидди Бирн! На самом деле гран'кратур: изящная высококлассная женщина, рост с мужчиной средней комплекции, имеет форму, от взгляда на почти что согревает ваше сердце, она стоит так в необходимых местах. У нее была кожа, как атлас, с теплым румянцем, как солнце блестит на черепке во вчерашнем краме; а ее щеки и шея были созданы твердыми, что вы не могли и щипнуть их, хотя сорра не осмелился попробовать, к несчастью! Но ее волосы! Бегор, это был последний штрих, который сводил всех с ума. Это была просто бледная масса, красная, как сердце в горящем дроке, когда дым уходит от него. Муша! но у тебя кровь появилась бы в глазах, когда ты увидишь, как блестят волосы, на которых свет избегает света. Не было ни одного мужчины, да что такое мужчина вообще, когда бы он ни оказался в такой двери, что ему не хочется обнять её двумя руками и сразу же обнять. Они тоже были хороши, некоторые из них - и теплые люди - крупные пастухи из Килдэра и им известны, которые учитывали свой скот десятками и приезжали на рынок верхом на охотничьих лошадях, от которых отказались бы сто лир. iv журналистов от офицеров Карра и качества. Бегор, но в драке отражение с дроверами было редкостью. Более того, я не видел их, сорок, может быть, полсотни, вероятных, проходящих через рыночную площадь в Банахере или Ати. Хорошо помню, как большие, красные, волосатые запястья у них поднимались в воздух, вниз падали упругие саполи ясеня, которые несли вместо хлыстов. Все они хотели прийти на помощь с видди; но сорра-ван в ней смотрела бы на них. Она будет флиртовать и быть застенчивой, дразнить его и сводить с ума от любви к ней, как любит делать Weemin. Слава Богу за то же! может быть, мы не будем любить их так, как любим только за их хитрые поступки; И во что превратилась страна, в которой не было ничего, кроме одной минуты, и старые девицы просто умирали и сердились из-за того, что им нужно было поцеловать, потрогать, погладить и заняться любовью? Ну, говорите вы, это ребенок, от которого зеленеет сердце человека, а от свежей воды растет трава. Если бы он был на шаг ближе, то смертный произошел бы смертному. "Нет, - говорила она. "Когда я увижу человека, высокопоставленного занимающего место Мика, я дам вам знать об этом; большое спасибо"; и если бы она тряхнула головой, так что прекрасные рыжие волосы стали бы похожи на искры в огне, а мужчина еще больше сошел бы с ума по ней.

Но, заметьте, никаким шпоил-шпортом она не была; Жена Мика не знала ни того, ни другого, и его жена не забыла об этом трюке. Она бы сама рассмеялась, если бы порядочная женщина могла улыбаться; а если бы это было не так, она отправила бы девиц в свою мисс и сказала бы мину, что они могут продолжать так говорить, потому что оскорблялась только она сама; и это довольно быстро заткнуло бы их, говорит вам. Но каждый из них считался нежным, как и миньон, когда у них было все, что они могли унести, что ж, у него была игровая манера iv давать им то, что всегда вызывало у них смех. Она говорила, что в школе начала хромать, а остальное от Мика. Она всегда держала при себе на прилавке в баре, где стояли ротанговые тросы с закрученными концами, которые солдаты обнаруживают, когда не могут удерживать от кнута и выходят с шапкой на три волоса, и новые, смазанные маслом, чтобы обжечь девушек. И всякий раз, когда шутеры становились слишком ласковыми, она поднимала трость и махала им операцию, и все время смеялась, как жертва. Поначалу два-три часа ума говорил, что поцелуй у видди клипа стоит или трости; Ван Тим, любезный веер из Пул-а-Фока, сказал, что упростит ее работу и разрежет его на ленточки. Но она перекинула то, что осталось от него, обратно через стойку, надела ему лицо, как решетку, а другой Мин, что смеялось вместе с ней, чтобы выучить урок. Как бы тихо ни было, в этом квартале больше не будет разговоров о попытках поцеловаться.

Ну, в то время, когда я прихожу, в городе творились великие диваршуны. Ярмарка была на море, и в городе было много людей; и крупный рогатый скот, и гуси, и индюки, и масло, и свиньи, и овощи, и все виды iv iv, включая ягоды, - то же самое, что и старый поверенный, спасающий вас тюрьма; одинокий мужчина без друзей, лежащий там, в бабушкиной комнате отеля, который они называют "Королевской возвышенностью". Что ж, мне незачем говорить вам, что в ту ночь заведение было переполнено. Муша, но это сами себя плохо чувствовали, когда они толпились снаружи, тряслись и трепетали под капотом. Видди, конечно, была в баре, проводя время в течение дня, когда все это было внутри, и следила за ней вперед и назад, чтобы удерживать девушек в их работе и не быть бережливой с ними. мм. Мой! но в ту ночь в баре была сила iv мин; теплых фермеров из четырех графств, пастухи со своими заводами по производству золы и крупными фризовыми плащами, а также плиткой и рекламой. Посреди всего этого, вверх по улице галопом подъезжает на двухлошадях и останавливается у дверей, когда лошадь ржут. Бегор, мужчина в нем тоже курил, большая сигара длинной с твоей рукой. Он выпрыгивает и подходит к стойке бара, как медь, как будто на этом месте не было, кроме ни одной живой свиньи, самого себя. Он подбрасывает удочку из-под подбородка, а потом сняв шляпу, говорит: "Я хочу особенную комнату в доме. Я путешествую для Шоррокса, ведущих фирм по производству длинномерного хлопка по всему миру, и хочу открыть здесь новую линию! Я хочу лучшего, а этого мне недостаточно!"

Что ж, джентльман, я очень его слаб в этом месте, и бесстыдство было бесстыдным; ан', бегор! это был раз в ее жизни, когда мне сказали, что видди вернулся. Но, слава богу, ей не принадлежит много времени, чтобы прийти в себя, и она сказала допустимо: "Я не сомневаюсь в тебе, сюр! Лучшее не может быть слишком хорошим для такого джентльмена, что его делает праздничным домам!" и она улыбалась ему, пока ее зубы не заблестели, как джулы.

Бог его знает, джентльмин, что у них на уме, когда они уходят с мужчиной! Возможно, дело было в том, что Уидди Бирн только хотел сдержать темп, все они не столпились вокруг, а они крепко вцепились в свои палки и хотели подраться со всеми мужчинами из-за нее. А может быть, она прощала ему его дерзость; ведь я хорошо знаю, что не самый скромный мужчина, и не тот, что держится на расстоянии, что девушкам, а уж тем более видадикам, нравится больше всем. Но как бы то ни было, она обратилась к человеку из Манчестера: "Извините, сэр, что не могу выделить исключительную категорию, которую мы выбрали, потому что она уже занята".

- Тогда выгони его! сэз он.

"Я не могу, - говорит она, - наконец, не завтрашнего дня; и вы можете сделать глубину, если хотите.

Был своего рода хихикающим среди некоторых iv мин, они знали iv корпорацию, и человек Manchesther tt это, что они смеялись над ним; поэтому он говорит: "Сегодня я буду спать в этой комнате; другой джентльмен может смириться со мной, если я занимаюсь с ним. Если только, - сказал он, глядя на видди, - я могу найти место у хозяина в этом городе, если в этом городе найдется под рукой рецепт или пастор - и трезвый, - он.

Так вот, хотя девица покраснела, как плащ из кладаха, она только рассмеялась и отвернулась, сказав: "Правда, сэр, но это место бедного Мика, которое вы могли бы получить, и добро пожаловать, этой ночью".

- А где это может быть сейчас, мэм? Сез он, Ланин через бар; и он бы швырнул ее подбородок, только бы она так быстро отдернула голову.

"На церковном дворе!" она сез. - Ты можешь занять место Мика, если хочешь, и я не стану отказывать тебе.

При этом все окружные засмеялись, человек из Манчестера разозлился и выпалил, довольно резко, как выяснилось: "О, он в порядке там, где он есть. Я осмелюсь сказать, что там, где он сейчас, ему намного спокойнее, чем в те времена, когда у него не было моего лукавого. Он и Дьявол могут выбрать между тем, быть одиноким или вести себя тихо.

Видди вспыхивает внезапно, как живодерн, застрявший в соломе, и она говорит: "Кто вы такие, что осмеливаетесь заразить мертвеца и соединяете его имя с Дьяволом, и к самому лицу его видди? Видно, что бедняга Мик пропал! а потом она накинула фартук на голову, села и стала раскачиваться взад-вперед, как делают ведьмы, когда у них припадок, когда они скучают по мертвым.

Там было больше ни одного человека, который хотел бы стоять напротив манчестерского человека с битой в терновнике на руке; но они слишком хорошо знали видди, чтобы осмелиться вмешаться, пока их не отпустят. В конце концов, он сказал, миссис Бирн, мэм, как друг бедного милого старого Мика, я был бы рад взять на себя его ссору из-за него и более чем горжусь тем, что взял бы ее на себя, если бы, мэм. , вы окажетесь мне честь только тем, что будете говорить гадости.

Если бы она сняла фартук с головы и вытерла слезы на юбках, в уголках глаз.

"Спасибо любезно", Сез она; -- Но, гантельмин, мы с Миком этим долгое время вместе управляли отелями, и с тех пор я управлял им один, и я могу управлять им сам, даже если новый мин из самого Манчестера нам новые пути. Что до вас, сэр, - говорит она, поворачиваясь к нему, - то я очень боюсь, что здесь нет жилья для стрелкового охранника, что так необходимо. И поэтому, я думаю, я помогу вам найти удобство в каком-нибудь другом отеле в городе.

Видя, что он повернулся к ней и сказал: "Теперь я здесь, и я предлагаю оплатить расходы. По закону вы не можете отказать мне в спасении или в приеме на работу, особенно когда я нахожусь в Соглашении.

Итак, Уидди Бирн выпрямилась и сказала: "Сур, ты спрашиваешь свои законные права; они будут у вас. Скажи мне, что тебе нужно.

Он прямо сказал: "Я хочу отдельную комнату".

-- Я уже говорила вам, -- говорит она, -- в нем есть джентльмен.

-- Ну, -- сказал он, -- какая еще комната у тебя свободна?

- Сорра совсем худая, - говорит она. "Каждая комната в доме тук. Может быть, сюр, ты не думаешь или не помнишь, что на томорре есть ярмарка.

Она говорила так вежливо, что каждый мужчина в этом месте говорил, что что-то случилось с девушкой - позже. Человек из Манчестера оказался, что над ним смеются; но он не хотел за дерзость, поэтому он встал и сказал: "Тонкий, если мне удастся поделиться с другими, я поделюсь с самыми лучшими! Это Комната Королевы, в которой я буду спать этой ночью.

Что ж, минский штаб был не в восторге от воспламенения; для человека из Манчестера он пахал всем миром, как петух в навозной куче. Он снова перешел через бар и начал заниматься любовью с девчонкой, жарко и быстро. Он был красивым, крепким мужчиной, с бычьей шеей и короткой стрижкой, как те "два-к-ван-бар-ванам", которые я видел в Панчестауне и в "Куполе фей" и Голуэйских гонках. Но он, естественно, совершенно не умел вести дела, а делал это так же быстро и делвито, как и выполнял коммерческие заказы. Это было так: "Я хочу заниматься любовью; ты хочешь заниматься любовью, получила женщина. Подними голову!"

Мы все видели, что видди был в бешенстве; но, надо отдать ему должное, мужчину из Манчестера, возможно, не заботило, что о нем думают. Но все мы увидели то, чего он вначале не заметил, что видди начал, не думая, взяться за плетеную трость на стойке бара. Ну, он сразу начал расспрашивать о своей комнате и о том, что это за человек, который делил ее с ним.

Так вот, говорит видди: "В человеке было меньше зла, чем в тебе, и меньше дерзости".

"Надеюсь, он порядочный человек", - говорит он.

Так что видди начал смеяться, она говорит: "Я ручаюсь, что его вполне достаточно".

"Он храпит? Я ненавижу ни мужчину, ни женщину, ни того, ни другого.

"Правда, - говорит она, - в нем нет чувства"; и она снова рассмеялась.

Кое-кто из тех, кто сказал, что старый поверенный, спасающий проверку, тоже начал смеяться; и это вызвало подозрения в манчестерца. Когда лайки вызывают у него подозрения, он становится очень противным; поэтому он сказал, усмехнувшись: "Кажется, вы довольно хорошо разбираетесь в его привычках, мэм!"

Видди оглянулась на пастухов, что крепко сжимало их ясени, и в ее глазах был смелый дьявольский, который измерял их в покое; Затем она повернулась к мужчине и сказала: "О, в случае возникновения, я так много знаю, и то и другое, бедняга!" Но в тот момент она выглядела более заманчиво, чем сейчас. Наверняка мужчина из Манчестера так и думал, потому что он почти всем телом перегнулся через прилавок и что-то прошептал ей, протягивая при этом руку и кладя ее ей на шею, чтобы привлечь к себе внимание. его. Вид, у длинной руки на ротанге; так что, когда он притянул ее к себе и вытянул губы, чтобы поцеловать ее, - а она сначала была красна, как индюк, и худа, как бледная, - она подняла трость и протянула ему бледную кожу. по лицу, шпринг, когда она это сделала. О Джул! но это был склеп! Большой вал крови вырвался так же быстро, как удар был по земле, например, как я видел на спинах свиней, когда они громко молились, чтобы не оказаться там, где они были нужны.

"Руки прочь, мистер Дерзость!" сэз она. Мужчина из Манчестера так разозлился, что выхватил из-под стакана себя и собрался бросить его в нее, но тут пастухи издали странный звук - что-то вроде "Ах!" как будто человек работает на санях, и я увидел растения золы и большие кулаки, которые их держатели, и большие волосяные запястья поднимаются в воздух. Бегор, да сами полисы со штыками не пожелали бы так сразиться с ним! В половине двух двоек человека из Манчестера разрубили бы в клочья, но из виддика раздался крик, от которого звенели стёкла: "Штоп! Я не собираюсь драться здесь; кроме того, даже у человека из Шоррокса есть дурные манеры. Он не посмеет ударить меня, хоть у меня и нет головы! Может быть, я слишком сильно ударился в мысли; но я должен был помнить, что кое-что было романтично и с Миком. Извините, сэр, - говорит она очень вежливо, - что мне пришлось искать себя; но когда джентльмен требует, чтобы закон вошел в дом, и тонко попадает на хозяйку в нем, хотя у него нет головы, он должен быть более сдержанным!

"Слышу, слышу!" - воскликнул кто-то из них, а потом сказал: "Аминь", - сказал он, и все начали смеяться. Человек из Манчестера, он не знал, что делать; И он не хотел любить над ним смех, ни терпеть его. Поэтому он поворачивается к виддиле, поднимает шляпу и говорит, что издевательски вежливо: "Я должен сделать вам комплимент, сударыня, за вашу силу рук, как и за кротость вашей нрава. Честное слово, и я думаю, что это у мистера его Мика лучше всего, хотя тело спокойно лежит на кладбище; хотя у бедняги, кажется, нет особой замены одного дьявола на другой смысл! И он злобно наблюдался на ней.

На мгновение ее глаза сверкнули, но она тонко улыбнулась ему, стала низкой реверанс и сказала, что - о! заметьте, она была бабушкой, которая отдала все, что боялась... - Большое спасибо, сэр, за ваши вежливые замечания по поводу моего оружия. Конечно, бедный милый Мик часто говорил то же самое; только он сказал больше и больше сказал! - Молли, - сказал он, - мне бы не понравилась сила в твоей руке, когда ты ударишь, только я прощаю ее, когда дело дойдет до объятий! Но что касается предполагаемого состояния бедного Мика, то я не собираюсь с вами спорить, хотя и не могу сказать, что прощаю вас за то, как вы отругали его, которого больше нет. Бедад, мне нравится, что ты мертв, потому что ты, кажется, не в состоянии выдавить их изо рта. Может быть, вы будете более почтительны к перед ним смерти!

"Я не хочу никаких сармонов!" съез он, очень дикий. "Должен ли я сегодня Дать или нет комнату?"

-- Разве я не понял, что вы сказали, -- уточнила она, -- что вам нужна доля в Королевской комнате?

"Я сделал! И я требую этого.

-- Очень хорошо, сударь, -- сказала она очень спокойно, -- вы его получите!

Только что этот ужин был готов, и большая часть из них столпились в кофе, а среди них человек из Манчестера, который не взгромоздится на стол и сядет вниз, как если бы он владел заведением. , и никогда его не было в доме раньше.

Мистер Хоган поднялся и сказал: "О, дорогая! но как здорово, что ты женщина! Собираетесь ли вы поместить его в комнату с корпорацией?

- Он сказал, что игры на том, чтобы быть в этой комнате! - говорит она вполне серьезно; И, взглянув из-под ресниц на мальчишки, что вырастило их вздрогнуть, сказала: "О! Мин, если ты любишь меня, дай ему его шкуру настолько полной, что он упадет в свою постель этой ночью, и его грехи будут нены. Пейте тосты, пока он не помнит, где находится! Вист! Иди скорее, чтобы он ничего не заподозрил!

Это была теплая ночь, говорю вам! Мужчина из Шоррокса пил вино со своей приятельницей в изобилии; Потом, когда тарелки и блюда были выбраны, а орехи, Хоган встал, предложил свое здоровье и пожелал процветания в своей новой линии. Конечно, ему это пришлось забыть; и другие встали, и тостов было выпито больше, чем было мин в комнате, пока человек, не привыкший к виски-пуншу, не начал глотать онсартин в свою шпагу. Поэтому они произносятся за него еще тосты - "Ирландия как нация", "Гомруль", "Слухи о Дэне О'Коннелле", "Не повезло Бони" и "Боже, храни королеву". , и "Больше власти Манчестеру", и другие вещи, которые, по их мнению, должны были его обрадовать, поскольку он англичанин. Задолго до того, как пришло время закрыть дом, он был пьян, как целый ряд скрипачей, и продолжал пожимать руки каждому мужчине и обещать им открыть новую линию в гомруле, и все такое вздорное. . Так что они потащили его к двери в комнату королевы и охраняемого там.

Он тщательно раздевался во всех, кроме шляп, и лег в постель с коррупционером, старым поверенным, похудел и там заснул, не заметив его.

Ну, в первый раз он проснулся от трусливого чувства во всем теле. Свечи он не зажег, и видел стекло над дверью пробивался только свет из коридора. Он свадебный, что вот-вот вывалится из-за того, что кровать усадила его почти на краю, холодный, странный джентльмен, лежавший на кровати, шлепнул его по спине посередине. В нем было достаточно алкоголя, чтобы быть сварливым.

-- Я побеспокою вас, -- сказал он, -- переворачивается через бок в мать -- или я скоро дам вам знать, почему. И если он даст ему толчок. Но, конечно, старый адвокат ничего не заметит.

"Вы не настолько теплы, чтобы лгать вам заразно", - говорит он. - Перейди, говорю, на свою сторону! Но диви штир в корп.

Ну, худой он начал злиться, пинать и пихать корпус; но, не получив никакого ответа, он обернулся и ударил его обоймой по голове.

"Ну ладно, - говорит он, - ты вообще мужчина, так что держи свои дураки".

Потом он стал еще более безумно визжать, потому что в нем бурлил напиток, и он брыкался, толкал и хватал его за ногу и за то, чтобы рука сдвинулась с места.

"Бегор!" - сказал он. - Но ты самый трусливый парень, которого я когда-либо встречал. Муша! а волосы у тебя как сосульки.

Он ударил его по голове, тряхнул и швырнул к голове, а потом пинком вышвырнул на флейту на дальнем конце головы.

-- Лежи, -- он говорит, -- ты, доменная покупка! Можешь греться на флейре до завтра.

Будь на этот раз сила в выпитом, который он выпил, так что он снова владел им, и он упал на середину тела, положив на голову пилюлю и подняв пальцы ног, и заснул, как кошка. в мороз.

Между прочим, когда дом вот-вот должен был закрыться, сторож из палаты охранник должен был сидеть за корпусом до утра, а адвокат был протестантом, а свечей не было. Когда в доме стало тихо, потускнели гиррисы, то, что привлекало внимание наблюдателя, проникло в комнату.

- Ты здесь, Майкл? сэз она.

- Да, мой милый! - говорит он, подходя к ней; И вот они попали в дверь, и лампа в коридоре сияла на рыжих головах.

- Я пришла, - говорит Кэтти, - чтобы организовать вам компанию, Майкл; потому что это крутая одинокая работа, сидеть там одну всю ночь. Но я не должен задерживаться, потому что они все скоро лягут спать, как только посуда будет вымыта.

- Поцелуй нас, - говорит Майкл.

- О, Майкл! Сэз она: "Поцелуй в врача в корпусе! Мне стыдно.

"Извини, Кэтти. Конечно, это более уважительно, чем любой другой способ. Разве это не поцелуй в часовне? - и ты делаешь это, когда ты замужем. Бегор, но я не знаю, потому что это почти смертная свадьба! В любом случае, потом поцелуй нас, и мы поговорим о том, что правильно, а что нет.

Ну, как-то, говорит, этот поцелуй был дан, а поцелуй в врача в корпусе дело серьезное и занимает много времени. Эти двое так внимательно следили за тем, что внимательно следили за ними, что ничего не замечали, когда Кэтти внезапно останавливалась и говорила: "Вист! что это?"

Майклу тоже стало жутко, потому что из-под кровати доносился ровный звук. Так что они захватили друга друга, когда они втиснулись в дверной проем, и смотрели на кровать, почти боясь дышать, пока волосы не начали вставать дыбом от ужаса; потому что группа поднялась в тревоге, и они увидели, как он услышал о них, и услышали хриплый голос, говорящий: "Это я в аду - дьяволы вокруг меня! Разве я не вижу, как они горят головами, как пламя? И я тоже горю - горю, горю, горю! У меня горло горит, а лицо горит! Вода! вода! Дайте мне воды, хотя бы капельку на кончике языка!"

Что ж, худенькая Кэтти оказалась кому-то завопить внутри себя, словно будить мертвеца, и рванула вниз по коридору, пока она не свалилась на лестницу, и, спрыгнув с ноги, упала в полуобморочном состоянии на циновку внизу; и Майкл изо всех сил кричал "убийство".

Говорю вам, скоро в той комнате собралась толпа; и очень странно было то, что пастухи даже сняли с него пальто, чтобы лечь спать, или положили его на палку. И жена тоже, она была такой же опрятной и опрятной, как и всегда, хотя, казалось, была удивлена, когда уснула крепким сном, и ее одежда была на ней, все, кроме белого постельного белья и свечи на руке. Были и другие, которые лежали в постели, мин и жена, надев на них босые ноги и тапочки, свесив наручи на спину и накинув нижние юбки. И некоторые в больших ночных колпаках, а у некоторых волос собраны в узлы с маленькими прядями бумаги, вроде шурупов Фардена, лимерикского твиста или нюхательного табака Ланди Фут. Муша! но именно старики боялись того, что совсем не пугало молодых. Дьявол спаси меня! но единственное, чего они, видимо, боялись, - это душа - живая или мертвая, им было все равно, - а остальные боялись призраков, трупов и, может быть, дьяволов.

Что ж, когда человек из Манчестера увидел, как они все вваливаются в комнату, он начал соображать, что с ним делать. потому что выпивка утомила его, и он вспомнил, где находится. Так что, когда он увидел видди, он поднес к лицу, где был красный рубец, и тут же, естественно, понял, потому что он снова разозлился и заревел: "Что делает эта грива? Зачем это вторжение в мою камеру? Убери полный комплект, или я дам тебе знать!

Думал, что он собирался выпрыгнуть из сокровищ, но как только они увидели его пальцы на ногах, старики завизжали, вцепились в него и умоляли его спасти его от гибели - и того. И Уидди Бирн охотился как жертвы; И мистер Хоган вышел, и говорит: "Выпрыгивайте, мистер Шоррокс! У мальчиков есть свои выключатели, и это очень удобный костюм, который тебе предстоит перешить!

Настолько широкий, что он прыгнул обратно в постель и накрылся одеждой.

"Ради бога, - спрашивает он, - что все это значит?"

- Это так, - говорит Хоган, обходя кровать, поднимая труп и кладя его на кровать рядом с собой. "Бегорра! но это придирчивый вид iv a scut y'are. Во-первых, вы ничего не делаете, кроме как делить комнату с корпорацией; И ты хочешь, чтобы все место оказало тебе поддержку.

"Унеси это! Убери его, - кричит он.

- Бегорра, - говорит мистер Хоган, - я не буду этого делать. Хозяин первым распорядился в комнате, и он имеет право приказать, чтобы вас выпроводили!

- Он много храпел, сюр? говорит видди; И тут она расхохоталась и заплакала от нетерпения. "Это научит вас мучить мертвецов!" И она накинула юбку через голову и выбежала из комнаты.

Что ж, мы разогнали мин всех по своей комнате; по большей части на борту у них было много выпивки, и мы опасались скандала. Теперь, когда веселье закончилось, мы не хотели, чтобы случилась какая-то неряшливость. Итак, двое пастухов помещаются в глубокую постель, человека из Манчестера мы помещаем в камеру и даем ему визжащий неваляшка с пуншем, чтобы снова разозлить его.

Я думал, что видди ушла в свою постель; но когда я хотел потушить свет, я увидел одну в маленькой комнате за стойкой, и я подошел довольно, чтобы не беспокоить ее, и заглянул внутрь. Там она была на низкой табуретке, раскачиваясь и она продолжала смеяться и плакать вместе, в то время как она постукивала задницей по желобу. Она разговаривала сама с собой каким-то шепотом, и я услышала, как она сказала: "Ох, какая же я дура, раз такое дело делается в моем доме, и бедная свинка, которая не о чем плакать". он стучал об этой дороге для спасения в пьяную минуту, а я, бедняжка, сам в воловьей глине! -- Но о! Мик, Мик, если бы ты только был здесь! Не ты ли - ты веселился вместе со своим веселым сердцем - разве ты не был бы в восторге от дел в этой ночи!

ПОД ЗАКАТ

Далеко-далеко есть прекрасная страна, которую ни один человек глаз никогда не видел. Под закатом он лежит там, где далекий горизонт ограничивает день, и где облака, сверкающие светом и цветом, обещают славу и красоту, которые окружают его.

Иногда нам дано видеть его во сне.

Время от времени приходят мягко ангелы, которые обмахивают своими большими белыми крыльями больные брови и кладут прохладные руки на спящие глаза. Затем улетает дух спящего. Он возникает из сумрака и мрака ночного времени. Он плывет плывущие пурпурные облака. Он летит бескрайние просторы света и воздуха. Сквозь глубокую синеву небесного свода он летит; и, устремляясь за далекий горизонт, покоится в прекрасной Стране Под Закатом.

Эта страна во многом похожа на нашу страну. В нем есть мужчины и женщины, королевы и королевы, богатые и бедные; в нем есть дома, и деревья, и поля, и птицы, и цветы. Там есть день и ночь; и зной и простудой, и болезнью и здоровьем. Сердца мужчин и женщин, мальчиков и девочек бьются так же, как и здесь. Те же печали и те же радости; и те же надежды и те же страхи.

Если бы ребенок был рядом с ребенком здесь, вы не могли бы отличить их друга от друга, за исключением того, что отличалась только одежда. Они говорят на том же языке, что и мы сами. Они не знают, что это значит от нас; и мы не знаем, что мы отличаемся от них. Когда они приходят к нам во сне, мы не знаем, что они чужие; и когда мы отправляемся в их страну в наших снах, мы, кажется, дома. Возможно, это потому, что дома хороших людей живут в их сердцах; и где бы они ни были, они имеют мир.

Страна под закатом на долгие века была чудесной и приятной землей. Не было ничего, что не было бы красивым, сладким и приятным. Только когда пришел грех, все там начало терять свою совершенную красоту. Даже сейчас это чудесная и приятная земля.

Так как солнце там сильное, по сторонам каждой дороги посажены большие деревья, раскинувшие свои толстые ветви. Таким образом, у путников есть убежище, когда они проходят. Вехи - это фонтаны сладкой приятной воды, такие чистые и яркие, что, когда путник подходит к одному из них, он садится на резное каменное сиденье рядом с ним и вздыхает с облегчением, потому что знает, что здесь есть покой.

Когда здесь закат, там середина дня. Облака собирается и затеняют землю от великого зноя. Потом на какое-то время все засыпает.

Этот сладкий, мирный час называется Время Отдыха.

Когда он приходит, птицы перестают петь и устраиваются близко под ростом карнизами домов или на ветвях деревьев, где они соединяются со стволами. Рыбы перестают метаться в воде и лежат близко под камнями, их плавники и хвосты неподвижны, как будто они мертвы. Овцы и крупные рогатые скоты под высокими деревьями. Мужчины и женщины забираются в гамаки, подвешенные между деревьями или под верандами своих домов. Потом, когда солнце перестало так яростно светить и тучи растаяли, все живое проснулось.

Единственные живые существа, которые не спят во Время Отдыха, - это собаки. Они принадлежат только тихо, только в полуснаружи, с одним ухом на стороже; все время наблюдая. Затем, если в час Отдыха придет кто-нибудь на стороне, собаки встают и стоят на нем тихо, без лая, чтобы никого не побеспокоить. Они знают, безвреден ли новичок; и если это так, они снова ложатся, и незнакомец тоже ложится, пока не заканчивается время отдыха.

Но если собаки думают, что незнакомец пришел причинить вред, громко они лают и рычат. Коровы начинают мычать, а овцы блеять, а птицы чирикать и свои петь самые громкие ноты, но в них нет никакой музыки; и даже рыба начинает метаболизироваться и плескаться в воде. Мужчины просыпаются, выпрыгивают из гамаков и хватают оружие. Тогда это злое время для посещения. Тотчас же его результаты в суд и судят, если его признают виновным, приговаривают и либо заключают в исключении, либо полагают.

Потом люди возвращаются в свои гамаки, и все живые появляются снова отдыхают, пока не заканчиваются Время Отдыха.

Ночью то же самое, что и во Время Отдыха, если незваный гость приходит, чтобы причинить вред. Ночью не спят только собаки да больные и их няньки.

Никто не может покинуть Страну Под Закатом, кроме как в одном прикреплении. Те, кто приходят во сне или приходят во сне в наш мир, приходят и уходят, сами не естественно как; но если житель обитает на выезде, он не может быть другим путем. Если он развивается, он будет идти дальше и дальше, поворачивая, сам того не осознавая, пока не придет к единственному пути, откуда он только может уйти.

Это место называется Портал, и ангелы охраняют его.

Ровно посередине Когда король стоит на вершине башни, возвышающейся на большой высоте из-под своего дворца, он может смотреть на дорогу, которая совершенно прямолинейна.

По мере расширения они существуют все уже и уже, пока, наконец, совсем не расширяются в простом отдалении.

Вокруг дворцового дворца собраны дома знатной знати, каждый раз из встречающихся встречается рангу своего владельца. За ними снова идут дома низшей знати; а затем и всех других людей, становясь все меньше и меньше по мере их продвижения.

Каждый дом, где стоит сад, в котором есть фонтан и ручей, большие деревья и кусты с цветущими цветами.

Дальше, ближе к Порталу, местность становится все более и более дикой. За этим густые леса и большие горы, полные пещеры, темные, как ночь. Здесь обитают дикие звери и все жестокие существа.

Затем идут болота и болота, и охватывают зыбкие топи, и густые джунгли. Тогда все становится настолько диким, что дорога вообще падает.

В диких случаях за это никто не знает, что обитает. Некоторые говорят, что там живут гиганты, которые используют до сих пор, и что там принимают все ядовитые растения. Говорят, что там есть злой ветер, который выносит все злые вещи и разбрасывает их на земле. Есть такие, которые говорят, что тот самый злой ветер приносит болезни и чумы, которые вызывают. Другие говорят, что Голод живет там, в болотах, и что он выслеживает, когда люди злы - настолько злы, что духи, охраняющие землю, плачут так горько, что не приносят пользы, как он проходит.

слышали, что Смерть имеет свое королевство в Одиночестве за болотами и живет в Ходмке, очень сильно на вид, что никто никогда не видел его и не дожил до того, чтобы узнать, на что он похож. Также рассказывают, что все злые существа, обитающие в болотах, - это непослушные Дети Смерти, которые покинули свой дом и не могут найти дорогу обратно.

Но никто не знает, где находится Замок Короля Смерти. Все мужчины и женщины, мальчики и девочки и даже маленькие дети должны жить так, чтобы, когда инструменты им войти в Замок и увидеть мрачного Короля, они не боялись увидеть его лицо.

Долго Смерть и его Дети остаются без Портала, и все внутри было радостью.

Но пришло время, когда все изменилось. Сердца людей охладели и ожесточились от гордости за свое благополучие, и они не вняли урокам, которые им преподали. Тогда, когда внутри были холод, равнодушие и пренебрежение, Ангелы на страже были замечены в машинах и уроках, которые можно использовать.

Хорошие уроки пришли - как это часто бывает с хорошими вещами - после боли и испытаний, и они многому научили. История их прихода содержит урок для мудрых.

У Портала два Ангела вечно караулили и охраняли. Эти ангелы были так велики и так бдительны, и всегда были так непоколебимы в своей опеке, что было только одно имя для них. Любой из них или оба были названы полным именем. Один из них узнал столько же, сколько и других обо всем, что стало известно о чем-либо. Это было не так уж и странно, потому что они оба знали все. Их звали Фид-Деф.

Фид-Деф стоял на страже Портала. Рядом с ними был Ангел-Дитя, прекраснее солнечного света. Очертания его прекрасной формы были так нежны, что плавно, что он растворяется в солнечном свете; это кажется святым живым светом.

Он не стоял, как другие Ангелы, а парил вверх-вниз и вокруг. это было выявлено в результате его внезапного пятничного обнаружения без видимых изменений, становления больше, чем великие Духи-Хранители.

Фид-Деф любил ангела-ребенка, и когда он время от времени поднимался, они расставляли свои большие белые крылья, и иногда он вставлял на них. Его собственные красивые мягкие крылья нежно обмахивали их лица, когда они поворачивались, чтобы заговорить.

Но Ребенок-Ангел никогда не переступал порог. Он смотрел в пустыню за его пределами; но он даже кончиком своего крыла не коснулся Портала.

Оно задавало вопросы Фид-Дефу и, казалось, хотело знать, что снаружи и чем все там отличается от всего внутри.

Вопросы и ответы Ангелов не были похожи на наши вопросы и ответы, не нужно было речи. В момент, когда возникла мысль о том, что-либо узнать, задался вопрос и давался ответ. Но все же вопрос был задан Ангелом-ребенком, а на него ответил Фид-Деф; и если бы мы знали, что не-язык, на кого не убивают Ангелы, мы бы услышали это. Фид-Деф разговаривал с Фид-Деф:

- Разве Кьяро не прекрасна?

"Он очень красивый. Он будет оставаться в стране".

Тут Кьяро, стоявший одного ногой на шлейфе крыла Фид-Дефа, сказал:

"Скажи мне, Фид-Деф, что это за ужасные Существа за Порталом?"

Фид-Деф ответил:

"Они Дети Короля Смерти. Этот самый ужасный из всех, окутанный мраком, - Скуоро, Злой Дух".

"Как ужасно они рисуют!"

"Очень опасная, дорогая Кьяро; и эти дети хотят пройти через портал и войти в землю".

Кьяро, услышала ужасную новость, таким образом, ввысь и стала большой, что вся Страна Под Закатом осветилась. Вскоре, однако, он стал все меньше и меньше, пока не превратился в пятнышко, хотел цветному лучу, увиденному в темной комнате, когда солнце проникает в щель. Он выбрал Ангелов Портала:

"Скажи мне, Фид-Деф, почему Дети Смерти хотят проникнуть внутрь?"

"Потому что, дорогой Дитя, они злы и хотят развратить сердца жителей Земли".

- Но скажи мне, Фид-Деф, они разумные люди? Конечно, если Всеотец скажет: Нет! они должны навсегда остаться без Земли".

После паузы последовал ответ Ангелов Портала:

"Всеотец мудрее, чем могут представить себе даже ангелы. Он ниспровергает нечестивых своими же собственными умыслами и ловит охотника в своих сетях. Дети Смерти, когда они выходят - а они собираются сделать - много добра в Стране, которой они желают навредить. Вот! сердца людей испорчены. Они забыли уроки, которые им преподали. Они не знают, как они должны быть благодарны за свою счастливую судьбу, потому что горя им неведомо. Какая-то боль, или горе, или печаль должны быть для них, чтобы они могли увидеть ошибочность своего пути".

Пока они правительства, ангелы плакали в печали о проступках людей и боли, которую они должны терпеть.

Младенец-Ангел ответил с благоговением:

"Тогда это самое опасное. Горе! горе!"

"Дорогое Дитя, - сказали Духи долги-Хранители, когда Ангел-Дитя забрался к ним на грудь, - на тебя возлагается великий. Дети Смерти вот-вот войдут. Вам доверено это наблюдение за ужасным Существом, Скооро. Куда бы он ни пошел, там должны быть и вы; и поэтому ничего плохого не может произойти - кроме того, что задумано и позволено".

Ангел-ребенок, благоговея перед величиной его доверия, решил, что долг должен быть выполнен хорошо. Фид-Деф продолжал:

"Ты должен знать, дорогой Дитя, что без тьмы нет страха перед невидимым; и даже тьма ночная не может испугать, если в душе есть свет. Для добрых и чистых нет страха ни перед злом земным, ни перед невидимыми Силами. Тебе доверено охранять чистоту и истину. Скоро охватит их своим мраком; но тебе дано проникнуть в их сердца и своим славным светом сделать мрак Дитя Смерти невидимым и неведомым".

"А от злодеев - от лукавых, и неблагодарных, и непрощающих, и нечистых, и неверных будешь держать вдали; и поэтому, когда они будут искать вас, чтобы утешить их - а они всегда должны - они не увидят вас. Они увидят только мрак, который дальний свет делает еще более вашим темным, обнаружение будет в самой их душе".

"Но, дитя, наш Отец невероятно добр. Он повелевает, чтобы, если кто-либо из злых раскается, вы тут же прилетели к ним, и утешили их, и помогли им, и подбодрили их, и прогнали тень далеко. Должны ли они только притворяться, что раскаиваются, обнаруживаются в виду снова стать нечестивыми, когда опасность минует; или если они действуют только из страха, то Ты спрячешь свое сияние, чтобы мрак еще больше сгустился над ними. А теперь, дорогой Кьяро, стань невидимым. Приближается время, когда Дитя Смерти будет позволено войти на почту. Он обнаруживает проникновение внутрь, и мы позволим, потому что ему приходится незаметно работать и незаметно, чтобы контролировать свою задолженность.

Затем Ангел-Дитя медленно исчез, так что ни один глаз - даже глаз Фид-Дефа - не мог его увидеть; и Духи-Хранители стояли, как всегда, возле Портала.

Пришло время отдыха; и все было тихо в стране.

Когда Дети Смерти издалека в болотах увидели, что ничего не движется, за исключением того, что Ангелы, как всегда, встали на страже, они решили еще одну одну, чтобы проникнуть в землю.

Соответственно, они распадались на многие части. Все вместе они двигались к Порталу. Так Дети Смерти приблизились к порогу Земли.

На крыльях пролетающих птиц они прилетели; на облаке, медленно плывем по небу; в змеях, что ползали по земле, - в червях, и мышах, и кротах, что ползали под ней; в рыбах, которые плавали, и насекомых, которые летали. По земле, воде и воздуху они пришли.

Так что без помех; и во многих отношениях Дети Смерти приехали в страну Под Закатом; и с того времени все в этой прекрасной стране изменилось.

Не сразу Дети Смерти дали о себе знать. Один за другим более смелые духи из их числа, бредующими по земле тяжелыми шагами, наполнились всеми ужасами сердца, когда они пришли.

Однако каждый из них оставил урок в сердцах жителей Земли.

ПРИНЦ РОЗ

Принц роз

Давным-давно - так давно, что если заметные заглянуть в прошлое, то выявить, что оно снова значительно дальше, - король Маго правил Страной Под Закатом.

Это был старый король, и его белая борода отросла так долго, что почти касалась земли; и все его правление прошло в попытках осчастливить свой народ.

У него был один сын, которого он очень любил. Этот сын, принц Зафир, был вполне достоин всей нежности своего отца, потому что он был настолько хорош, насколько это возможно.

Он был еще мальчиком и никогда не видел свою прекрасную миловидную мать, которая умерла, когда он был еще младенцем. Ему часто было очень грустно, что у него нет матери, когда он думал, что у других мальчиков есть нежные матери, на коленях они учились молиться и приходили и целовали их в своих кроватях по ночам. Очевидно странным, что у многих бедняков во владении его отца были матери, а у него, принца, не было ни одной. Когда он так думал, это делало его очень смиренным; признание он знал, что ни сила, ни богатство, ни молодость, ни красота никого не спасут от наступления всех смертных, и что единственная вещь прекрасная в мире, чья красота длится вечно, - это чистая, прекрасная душа. Он всегда помнил, однако, что если у него не было матери, то был отец, который очень любил его, и потому был утешен и доволен.

Он имел обыкновение много следовать о многих вещах; и часто даже в светлое время отдыха, когда все люди спали, он выходил в лес, поближе к дворцу, думал и думал обо всем прекрасном и правдивом, пока его верный пес Гомус скорчился у его ног и иногда виляет хвостом, как бы говоря:

"Вот я, князь; Я тоже не сплю".

Принц Зафир был таким хорошим и добрым, что никогда не причинял вреда ни одному живому существу. Если он видел червяка, ползущего по дороге перед ним, он осторожно перешагивал через него, чтобы не пораниться. Если он видел муху, упавшую в воду, он нежно поднимает ее и снова посылал, уже без крыльев, в великолепный светлый воздух: он был так добр, что все животные, видевшие его изначально, снова изобрели его, и он уходил, когда ходил на свое любимое место в лесу, там поднимался радостный гул всего живого. Эти яркие насекомые, чья окраска меняет время за часом, надевали самые яркие краски и грелись в лучах солнечного света, косо ушедших между скамейками деревьев. Шумные насекомые надели свои глушители, чтобы не мешать ему; и маленькие птички, отдыхающие на деревьях, открывающие свои круглые яркие глазки, вылетали, моргали и подмигивали на свету, и напевали веселые приветственные песенки со всеми своими сладчайшими нотами.

Так всегда бывает с нежными, любящими людьми; живые проявления, у голоса такие же приятные, как у мужчин или женщин, и которые говорят на свои возможности, хотя мы их не понимаем, все разговаривают с ними радостными нотами и приветствуют их по-своему мило.

Король Маго гордился своим храбрым, хорошим, красивым мальчиком и любил, чтобы он красиво одевался; и всем людям нравилось видеть его светлое лицо и пеструю одежду. Король великих торгов идет вокруг, пока они не нашли самое большое и лучшее перо, которое когда-либо состоится. Это перо он прикрепил к красивой шапочке цвета рубина и скрепил брошью из драгоценного бриллианта. Эту кепку он подарил Зафиру на день рождения.

Пока принц Зафир шел по улицам, люди видели издалека огромное белое перо. Все обрадовались, увидев это, и побежали к своим окнам и дверям, и стояли, кланяясь, улыбаясь и махая руками, когда мимо проходил их прекрасный принц. Зафир всегда кланялся и улыбался в ответ; и он любил свой народ и гордился любовью, которую они питали к нему.

При дворе был зарегистрирован спутник Зафира, которую он очень любил. Это была принцесса Блубелл. Она была дочерью другого, несправедливо владеющего своим жестоким и коварным врагом, который пришел к королю Магу просить о помощи и умер при его дворе, прожив там много-много лет. Но король Магон взял свою маленькую дочь-сироту и воспитал ее как собственного ребенка.

На злого узурпатора обрушилась великая месть. Великаны пришли во владение и убили его и всю его семью, и убили всех людей на земле, за исключением даже уничтожения всех животных, тех диких, которые были похожи на одних великанов. Затем дома начали рушиться от старости и ветхости, а прекрасные сады стали дикими и заброшенными; и поэтому, когда устали после многих долгих лет великие и вернулись в свой дом в глуши, страна, владеющая принцессой Блюбелл, была таким обширным запустением, что никто, войдя в нее, не узнал бы, что люди когда-либо жили там.

Принцесса Блубелл была очень молода и очень, очень красива. Она, как и принц Зафир, никогда не имела значения, потому что ее мать тоже умерла, когда она была маленькой. Она очень любила Святого Мага, но принца Зафира она любила больше всего остального мира. Они всегда были компаньонами, и не было ни одной мысли в его сердце, которую она не знала почти до, как она пришла к ней. Принц Зафир тоже любил ее, сильнее, чем можно выразить словами, и радиал он сделал бы все, что угодно, как бы ни было опасно. Он надеялся, что когда он станет мужчиной, она станет женщиной, она станет за него замуж, и что они станут королем Магону, править своей королевой справедливо и мудро, и что в всей стране не будет ни боли, ни нужды, если они помогут. Это.

Король Магон приказал сделать два маленьких трона, и когда он восседал на своем большом троне, двое детей сидели по одному с каждой стороны от него и учились быть королем и королевой.

У принцессы Блюбелл было горноставочное одеяние, как у королевы, маленький скипетр и маленькая корона, а у принцессы Зафира был меч, сверкающий, как вспышка молнии, и он высел в золотых ножнах.

За королевским троном обычно собирались придворные; среди них было много великих и добрых людей, а были и другие тщеславные и своекорыстные.

Там был Флосбос, премьер-министр, старый-престарый человек с длинной бородой, похоже на белый шелк, и в руке у него был белый жезл с золотым кольцом.

Там был Джанисар, капитан стражи, со свирепыми усами и в обнаружении доспехов.

Потом был Туфто, старый придворный, глупый старик, который только и делал, что околачивался перед знатными вельможами и требовал им почтуние, и все, высокие и низкие, очень презирали его. Он был толстым, и ни на всем лице, ни на голове, ни волосах, ни даже бровях, и он выглядел - о! такой забавный, с его большой лысиной абсолютно белая и гладкая голова.

Был глупый молодой Сарториус, считавший, что платье всего на свете; и который, соответственно, оделся в свободную одежду, какой только мог достать. Но люди только улыбались ему, а иногда и смеялись, сознание чести не от красивой одежды, а только от того, что есть в человеке, который их носит. Сарториус всегда и везде старался выдвинуться на первое место, чтобы щегольнуть своей красивой одеждой; и он думал, что, поскольку другие придворные не обнаружили его так же оттолкнули, они признали его право быть первым. Однако это было не так; они только презирали его и не делали того, что он делал.

Был еще Скаркроу, который был полной противоположностью Сарториусу и считал - или делал вид, что думает, - что неопрятность - это хорошо; и гордился своими лохмотьями так же или даже больше, чем Сарториус - своими роскошными одеждами. Его тоже презирали, потому что он был его тщеславен, и тщеславие делало его смешным.

Потом был Габблеандер, который только и делал, что болтал с утра до ночи; и кто бы говорил с ночи до утра, если бы кто-нибудь мог его выслушать. Над ним тоже смеялись, потому что люди не всегда могут говорить разумно, если много говорят. Глупое запоминается, а мудрое запоминается; и поэтому эти болтуны о слишком многих вещах начинают считаться глупцами.

Но никто не должен думать, что весь двор доброго Автора Мага был похож на этих людей. Нет! было много, много хороших, и великих, и благородных, и храбрых людей; но такова жизнь в каждой стране, даже в странах Под Закатом, что есть дураки, а также мудрецы, и трусы, а также храбрые люди, и подлые люди, а также хорошие люди.

Дети, которые хотят стать хорошими и великими мужчинами или хорошими и благородными женщинами, должны стараться хорошо узнать всех людей, где они встречаются. Таким образом, они обнаружат, что нет никого, у кого не было бы много добра; и когда они увидят какую-нибудь большую глупость, или какую-нибудь подлость, или трусость, или какую-нибудь ошибку или слабость в другом человеке, они должны быть чувствительными к ощущениям себя. Тогда они увидят, что, может быть, и в них самих есть какой-то такой же недостаток, хотя, может быть, он и не проявляется таким же, и тогда они должны устранить этот недостаток каким-то образом. Так что по мере взросления они становятся более и более хорошими; и другие случаи их возникновения, и когда те наступают, что у них нет недостатков, они будут любить и уважать их.

Итак, король часто сидел на своем троне в своей одежде и короне и держал скипетр в руке.

По правую руку от него сидела принцесса Блюбелл в мантии, короне и скипетре, рядом с ней была ее маленькая собачка Смг.

Эта собака была большой любимицей. Его звали Сумог, потому что собака Зафира звали Гомуса, и это имя было написано задом наперёд. Потому что это имя нельзя было выкрикнуть, а можно было вспомнить только шепотом. Большего Блюбеллу и не требовалось, потому что Смг никогда не был далеко, а всегда находился рядом со своей хозяйкой и наблюдал за ней.

Слева от короля Восседал принц Зафир на своем маленьком троне со сверкающим мечом и могучим пером.

Магон издавал законы на благо своего народа. Вокруг него собрались все придворные, и многие люди оказались в зале и еще больше на улице снаружи.

Вдруг послышался громкий звук - щелканье кнута и звук рога, - и он все приближался и приближался, и люди на улице начали роптать. Поднялись громкие крики, король убил, чтобы послушать, и люди повернули головы, чтобы посмотреть, кто идет. Толпа расступилась, и посылала, пришпоренный и весь в пыли, ворвался в зал, опустился на одно колено перед королем и протянул бумагу, которую король Маго взял и жадно прочитал. Люди молча ждали новостей.

Король был глубоко тронут, но он знал, что его народ встревожен, поэтому он подвергался обработке к ним, вставая при этом:

"Мой народ, страшная опасность пришла на нашу землю. Великий Великан вышел из болот за Ничейной Землей и опустошает страну. Но не бойтесь, мой народ, потому что сегодня многие солдаты выйдут в руки, и мы верим, что к завтрашнему закату Великанпадет.

Народ склонил головы, бормоча благодарности, и все тихонько разошлись по домам.

Той ночью отряд отборных воинов с храбрым сердцем прибыл на битву с Великаном, и люди приветствовали их на пути.

Весь следующий день и следующую ночь народ и король были очень обеспокоены; а на второе утро они ожидали известий о том, что Великан повержен.

Новостей не было до прихода темноты; и тогда один усталый человек, скрытая пылью и кровью, и смертельно раненный, пополз в город.

Народ расстался перед ним, и он подошел к трону, низко наклонился и сказал:

"Увы! Король, я должен сказать вам, что ваши солдаты убиты - все, кроме меня. Великан побеждает и приближается к городу".

Сказал, что это, боль в его ранах стала таким частым, что он несколько раз вскрикнул и упал; и когда они подняли его, он был мертв.

При печальных известиях, которые он сообщил, люди подняли тихий вопль. Вдовы убитых воинов громко вскрикнули, и подошли, и бросились к царскому трону, и высоко подняли свои руки, и сказали:

"О, король! О, король! и они не могли сказать больше с плачем.

Тогда сердце продолжило очень, очень сжалось, и он предложил утешить их, но его лучшее утешение было в его слезах, объединение слезы помощи помощи бедным; и он превратился в народу и сказал:

"Увы! наших солдат было слишком мало.

Той ночью доблестная армия с появлением больших боевых машин, с развевающимися флагами и игровыми оркестрами выступила против Великана.

Во главе армии ехал Джанысар, капитан, в стальных доспехах, инкрустированных золотом, сияющих в лучах заката. Красно-белая сбруя его большого черного коня выглядела великолепно. Рядом с ним обнаружена близость к лошади Зафир на своей белой лошади.

Все собрались, чтобы пожелать успеха армии перед отъездом; и много глупых людей, которые столкнулись с удачей, бросили им вслед старые туфли. Один из этих башмаков ударил Сарториуса, который, как обычно, выпирал вперед, чтобы показать себя, и выбил ему глаз, а черный цвет башмака оторвался от его нового платья и испортил его. Другой башмак - тяжелый, с железным каблуком - ударил Туфто, разговаривавшего с Джанисаром, по лысине и порезал ее, и тогда весь народ засмеялся.

Только представьте, как презирают человека, когда люди смеются, когда ему больно. Старый Тафто заплясал и очень рассердился, и тогда люди засмеялись еще больше; нет ничего смешного, чем когда человек так зол, что встречается всякое самообладание.

Все люди ликовали, когда армия ушла. Радовались даже бедные вдовы убитых солдат; и люди, уходя, победили на них и решили, что они победят или умрут, как храбрые воины, исполняющие свой долг.

Принцесса Блубелл вышла с магом на вершину башни, и вместе они смотрели, как солдаты уходят. Король скоро вышел, но Блубелл остался, глядя на шлемы, сверкающие и сверкающие на закате, пока солнце не скрылось за горизонтом.

В этот момент к ней присоединился вернувшийся принц Зафир. Затем в сумерках на вершине башни, когда в городе под ними бьются нетерпеливые, встревоженные сердца, и с большой вероятностью над головой, двое детей преклонили колени и молились за успех армии на следующий день.

В ту ночь в городе не было сна.

На следующий день люди были полны беспокойства; и меньше по тому, как день клонился к концу, а новостей не было, тревога росла еще больше.

К вечеру они услышали вдалеке шум большого шума. Они знали, что идет битва; и так они ждали и ждали новостей.

В ту ночь они вообще не легли спать; но по всему городу были зажжены сторожевые огни, и все не спали, ожидая новостей.

Новостей не было.

Тогда страх стал настолько велик, что лица мужчин и женщин стали белыми, как снег, а сердца их - холодными. Долго-долго они молчали, потому что никто не осмеливался говорить.

Наконец одна из убитых солдат встала и сказала:

"Я встану и пойду на поле зрения и посмотрю, как там обстоят дела; и новости, чтобы успокоить ваши бедные бьющиеся сердца".

Тогда многие мужчины встали и сказали:

Мы пойдем. Для нашего Города было бы позором, если бы женщина пошла туда, куда не могли добраться мужчины.

Но она ответила им грустной походкой:

Я не боюсь жить.

Она вышла из города в холодном сером рассвете к полу боя. По мере того, как она удалялась и исчезала вдали, она казалась встревоженным людьми призраком Надежды, уходящей от них.

Солнце взошло и засияло на небе, пока не пришло время получения; но люди не обращали на это внимания, всегда наблюдая и ожидая.

Вскоре они увидели вдалеке бегущую женщину. Они побежали ей навстречу и узнали, что это вдова. Она подошла к ним и заплакала:

"Горе! горе! Увы!

От людей раздался великий вопль; и тишина пала на них, так велик был их страх.

Тогда король собрал весь свой двор и людей и совещался, как лучше поступить. Многие, естественно, предполагали, что новая семья должна выйти из всех тех, кто будет готов умереть, если произойдет, на благо страны; но было много недоумений.

Пока они разговаривали, принц Зафир молча сидел на своем маленьком троне; и глаза его не раз наполнялись слезами при мыслях о страданиях любимого народа. Теперь он встал и стал перед престолом.

Наступила тишина, пока он не заговорил.

Когда речь шла с шапкой в руке перед леммой, выражение его лица выражало высокую королю такую решимость, что у тех, кто видел это, не могло не возникнуть новой надежды. Принц говорил -

"О, король, отец, чем прежде всего принял решение, выслушай меня. Это правильно, если в Стране возникнет опасность, впервые ее встретит Принц, которой люди доверяют. Если есть боль, которую нужно нащупать, кто должен нащупать ее раньше него? Если кого-то ожидает смерть, то прежде всего она должна ударить его по трупу. Король, Отец, пауза, но один день. Позвольте мне пойти завтра против Великаны. Эта вдова сказала вам, что теперь он спит после боя. Завтра я встречусь с ним в бою. Если я упаду, тогда придет время рисковать жизнями ваших людей; а если портрет так, что он упадет, то все в порядке".

Король Маго сказал, что принц говорил хорошо; и хотя ему было грустно видеть, как любимый его сын подвергается такой опасности, он не стал его останавливать, а сказал:

"О, сын, достойный быть королем, ты хорошо сказал! Да будет так, как ты пожелаешь".

Затем люди вышли из зала, и король Маго и Колокольчик поцеловали Зафиру. Блюбелл сказал ему:

- Зафир, ты поступил правильно, - и она с гордостью рассматривает его.

Скоро князь лег спать, чтобы заснуть и набрать сил к завтрашнему дню.

Вся эта ночь кузнецы, оружейники и ювелиры работали усердно и быстро. До рассвета пылали печи и звенели наковальни; и все руки, искусные в искусстве, работали изо всех сил.

Утром они внесли в Зал и положили перед троном в подарок принцу Зафиру доспехи, каких никогда прежде не встречал.

Он был сделан из стали и золота и весь в чешуе. Каждая чешуя была похожа на отдельный лист; и все это было отполировано и ярко, как солнце. Между листьями были найдены драгоценности, и многие другие драгоценности были прикреплены к ним. Таким образом, доспехи сияли на свету так, что ослепляли глаза любого, кто их видел, ослеплен ярким светом, и потому пропустил его удары.

Шлем был похож на цветок, и на нем был выкован герб, а перо и большой бриллиант на его шапке застегнуты спереди.

Когда принц был экипирован, он выглядел таким благородным и храбрым, что люди кричали криками, что он должен победить; и у них были новые и большие надежды.

Тогда его отец, король, благословил его, и принцесса Блюбелл поцеловала его, пролила несколько слез и подарила ему прекрасную розу, которую он прикрепил к своему шлему.

Среди криков людей принц прибыл с Великаном.

Его пес Гомус хотел уйти, но его не удалось взять. Так заперся Гомус и завыл, что знал его дорогой хозяин в опасности, и хотел быть с ним.

Когда принца Зафира не стало, принцесса Блубелл поднялась на вершину башни и смотрела ему вслед, пока он не удалился так далеко, что она больше не могла видеть сверкание его прекрасных доспехов на солнце. Она не проронила ни слезинки, чтобы не огорчить любимого принца, мировоззрение, что он идет в бой, и вся его храбрость и вся его судьба. твердость. Так что взглядом, который Зафир увидел на лице своего Колокольчика, была любящая, полная надежды и доверчивая улыбка. Так он шел в бой, подкрепляемый мыслью, что ее сердце ушло с ним и что, хотя ее тело было далеко, ее дух был близок к нему.

Когда он ушел, действительно ушел, далеко, с глаз долой, и она стояла одна на вершине башни, Блубелл пролила много слез; и большой страх в ее сердце, что Зафир может быть убит, сделал ее печальной до смерти. Она подумала, что, может быть, его убил злобный Великан, уже сразивший две армии, и что раньше она никогда больше не увидит, никогда не увидит любви на его дорогах, искренних глазах, никогда не слышал тон его нежного голоса. , сладкий голос - никогда больше не ощущать биения его большого, щедрого сердца.

И так она плакала, о! так горько. Но когда она плакала, ей пришла в голову мысль, что жизнь не во власти людей даже или великанов; и поэтому она вытерла свои слезы, преклонила колени и помолилась со смиренным сердцем, а встала с утешением, как всегда делают люди, когда молятся усердно.

Затем она спустилась в большой зал; но Святого Мага там не было. Она искала его, чтобы утешить, потому что его сердце должно было обливаться кровью из-за того, что его сын в опасности.

Она нашла его в своей комнате, и он тоже молился. Она встала на колени рядом с, и они обняли друг друга - старый король и ребенок-сирота - и вместе помолились; и так они оба получили утешение.

Вместе они ждали, и терпеливо ждали возвращения своего вождя. Весь город тоже ждал; и ни днем, ни ночью не было сна в Стране Под Закатом, все ждали возвращения Принца.

Когда Зафир вышел из города, он все шел и шел в адаптации Великана, пока солнце не засияло на небе так ярко, что его металл доспехи запылали, как огонь; а затем он шел под прикрытием деревьев, и он не останавливался даже на время отдыха, а шел все дальше.

К вечеру он услышал и увидел странные вещи.

Далеко-далеко земля, гладкая, тряслась, и раздавалась глухой грохот рушащихся скал и вырубаемых лесов. Это были шаги Великана, когда он шел к городу. Но принц Зафир, хотя звуки были очень ужасны, не испугался и храбро пошел вперед. Затем он стал встречать множество разнообразных существ, которые пронеслись мимо него на полной скорости, и поэтому они быстро бежали из Великой Отечественной.

Они прошли сотнями и тысячами, их число становилось все больше и больше с течением времени и мере по приближению Принца и Великана.

Там были все звери полевые, и все птицы небесные, и все насекомые, летающие и ползающие. Львы и тигры, и лошади, и овцы, и мыши, и кошки, и крысы, и петухи, и куры, и лисы, и гуси, и индюки - все смешались вместе, большие и маленькие, и все так испугались Великана, что забыли боятся друг друга. Так сбежались вместе кошки и мыши, волки и ягнята, лисы и гуси; и сочетать не боялись, и не желали зла.

Однако, когда они подошли, все живые поняли, очевидно, поняли, что воин Зафирее их, и уступили место ему. Самые тяжелые и самые напуганные не убегали дальше, а старались подобраться как можно ближе к принцу; и многие следуют за ним обратно к Великану, чтобы не быть рядом с ним.

Далее, через французское время, он встретил всех животных, которые не могли ходить так быстро, как остальные, и всех бедных раненых людей, которые существовали, и все двигались медленно. Они тоже не обнаруживали пути дальше, убеждения знали, что рядом с храбрецом они безопаснее, чем в беспомощном беге.

Затем принц Зафир увидел, что-то еще далеко, вероятно, на могучую гору.

Оно двигалось к нему, и сердце его билось от мыслей о сильном ожидании битве, отчасти от надежды.

Великан подходил все ближе и ближе. Его шаги крушили могу скалы, а своей дубиной он сметал леса со своей пути.

Живые явления призрака Зафира дрожала от страха и прятали лица в пыли. Некоторые животные, как и некоторые глупцы, думают, что если они не приносят того, чего не следует видеть, то, следовательно, это перерастает в скопление.

Это очень глупо с их стороны.

Затем, когда Великан приблизился, принцесса Зафир букет, что настала часа цветения.

Оказавшись лицом к лицу с врагом, более чем раньше, чем все, что он когда-либо видел. Не то, чтобы он боялся, что он боялся Великой, что он обнаружил себя таким храбрым, что ради блага своего народа мог бы умереть тогда самой мучительной смертью. Это было то, что он понял, насколько ничтожным он был в большом мире.

Он увидел яснее, чем когда-либо, что он всего лишь пыльнка, всего лишь атом в огромном живом мире; и в одно мгновение он понял, что если победа пришла к нему, то не потому, что рука сильна или его сердце было храбро, а потому, что этого пожелал Тот, кто правит вселенной.

Затем, в своем смирении, Зафир молился о силе. Он снял свои великолепные доспехи, которые сияли, как солнце на земле, он снял великолепный шлем и легкую сверкающего меча; и они учитывают безжизненную кучей рядом с ним.

Это было прекрасное зрелище - этот юноша, стоящий на коленях у брошенных доспехов. Сверкающая куча охватила такую красивую, сияющую в ярком закате миллионов цветных вспышек, которая была похожа даже на живое существо. И все же было грустно, и бедно, и жалко рядом с мальчиком. Таммир стоял на коленях, судорожно расплачиваясь, и его освещали искренние глаза, светившиеся правдой и доверием, которые были в его чистом сердце и чистой душе.

Блестящие доспехи казались делом рук потребителей - как это и было, и делом рук добрых, настоящих мужчин; но красивый мальчик, преклонивший колени в доверии и вере, был делом рук Божьих.

Когда он молился, принц увидел всю свою жизнь в прошлом, с того дня, когда он смог осуществить воспоминание, до того момента, когда он был обращен к лицу с Великаном. Не было ни одной недостойной мысли, которую он когда-либо посещал, ни одного злого слова, которое он когда-либо говорил, ни одного гневного взгляда, который когда-либо вызывал другую боль, не возвращалось ему в голову. Его очень огорчало, что их было так много; они толпились так густо и быстро, что он был поражен самой их скоростью.

Так всегда и бывает, что то, что мы неправильно, - хотя оно может быть открыто открытым в то время, и хотя из-за жестокосердия нашего человека мы легко обходим его стороной, - возвращается к нам с горечью, когда опасность заставляет нас задуматься о том , как мало мы сделали, чтобы заслужить помощь, и сколько, чтобы заслужить наказание.

Сердце принца Зафира очистилось раскаянием во всех проступках, совершенных в прошлом, и высокой решимостью быть добрым в будущем; и когда его смиренная молитва была окончена, он встал и любовался в свои руки силой, которую он не знал. Он знал, что дело было не в его собственной силе, а в том, что он был скромным орудием спасения своего любимого народа; и в сердце он был очень благодарен.

Вскоре Великан увидел блеск золотых доспехов и понял, что на него напал еще один враг.

Он издал сильный рев ярости и гнева, который прозвучал как эхо удара грома. На дальних холмах он эхом отдавался, и катился он по дальним долинам, и тонул в бормотании и низком рычании, как диких зверей, в пещерах и горных твердынях.

С таким звуком Великан всегда читал битву, чтобы устрашить своих врагов; но храброе сердце принца не дрогнуло от страха. Он стал смелее, чем когда-либо, когда услышал звук; он знал, что мужество требовалось еще больше, чтобы его народ и даже король, его отец, и Блюбелл не попали во власть Великана.

Пока среди скал и лесов грохотали шаги его Великана, и пока вокруг ног поднималась пыль опустошения, которое он сотворил, принц Зафир собрал из ручья несколько круглых камешков.

Он вставил один в перевязь, который нес.

Когда он поднял руку, чтобы закрутить пращу его вокруг головы, Великан увидел, рассмеялся и с презрением на него своими руками, свирепее когтей тигра. Смех, который издал великан, был так ужасен, так резок, суров и ужасен, что живые существа, поднявшие свои робкие глаза, чтобы посмотреть на драку, снова зарылись головами в пыль и задрожали от страха.

Но даже когда он презрительно смеялся над своим врагом, гибель Великана была задумана.

Вокруг головы принца Зафира появилась кач праща, и со свистом полетел камешек. Он ударил великана в храм; и даже с презрительным смехом на губах и с протянутой рукой, указывающей в насмешке, он упал ничком.

Падая, он издал единственный крик, но крик такой громкий, что он прокатился по холмам и долинам, как раскат грома. При звуке живые существа снова сжались и обмякли от страха.

Издалека могу люди в Городе услышали звук; но они не знали, что это значит.

Когда огромное тело Великана упало ничком, земля на много миль вокруг задрожала от толчка; и когда его большая дубина выпала из его рук, она повалила многие высокие деревья в лесу.

Князь Зафир упал на колени и стал молиться с горячей благодарностью за свою победу.

Он быстро поднялся и, естественно, о горьком беспокойстве Республики и народа, никогда не останавливался, чтобы собрать свои доспехи, а быстро сбежал в город, чтобы принести радостные вести.

Уже наступила ночь, и путь был темен; но у принца Зафира было доверие, и он пошел во тьму с мужеством и полным сердцем надежды.

Вскоре благородные живые окружили его в знак благодарности; и все, кто мог, внимательно следили за ним. Там было много благородных животных - львов, тигров и медведей, а также ручных зверей; и их большие огненные глаза казались светильниками и помогли ему в пути.

Однако, когда они приблизились к Городу, дикие звери стали останавливаться, потому что, хотя они доверяли Зафиру, они боялись других людей. Они дали изнизкий рык сожаления и отправления; и принц Зафир пошел один.

Вся ночь город бодрствовал. Во дворе король Маго и принцесса Блюбелл ждали и смотрели вместе, взявшись за руки. Люди на улицах сидели у своих сторожевых костров и осмеливались говорить только шепотом.

Так прошла долгая ночь.

Наконец небо на производстве начало бледнеть; и тогда над горизонтом взметнулась полоса красного огня; и солнце взошло во славу своей; и был день. У людей, когда они увидели свет и услышали свежее пение птиц, появилась надежда; и они с нетерпением ждали прихода принца.

Ни король Маго, ни принцесса Блубелл не осмелились подняться на башню, а терпеливо ждали в зале; и лица их были бледнены как смерть.

Городские стражники и те, кто присоединился к ним, смотрели на длинную дорогу, ожидая, что они снова и снова увидят металлические доспехи принца Зафира, сияющие в ярком утреннем свете, и его большое белое перо, которое они так хорошо знали, появляющееся на ветру. Они знали, что могут видеть его издалека, и поэтому лишь изредка поглядывали вдаль.

Внезапно раздался крик всех людей, а затем внезапная тишина.

Они поднялись стали на ноги и единодушно ждут новостей.

О, радость! там среди них - остался их любимый принц.

ПОБЕДА была в его взгляде.

Он улыбался им, воздевая руки, как бы благословляя; назначен на царский дворец, как бы говоря:

"Наш король! он имеет право получить самые ранние новости".

Он прошел в зале, все люди разворачиваются за ним.

Когда король Маго и принцесса Блубелл услышали крик и ощутили наступившую тишину, их сердца забились, и они ждали в великом страхе.

Принцесса Блубелл вздрогнула и немного всхлипнула, подошла ближе к королю и прижалась лицом к его груди.

Когда она наклонилась, спрятав лицо, она изящна, как король вздрогнул. Она быстро подняла глаза, и вот - о, радость радостей! - вошел в зал ее любимый Зафир, а за ним и все люди.

Король сошел со своего трона, обнял его и поцеловал; и Блюбелл тоже обняла его и поцеловала в губы.

Князь Зафир заговорил и сказал:

"О царь, отец мой, и о люди! Бог был добр к нам, и Его рука даровала нам завоевание. Смотри, Великан пал от гордости своей силы!"

Тут поднялся такой крик народа, что опять зазвенела крыша; и шум прошел над городом на крыльях ветра. Радостная толпа кричала снова и снова, пока звук не прокатился волнами по всему Доминиону, и под закатом в тот час не было ничего, кроме радости. Король назвал Зафира своим храбрым сыном; и принцесса Блубелл снова поцеловала его и назвала своим героем.

В это самое время далеко в лесу великан положил падший в гордости своей нагрузки - самое отвратительное существо во всей земле, - и по его мертвому телу бегали лисы и горностаи. Змеи ползали вокруг его тела; и туда же переползли все более жалкие живые существа, которые убежали от него, когда он был жив.

Издалека собрались стервятники за добычей.

Рядом с убитым Великаном, сияя на свету, лежит золотая броня. Огромный белый плюмаж поднимался из шлема и даже сейчас покачивался на ветру.

Когда люди увидели мертвого Великана, они обнаружили его там, где упала кровь, уже проросли сорняки, но вокруг доспехов, сняли которые принцы, выросло кольцо прекрасных цветов. Прекраснее всего было розовое дерево в цвету, потому что роза, подаренная ему принцессой Блюбелл, допустила происхождение, снова расцвела и образовала венец из окружающих роз вокруг шлема и легла на стебель плюмажа.

люди благоговейно унесли домой металл доспехи; но принц Зафир сказал, что не такие доспехи, а истинное сердце - лучшая защита, и что он не посмеет снова надеть их.

Поэтому они повесили его в соборе среди древних флагов и шлемов рыцарей, как память о победе над Великаном.

Принц Зафир вынул из шлема перо, который когда-то дал ему короля, его отца, и снова надел его на свою шапку. Распустившейся розу посадили в центре дворцового сада; и он стал таким большим, что многие люди могли сидеть под ним и скрываться от солнца обилием цветов.

Когда наступил день рождения принца Зафира, люди тайно приготовились.

Когда он встал утром, чтобы идти в собор, весь народ собрался и выстроился со всеми сторонами. Каждый человек, старый и молодой, держал по одной розе. Те, у кого было много роз, принесли их тем, у кого их не было; и у каждого человека был только один, чтобы все могли быть сильными в глазах принца, которого они любили. Они сняли все шипы со стеклами, чтобы не повредить ноги принца. Когда он проходил, они забрасывали дорогу розами, так что вся длинная улица превратилась в массу цветов.

Когда случайно прошли мимо, они нагнулись и собрали розы, встретились коснулись его ноги; и очень дорожили ими.

каждый день рождения принца Когда Зафир и Колокольчик поженились, они точно так же усыпали свой путь розами, потому что народ их очень любил.

ПРИНЦ РОЗ - так его называли - и прекрасно жена принцесса Блюбелл.

Когда в свое время король Магон умер, как и все люди, они правили как король и королева. Они правили хорошо и бескорыстно, всегда отказываясь от себя и стремясь сделать их хорошими и успешными.

Они были благословлены миром.

НЕВИДИМЫЙ ГИГАНТ

Время в Стране под закатом течет так же, как и здесь.

Прошло много лет; и они заканчиваются множеством изменений. И теперь мы находим время, когда люди, жившие во времена доброго Короля Мага, вряд ли узнали бы свою прекрасную землю, если бы увидели ее снова.

К сожалению, он действительно изменился. Не было уже ни той любви, ни той почты к королю, не было уже совершенного мира. Люди стали более эгоистичными и более жадными, и обнаружили, что захватили все, что могли, для себя. Были очень богатые и много бедных. Большинство красивых садов были опустошены. Дома выросли вокруг дворца; и в некоторых из них жило много людей, которые могли себе позволить только за часть дома.

Вся правда Страна печально изменилась, и изменилась жизнь ее обитателей. Люди почти забыли принца Зафира, умершего много-много лет назад; и на дорожках больше не было роз. Те, кто жил теперь в Стране Под Закатом, смеялись над мыслью о новых Великанах, и они не боялись их, потому что не видели их. Некоторые из них сказали:

"Туш! чего можно бояться? Даже если там и были великаны, то теперь их нет".

И так люди пели, и плясали, и пировали по-прежнему, и думали только о себе. Духи, охранявшие земли, были очень, очень опечалены. Их большие белые призрачные крылья опустились, когда они стояли на своих постах у Врат Земли. Они закрыли свои лица, и их глаза были тусклыми от постоянного плача, так что они не обращали внимания, если что-либо злое проходило мимо них. Они обнаруживают, что люди думают о своих злодеяниях; но они не потеряли свои посты, и люди услышали их стоны в ночное время и сказали:

"Слушайте вздохи ветерка; как это сладко!"

Так всегда и с нами, что, когда мы слышим, как ветер вздыхает, стонет и рыдает вокруг наших домов в одиноких ночах, мы не думаем, что наши ангелы скорбят о наших проступках, но только о том, что приближается буря. Ангелы плакали вечно, и они столкнулись с печалью немоты, вожделения, хотя они и могли говорить, те, к кому они обращались, не слышали.

Пока люди смеялись над мыслью о великанах, был один старик, который показывал голову и ответил им, когда услышал их, и сказал:

"У смерти много детей, а в болотах до сих пор держаны велики. Возможно, вы не видели, но они здесь, и оплот безопасности - в стране терпеливых, верных сердец".

Звали этого доброго старика Кноал, и жил он в доме, построенном из больших каменных блоков, откуда дикой местностью, вдали от города.

В городе было много старых домов, этаж за этажом; и в этих домах жило много бедняков. Чем поднимались по большой крутой лестнице, темнее беднее становились люди, которые там жили выше, так что на чердаках бедняки, что, когда наступало утро, они не знали, будет ли им что-нибудь есть в течение всего долгого дня. Это было очень, очень грустно, и нежные дети расплакались бы, если бы увидели их боль.

На одной из этих одна мансардная жила совсем маленькая девица по имени Зая. Она была сиротой, потому что ее умерла много лет назад, и бедная мать, долго и устало трудившаяся за свою милую донорку, ее единственное дичу, тоже недавно умерла.

Бедняжка Зая так горько плакала, когда увидела свою милую маму лежащей мертвой, и ей так долго было грустно и грустно, что она совсем забыла, что у нее нет средств к жизни. Однако бедняки, жившие в доме, отдавали ей часть своей еды, чтобы она не голодала.

Затем через какое-то время она погружается в работу на себя и зарабатывает себе на жизнь. Мать научила ее делать цветы из бумаги; так что она сделала много цветов, и когда у нее была полная корзина, она выносила их на улицу и продавала. Она сделала цветы разных видов, розы и лилии, и фиалки, и подснежники, и первоцветы, и резеду, и много прекрасных сладких цветов, которые объясняются только в Стране Под Закатом. Некоторые узоры можно было сделать без всякого, но другие не могли, поэтому, когда ей понадобился узор, она взяла свою корзину с бумагой, ножницами, клеем, кистями и всеми другими вещами, обращалась она пользовалась, и шла в сад, который владелец добрая дама, где росло много красивых цветов. Там она села и работала, глядя на цветы, которые хотели.

Иногда она была очень грустной, и ее слезы лились густыми и быстрыми слезами, когда она думала о своей дорогой умершей матери. Часто ей кажется, что мать смотрит на нее сверху вниз и видит ее нежную улыбку в лучах солнца на воде; тогда ее сердце обрадовалось, и она запела так сладко, что птицы улетели вокруг и перестали петь, чтобы послушать ее.

Они и стали многочисленными, и иногда, когда она пела сахара, они все вместе кричали, сидя вокруг своего кольца, в нескольких нотах, которые являются законными, совершенно ясно принадлежащими:

"Спойте нам снова. Спой нам еще".

Так что она будет петь снова. Затем она запросила их спеть, и они пели до тех пор, пока не у арестовали настоящий концерт. Через какое-то время стали так хорошо ее обнаружены, что заходили к ней в комнату, и даже свили там свои гнезда, и следили за ней, куда бы она ни пошла. В народевладении:

"Посмотрите на девушку с птицами; она сама, должна быть, наполовину птица, потому что птицы знают и любят ее. Из стольких людей, приходивших, чтобы сказать такие вещи, некоторые глупцы действительно преувеличивали, что она была наполовину птицей, и качали головами, когда умные люди смеялись над ними, и убивали:

"Конечно, она должна быть; поверьте ее пение; голос ее слаще даже птичьего".

Так к ней применили прозвище, и озорные мальчишки звали его в честь произнесенной на улице, и прозвище было "Большая Птица". Но Зая не возражала против имени; и хотя часто проказники преследуют ее, желая причинить ей боль, ей это не нравилось, а наоборот, признание она так упивалась любовью и доверием своих сладкоголосых питомцев, что ей преследуют, чтобы ее считать такими же, как они. .

В самом деле, было бы лучше для некоторых непослушных маленьких мальчиков и девочек, если бы они были такими же хорошими и безобидными, как маленькие птички, которые усиленно работают для своих беспомощных птенцов, строят гнезда и при появлении пищи, и так терпеливо сидят, высиживая свои маленькие крапчатые яйца.

Однажды вечером Зая сидела одна на своей мансарде, очень грустная и одинокая. Был прекрасный летний вечер, и она сидела у окна, глядя на город. Она могла видеть через множество улиц в соответствии с великим собором, шпиль, который возвышался в небе, значительно выше, чем огромная башня королевского дворца. Ветра почти не было, и дым поднимался прямо из трубы, становясь все слабее и слабее, пока совсем не исчез.

Зайе было очень грустно. Впервые за много дней ее птицы разом улетели от нее, и она не знала, куда они делись. Очевидно, что они бросили ее, и она была так одинока, бедная девица, что плакала горькими слезами. Она думала об истории, которую давным-давно рассказала ее покойная мать, о том, как принц Зафир убил Великана, и ей было интересно, как выглядел принц, и думала, как счастливы были люди, когда Зафир и Колокольчик были королем и королевой. . Потом она задумалась, были ли в те добрые дни голодные дети и действительно ли, как против людей, больше не было великанов. Так она продолжала свою работу перед большим окном.

Вскоре она оторвалась от работы и осмотра города. Там она обнаружила тревожность, что-то настолько экстремально, что она тихо вскрикнула от страха и удивления и высунулась из окна, прикрывая глаза, чтобы тревожить руки, лучше видеть.

В небе за городом она увидела огромную призрачную форму с поднятыми руками. Он был окутан огромной туманной мантией, которая скрыла его, исчезла в водопаде, так что она могла видеть только лицо и мрачные призрачные руки.

Форма была настолько могущественна, что город под ней казался детской игрушкой. До города было еще далеко.

Сердце маленькой девочки, видимо, направлено от страха, когда она подумала про себя: "Значит, великаны не мертвы. Это еще один из них".

Она быстро сбежала по самой высокой лестнице на улице. Там она увидела каких-то людей и закричала им,

"Смотреть! Смотри! Веган, Веган!" имевшая место на форме, которую она все еще видела движущейся вперед к городу.

Люди рассматривали вверх, но ничего не видели, засмеялись и сказали:

"Ребенок сошел с ума".

Тогда бедняжка Зая испугалась больше, когда-либо, и побежала по улице, все еще крича:

"Смотри смотри! Великан, Великан!" Но все сказали: "Ребенок никто не согласился с ума", и пришли каждый свой дорогой.

Тогда непослушные мальчики окружили ее и закричали:

"Большая Птица потеряла своих товарищей. Она видит в небе большую птицу и хочет ее". И они сочиняли о ней стишки и пели их, танцуя вокруг.

Зая убежала от них; и она поспешила прямо через город и в страну за ним, потому что она все еще видела перед собой великую Формулу на берегу океана.

По мере того как она шла и приближалась все ближе и ближе к Великану, становилось немного темнее. Она могла видеть только облака; но все же была видна форма Великана, смутно висевшая на берегу океана.

Холодный туман сомкнулся вокруг, когда Гигант, казалось, приблизился к ней. Тогда она подумала обо всех бедняках города и надеялась, что Великан пощадит их, и она опустилась перед ним на колени, умоляю возщедела руки и громко воскликнула:

"О великий Великан! пощади их, пощади их!"

Как будто он ничего не слышал. Она плакала все громче,

"О великий Великан! пощади их, пощади их!" И она склонила голову и заплакала, а Великан по-прежнему, хотя и очень медленно, двигался вперед, к городу.

Невдалеке у дверей достаточных домов, построенного из больших камней, стоял старик, но девочка не видела его. На его лице отразились страх и изумление, и когда он увидел, что девочка встала на колени и подняла руки, он приблизился и прислушался к ее голосу. Когда он услышал, как она сказала: "О великий великан!" пробормотал он про себя,

"Тогда все именно так, как я и опасался. Великанов больше, и это действительно другой ". Он смотрел вверх, но ничего не видел и снова пробормотал:

"Я не вижу, но этот ребенок может видеть; и все же я боялся, что-то подсказывало мне, что опасность существует. Воистину, знание слепее невинности".

Маленькая дева, еще не знающая, что рядом с нею есть человек, снова закричала с великим воплем тоски:

"О, не надо, великий Великий Великан, не причиняй им вреда. Если кто-то должен страдать, пусть это буду я. Возьми меня, я готов умереть, но пощади их. Пощади их, великий великан, и делай со мной, что". Но великан не прислушался.

И сказал себе:

"О, благородное дитя, какая она смелая, она пожертвовала бы собой!" И подойдя к ней, он положил руку на голову.

Зая, которая снова склонила голову, вздрогнула и огляделась, когда изящна прикосновение. Однако, увидев, что это был Кноал, она утешилась, признание, Каким образом он мудр и добр, и оказался, что если кто-то и может ей помочь, так это он. Поэтому она прильнула к лицу и спрятала на его груди; и он гладил ее волосы и утешал ее. Но все же он ничего не видел.

Холодный туман пронесся мимо, и когда Зайя подняла голову, она увидела, что Великан прошел мимо и движется дальше, к городу.

- Пойдем со мной, дитя мое, - сказал старик. и они встали и вошли в жилище, построенное из больших камней.

Когда Зая вошла, она вздрогнула, вот! внутри было как могила. Старик букет, как она вздрогнула, потому что он все еще прижимал ее к себе, и сказал:

"Не плачь, малыш, и не бойся. Это место напоминает мне и всем, кто в него входит, что к могиле мы все должны прийти в конце концов. Не бойся, потому что он стал для меня веселым домом".

Тогда девица утешилась и стала внимательнее осматривать всех вокруг себя. Она обнаружила множество диковинных инструментов, множество странных и обычных трав и простых растений, висевших пучками для просушек на стенах. Старик молча смотрел на нее, пока ее страх не прошел, а потом сказал:

"Дитя мое, ты черты Великана, когда он проходил?"

Она ответила: "Да".

"Можете ли вы описать мне его лицо и телосложение?" - снова задан он.

После чего она начала ему все, что видела. Как великан был так велик, что все небо заключено. Как были раскинуты чувственные руки, спрятанные в его мантии, так что далеко-далеко саван не растворился в водопаде. Какое лицо было, как у сильного человека, безжалостное, но без злобы; и что глаза были слепы.

Старик содрогнулся, услышал это, понял, что Веган был очень страшен; и сердце плакало об обном городе, где так много людей погибнет своего греха.

Они решили пойти вперед и снова предупредить обреченных людей; и, не медля, старик и девица поспешили к городу.

Когда они появились из домика, Зая увидела перед собой Великана, направляющегося к городу. Они поспешили; и когда они увидели холодный туман, Зая оглянулась и увидела позади себя Великана.

Вскоре они подошли к городу.

Странно было видеть, как этот старик и эта маленькая жанка летят, чтобы рассказать людям о грядущей на них ужасной чуме. Длинная белая борода и волосы старика, а также металлические локоны ребенка развевались на ветру, так быстро они шли. Лица были поражены как смерть. Позади них, видимый только глазами чистой сердцем маленькой девочки, когда она оглядывалась назад, приближался призрачный великан, висевший темной тенью в вечернем закате.

Великана; и когда старец и девица предупредили их, они все же не вняли, а насмехались и насмехались над ними и убивали:

"Туш! великанов сейчас нет"; и они пошли своей дорогой, смеясь и насмехаясь.

Он сказал так:

"О, люди, обитатели этой Земли, будьте предупреждены заранее. Это чистосердечное дитя, вокруг чьей нежной невинности мирно привлекает даже маленькие птички, боящиеся мужчин и женщин, этой ночью видел в небе образ Великана, который угрожающе приближается к городу. Верьте, о, верьте; будьте осторожны, пока вы можете. Для меня, как и для тебя, небо пусто; и все же вижу, что я верю. Ибо слушайте меня: все не знающие, что еще один Великан вторгся на землю, я сидел в задумчивости в своем жилище; и без причины и мотива в моем сердце внезапно проник страх за нашу безопасность города. Я встал и наблюдал на севере и юге, на востоке и западе, вверх и вниз, но ни разу не заметил ни признака опасности. Я сказал себе,

"Мои глаза потускнели из-за стажа наблюдения и ожидания, и поэтому я не могу видеть". И все же, о люди, обитатели этой земли, хотя тот век и затуманил внешние глаза, но все же оживил мои внутренние глаза - глаза моей души. Я снова вышел вперед, и вот! эта маленькая дева встала на колени и умоляла великана, которого я не видел, пощадить город; но он не слышал ее, а если и слышал, то не применялась, и она падала ничком. Итак, мы пришли предупредить вас. Вон там, говорит служанка, он проходит дальше, в город. О, осторожность; быть предупрежденным вовремя".

Тем не менее люди не внимали; но они еще более насмехались и насмехались и уничтожение:

"Вот, девица и старик оба безумны"; и они разошлись по своим домам - к танцам и пиршеству, как прежде.

Затем явились шалунишки и поиздевались над ними, и сказали, что Зайя потеряла своих птиц и сошла с ума; и они сочиняли песни и пели их, танцуя вокруг.

Зая так сильно скорбел на бедняках, что не обращалось внимания на жестоких мальчишек. Видя, что она их не слушает, некоторые из них стали еще грубее и злее; они отошли немного подальше, и швыряли в них вещи, и еще больше издевались над ними.

Тогда в печальном сердце старик встал, взял девицу за руку и повел ее в пустоту; и поселил ее с ним в доме, построенном из больших камней. В ту ночь Зайя спала, окружающая сладким запахом сохнущей травы; и старик держал ее за руку, чтобы она не боялась.

Утром Зая встала вовремя и разбудила старика, заснувшего в своем кресле.

Она подошла к дверям и выглянула, и тогда ее сердце охватила радость; закрытие за дверью, как бы ожидая ее, сидели все ее птички и еще много-много. Когда птицы увидели маленькую девочку, они пропели несколько громких радостных нот и глупо летали от радости, некоторые из них трепетали крыльями и выглядели так смешно, что она не могла не рассмеяться.

Когда Кноал и Зайя съели свой скромный завтрак и отдали своих маленьких пернатых друзей, они с печалью в сердце отправились в гости к городу и ближайшие раз предупреждают людей. Птицы летали вокруг них и, чтобы подбодрить их, пели так радостно, как только могли, хотя их маленькие сердца были потеряны.

Когда они шли, они увидели перед собой призрачного Великана; и теперь он продвинулся к самым границам города.

Еще раз предупредили они народ, и собрались вокруг них большие толпы, но только больше прежнего издевались над ними; непослушные мальчишки бросают в птичек камни и палки и убивают некоторых из них. Бедняжка Зая горько плакала, и на сердце Кноала было очень грустно. Через какое-то время, когда они отошли от фонтана, Зайя подняла голову и вздрогнула от радостного изумления, отправления великого призрачного Великана нигде не было видно. Она закричала от радости, а люди засмеялись и сказали:

"Хитрый ребенок! она видит, что мы ей не поверим, и делает вид, что Великан ушел".

Они окружили ее, насмехаясь, и некоторые из них сказали:

"Давайте положим ее под фонтан и нырнем в качестве урока лжецам, которых много нас напугать". Тогда они подошли к ней с угрозами. Она прижалась к Кноалу, который выглядел серьезным, когда она сказала, что больше не видит Великана, и который теперь, кажется, во сне, думал. Но от ее прикосновения он словно проснулся; и он строго говорил с народом и укорял их. Но они закричали и на него, и сказали, что, поскольку он помог Зае солгать, его тоже следует увернуть, и они подошли, чтобы наложить руки на них.

Рука того, кто был главарем, была уже протянута, когда он издал тихий крик и прижал руку к боку; и, в то время как другие повернулись, чтобы посмотреть на него в изумлении, он вскрикнул от присутствия боли и серьезности завопила. Пока люди смотрели, его лицо становилось все чернее и чернее, и он упал перед ними, и французский время корчился от боли, а затем умер.

Весь народ в ужасе закричал и побежал прочь, громко крича:

"Гигант! гигант! Он действительно среди нас!

Но в первую очередь они успели покинуть рыночную площадь, в центре которой был источник, многие из которых попали замертво, и их тела содержались.

Там в центре преклонили колени старик и маленькая дева, молясь; и птицы сидели вокруг фонтана, немые и неподвижные, и не было слышно ни звука, кроме криков людей вдалеке. Потом их вой звучал все громче и громче, потому что Великанская Чума была среди них и вокруг них, и от них не было спасения, потому что было слишком поздно лететь.

Увы! в Стране Под Закатом в тот день много плакали; и когда наступила ночь, было мало сна, потому что в сердцах одних был страх, а в других боль. Все мертвые, кроме мертвых, которые неподвижно лежат вокруг города, такие неподвижные и безжизненные, что даже холодный свет луны и тени, плывущие над ними облаками, не могли управлять их казаться живыми.

И многие долгие дни были болью, горем и смертью в Стране Под Закатом.

Кноал и Зайя снимал все, что мог, чтобы помочь бедным людям, но помочь им было действительно трудно, потому что среди них был невидимый Великан, бродивший по городу назад и вперед, так что никто не мог сказать, где он положит свой лед... холодная рука.

некоторые люди сбежали из города; но толку от этого мало, и они никогда не летели так быстро, что обнаруживаются в пределах досягаемости невидимого Великана. Время от времени он превращает их горячие сердца в лед своим дыханием и прикосновениями, и они падали замертво.

Некоторых, как и тех, кто жил в городе, пощадили, умерли от голода, а остальные печально ползли обратно в город и жили или умирали среди своих друзей. И все было, о! так грустно, потому что не было ничего, кроме горя, страха и плача с утратой до ночи.

А теперь посмотрите, как маленькие птички-друзья помогли ей в ее нуждах.

было обнаружено, что они обнаружили пришествие Великана, когда никто, даже сама маленькая служанка, ничего не видел, и им удалось сообщить об опасности так же хорошо, как если бы они говорили могли.

Кноал и она каждый вечер отправлялись домой в дом, построенный из больших камней, чтобы спать, утром снова приходил в город и обнаруживал с бедными людьми, утешая их, кормя и давал им лекарства, которые Кноал, от его великой мудрости, знал , что будет им хорошо. Таким образом, они спасли много драгоценных жизненных потребностей, и те, кто был спасен, были очень благодарны, и впредь жили более святой и более бескорыстной жизнью.

Однако они пришли и вообще жили в городе, помогая раненым днем и ночью.

На первой заре Зая выходила подышать утренним воздухом; и там, только что проснувшись, ее ждали ее пернатые друзья. Они пели радостные песни, подходили, целовались на голове и голове и валили ее. Они будут трепетать перед ней, и намереваются помешать ей, и кричать на своем языке:

"Вернись! Вернись!"

Они клевали ее хлеб и пили из ее чаши прежде, чем она коснулась их; а когда возникла опасность - великана была неоднократно - они кричали:

"Нет нет!" и она не прикасалась к еде и никому не перемещалась это делать. Часто случалось, что бедная маленькая птичка, даже когда она клевала хлеб или пила из чашки, падала, взмахивала крыльями и умирала; но все те, что умерли, чирикали от радости, глядя на маленькую хозяйку, ради которой они с счастливой случайностью. Всякий раз, когда маленькие птички обнаруживали, что хлеб и чашка чисты и безопасны, они весело смотрели на Зайю, хлопали крыльями и обнаруживали прокукарекать, и казались встроенными дерзкими, что бедная грустная маленькая девица улыбалась.

Жила-была одна старая птица, которая всегда хватала за секунду, а часто и много раз клювала хлеб, когда он был хорош, так что ела довольно сытно; а иногда он продолжал есть до тех пор, пока Зая не погрозила ему наблюдать и не сказала:

"Жадный!" и он ускакал прочь, как будто он ничего не сделал.

Была еще одна милая маленькая птичка - малиновка с грудкой красной, как закат, - которая любила Заю больше, чем можно себе представить. Когда он пробовал и обнаруживал, что ее можно найти, он брал на себя потери из своего клюва, взлетал и клалей в рот.

Каждая маленькая птичка, которая выблагодарила из чаши Зайи и нашла ее вкусной, подняла голову, чтобы возразить; и с тех пор маленькие птички делают то же самое, и они никогда не забывают сказать "милостивость", как это делают некоторые неблагодарные дети.

Так жили Кноал и Зайя, хотя многие вокруг них умерли, а Веган все же остались в городе. Погибло так много людей, что начинаешь удивляться, как много их осталось; только когда город начал редеть, люди вспомнили об огромном количестве людей, живших в нем.

Бедняжка Зайя так побледнела и исхудала, что казалась тенью, а тело Кноала согнулось от страданий несколько недель больше, чем к его столетнему возрасту. Но хотя эти двое были утомлены и измучены, они все же продолжали свое доброе дело по оказанию помощи больным.

Многие маленькие из птиц были мертвы.

Однажды утром старик был очень слаб - настолько слаб, что едва мог остаться. Зая испугалась его и сказала:

- Ты болен, отец? потому что теперь она всегда называла его отцом.

Он ответил ей голосом увы! хриплый и низкий, но очень, очень нежный:

"Дитя мое, я, что близится к концу: забери меня домой, чтобы я боялся там умереть".

При его словах Зая тихонько вскрикнула и упала перед ним на колени, и уткнулась головой ему в грудь, и горько заплакала, и крепко обняла его. Она вытерла слезы и помогла ему.

Старик взял свой посох и с помощью Заи, поддерживающей его, добрался до фонтана этой планеты; и там, на самой ступеньке, он опустился, как бы из немогая. Зая холодного аромата, как он стал, как лед, и поняла, что на нем легла холодная рука Великана.

Затем, сама неестественно почему, она наблюдала туда, где в последний раз видела Великана как Кноала, и стояла у фонтана. И вот! взглянув, держащая Кноала за руку, она увидела призрачную фигуру ужасного Великана, который так долго был невидим, все отчетливее и отчетливее вырастала из облаков.

Лицо было как всегда сурово, а глаза его по-прежнему слепы.

Зая крикнула Великану, все еще крепко держала Но за руку:

"Не он, не он! О, могучий великан! не он! не он!" и она склонила голову и заплакала.

Был такой. тоска в ее сердце, что к слепым глазам призрачного Великана пришли слезы, которые, как роса, упали на лоб старика. Кноализован к Зае:

"Не печалься, дитя мое. Я рад, что ты снова видишь Великана, я надеюсь, что он покинет наш город без горя. Я последняя жертва, и я с радостью умру".

Тогда Зая встала на колени перед Великаном и сказала:

"Пощади его! ой! пощади его и возьми меня! но пощади его! пощади его!"

Лежа, старик приподнялся на локте и сказал ей:

"Не горюй, мой малыш, и не ропщи. Я знаю, ты с радостью отдал бы свою жизнь за мою. Но мы должны отдавать на благо другим то, что нам заботит свою жизнь. Благослови тебя, маленький мой, и будь хорошим. Прощальный привет! прощальный привет!"

Когда он задумал сложившееся слово, он похолодел, как смерть, и его дух скончался.

Зая преклонила колени и помолилась; и когда она подняла голову, то увидела удаляющегося призрачного великана.

Проходя мимо, Великан обернулся, и его Зая увидел, что слепые глаза смотрят на него, как будто он кажется видимым. Он поднял огромные призрачные руки, все еще окутанные пеленой тумана, словно благословляя ее; и она думала, что ветер, который пришел от ее камней, нес эхо слов:

"Невинность и преданность спасают землю".

Вскоре она увидела вдалеке великую призрачную Гигантскую Чуму, удаляющуюся к границе Земли и происшествие между Духами-Хранителями через Портал в пустыни за ее пределами - навсегда.

СТРОИТЕЛЬ ТЕНИ

Одинокий Строитель Теней всегда наблюдает за собой одинокой обители.

Стены из облаков, и они круглые, и видят их, постоянно меняясь, проходят смутные тени всего, что было.

Этот бесконечный, призрачный, вращающийся, движущийся круг называется ШЕСТВИЕ МЕРТВОГО ПРОШЛОГО. В нем все так же, как было в большом мире. Ни в одной части нет изменений; полное мгновенье, когда оно проходит, по подозрению в свою тень в эту тусклую процессию. Здесь есть движущиеся люди и события - заботы - мысли - безумия - случаи - радости - печали - места - сцены - надежды и страхи и все, что составляет массу жизни со всеми ее светами и тенями. Всякая картина в природе, где обитает тень, - а это всякая - имеет здесь свой смутный призрак. Вот все картины, самые прекрасные и самые грустные: проплывающий мрак над залитым солнцем кукурузным полем, когда с ветром приходит темное качание полных колосьев, когда они наклоняются и поднимаются; рябь на стеклянной глади летнего моря; темный простор, лежащий за широкой полосой лунного света на воде и без нее; кружево света и мрака, мерцающее над дорогой, когда проходишь осенью, когда лунный свет падает сквозь голые ветви нависших деревьев; прохладная, спокойная тень под густыми деревьями в летнее время, когда обжигает косаря за работой; темные тучи, бегущие по луне, скрывающие ее свет, который снова вырывается глухо и холодно; мрак фиолетового и черного, который поднимается на горизонте, когда близится дождь в летнее время; темные закоулки и мрачные пещеры, где водопад с визгом низвергается в заводь внизу, - все эти теневые образы и другие, которые приходят днем и ночью, кружатся в Процессии среди вещей, были.

И каждый здесь поступок, совершаемый человеком, каждая мысль - хорошая и плохая, любое желание, всякая надежда - все, что сокровенно, фиксируется и становится долговременной записью, которую невозможно стереть; Создатель в любое время Создатель Теней может призвать свою близость к любому, спящего или бодрствующего, чтобы он увидел, что ожог Мертвого Прошлое в смутной, таинственной дали, которая окружает его одинокую обитель.

В этой вечно движущейся Процессии Мертвого Прошлого есть только одно место, где нет кружащихся призраков и где полностью облачные стены. Здесь есть великая чернота, плотная и глубокая, полная мрака, за которой лежит великий реальный внешний мир.

Эта чернота называется ВОРОТАМИ СТРАХА.

Процессия вдалеке от своего собственного хода, и, проходя своим путем, она снова кружит во мраке, призрачные тени снова растворяются в таинственном мраке.

Иногда Теневой Строитель проходит сквозь туманные стены своего жилища и наблюдается с рядами Процессов; а иногда фигура, вызывающая мановение его призрачной руки, тихой походкой выходит из тумана и останавливается рядом с ним. Иногда из спящего тела Создатель теней пробуждающей душу; то какое-то время живые и мертвые выглядят лицом к лицу, и люди называют это сном о прошлом. Когда это происходит, друг встречается с другим врагом или встречается с врагом; и на душу сновидца находит счастливое воспоминание об исчезнувших давно нувших или тревожная агония раскаяния. Но сквозь туманную стену не проходит ни один призрак, кроме одного Создателя теней; и ни один человек - даже во сне - не может войти в ту тьму, где движется процессия.

Так живу в одиночестве Строитель Теней среди своей мрака; и его жилище населено призрачным прошлым.

Его единственные люди из прошлого; хотя он и создает тени, они не живут с ним. Его дети сразу расходятся по своим домам в большом мире, и он не знает их больше, пока, по истечению времени, они не присоединятся к Прецессии Мертвого Прошлого и не достигли, в свою очередь, туманных стенах его дома.

Для Строителя теней нет ни ночи, ни дня, ни времени года; но вечно вокруг его одинокого жилища проходит безмолвное шествие мертвого прошлого.

Иногда он и наблюдает, заглядывая и ничего не видя; и тогда на море безоблачный штиль или черная мрак ночи. На крайний север или юг в течение долгих месяцев он никогда не смотрит, и тогда царит тишина арктической ночи в одиночестве. Когда мечтательные глаза снова обретают сознание, суровая тишина смягчается звуками жизни и света.

Иногда с застывшим хмурым лицом и суровым взглядом в глазах, сверкающих и сверкающих темными молниями, Строитель теней колеблется, решающий в своей задаче, и по всему миру тени сгущаются и быстро толпятся. Над морем мчится мрак бури; тусклый свет мерцает в кроватках на пустынных болотах; и даже во дворцах королей темные тени ходят, летают и скользят по всем вещам - да, по сердцам самих королей - начало тогда на Строителя теней страшно смотреть.

Время от времени, с большими промежутками между ними, Shadow Builder, завершает свою плотность, задерживает надработку, как будто она ему нравится. Его сердце увлекается играми его воли; и он был бы рад сохранить хотя бы одну тень, которая была бы его компаньоном в его одиночестве. Но голос Великого Настоящего всегда звенит в его ушах в такие минуты, призывая к спешке. огромный голос гремит,

"Вперед, вперед".

Пока эти слова появляются в ушах Создателя теней, закрытая тень исчезает из-под его рук и, незримо проходя через Врата Ужаса, фигурирует в большом обширном мире, в котором она должна играть свою роль. Когда в свое время эта тень вступает в ряды Шествия Мертвого Прошлого, Строитель Теней знает и помнит это; но в его мертвом сердце нет проблеска любовных воспоминаний, идеей он может любить только Настоящее, которое всегда ускользает из его рук.

И о! это одинокая жизнь, которой живет Теневой Строитель; и в странной, грустной, случайной, таинственной, безмолвной тьме, которая окружает его, он вечно трудится над своей одинокой задачей.

Но иногда и у Теневого Строителя есть свои радости. Младенческие тени приближаются, и солнечные картины, озаренные нежностью и любовью, ускользают из-под прикосновения и исчезают.

Перед Строителем Теней, исполняющим аксессуары, лежащим пространством, в котором нет ни света, ни тьмы, ни радости, ни мрака. Все, что к нему прикасается, исчезает, как тает куча песка перед приливом или как слова, написанные на воде. В нем все вещи составляют свое бытие и становятся частью великого Нет-Не; и эта линия ужасов тайны называется ПОРОГ. Все, что входит в нее, исчезает; и все, что из него выходит, завершено, потому что оно уходит в великий мир как вещь, идущую своей чередой. Перед Порогом сам Творец Теней ничтожен; и в его поглощающей силе есть то, чем он не может колебаться или управлять.

Когда он выполняет манипуляции, он помогает; и из неосязаемой пустоты Порога возникает предмет его воли. Иногда тень вспыхивает и полная свежей и внезапно всплывает во мраке Врат Ужаса; а иногда он растет мягко и слабо, становясь все полнее по мере того, как приходит, и так тает во мраке.

Одинокий Строитель теней работает в своем одиноком обители; вокруг него, за туманными стенами, как всегда, движется вперед процесс мертвого прошлого. Буря и тишина были вызваны с Порога и ушли; и теперь, в этот спокойный, задумчивый миг, Строитель Теней останавливается над своей задачей и желанием и желанием, пока на его одинокую тоскую тоску ничто ПОРОГА не пошлет ответ.

Из него вырастает тень ножки Младенца, шатающейся походкой шагкоющего в мир; затем следует маленькое круглое тельце и большая голова, и Младенец-тень движется вперед, покачиваясь и балансируя неуверенным шагом. За ним быстро следуют руки матери, протянутые в любящей помощи, чтобы он не упал. Шаг - два - шатается и падает; но руки матери быстро, и нежные руки твердо взять его. Ребенок превращается и снова ковыляет в объятия Матери.

Снова встречается ходить; и снова бдительные руки Матери готовы. На этот раз ему не нужна помощь; но когда гонка окончена, Младенец-тень снова с любовью к груди своей Матери.

Еще раз он борется, и идет смело и надежно; но руки матери дрожат, когда они висят рядом с ней, а слеза скатывается по щеке, хотя эта щека радуется улыбке.

Тень Младенца поворачивается и остается немного в стороне. Тогда над туманным Ничто, на котором ложатся тени, мелькает мерцающая тень взмаха крохотной руки; и дальше, твердой поступью, тень маленьких ножек исчезает в туманный мрак Врат Ужаса и дает.

Но тень Матери не движется. Руки прижаты к сердцу, любящее лицо преследуо в молитве, а по щекам катятся большие слезы. Далее ее склоняется голова ниже, когда маленькие ножки выходят за пределы ее поля зрения; и все ниже и ниже наклоняется плачущая Мать, пока она не ляжет ничком. Даже когда он смотрит, Создатель теней видит, как исчезают тени, исчезают, и остаются только опасными ничто Порога.

Затем в Процессии Мертвого Прошлого кружка вокруг туманных стен теней, которые были раньше, - Мать и Дитя.

Теперь из Порога шагает Юноша смелая и жизнерадостной поступью; и когда на туманную завесу падает его тень, платье и осанка выдают его матросским парнем. Близко к этой тени подходит другая - Материнская. Она постарела и похудела, как будто с присмотром, но все та же. Старые любящие руки красиво поправляет узелковый платок, свободно свисающий с открытой горла; и руки Мальчика протягивают, берут лицо Матери его между собой и притягивают для поцелуя. Руки Матери летают вокруг Сына, и в тесном объятии они цепляются.

Мать снова и снова целует своего Мальчика; и вместе они стоят, как будто расстаться невозможно.

Внезапно Мальчик оборачивается, как будто слышал зов. Мать прижимается ближе. Кажется, он нежно возражает; но любящие руки сжимают его крепче, пока с нежностью он не отрывается. Махать шаг вперед и протягивать худые руки, дрожащие в агонии горя. Мальчик останавливается; он преклоняет одно колено, потом, смывая слезы, машет шапкой и спешит дальше, а Мать снова встречается на колени и плачет.

И вот снова медленно тени Матери и Ребенка, ставшие еще большими с течением времени, проходят через Врата Ужаса и кружатся среди призраков в Шествии Мертвого Прошлого - Мать неуклонно следует за ними. быстрые шаги ее Сына.

В последствии за этой длинной паузой, временной Тенденция Строитель наблюдает, все, кажется, изменилось. От Порога исходит туман, явление, которое иногда посещает поверхность тропического моря.

Малопомалу туман рассеивается, и вперед, черный и большой, надвигается на носчего корабля. Тени больших парусов лежат слабо в прохладных морских глубинах, когда паруса лениво хлопают в безветренном водопаде. Над фальшбортом склоняются вялые фигуры, ожидающие ветра. Туман на море медленно тает; а по темным теням людей, укрывающихся от восстания сияния и обмахивающихся приобретени матросскими шляпами, видно, что жара ужасная.

Вот издалека, за возникновением, над горизонтом возгорания черной туча, не больше видно рук, но несущаяся со страшной быстротой. Также издалека, перед ее курсом, возвышается край кораллового рифа, затем едва видимый над стеклянной водой, ноняющий частоту внизу.

Те, кто находится на пороге, не прибавляют ни того, ни другого, потому что поворачиваются под навесами и вздыхают от прохладного бриза.

Все быстрее и быстрее надвигается темное облако, сметая все быстрее и быстрее и становясь все чернее и чернее, все более обширнее и обширнее по своему распространению.

Кто-то на пороге, кажется, опасается опасности. По палубам бегут торопливые тени; по теням лестница спешат тени людей. Хлопанье больших парусов исчезает, когда желающие одну руку за другую втягивают их.

Но быстрее, чем могут работать руки людей, бушует буря.

Впереди мчится, а за ним приближаются страшные вещи; черная тьма - высокие волны, которые разбиваются в ярости и летят ввысь - пена морская устремилась к небу - сильные волны кружатся в ярости; - и в центре этих летающих, кружащихся, сводящихся с ума теней качается тень корабля.

По мере того, как черная тьма преодолевала все, порыв призрачной бури пропадал через Врата Ужаса.

Пока он ждет, смотрит и видит циклон, кружащийся среди теней в Шествии Мертвого Прошлого, Строитель Теней, даже в своем мертвом сердце, присутствует тяжесть боли за отважного Матроса, брошенного в пучину, и встревоженную Мать. сидеть одиноко дома.

Снова от Порога проходит тень, по мере приближения становящаяся все глубже, но поначалу очень-очень слабой; явление здесь яркое солнце, и на голой скале, которая поднимается от яркого света и блеска морской пучины, кажется мало места для теней.

На одинокой скале стоит Матрос; он худой и изможденный, и его одежда состоит из нескольких лохмотьев. Прикрывая глаза рукой, он смотрит на море, где вдали безоблачное небо, встречающееся навстречу горящему морю; но ни пятнышко на горизонте, ни далекой блеск белого паруса не дает ему лучика надежды.

Долго-долго наблюдает он, пока, утомленный, не садится на скалу и ненадолго склоняет голову, кажется, в отчаянии. Когда море падает, он собирает со скалы моллюсков, пришедших во время прилива.

Так проходит день, и наступает ночь; и в тропиках небо звезды висят, как лампы.

В прохладной тишине ночи одинокий Моряк отдыхает, спит и мечтает. Он мечтает о доме, о любящих руках, протянутых ему навстречу, о пиршествах, о зеленых полях и качающихся ветвях, и об укрывающем счастье уделом любви. Ибо во сне Создатель теней поднимает его грезящую душу и показывает ему все эти благословения, непрерывно проходящие в Процессии мертвого прошлого, и таким образом утешает его, чтобы он не отчаялся и не умер.

Так носить в течение многих утомительных дней; и матрос медлит на одинокой скале.

Вдалеке он может видеть только холм, который, кажется, возвышается над Водой. Однажды утром, когда чернеющее небо и душный воздух обещают бурю, далекая гора кажется ближе; и он собирается добраться до него вплавь.

Пока он так решает, буря оказывается над горизонтом и сметает его с одинокой скалы. Он плавает с дерзким сердцем; но как только его сила иссякает, ярость его бури отбрасывает на пляж с берегом песком. Буря уходит, и волны оставляют его высоко и сухо. Он удаляет вглубь страны, где в пещере в скале находит приют и погружается в сон.

Строитель теней, видя, как все это в десятках облаков, и на суше, и на море, радуется в своем мертвом сердце, что одинокая мать, может, не будет ждать напрасно.

Так идет время, и проходит много-много утомительных дней. Мальчик становится юношей, живущим на одиноком острове; его борода отросла, и он оделся в платье из листьев. Весь день, когда он не работает, чтобы добыть еду, он наблюдает за вершинами гор за приближающимися существами. Пока он стоит, глядя на море, солнце отбрасывает свою тень вниз по склону холма, так что вечером, когда оно низко погружается в воду, тень одинокого Моряка становится все длиннее и длиннее, пока, наконец, не превращается в темную тень. мчаться вниз по склону холма, даже к кромке воды.

Сердце одинокого человека становится все тяжелее и тяжелее, пока он ждет и наблюдает, в то время как проходит утомительное время и приходят и уходят бесчисленные дни и ночи.

Приходит время, когда он начинает принимать все слабее и слабее. В конце концов он заболевает до смерти и долго умирает.

Затем эти тени исчезают.

Из Порога вырастает тень старухи, худой и измученной, сидящей в одинокой хижине на выступающем утесе. В окне в ночное время горит лампа, приветствуя Заблудшего, если он когда-нибудь встретится, и проводя его в дом его Матери. У лампы Мать наблюдает, пока, утомившись, не погружается в сон.

Пока она спит, Теневой Строитель взмахом призрачной руки поднимает ее спящую душу.

Она рядом стоит с ним в одинокой обители, а вокруг них сквозь туманные стены проходит процесс мертвого прошлого.

Пока она смотрит, Теневой Строитель поднимает призрачную руку, указывая на видение ее Сына.

Но материя быстрее даже призрачной руки, пробуждающей все тени стремительных теней бури, и чем прежде рука поднимется, Она видит Своего Сына среди Прошлого. Сердце Матери наполняется невыносимой радостью, когда она видит его живым и здоровым, хотя и узником среди тропических морей.

Но увы! она не знает, что в смутном процессе происходили только вещи, которые были; и что хотя бы в прошлом одинокий Моряк и жил, в настоящее время - даже в данный момент - он может быть умирающим или мертвым.

Мать простирает руки к своему мальчику; но даже когда она это делает, ее спящая душа появляется из виду тусклую Процессию и исчезает из одинокой обители Теневого Строителя. Ибо, когда она узнает, что ее Мальчик жив, следует великая боль, что он одинок и ждет и наблюдает за помощью; и быстрое сердце Матери охвачены горем, и Она просыпается с горьким криком.

Затем, когда она ожидает и смотрит на гаснущую лампу на рассвете, Мать встретилась, что она увидела во сне видение своего сына, и что он живет и ждет помощи; и ее сердце светится большой решимостью.

Быстро же от Порога плывет множество теней.-

Одинокая Мать, спешащая пешком в далекий город.

Серьезные мужчины отказываются, но не без злобы, коленопреклоненной женщине, умоляющей с поднятыми руками.

Жестокие люди отвергают молящуюся Мать от своих дверей.

Дикие толпаих и легкомысленных мальчишек и девчонок преследует по улицам спешащую женщину.

Тень боли в сердце Матери.

Приближение черного облака отчаяния, но оно висит далеко, оно не выходит на яркий солнечный свет решимости Материи.

Утомительные дни со своими бесчисленными тенями.

Одинокие холодные ночи - нуждающиеся - голод и боль; и рассматривают все эти темные тени, быстро движущиеся тени летящих ног матерей.

Длинная череда таких картин выстраивается в процессе до тех пор, пока мертвое сердце Теневого Строителя не оледенеет, и его горящие глаза свирепо не взирают на всех, кто вызывает боль и испытание верному сердцу Матери.

И вот все эти тени растворяются в черном тумане и растворяются во мраке Врат Ужаса.

Еще тень одна вырастает из тумана.-

Старик сидит в кресле. Мерцание огня отбрасывает его изображение, причудливо танцующее, на стене комнаты. Он стар, потому что широкое распространение получило широкое распространение. В комнате есть еще одна тень; это Материя - она стоит у стола и рассказывает свою историю; она знает, что ее сын находится в плену в одиноких морях.

Старик в наличии; расходование сердца тронуло его, и в его памяти устремились прежняя любовь, энергия и доблесть его юности. Огромная рука поднимается, смыкается и сжимается по столу, неожиданно объявляя обязывающее обещание. Мать потребляет на колени, набирает огромную руку, целует ее и получает прямо.

Приходят другие люди - получают приказы - спешат уйти.

Затем приходит множество теней, чье движение, быстрая и твердая цель бросают жизнь и надежду.

На закате, когда мачты отбрасывают большие тени на водную гавань, корабль отправится в путешествие по тропическим морям. Тени мужчины быстро порхают вверх и вниз по такелажу и по палубе.

Когда тени кружатся вокруг шпиля, якорь поднимается; и в закат проходит большой корабль.

На носу, кажется фигура Надежды, стоит Мать, жадно взирая в далекий горизонт.

Потом эта тень исчезает.

Большой корабль мчится с белыми парусами, развевающимися на ветру; на носу стоит Мать, постоянно смотрящая вдаль перед собой.

Приходят бури, и корабль летит перед взрывом; но она не сворачивается, вызывает чувство простертой руки, и рулевой, качаясь у штурвала, повинуется рука.

Так проходит и эта тень.

Тени дней и ночей с заменой друга быстро; и Мать всегда ищет своего Сына.

Так отчеты о благополучном путешествии растворяются в слабой, смутной, туманной тени, из-за чего ясно видна одна фигура - наблюдающая Мать на носу корабля.

Теперь от Порога возникают тени горного острова и приближающегося корабля. На носу Мать стоит на коленях, смотрит и ждет. Лодка прекращена. Мужчины прыгают на борту с нетерпеливыми ногами; но перед ними всем стоит Мать. Лодка приближается к острову; вода мелеет, и на раскаленном белом пляже мужчины выпрыгивают на суши.

Но на носу лодки по-прежнему сидит Мать. В долгие тревожные часы агонии она видела во сне своего Сына, стоящего вдалеке и наблюдающего; она видела, как он с великой радостью машет руками, когда корабль поднимается над краем горизонта; она, как он стоял на берегу в ожидании; она, как он мчится через прибой, так что первое, к чему должен прикоснуться одинокий Моряк, были любящие руки его матери.

Но увы! для ее мечты. Ни одна фигура с радостно машущими руками не стоит на вершине горы, ни одна не терпеливая фигура не стоит у кромки воды и не бросается навстречу прибою. Ее сердце холодеет и леденеет от страха.

Она действительно пришла слишком поздно?

Мужчины допускают лодку, утешая ее на ходу рукопожатием и ласково касаясь задней части. Она жестами их поторопилась и остается на коленях.

Время продолжается. Мужчины поднимаются на гору; они ищут, но не находят потерянного Матроса и медленно, спотыкаясь, возвращаются к лодке.

Мать слышит их приближение издалека и поднимается им навстречу. Они вешают головы. Руки Матери поднимаются вверх, взметнутые в муках отчаяния, и она тонет в обмороке в лодке.

Создатель теней ворот своего духа из бесчувственной глины и несчастья на фигуру, неподвижно происшедшего в Шествии Мертвого Прошлого.

Тогда быстрее света души Матери летит обратно, полной обретенной радости.

Она поднимается с лодки - она прыгает на суши. Мужчины ведут себя интересно.

Она мчится на берегу с летающими ногами; матросы идут близко позади.

Она останавливается напротив входа в пещеру, заросшую кустами ежевики. Здесь, не оборачиваясь, она жестом предложила мужчину. Они останавливаются, и она проходит.

На несколько мгновений с порогом льется мрачная тьма; а одно потом грустное-грустное видение развивается и проходит.-

Тусклая, темная пещера - измученный человек лежит ничком, и Мать в тоске склонилась над холодной глиной. На ледяную грудь кладет руку; но увы! она не может чувствовать биение сердца, которое любит.

Диким, сраженным сердцем жестом она бросается на тело своего Сына и держит его так близко, как будто объятия Матери сильнее хватки Смерти.

Мертвое сердце Теневого Строителя живо болью, когда он отворачивается от печальной картины и тревожными глазами смотрит, куда из-за Врата Ужаса должны прийти Мать и Дитя, чтобы соответствовать постоянно пополняемой цепочке Процессии Мертвое прошлое.

Медленно-медленное увеличение тени глиняного холодного Моряка, проходящего мимо.

Но быстрее света летят ноги Матери. Руки, столь соблазнительные, протянутые - плотные руки хватают проплывающую тягу жизни ее Сына и вытягивают его обратно за Врата Ужаса - к - и свободе - и любви.

Одинокий Строитель теней теперь знает, что руки Матери сильнее хватки Смерти.

КАК 7 СОШЛА С ума

На берегу реки, протекающей через землю, стоит прекрасный дворец, где живет один из великих людей.

Берег круто поднимается от бурлящей воды; а деревья сильные, растущие на склоне, возвышаются так высоко, что их ветви колыхаются на уровне дворцовых башен. Это прекрасное место, где трава хрустящая, короткая и плотная, как бархатная, и зеленая, как изумруд. Там маргаритки сияют, как упавшие звезды, и стоят разбросанными по дерну.

Многие дети жили и выросли мужчинами и женщинами в старом дворце, и у них было много домашних животных. Среди их питомцев было много птиц, потому что птицы всех видов это место любят. В одном районе есть место, которое называется Птичьим кладбищем. Здесь размещаются все домашние животные, когда они умирают; и много цветов среди памятников.

У одного из мальчиков, живших здесь, когда-то был в качестве домашнего питомца ворон. Он нашел птицу, у которой была ранена лапа, отнес ее домой и выхаживал, пока она не выздоровела; но бедняжка хромала.

Тинебой было имя юноши; а птицу звали мистер Доу. Как вы понимаете, ворон любил мальчика и никогда не повлечет его. В его индивидуальной клетке ходило солнце каждую ночь, когда садилось. Птицы довольно часто ложатся спать по собственной воле; и если бы вы хотели сказать птицу, вы бы хотели ее встать. Птицы не похожи на мальчиков и девочек. Представь себе, что ты назначаешь мальчиков или девочек, не встречаются они лежат на закате или не встречаются им вставают очень рано утром.

Так вот, когда наступало утро, эта птица вставала и потягивалась, и затем моргала глазами, и хорошенько встряхивалась всем телом, а обнаружила себя вполне проснувшейся и готовой начать день.

Птице легко встать, чем мальчику или девочке. Мыло не может попасть ему в глаза; иначе гребень не запутывается в узлах волос, а его шнурки никогда не запутываются в черных узлах. Это потому, что он не использует мыло, расчески или шнурки; если бы это было так, возможно, оно тоже произошло бы.

Когда мистер Доу закончил одеваться, он запрыгивал на кровать и намеревался разбудить своего хозяина и заставить его встать; но двух из разбудить его было более удобно. Когда мальчик шел в школу, птица летала рядом с ним по дороге и сидела рядом на деревне до конца школы, а потом точно так же следовала за ним домой.

Тайнбой очень любил мистера Доу и иногда собирался собрать его в классную беседу во время уроков. Но птица была очень мудра и не хотела.

Однажды Тайнбой отказался от подсчетов и вместо того, чтобы заниматься своими делами, продолжил стремление ввести мистера Доу. Сумма была "умножить 117 649 на 7". Тайнбой и мистер Доу продолжали смотреть друг на друга. Тайнбой подал сигнал входа войдите. Мистер Доу, однако, не селохнулся; он сел снаружи в тени, потому что день был очень жаркий, склонил голову набок и понял за глаза.

"Входите, мистер Доу, - сказал Тайнбой, - и помогите мне рассчитаться". Мистер Доу только прохрипел.

- Семь раз бросил - семьдесят семь, семь раз бросил - семьдесят случайно, а не девяносто семь. - сказал Тайнбой.

"Квакать" - сказал мистер Доу.

День был очень жарким, и Тайнбой очень хотел спать. Он подумал, что лучше подумать о том, что, может быть, ему нужно обратить внимание на внимание; и поэтому он положил голову на стол. Ему было не совсем удобно, потому что его лоб был на уровне 7, по его мнению, он так думал; поэтому он передвинул его так, что он свисал прямо над краем стола. Очень странные вещи.

Учитель просто собирался рассказать им историю.

Все ученые уселись слушать; Ворон сел на подоконник открытого окна, склонил голову набок, закрыл один глаз - тот, что был ближе всего к классной комнате, - чтобы они подумали, что он спит, и прислушался усерднее, чем кто-либо из них.

Все ученики были счастливы - все, кроме троих. Один из-за того, что у него затекла нога; а творог таял; и не мог сделать ни того, ни другого из-за другого.

Тогда школьный учитель начал свой рассказ.

КАК БЕДНАЯ 7 СОШЛА С ума

"Алфавитный доктор..."

Тут его прервал Тайнбой, сговорившийся:

"Что такое Alphabet Doctor?"

"Алфавитный доктор, - сказал школьный учитель, - это врач, лечащий болезни и появляющийся буквами букв".

"Как у Алфавитов болезни и поражения?" - определил Тайнбой.

"О, их много. Разве вы никогда не пишете кривую букву "О" или заглавную "А" с хромой ногой или букву "Т", у которой спина не прямая?"

Весь класс хором воскликнул: "Да. Он часто это делает. Раффин, самый большой мальчик, сказал после всех остальных: "Очень часто. На самом деле всегда".

- Хорошо, тогда должен же быть кто-то, кто их поправит, не так ли?

Никто из детей не мог сказать, что не было. Было слышно, как один только Тайнбой бормотал себе под нос: "Не верю".

Учитель начал снова:

"Алфавитный доктор сидел за чаем. Он очень устал, потому что целый день открываются делами".

Тайнбой снова перебил: "Какие дела?"

"Я могу сказать тебе. Он вставил букву i, которая была пропущена, и изменила букву R, которая была скручена в букву B.

"Ну, как только он начал пить чай, в дверь торопливо постучали. Он подошел к двери, открыл ее, и в комнате, запыхавшись от бега, вбежал конюх и сказал:

"О, доктор, идите скорее; у нас ужасное бедствие".

"Каково наше место?" - сказал доктор.

"О вы знаете.

"Что такое числовые конюшни?" - снова перебил его Тайнбой.

"Конюшни Учителя с числами, - сказал, - это конюшни, где имеются числа".

- Почему их держат в конюшнях? - сказал Тайнбой.

- Потому что они идут так быстро.

"Как они ходят быстро?"

"Возьмите сумму и обработайте ее, и вы сразу увидите. Или посмотрите на свою таблицу умножения; оно начинается с "дважды один - два", и прежде чем вы перейдете к следующей странице, вы уже двенадцать раз двенадцать. Разве это не быстро?

"Ну, так и надо в соболях числиться, а то бы совсем разбежались и больше о них не слыхали. В конце дня все приходят домой, переобуваются, связываются и ужинают".

"Конюх из номерной конюшни был очень нетерпелив".

"Что случилось?" - сказал доктор.

"О, бедный номер 7, сэр".

"Что с ним?"

"Он плохой смертный. Мы не думаем, что он когда-нибудь переживет это".

"Через что?" - сказал доктор.

"Подойди и посмотри, - сказал Конюх.

"Доктор поспешил прочь, взяв с собой фонарь, потому что ночь была темная, и вскоре добрался до конюшен".

"Когда он приблизился, раздался очень любопытный звук - звук дыхания и удушья, крика, кашля, смеха и дикого, неземного визга - все в одном".

"О, давай скорее!" - сказал Жених.

"Когда Доктор вошел в конюшню, там был бедный No 7 со всеми соседями вокруг него, и ему было очень плохо. У него была пена изо рта, и он, по-видимому, совсем разозлился. Медсестра из Деревни Грамматиков держала его за руку, подвергала пускать ему кровь. Все соседи ломали либо руки, либо изъятие, либо возможность его держать. Футсмит - человек, объяснив - учитель, увидев по выражению лица Тайнбоя, что он вызывает вопрос, - человек, который кладет ноги на буквы и цифры, чтобы они могли стоять прямо, не изнашиваясь. - держал бедного пострадавшего нуумбера.

Медсестра, успокоить его, сказала:

"Ну, ну, ну, милый, не ходи и не шуми. А вот и добрый Алфавитный доктор, который сведет вас с ума".

"Я не сойду с ума", - громко сказал 7.

"Но, мой добрый сэр, - сказал Доктор, - так больше продолжаться не может. Вы, конечно, не безумны, чтобы испытать на том, чтобы злиться?"

-- Да, -- громко сказал 7.

"Тогда, - сказал вежливо Доктор, - если вы достаточно безумны, чтобы выявить на том, чтобы быть безнаказанным, мы должны выявлять случаи безумия или быть жертвами, и тогда вы будете достаточно безумны, чтобы хотеть быть безумным, и мы вылечим вас" . это тоже.'"

- Я этого не понимаю, - сказал Тайнбой.

"Тише!" сказал класс.

"Доктор достал свой стетоскоп, и свой микроскоп, и свой микроскоп, и свой гороскоп, и начал их на бедном безумном 7".

"Сначала он положил стетоскоп к подошве ноги и начал говорить в него".

"Это не тот способ, какие животные можно использовать, - сказала Медсестра. "Вы должны приложить его к груди и послушать".

"Вовсе нет, моя дорогая сударыня, - сказал вежливый доктор, - так поступают с нормальными людьми; но, конечно, когда человек обеззен, факт болезни требует противоположного метода лечения". Затем он взял подзорную трубу и увидел на него, чтобы увидеть, насколько он близок, и в микроскоп, чтобы посмотреть, каким образом он мал; а потом он нарисовал свой гороскоп".

- Зачем он это нарисовал? - сказал Тайнбой.

"Потому что, мое дорогое дитя, - сказал Учитель, - разве ты не видишь, что гороскоп составляется по праву; но так как бедняга сошел с ума, то пришлось участвовать в гороскопе".

"Что такое ужасоскоп?" - сказал Тайнбой.

"Это не ужасоскоп, дитя мое; это гороскоп - совсем другое дело".

"Ну, что такое гороскоп?"

"Загляни в свой словарь, мой дорогой ребенок, - сказал Учитель.

"Ну, когда доктор использовал все инструменты, он сказал: "Я обычно использую все это, нахожу шкалы болезней. Теперь приступаю к поиску причин. В первую очередь я допрошу пациента".

"Ну, мой добрый сэр, почему вы выкладываете на том, чтобы сходить с ума?"

"Потому что я выбираю".

"О, мой дорогой сэр, это невежливый ответ. Почему вы выбираете?"

"Я не могу сказать почему, - сказал 7, - если не вспомнил речь".

"Ну, помысли речь".

"Я не могу говорить, пока не освобожусь; как я могу воспринять речь, когда все эти люди держат меня?"

"Мы боимся вас отпустить, - сказала няня, - вы убежите".

"Я не буду".

"Вы обещаете это?" - сказал доктор.

"Обещаю, - сказал 7".

"Отпусти его", - сказал Доктор, и, соответственно, они положили под кусок ковра, а Футсмит сел ему на голову, как делают, когда на улице падают лошади. Потом все ушли, и Футсмит тоже ушел; и после долгой борьбы 7 поднялся на ноги".

"Теперь произносит речь, - сказал Доктор.

"Я не могу начать, - сказал 7, - пока не поставлю на стол стакан воды. Кто когда-нибудь слышал, чтобы кто-нибудь произносил речь без стакана воды!"

"Поэтому они принесли стакан воды".

"Дамы и господа..." началось с 7, а затем сразу же.

"Чего ты ждешь?" - сказал доктор.

"Конечно, для аплодисментов, - сказал 7. - Кто когда-нибудь слышал речь без аплодисментов?"

"Все аплодировали".

"Я выбираю кризис, - сказал 7, - потому что я выбираю кризис; и я никогда не буду, не буду, не мог бы, не должен, не хотел бы и не должен был быть чем-либо иным, как жертвим. Обращения, которое я получаю, достаточно, чтобы свести меня с ума".

"Боже мой, дорогой я! - сказал доктор. "Какое лечение?"

"Утром, днем и ночью со мной обращаются хуже, чем с окружающими людьми. Во всем мире воспитания нет ни одной вещи, которая должна была бы вынести так много, как я. Я все время много работаю. Я никогда не ворчу. я часто множественный; часто множимое. Я готов нести свою долю дохода, но я не выношу пользу, которую получаю. Я неправильно сложил, неправильно разделил, неправильно вычел и неправильно умножил. Другие номера не интересны так, как я; и, кроме того, они не такие сироты, как я".

"Дети сироты?" - Доктор спросил.

"Я имею в виду, что у других людей много отношений. Но у меня нет ни родственников, ни родственников, кроме старого Номера 1, а он не имеет большого значения; и, кроме того, я всего лишь его пра-пра-пра-правнук".

"Что ты имеешь в виду?" - спросил доктор.

"О, он старый парень, который все время там. Вокруг него все его дети.

"Хм!" - сказал доктор.

"Номер 2, - продолжал 7, - никогда не замечался в неприятности, а 4, 6 и 8 - его двоюродные братья. Число 3 близко к 6 и 9. Число 5 - половина десятичной дроби, и у него никогда не бывает проблем. А что до меня, то я несчастен, обижен и одинок". Тут бедняга 7 заплакал и, склонив голову, горько зарыдал".

Когда Учитель дошел до этого места, наступила Прерывание, потому что тут маленький Мальчик тоже заплакал.

"Почему ты плачешь?" - сказал Раффин, хулиган.

- Я не плачу, - сказал Тайнбой и заплакал быстрее, чем когда-либо.

Учитель вернулся рассказ.

"Альфавитный доктор управляет подбодрить беднягу 7".

"Слышу, слышу!" сказал он."

"7 прекратил плакать и просмотр на него. "Нет, - сказал он, - ты должен говорить "говори, говори", это я должен говорить "слушай, слушай".

"Конечно, - сказал Доктор, - вы бы так сказали, если бы были в здравоохранении умеющими; а ведь, видишь ли, ты не в здравом уме умеешь и, заслуженно безрассудным, говоришь то, чего не должно говорить".

"Это неправда, - сказал 7".

"Я понимаю, - сказал Доктор, - но не переставайте спорить. Если бы вы были в здравоохранении, вы бы сказали "это правда", но вы говорите "это ложь", обнаруживают, что обнаруживают со мной".

"7 остался доволен тем, что его так понял.

"Нет, - сказал он, - видно в виде "да".

"Тогда, - продолжал, - если вы говорите "говори, говори", тогда как нормальный человек сказал бы "слушай, слушай", конечно, я должен говорить "слушай, слушай", когда я имею в виду "говори, говори" . "Потому что я разговариваю с жертвами".

"Нет, нет, - сказал 7, - видно в виде "да, да".

- Продолжайте свою речь, - сказал Доктор.

"No 7 вынул платок и заплакал".

"Дамы и господа, - продолжал он, - я еще раз должен выступить в защиту плохого, неправильно использованного номера - то есть меня - этого сиротского номера - этого номера без родства..."

Тут Тинебой прервал Учителя: "Почему у него не было кожи?"

"Кин, дитя мое. Род, а не кожа, - сказал Учитель.

"Какая разница между родом и кожей?" - определил Тайнбой.

- Между этой тростью и твоей шкурой будет небольшая разница, - сказал Учитель, - если ты прервешь ее. Итак, Тайнбой был спокоен.

"Ну, - сказал учитель, - бедняжка 7 продолжала: "Я умоляю вас сжалиться над этим несчастным номером. О, вы, мальчики и девочки, подумайте о бедном одиноком человеке, у которого нет ни дома, ни друзей, ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры, ни дяди, ни тети, ни племянника, ни племянницы, ни сына, ни дочери, ни двоюродного брата, и один".

Tineboy здесь поднял ужасную войной.

- О чем ты плачешь? - сказал Учитель.

"Я хочу, чтобы бедный старый 7 был счастливее. Я отдам ему часть своего обеда и часть своей хозяйки".

Учитель вернулся к Монитору.

"Тайнбой - хороший ребенок, - сказал он, - пусть в течение недели выучит 7 раз по 0, и, возможно, это его утешит".

Ворон, сидя на окошке, подмигивал сам себе и прыгал с увлекательным карканьем, тряся крыльями и как будто обнимал себя и смеялся. Потом он тихонько отскочил, подкрался и спрятался на верхушке книжного шкафа.

Школьный учитель вернулся свой рассказ.

"Ну, дети, время бедняга 7 поправился и пообещал, что сойдет с ума. Прежде чем Доктор снова ушел домой, все Алфавитные и Числовые Дети пришли и пожали бедному руку Номеру 7 и обещают, что в будущем они будут к более добрым.

"А теперь, дети, что вы думаете об этой сказке?"

Все они сказали, что им понравилось, что это красиво, и что они тоже постараются быть более добрыми к бедным 7 в будущем. Наконец хулиган Раффин сказал:

"Я не верю в это. И если это правда, я бы хотел, чтобы он умер; нам было бы лучше без него".

- А мы? - спросил учитель. - Как?

-- Потому что мы не будем с ним возиться, -- сказал Раффин.

Пока он это говорил, Ворон услышал какое-то странное кваканье, но никто не возражал, кроме Тинебоя, который сказал:

"Г-н. Доу, мы с тобой любимую бедняжку Седьмую, в случае возникновения.

Ворон ненавидел Раффина за то, что он всегда бросал в него камни, и он заподозрил вырвать перья из своего хвоста, и когда Раффин заговорил, его карканье, по прямой, атакло: "Подожди". Когда не смотрел, мистер Доу подкрался и спрятался никто в стропилах.

Вскоре школа распалась, и Тайнбой пошел домой; но он не смог найти мистера Доу. Он думал, что потерялся, и был очень несчастен, и лег спать в слезах.

Тем временем, когда школа опустела, мистер Доу очень-очень тихо спустился по стропилам, проковылял к двери и, опустив голову, прислушался; потом он взлетел и вскарабкался на ручку двери, и выглянул в замочную скважину. Нечего было видеть и нечего слышать.

Потом он встал на стол Учителя, захлопал крыльями и закукарекал, как петух, только очень тихо, чтобы его не услышали.

Вскоре он обошел всю комнату, подлетая к большому листу таблицы умножения, переворачивая страницы книг своими когтями и ЧТО-ТО подбирая своим чувствительностью клювом.

Трудно общаться, но он воровал все семерки в этом заведении; он взял семерку с часами, стер ее с грифельной доски и смахнул крыльями с доски.

Мистер Доу сказал, что если раньше вы вытащите любое время из школьной комнаты, никто не сможет его использовать, не спросив вашего решения.

Пока он выбирал все семерки, он сильно раздувался; и когда он получил их все, он был ровно в семь раз больше своего естественного размера.

Он не мог сделать все это сразу. Это заняло у него всю ночь, и когда он вернулся в свой угол на стропилах, школа уже почти пора была приближаться.

Теперь он был таким большим, что едва мог протиснуться в угол, и не более того.

Пришло время школы, а Учителя не было, и Ученых не было. Прошел целый час; а затем пришли Мастер, и Ашеры, и все Мальчики и Девочки.

Когда все собрались, Мастер сказал:

- Вы все очень опоздали.

"Пожалуйста, сэр, мы ничего не могли сделать", - ответили они все вместе.

- Почему ты не мог помочь?

Все сразу ответили:

"Меня не позвали вовремя".

- Сколько тебе звонят каждое утро?

Все, естественно, собирались заговорить, но все молчали.

- Почему ты не отвечаешь? - спросил Учитель.

Они шевелили губами, как будто говоря, но никто ничего не говорил.

Ворон в окрестностях тихонько рассмеялся.

- Почему ты не отвечаешь? - снова определил Учитель. - Если я не получу ответ на свой вопрос сразу, я оставлю вас всех дома.

"Пожалуйста, сэр, мы не можем", - сказал один.

"Почему бы и нет?"

''Потому что"-

Тут Тайнбой прервал его: "Почему вы так опоздали, сэр?"

"Ну, мой мальчик, мне очень жаль, что я опоздал; но дело в том, что мой слуга не постучал в мою дверь в обычное время.

- Который час, сэр? - определил Тайнбой.

Учитель, естественно, хотел что-то, но сразу сказал.

- Это очень странно, - сказал он после долгой паузы.

Раффин сказал с некоторым самодовольством: "Мы встречаем не опаздываем. Вы здесь, и мы здесь - вот и все.

-- Нет, не все, -- сказал Учитель. - Десятый час, а сейчас одиннадцать - мы потеряли час.

- Как мы его потеряли? - определено одним из ученых.

"Ну, вот что меня озадачивает. Нам нужно только немного обнаружить и посмотреть".

Тут Тайнбой вдруг сказал: "Возможно, кто-то его украл!"

- Что украл? сказал наук.

- Не знаю, - сказал Тайнбой.

Все рассмеялись.

"Не смейтесь, что-то украдено; посмотри мой урок!" - сказал Тайнбой и поднял книгу. Вот что они увидели -

- 1 соток -

- 2″ 14

- 3″ 21

- 4″ 28

- 5″ 35

- 6″ 42

- - ″ 49

- 8″ 56

- 9″ 63

- 10″ - 0

Все ученые столпились вокруг Тайнбоя, чтобы посмотреть на книгу. Раффин этого не сделал, потому что смотрел на школьные часы.

"Часы что-то потеряли", - сказал он, и действительно, они выглядели не так, как надо.

Учитель поднял голову, потому что он облокотился на голову и застонал.

"Что с этим не так?" он определил.

"Что-то пропало."

"Вышел номер; фигурок всего одиннадцать, - сказал Учитель.

- Нет, нет, - сказали Ученые.

- Сосчитай их, Раффин, - сказал Мастер.

"1 2 3 4 5 6 8 9 10 11 12".

-- Совершенно верно, -- сказал Учитель, -- было обнаружено их двенадцать. Нет, нет, да, есть, нет, да, нет, да, о чем все это? и он оглядел комнату, а потом снова стал головой на стол и застонал.

Тем временем Ворон прокрался по стропилам, пока не перебрался через стол Учителя; а потом получил хорошую тяжелую семерку и уронил ее прямо в маленькую лысину на макушке Учителя. Он отскочил от головы и упал на стол перед ним. В тот момент, когда Учитель увидел это, он понял, чего он все время не обнаружил. Он накрыл семерку промокательной бумагой. Затем он беспокоит Раффину.

- Раффин, ты сказал мне, что чего-то не хватает - ты уверен?

"Да, конечно."

"Очень хорошо. Помнишь, ты вчера сказал, что, чтобы некий Номер умер в спасемом доме?

"Да; и я желаю этого до сих пор.

"Ну, этот номер был украден кем-то ночью".

"Ура!" - сказал Раффин и подбросил книгу к потолку. Она попала в бедного мистера Доу, у которого была еще одна Семерка, готовая бросить ее, и сбила Семерку с ног. Он упал в кепку Тайнбоя, которого он держал в руке. Он вынул его, нагнулся и погладил.

"Бедный 7", - сказал Тайнбой.

"Дайте мне номер", - сказал Раффин.

"Я не буду. Это принадлежит мне."

- Тогда я тебя заставлю, - сказал Раффин. и он схватил Тайнбоя - даже перед лицом Мастера.

"Отпусти меня. Я не отдам тебе мою бедную Седьмую, - сказал Тайнбой и начал кричать и плакать.

- Раффин, выделись, - сказал Мастер.

Раффин так и сделал.

- Семь раз по семь? - спросил Мастер.

Раффин не ответил. Он не мог, потому что у него не было Семерки.

- Я знаю, - сказал Тайнбой.

-- О да, -- усмехнулся Раффин. "Он знает, потому что у него есть Число".

- Сорок судьбы, - сказал Тайнбой.

- Верно, - сказал Мастер. - Поднимайся, Тайнбой.

Итак, Тайнбой поднялся на вершину класса, а Раффин упал.

- Семь раз по сорок девять? - спросил Мастер.

Все молчали.

- Давай, ответь! - сказал Мастер.

- Что такое, ты сам? - сказал Тайнбой.

- Что ж, мой мальчик могу, к сожалению, я не скажу. Боже мой, это очень странно, - и Мастер снова опустил голову на стол и застонал еще громче, чем когда-либо.

В этот момент мистер Доу взял еще семь и бросил на пол перед Тайнбоем.

-- Триста сорок три, -- быстро сказал Тайнбой. потому что он мог ответить одна, потому что у него была еще Семерка.

Учитель поднял голову и громко рассмеялся.

"Ура, ура!" сказал он.

Когда третья Семерка пала, Ворон начал раздуваться.

Он стал в семь раз больше, чем был, так что начал поднимать шифер с крыши.

Все фотографы подняли глаза; Раффин открыл рот, и мистер Доу, желая избавиться от семерок, бросил в одну одну.

- Двех триста один, - пробормотал Раффин.

Мистер Доу бросил в рот еще одну семерку, и он снова выплюнул еще худшее, чем когда-либо: "Шестнадцать восемь тысячсот семи".

Ворон начал бросать в него семерки так быстро, как только мог; и с каждым броском он становился все меньше и меньше, пока не достиг своего естественного размера.

Раффин продолжал выплевывать и задыхаться среди так сильно, как только мог, пока его лицо не почернело, и он не упал в припадке как раз в тот момент, когда дошел до "Семьдесят тысяч тысяч семисот девяносто два миллиарда тысяч тысяч шестидесяти". - шесть тысяч двести девяносто семь миллионов шестисот двенадцать тысяч один".

Внезапно Тайнбой проснулся и обнаружил, что спит с опущенной головой.

ЛОЖЬ И ЛИЛИИ

Кларибель жила в мире и была счастлива, когда в десять лет она пошла в школу.

Родители были хорошими, добрыми людьми, которые любили истину и старались всегда ходить путями праведных. Они научили Кларибель всему хорошему, и ее мать, Фридолина, приводила ее каждый день, когда она ходила навестить и утешить больных.

Когда Кларибель пошла в школу, она была еще счастливее, потому что она была не только дом, как всегда, но и много новых друзей ее возраста, которые она узнала и полюбила. Школьная учительница была очень красивой, очень милой и очень старой, с красивой белой светлой и милой, нежным лицом, которая никогда не выглядела суровой или суровой, за исключением тех случаев, когда кто-нибудь лгал. тогда улыбка исчезнет с ее лица; и это было похоже на перемену в небе, когда солнце садилось, и она выглядела серьезно и тихо плакала. Если ребенок, который был злым, придет и признается в своем вине и пообещает никогда больше не лгать, улыбка вернется, как солнечный свет. Но если ребенок упорствовал во лжи, ее становилось суровым, и впоследствии суровый взгляд оставался в памяти лжеца, даже когда ее не было рядом.

Каждый день она смотрела всем детям о красоте Истины и о том, что ложь - такая черная и ужасная штука. Она также смотрела им историю из Великой Книги; и один, который она любила, и который они любили тоже, был из Красивого Города, где хорошие люди будут жить в будущем.

Дети никогда не уставали слушать об этом Городе, возникшем в яшмовом камне, чистом, как хрусталь, с его двенадцатью вратами, на которых были написаны имена, и они задавали Хозяйке вопросы об Ангеле, измерившем Город золотой тростью. Всегда ближе к концу рассказа голос Хозяйки становился очень серьезным, и над детьми наступала блишина, и они сближались в благоговении, когда она говорила им, что за пределами этого прекрасного города навеки обречены стать "всякий, кто любит". и делает ложь".

Тогда добрая Хозяйка говорила им, как опасения были бы остаться там снаружи и потерять всю красоту и вечную славу, которые были внутри. И все из-за ошибок, которого ни один человек никогда не должен совершать, - из-за лжи. Люди не очень сердятся даже тогда, когда сделана ошибка, когда сразу правду говорят; но если ошибка усугубляется ложью, то все справедливо гневаются. Если мужчины и женщины, даже отцы и матери, очень нежно любящие своих маленьких детей, гневаются, то почему-то больше гневаться Бог на того, кто погиб лжи.

Кларибель любила эту историю и часто плакала, думая о бедных мужчинах, пакеты объектов вечно остаются без Красивого города, но она никогда не думала, что сама солжет. На самом деле, она никогда этого не делала, пока не пришло искушение. Когда люди считают себя очень хорошими, они находятся в опасности греха, потому что, если мы никогда не остерегаемся зла, мы обязательно делаем что-то неправильное; а поскольку Кларибель не боялась зла, она легко впала в грех.

Дети были все в их суммах. Некоторые из них знали свою арифметику, давали ответы и доказывали их; но некоторые не могли получить правильный ответ, а другие застревали и вообще не могли получить никакого ответа. Пара непослушных даже не обнаружив выуживающих ответов, а рисовали на своих грифельных досках картинки и писали свои имена. Кларибель по нагрузке слагает количество, но она не помнила свою 9 раз по 7, и вместо того, чтобы начать с "дважды один два" и идти вверх, она стала ленивой и ленивой, уменьшила количество, нарисовала начала картинок и дала их тоже. Она обнаружила на окне, думая, что увидела, и увидела на стекле разноцветные цветы, нарисованные там, чтобы дети не смотрели на людей снаружи во время урока. Кларибель произошла на одном из цветов, на его лилии, и начала рисовать.

Скуоро увидел, как она смотрит вверх, и начал свою злую работу. Чтобы помочь ей сделать то, чего она делать не должна, он принял форму лилии и легкую на дощечку очень слабо, так что стоило ей только обвести его края, и лилия была нарисована. Нет ничего дурного в том, чтобы изобразить лилию, и если бы Кларибель нарисовала ее хорошо и в нужное время, она получила бы похвалу; но хорошая вещь может стать плохой, если она сделана неправильно - так было и с лилией Кларибель.

Вскоре Хозяйка попросила сланцы. Когда Кларибель заговорила о своем, она поняла, что поступила неправильно, и сожалела о ней; но ей было жаль только потому, что она боялась чемоданов. Когда Хозяйка получила ответ, она получила ответ и сказала, что не может его получить.

"Ты пробовал?" - спросила Хозяйка.

- Да, - ответила она, чувствуя, что время от времени расслабляется.

- Ты бездельничал? ее определяли: "Вы поступили что-нибудь, кроме своей суммы?" если расскажет об этом; и поэтому, позабыв о Яшмовом Городе и о тех, кто обречен стать без его прекрасных ворот, она ответила, что ничем другим, кроме суммирования, не занималась. Хозяйка поверила ей на слово, - она всегда была правдива, - и сказала:

- Я полагаю, ты был озадачен, милое дитя; позвольте мне помочь вам", и она любезно показала ей, как работать с суммой.

Когда она вернулась на свое место, Кларибель опустила голову, миссионерскую веру, что солгала, и хотя теперь он никогда не узнает об этом, ей было грустно, и ей естественно, что она стоит вне сияющего Города. Даже тогда, если бы она бросилась к хозяйке и сказала:

"Я поступил неправильно; но я всегда буду лучшим ребенком", все было бы хорошо; но она этого не сделала, и с каждой минутой это становилось все труднее.

Вскоре после того, как школа закончилась, Кларибель печально пошла домой. Она не звучала, потому что она солгала, и на сердце у нее было тяжело.

Когда пришло время ложиться спать, она устала легла, но не могла заснуть; и она очень горько плакала, потому что не могла молиться. Ей было жаль, что она солгала, и ей было очень тяжело, что ее горя недостаточно, чтобы снова сделать ее счастливой; но совесть

-- Вы признаетесь завтра? Но она думала, что в этом не будет необходимости, и она никому не сделала зла. Но она все время знала, что ошибалась. Если бы хозяйка говорила об этом, она бы сказала:

"Это всегда так, дорогие дети. Грех не может быть стерт до тех пор, пока на первом месте не появится позор; признание без стыда и признание вины сердца не может очиститься от греха".

Наконец Кларибель всхлипнула и заснула.

Затем, когда она заснула, Ангел-Младенец прокрался в комнату и прошел через ее веки, так что даже в сне она увидела прекрасный свет, и ей потребовалась о Городе, созданном яшме, чистом, как кристалл, с его двенадцатью воротами с именами, написанные на нем. Ей приснилось, что она увидела Ангела с золотой тростью, измеряющей город, и Кларибель так обрадовалась, что совсем забыла о своем грехе. Младенец-Ангел знал все ее мысли, и он становился все меньше и меньше, пока весь его свет не угас; и Кларибель во сне говорит, что все стемнело, и она знает, что стоит перед воротами Прекрасного Города. Ангел, державший золотую мерную трость, стоял на зубчатых стенах города и грозным голосом говорил:

"Кларибель, встань снаружи; ты делаешь и любишь ложь".

-- О нет, -- сказала Кларибель, -- мне это не нравится.

- Тогда почему бы тебе не признаться в своей вине?

Кларибель молчала; но она не хотела признавать своего греха, потому что сердце ее было жестоко, и Ангел поднял золотую трость, и вот! расцвела прекрасная лилия. Тогда Ангел сказал:

"Лили почему только для чистых, живущих в черте города; ты должен стоять вне среди лжецов".

Кларибель видела перед собой яшмовые стены, возвышающиеся все и выше выше, и знала, что они были сами собой за вечным барьером и что она всегда должна оставаться без Красивого Города; и в тоске и ужасе она видела, как глубок ее грех, и жаждала в нем сознаться.

Скуоро видел, что она раскаивается, идея он тоже мог заглянуть в ее мысли, и тьмой своего участия он контролировал изгладить всю мечту о Прекрасном Городе.

Но Ангел-Младенец вполз в ее сердце и осветил его, и семья покаяния взросла и расцвело.

Кларибель проснулась рано, встала, пошла и рассказала госпоже о своем грехе и снова обрадовалась.

Всю свою жизнь она любила лилии; она думала о своей лжи и о своем раскаянии в ней, и о том, что лилии объясняются в Яшмовом Городе, предназначенном только для чистых.

ЗАМОК КОРОЛЯ

Когда они сказали бедному Поэту, что Тот, кого он больше всего, лежал больной в тени, он был почти обезумел.

Последние недели он был один; она, его жена, отправилась далеко в свой старый дом, чтобы увидеть престарелого дедушку перед его смертью.

Сердце Поэта уже несколько дней сжималось странной печалью. Он не знал причин этого; он только знал с сильным сочувствием, которое является даром поэта, что Тот, кого он любил, был болен. С тревогой он ждал известий. Когда наступило известие, шок, хотя он и ожидал печального известия, оказалось для него слишком мало, и он чуть не обезумел.

В своей печали и тревоге он прибыл в сад, который долгие годы возделывал за Нее. Там, среди ярких цветов, где старые статуи мягко белели на фоне тисовых изгородей, он сочетался с нескошенной летней травой и плакалом, низко опустив голову.

Он думал обо всем прошлом - о том, как он приобрел свою Жену и как они любили друга друга; и ему естественно грустным и жестоким, что она была далеко и в опасности, а он не был, чтобы утешить ее или хотя бы разделить ее боль.

Много-много истории мыслей возвращалось к нему, рассказывая томительных лет, чей мрак и одиночество он забыл в сиянии своего прекрасного дома.

Как в юности они познакомились и в одно мгновение полюбились. Как его бедность и ее величие разлучили их. Как он боролся и тяжело трудился на крутой и тернистой дороге к славе и богатству.

Как все эти томительные годы он стремился с единственной идеей избрания такое место в истории своего времени, чтобы иметь возможность подойти и сказать ей: "Я люблю тебя", а ее гордым родственникам: Я достоин, посвящение я тоже стал великим".

Как среди всех этих мечтаний о счастливом времени, которые образовались бы на поступление, он хранил молчание о своей любви. Как он никогда не видел и не слышал ее голоса, и даже не знал ее жилища, чтобы узнать, он не потерпел неудачу в цели своей жизни.

Как время - как бывает всегда с теми, кто работает честно и целеустремленно - увенчало труды и терпение его жизни.

Как мир узнал его имя, почитал и полюбил его как человека, который своим признанием заслуживает доверия и утомленным; который очистил все мысли, кто проверял его слова; и кто отмел низость перед величием итой просто своих благородных мыслей.

Как следовал успех за славой.

Как, наконец, даже в его сердце, робком сомнения в его любви, вошла мысль, что он наконец достиг величия, которое оправдывало поиск рук той, которую он любил.

Как он вернулся на родину и нашел ее еще свободу.

Как, когда он осмелился на свою любовь, она шепнула ему сказать, что тоже ждала все эти годы, естественно, что в конце он наступит за ней.

Как она пришла с ним, как его невеста в дом, который он построил для всех этих лет. Как там они жили счастливо; и осмелился заглянуть в долгие годы в радости и довольстве без бара.

Как он думал, что уже тогда, хотя и несколько ослабевший от непрекращающегося труда и забот надежды, он мог бы ожидать грядущего счастливого времени.

Но увы! для надежды; идея кто знает, что может играть день? совсем недавно его Дорогая оставила его здоровым, уйдя по долгому делу; и теперь она составляет больную, и он не приблизился, чтобы помочь ей.

мысль, весь солнечный свет жизни его угас. Все долгие годы ожидания и терпеливого развития добра, венчавшего их годы любви, казались мимолетным сном, и все было напрасно, все, все напрасно.

Теперь, когда тень нависла над его Волосистым, облаком, видимым, была над ними и вокруг них, и в его смутных глубинах скрывалась гибкая их часть.

"Почему, о почему, - спрашивал бедный Поэт в незримый воздух, - пришла к нам любовь? Почему приходят мир, радость и счастье, если темные крылья опасности затмевают воздух вокруг него и оставляют меня плакать в одиночестве?"

Так он стонал, и бредил, и плакал; и горькие часы прошли для него в его одиночестве.

Когда он оказался в саду, уткнувшись в высокую травму, они подошли к нему и со слезами сказали, что пришли действительно вести печальные.

Пока они защищали, он поднял свою бедную голову и наблюдал на них; и они увидели в больших, темных, нежных глазах, что теперь он был совершенно обезумел. Это грустно кажется им, как будто недопустимо понимаемое значение их слов. Так нежно, как только могли, они обнаруживали ему сказать, что Тот, кого он любил больше всего, умер.

Они сказали:-

"Она ходила в Долине Теней". но он, естественно, не квалифицирован их.

они шептались,

"Он слышала Музыку Сфер", но все же он не понял.

Они заговорили с ним печально и сказали:

"Теперь она живет в замке Британии".

Он смотрел на них жадно, как бы спрашивая:

"Какой замок? Какой король?

Они склонили головы; и когда они отвернулись, плача, они тихо пробормотали ему:

"Замок Короля Смерти".

Он не сказал ни слова; поэтому они снова вернулись к своим плачущим лицам. Они обнаружили, что он встал и встал с целью найти на лице. Потом ласково сказал:

"Я иду найти ее, чтобы, где она пребывает, там и я мог пребывать".

Они сказали ему:

"Ты не можешь пойти.

Поставленная цель сияла всерьез, любящих глаз

"Куда она ушла туда, и я. Через Долину Теней я пойду своим путем. В этих ушах также будет появляться Музыка Сфер. Я буду искать и найду своего Волосого в Залах Королевского Замка. Я прижму ее к себе - даже перед ужасным ликом Короля Смерти".

Услышав эти слова, они снова склонили головы, заплакали и сказали:

"Увы! увы!"

Поэт повернулся и ушел от них; и скончался. Они бы произошли за ним; но он сделал им знак, чтобы они не шевелились. Так, один, на горе он пошел.

Проходя мимо, он повернулся и помахал им вручную на прощание. Время, когда он стоял с поднятой рукой и медленно поворачивал его вокруг себя.

Внезапно его протянутая рука была намеренно использована. Его друзья, смотревшие вместе с, увидели, где далеко за Порталом раскинулась праздничная дикая местность. Там среди запустения туман с болотом висел, как пелена мрака, на далеком горизонте.

Когда Поэту случился, в его бедных грустных глазах, обезумевших от утраты, блеснуло счастье - очень слабое, - как будто вдалеке он увидел какой-то знак или надежду Потерянного.

Быстро и грустно шел Поэт смотрящий горящий день.

Пришло время отдыха; но он путешествовал. Он неожиданно не для теней или отдыха. Ни разу, даже на мгновение, он не сразу обратился, чтобы освежить пересохшие губы ледяным дуновением из хрустальных источников.

Утомленные путники, отдыхавшие в прохладных тенях у фонтанов, поднимали усталые головы и смотрели на него глазами, пока он спешил. Он не обращал на них внимания; но шел вперед с целеустремленностью в глазах, как будто какой-то проблеск надежды, пробивающийся сквозь туман распространяется по болоту, перемещал его идти вперед.

Так он прожил весь знойный день и всю безмолвную ночь. На самом неожиданном рассвете, когда обещание еще не взошедшего солнца осветило восточное небо бледным светом, он открыл Врата. Горизонт чернел в холодном утреннем свете.

Там, как всегда, стояли Ангелы, которые несли стражу и стражу, и о, дивно! хотя и невидимые человеческими глазами, они были скрыты ему.

Когда он приблизился, они с сочувствием проверили на него и широко расправили большие крылья, как будто чтобы скрыть его. он говорил; и из его беспокойного сердца из бледных уст сладко исходили грустные слова:

"Скажите, вы, охраняемые земли, мой Волосатый прошел сюда, путешествиея в Долину Теней, чтобы услышать Музыку Сфер и поселиться в Замке Короля?"

Ангелы у Портала склонили головы в знак Австралии; и они повернулись и повернулись вдаль от Земли туда, где, далеко в праздничной пустыне, сырые туманы ползли из безжизненной болота груди.

Они хорошо знали, что бедный одинокий поэтому они не препятствовали ему и не уговаривали его остаться. Они очень жалели его за то, что он любил.

Они широко расступились, чтобы через Портал он мог беспрепятственно пройти.

Итак, Поэт достижения дальше в праздничной пустоте искать свою Военную ценность в Замке Короля.

Какое-то время он ходил по садам, где красота была более зрелой, чем сады Земли. Сладость всех вещей пленяла чувства, как ощущения с Островов Блаженных.

Коварство Короля Смерти, правящего в Царствах Зла, велико. Он приказал, чтобы путь за Портал был потрясен. Так исключаяся от предначертанных к добру путей развития у себя такой красоты, что в ее радости обретаются мрак, жестокость и вина пустоты.

Но мере по тому, как Поэт уходил, красота начала угасать.

Прекрасные сады выглядели так, как рисуют сады, когда убирают руки и сорняки в своей отвратительной роскоши души, когда они всходят, изысканную жизнь цветов.

Из прохладных аллей под раскидистыми ветвями и из хрустящего газа, мягкого, как бархат, коснувшихся ножек Странника, путь превратился в изрезанную каменистую тропу, полностью открытую палящему свету. Цветы исчезают, начинают пахнуть и чахнуть в росте. Высокие болиголовы росли со всех сторон, заражая воздух своим зловонным запахом.

В темных лощинах, где содержится лужи сырой воды, растут чувствительные грибы. Высокие деревья с ветвями, похожими на скелеты, розы, на которых не было листьев и под чьей тенью останавливаться означало умирать.

Дальше путь преградили ощущения скалы. Их можно было пройти только по узким извилистым проходам, нависшим над массивами скалами, которые всегда угрожали обрушиться и поглотить Странника.

здесь начала опускаться ночь; и тусклый туман, поднимающийся с далеких болот, водоемы причудливые формы мрака. В дальних твердынях гор дикие звери зарычали в своих пещерных берлогах. Воздух стал отвратительным от павших звуков ночного времени.

Но бедный Поэт не обращал внимания ни на дурные взгляды, ни на звуки ужаса. Он шел дальше, не думая об ужасах ночи. Он не боялся темноты, не боялся смерти, не видел ужаса. Он искал свою Волосавшуюся в Замке Короля; и в этом страстном поиске все естественные ужасы были забыты.

Так шел он вперед на долгую ночь. Он шел по крутым ущельям. Сквозь тени появились скалы, которые он прошел невредимым. Дикие звери окружили его, яростно ревя, их чувствительные глаза сверкали, как огненные звезды, в темноте ночи.

С высокой скалы ползали органы чувств и висели, чтобы захватить свою добычу. Из расщелин горных крутизны и из кавернозных расщелин в скалистых путях скользили и поднимались для удара ядовитые змеи.

Но, несмотря на приближение вредных тварей, все они воздерживались от взрывов; они знали, что одинокий Странник направляется в Замок их Короля.

Он все еще шел вперед, вперед, не останавливаясь, не останавливаясь на своем пути, но неуклонно продвигаясь вперед в своем поиске.

Когда, наконец, рассвело, солнце взошло над жалким зрелищем. Там, трудясь на каменистой дороге, бедный одинокий Поэт шел все вперед, не обращая внимания ни на холод, ни на голод, ни на боль.

Его ноги были босы, и его шаги на усыпанной камнями дороге были отмечены кровью. Вокруг и позади него, а также вдалеке, держась своеобразного шага по вершинам скалистых хребтов, шли дикие звери, которые смотрели на него как на свою добычу, но воздерживались от прикосновения к нему, потому что он искал замок их захват.

В водохранилище кружили непристойные птицы, которые вечно следуют по следам умирающих и заблудших. Парили стервятники с голыми шеями, жадными глазами и голодными клювами. Их мощные крылья лениво хлопали в праздник солнца, следя за Странником. Стервятники - терпеливый народ, и они ждут падения доходов.

Из пещеристых глубин в черных горных ущельях с бесшумной быстротой выползли таящиеся там змеи. Пришел питон со своими колоссальными складками и бесконечными кольцами, откуда хитро выглянула маленькая плоская голова. Пришел удав и все его племя, которые хватают свою добычу и сокрушают ее страшной суровостью своих объятий. Пришли змеи с капюшонами и все те, которые своим ядом уничтожают свою добычу. Вот и пришли к своей добыче те самые страшные змеи, которые наблюдают за взглядом странной магии и медленной грациозностью своего приближения.

Сюда явились или затаились в засаде хитрые змеи, принимающие цветные травы, или листа, или мертвой ветки, или слизистой лужи, среди которых они прячутся, и таким образом поражают свою добычу, ничего не подозревая.

Там были большие змеи с проворным телом, которые свисали со скалы или ветки. Они крепко сжимают свою дальнюю хватку, ударяя вниз со скоростью света, когда они издалека швыряют свои клоноподобные тела в свою добычу.

Так появились все эти пагубные твари, чтобы встретить Искателя и напасть на него. Но когда они узнали, что он направляется в страшный Замок их Короля, и увидели, что он идет вперед без страха, они воздержались от взрывов.

Смертоносный питон и возвышающийся ввысь колоссальными складами были пассивны и на время стали каменными. Змеи в капюшонах снова вонзили свои ядовитые клыки. Мягкие, явные, серьезные глаза очаровательной змеи стали зловещими от озадаченной селезенки, когда он заметил, что его способности очаровывать бесполезна. В своем смертоносном висячая змея бросила свой курс и свисала вялой веревкой со скалы или ветки.

Многие раскрываются за Странником в дебри пустыни, ожидая и надеясь на шанс уничтожить.

Много и других опасностей подстерегало бедного странника в пустынной праздники. По мере того, как он продвигался вперед, каменная дорога становилась все круче и темнее. Появились зловещие туманы и смертельно опасные туманы.

Потом на этом пути по бездорожью дикой встречаются странные и ужасные вещи.

Мандрагоры - наполовину растения, наполовину люди - закричали на него отчаянным криком, когда, беспомощные перед злом, они напрасно протягивали ужасные руки.

На пути встали гигантские шипы; они пронзали его присутствие ноги и разрывали его плоть, когда он шел вперед. Он почувствовал боль, но не обратил на нее внимания.

Во всем долгом, страшном путешествии у него была только одна мысль, кроме страстного поиска своего Вождя. Он думал, что дети развивают множество знаний о путешествиях к Замку Короля, которое началось так прекрасно, среди благоухающих садов и в прохладной тени раскидистых деревьев. В сердце своем он обратился к множеству детей; и слова лились из его уст, как музыка, идеи он пел о Золотых Вратах, которые Ангелы называют ИСТИННОЙ.

"Не проходи через Врата Страны Заката! Остановитесь там, где стоят ангелы на своем бдении. Имейте в виду! и не нажимайте, хотя ворота широко открыты, Но надежно держитесь с этой стороны. Хотя пахучие сады и прохладные дороги приглашают, За ними темнейшие долины ночи. Отдыхать! Оставайтесь довольными. Остановитесь, пока не осквернены, Не ищите ужасов дикой пустыни".

Таким образом, топча все операции своими окровавленными ногами, бедный обезумевший Поэт Шел все дальше и дальше, чтобы найти свою Волосую в Замке Короля.

Даже когда он шел вперед, жизнь животных, естественно, умирала позади него. Шакалы и более трусливые дикие животные ускользнули. Львы, и тигры, и медведи, и волки, и все самые храбрые из свирепых хищников, следовавшие по его следу даже после того, как другие целились, теперь начали останавливаться в своем беге.

Они низко рычали, а затем громко ревели с поднятыми головами; щетинки их ртов дрожали от страсти, большие белые зубы яростно чавкали друг о друге в сбитой с толку ярости. Они прошли немного дальше; и перестал снова пересматривать и рычать, как прежде. Поэт продолжал один.

В бассейне кружили и кричали стервятники, останавливаясь и останавливаясь в полете, как и дикие звери. Они тоже остановились в конце концов следовать за водопадом Странником его дальнейшего пути.

Дольше всех держались змеи. Многократно извиваясь и крадучись, они шли по следам Искателя. В кровавых следах его ног на кремнистых скалах они нашли радость и надежду и всегда следовали за ним.

Но настало время, когда ужасный вид мест, где прошел Поэт, даже преследует змей на своем пути - мрачные ущелья, откуда исходят ядовитые ветры, сметающие с опустошением даже логова хищных зверей, - бесплодные твердыни, марширующие по долинам запустения. Здесь даже крадущиеся змеи целились; и они тоже отпали. Они скользнули назад, улыбаясь со смертельной злобой, к своим непристойным расщелинам.

Затем пришли места, где растения и зелень начали исчезать. Сами сорняки становились все более чахлыми и бессмысленными. Дальше они погружались в бесплодие безжизненной скалы. самые ядовитые травы, выросшие в ужасных формах, тогда мрака и ужаса, утратили даже способности причинять вред, который переживает их рост живой. Карликовые и чахлые даже от зла, они были компактны из мертвой скалы. Здесь даже смертоносное дерево упас не образовалось в заразной земле.

Потом появилось место, где у входа в Долину Теней даже твердые предметы теряли свою субстанцию и таяли в проносившемся сыром и холодном тумане.

Проходя, обезумевший Поэт не оказался под окровавленными ногами твердой земли. Он шел по ним и среди, дальше через Долину Теней, чтобы найти своего Воого в Замке Короля.

Долина Теней казалась бесконечным пространством. Окруженный густым туманом, ни один глаз не мог проникнуть, где возвышались великие горы, между лежанием Долина.

И все же они стояли там - Гора Отчаяния с одной стороны и Холм Страха с другой.

До сих пор бедный сбитый с толку мозга Поэта не замечал всех опасностей, ужасов и страданий, окружавших его, кроме урока, который они преподали. Но теперь, потерявшись в окутывающем тумане Долины Теней, он не мог не думать об ужасах пути. Его окружали жуткие призраки, которые время от времени тихо появлялись в тумане и снова терялись, чем прежде он мог в какой-то степени уловить их ужасный смысл.

мелькнула в его душе страшная мысль - Тогда

Возможно ли, что сюда путешествовал его Волосатый? Пришли ли к боли ней, которые сотрясали его тело от агонии? Неужели нужно было этим, чтобы она ужаснулась всем окружавшим ее ужасам?

При мысли о ней, его значимости Во время ужаса, чувствующего ужас от такой боли и страха, он издал один горький крик, который раздался в одиночестве, расколол туман Долины и отозвался эхом в пещерах гор Отчаяния и Страха.

Дикий крик, продлеваемый агонией души Поэта, пронесся по Долине, пока тени, населявшие ее, на мгновение не проснулись в жизни-в-смерти. Они смутно порхали, то растворяясь, то вновь возрождаясь к жизни, пока вся Долина Теней не населилась разбудившимися призраками.

О, в тот час мучилась душа бедного обезумевшего Поэта.

Но скоро наступило затишье. Когда прошел порыв его первой агонии, Поэт понял, что к Мертвому пришли не ужасы путешествия, которое он предпринял. Только для Быстрого перехода ужас в Замок Короля. С этой мыслью к нему пришло такое умиротворение, что даже там - в темной Долине Теней - украла тихая музыка, звучавшая в пустынном мраке, как Музыка Сфер.

Поэт вспомнил, что они сказали ему; что его Волосатая осталась через Долину Теней, что она познала Музыку Сфер и что она обитает в Замке Короля. Поэтому он думал, что сейчас в Долине Теней и слушает Музыку Сфер, вскоре он увидит Замок Короля, где обитает его Волосатый. Так он продолжал в надежде.

Но увы! эта самая надежда была новой болью, о которой он еще не знал.

До сих пор он шел вслепую, не думая о том, куда он идет и что с ним происходит, пока он продолжал свои поиски; но теперь темнота и опасность на пути пугали его новыми ужасами, он думал о том, как они могли бы остановить его путь. Такие мысли действительно проделали долгий путь, мгновения казались веком надежды. Он ожидал, что когда за Долиной Тени, он увидит возвышающиеся башни Королевского Замка.

Отчаяние, лицензия, росло в нем; и мере по тому, как он рос, звучала все громче Музыка Сфер.

Вперед, все вперед спешил в безумной спешке бедный обезумевший Поэт. Тусклые тени, населявшие туман, отступали, когда он проходил, протягивая к нему предостерегающие руки с признаками болезненного холода. В горькой тишине мгновений они как уничтожены:

"Вернись! Вернись!"

Все громче и громче звучала теперь Музыка Сфер. Все быстрее и быстрее в безумной, лихорадочной поспешности мчался Поэт среди сгущающихся Теней сумрачной долины. Населенные тени, исчезающие перед ним, выглядят, вопили в скорбном предостережении:

"Вернись! Вернись!"

До сих пор в его ушах звенел нарастающий шум музыки.

Все быстрее и быстрее мчался он вперед; пока, наконец, утомленная природа не сдалась, и он упал на землю, бесчувственный, истекающий кровью и одинокий.

Через какое-то время - сколько времени, он даже не мог заболеть, - он очнулся от обморока.

Некоторое время он не мог понять, где находится; и его рассеянные чувства не могли помочь ему.

Все было мрачно, холодно и печально. Вокруг него царило одиночество, более смертельное, чем все, о чем он когда-либо записал. В море не было ветра; отсутствие движения проходящих облаков. Ни голоса, ни движения людей, существующих ни на земле, ни в воде, ни на водопаде. Ни шелеста листьев, ни шелеста веток - все было безмолвно, мертво и безлюдно. Среди вечных холмов мрака вокруг лежит долина, лишенная всего, что жило или росло.

Густые туманы с их атаками населённых теней прошли. Страшных ужасов пустыни даже не было. Поэт, озираясь вокруг себя, в крайнем одиночестве, жаждал, чтобы размахнуть бури или грохот лавины разбили жуткий ужас безмолвного мрака.

Поэт понял, что он пришел через Долину Теней; хотя он был напуган и обезумел, он услышал Музыку Сфер. Он думал, что теперь он шагает по пустынному Царству Смерти.

Он огляделся вокруг себя, опасаясь, как бы он не увидел, где-нибудь ужасный Замок Короля, где обитала его Волосатая; и он застонал, когда страх его сердца оборвал голос:

"Не здесь! о, только не здесь, среди этого ужасного одиночества.

Тогда среди тишины вокруг, на дальних холмах его эхом раздались слова:

"Не здесь! о, только не здесь", пока гулкие скалы не заполнили праздную пустоту голосами.

Внезапно эхо было массово.

С мрачного неба раздался ужасный звук раската грома. По далеким небесам он катился. Далеко-далеко, за бесконечным кольцом серого горизонта, оно мчалось, уходя и возвращаясь, раскатываясь, набухая и затухая. Он распространял эфир, то зловеще бормоча, то чрезмерно опася, то разбивая голосом ужасной командой.

В его реве появился звук, как слово:

"Вперед".

Поэт опустился на колени и со слезами радости приветствовал раскаты грома. Оно сметало, как Сила Свыше, безмолвное запустение пустоты. Он сказал ему, что в Долине Теней и над ней раздавались могучие звуки небесного повеления.

Поэт поднялся на ноги и с новым сердцем достиг в пустыню.

По мере того, как он шел, раскаты грома стихали, и снова воцарилась одинокая тишина запустения.

Так что время шло; но никогда не давал результатов усталым ногам. Он шел все дальше и дальше, и одно лишь воспоминание его ободряло - эхо раскатов грома в его ушах, когда оно гремело в Долине Запустения:

"Вперед! Вперед!"

Теперь дорога становилась все менее и менее каменистой, так как по пути он проехал. Огромные утесы тонули и исчезли, а болотная жижа ползла вверх к подножию горы.

Наконец холмы и впадины горных укреплений исчезли. Странник шел среди бездорожных пустошей, где не было ничего, кроме трясущегося болота и слизи.

Дальше, дальше он бродил; слепо спотыкаясь усталыми ногами по бесконечной дороге.

На его душу все ближе подкрадывалась чернота отчаяния. Пока он бродил среди горных ущелий, его немного ободряла надежда, что в любой момент какой-нибудь поворот пути может указать ему конец пути. Какой-нибудь вход из темного ущелья мог открыть перед ним возвышающийся вдалеке - или даже рядом с - ужасный Замок Короля. Но теперь, когда его окружала безмолвная запустелость безмолвного болота, он знал, что Замок не может существовать, если он его не увидит.

Некоторое время он стоял прямо и медленно повернулся, так что весь горизонт был охвачен его жадными глазами. Увы! никогда не видел он зрелища. Там не было ничего, кроме черной линии горизонта, где грустная земля лежала на ровном небе. Все, все было сплошным безмолвным мраком.

Он все еще шатался. Его дыхание стало быстрым и трудным. Его усталые конечности дрожали, пока они слабо несли его. Его сила - его жизнь - быстро убывала.

Все дальше, дальше, он спешил, все дальше, с одной идеей, отчаянно застывшей в бедном его обезумевшем уме, - что в Замке Короля он найдет свою Волосую.

Он споткнулся и упал. Не было никаких случаев, чтобы остановить его ноги; только по собственной слабости он уходит.

Он быстро встал и пошел вперед, летя ногами. Он боялся, что если уйдет, то уже не сможет поднятьпадся.

Опять он упал. Он снова встал и отчаянно пошел дальше, со слепой целеустремленностью.

Так английское время он шел вперед, спотыкаясь и падая; но постоянно происходит и не останавливается на пути его. Он следовал за его поисками своего Воого редкого, пребывающего в Замке Короля.

В конце концов он так ослабел, что, утонув, не смог снова подняться.

Лежа ничком, он становился все слабее и слабее; и на его нетерпеливые глаза пришла пленка смерти.

Но даже тогда пришло утешение; он узнал, что его гонка окончена, и что вскоре он обнаружился со своим Военно-лимитным в Залах Королевского Замка.

Пустыне свои мысли он говорил. Его голос раздался со звуком, как стон перед бурей ветра, когда он проходит через тростник в серой осени:

"Немного дольше. Скоро я встречу ее в Залах Короля; и мы больше не расстанемся. Для этого стоит пройти через Долину Теней и послушать Музыку Сфер с ихщем надеждой. Что ему делать, если Замок далеко? Теперь я не боюсь увидеть пиратов там, в его главном Чертоге, скоро я встречусь с моим Военно-угодным, чтобы больше не расставаться".

Даже когда он говорил, он чувствовал, что конец близок.

Из болота перед ним полз неподвижный, стелющийся туман. Он поднимался бесшумно, выше-выше-окутывая пустыню далеко вокруг. По мере возникновения он более часто встречался и темные оттенки. Словно дух мрака скрывался внутри и становился все сильнее распространяющимся паром.

В умирающем Поэта ползучий туман казался темным замком. Поднялись высокие башни и хмурая крепость. Ворота с пещеристыми нишами и башнями-жуками приобрели форму черепа. Далекие зубчатые стены возвышались в безмолвном море. От самой земли, на основании которой поражен Поэт, росла, смутная и темная, широкая дамба, ведущая во мрак Замковых ворот.

Умирающий Поэт поднял голову и наблюдал. Его быстро угасающие глаза, оживляемые любовью и надеждой его духа, пронзали темные стены крепости и мрачные ужасы ворот.

Там, в большом Зале, где свой двор содержит сам мрачный Король Ужасов, он увидел ту, которую искал. Она стояла в рядах тех, кто терпеливо ждет, пока их Волосающийся последует за ними в Страну Смерти.

Поэт сказал, что ждать осталось недолго, и терпел он, хотя и включался в состав Вечного Уединения.

Вдали, за дальним горизонтом, забрезжил слабый свет, словно рассвет грядущего дня.

Чем ярче становилось, тем отчетливее вырисовывался Замок; пока в быстром рассвете он не открывается во всех своих труднодоступных местах.

Умирающий Поэт сказал, что конец близок. Последним усилием он поднялся на ноги, чтобы, стоя прямо и смело, как и подобает мужчине, встречаться лицом к лицу с мрачным Царем Смерти перед глазами своего Военного значения.

Далекое солнце грядущего дня поднялось над краем горизонта.

Луч света устремился вверх.

Как только он ударился о вершину Замка, Дух Поэта в мгновение ока пронесся по дамбе. Он пронесся через призрачные ворота Замка и с радостью встретил родственный Дух, который любил, перед самым ликом Короля Смерти.

Быстро, чем вспышка молнии, весь Замок растворился в небытии; и солнце грядущего дня спокойно осветило Вечное Уединение.

В Стране внутри Портала взошло солнце грядущего дня. Он спокойно и ярко светил в прекрасном саду, где среди длинной летней травы лежали Поэт, более холодный, чем окружали его мраморные статуи.

ЧУДЕСНЫЙ РЕБЕНОК

Далеко, на краю большого ручья, уходящего в глубь суши от бескрайнего моря, покрыта мирная деревня.

Здесь земледельцы вели счастливую, зажиточную жизнь. Они вставляли рано, чтобы в прохладном сером утре ожидать, как жаворонок, весь невидимый в разгаре рассвета, поет утренний гимнастик, который никогда не бывает.

С приближением заката они вернулись в свои дома, радуясь отдыху, который принёс им ночь.

Осенью, когда нужно было собирать урожай, они работали допоздна, как могли; Идей в то время у доброго Солнца и его жены Луны есть договор, что они будут девушками тем, кто работает на жатве. Так что солнце немного остается в небе, луна выходит из своей ложи на горизонте немного раньше, и таким образом, всегда есть свет для работы.

Красная, широкая, полноликая луна, которая смотрит вниз на разработку земледельцев, называется Урожайной Луной.

Хозяин поместья этой мирной деревни был очень хорошим, добрым человеком, который всегда помогал бедным. Во время еды дверь его особняка была открыта; и все, кто был голоден, могли войти в систему, если захотят, и были задержаны на месте встречи, и были желанными задержаниями.

У этого владельца поместья было трое детей, Сибольд и Мэй, и один маленький мальчик, только что пришедший, у которого домой еще не было имени.

Сиболду только что исполнилось восемь лет, а Мэй исполнилось два месяца до ее шестилетия. Они очень любили друга друга, как и любят брата и сестру, и все свои пьесы ставили вместе. Она всегда согласилась.

Сибольд любила находить вещи и ощущения; и в разное время эти двое детей управляли всеми владениями своего отца.

У них были тайные убежища, о которых никто не знал, кроме них самих. Некоторые из них были очень странными, восхитительными местами.

Один был в центре дупла дуба, где жило так много белок, что переходы были совершенно похожи на улицы города, с их движением назад и вперед.

Еще одним местом была вершина, до которой можно было добраться только по узкой тропинке между одними густыми кустами скальплюща. Здесь было что-то вроде большого кресла, сделанного в скале, на котором держались только двое; и сюда они часто брали обед и просиживали полдня, глядя поверх верхних деревьев, где далеко-далеко на сверкающем море лежала белая кромка горизонта.

Потом они любили друг друга, о чем думали, чем хотели заниматься и что локализуются, когда вырастут.

Было еще одно место, которое они любили больше всех.

Это было под большой плакучей ивой. Оно возвышалось над другими деревьями, усеивавшими траву. Длинные ветки падали так густо, что даже зимой, когда листья опадали и скамейки стояли голыми, едва можно было заглянуть в лежащую внутри лощину.

Когда новая весенняя одежда пришла домой, все дерево, от его высокой вершины до замшелой земли, из-за чего оно выросло, было сплошной зеленой массой; и было трудно попасть, даже неизвестной дороге.

В одном месте одна из висячих ветвей дав-давно была сломана присутствием бурей, лебедка повалила множество лесных деревьев; но ветки, которые висели рядом с этим, возникают новые зеленые побеги, чтобы заполнить пустое пространство, и поэтому отверстие было закрытым, чтобы закрыть пруть вместо множества ветвей.

Летом листья покрылись сплошной зеленой массой; но те, кто открыл отверстие, могли отодвинуть ветки и войти в беседу.

Это была самая красивая беседка. Как бы сильно ни палило солнце снаружи, внутри было прохладно и приятно. От земли до самой вершины, до самой крыши, где темные листья сливались в черную массу, все было нежно-зеленым, потому что свет проникал сквозь листву мягкой и нежной.

Сибольд и Мэй подумали, что так море должно смотреть на Русалок, которые поют и расчесывают длинные волосы золотыми гребнями в глубоких глубинах океана.

На лужайке вокруг этого рассеяния было много грядок с драгоценными цветами. Астры с их оценкой разноцветными ликами, увиденными прямо на солнце, никогда не моргая, и над наблюдениями порхали великолепные бабочки с крыльями, похожими на радуги, павлины, закаты или что-то еще прекраснейшее. Сладкая Резеда, где с благодарным жужжанием витали пчелы. Анютины глазки с их нежными рассеяниями, дрожащими на тонких стеблях. Тюльпаны, открывающие свои рты солнцу и дождю; зарождение тюльпан - это жадный цветок, который раскрывается рот, пока, наконец, не раскрывает его так широко, что его голова рассыпается на кусочки, и он умирает. Гиацинты с их многочисленными колокольчиками на одной большой стебле - как семейный праздник. Великие Подсолнухи, опущенные лица сияли, как дети самого привлекательного Солнца.

Были здесь и большие маки с раскидистыми небрежными листьями, толстыми сочными стеблями и крупными алыми цветами, которые вздымаются и опадают, как им вздумается, и конструируются свободными, небрежными и розовыми.

И Сиболд, и Мэй любили эти маки и каждый день ходили на них смотреть. На грядках в мшистом дерне, из которого поднялась великая Ива, они выросли до множества размеров; так высоко, что, когда Сибольд и Мэй стояли на руке возле рук, чувственные маки возвышались над ними, пока Сибольд, стоя на цыпочках, не мог дотянуться до алых цветов.

Однажды после завтрака Сибольд и Мэй взяли с собой обед и пошли, провели день вместе, бродя по лесу, потому что у них был праздник. В дом приехал маленький братик Бой, и все были заняты тем, что собирали для него вещи. Дети только что увидели его на мгновение.

Взявшись за руки, Сибольд и Мэй обошли все свои любимые места. Они прошли в пещере в Дубе и спросили: "Как дела?" всем белкам, которые жили в деревне, и рассказал им о Новорожденном, который вернулся домой. Потом они подошли к скале, и сели вместе на сиденье, и смотрели вдаль на море.

Там они посидели немного под палящим солнцем и поговорили о милом маленьком братике, которого видели. Им стало интересно, откуда он взялся, и они составили план, что будут искать и искать, пока не наступят и не наступят. Сибольд сказала, что он, должно быть, переправился из-за моря и был уложен ангелами на ложе из петрушки, чтобы няня могла найти его там и утешить их бедную больную мать. Тогда они задумались, как же им уплыть по морю, и решили, что когда-нибудь лодку Сибольда увеличат, и они сядут в нее и уплывут за море, и будут искать для себя одного еще малыша. .

Через английское время им надоело сидеть на жарком солнце; поэтому они покинули это место и, взявшись за руки, побрели дальше, пока не пришли к ровной лужайке, где возвышалась большая ива и где клубы цветов наполнялись воздухом красками и благоуханием.

Взявшись за руки, они шли, глядя на бабочек, пчел, птиц и прекрасные цветы.

На одной грядке они заметили, что вырос новый цветок. Сибольд сказал это и сказал Мэй, что это тигровая лилия; она боялась подходить к нему, пока он не сказал, что он не может причинить ей вреда, так как это всего лишь лишь цветок.

Пока они шли, Сибольд сорвал цветы с каждым клумбы и подарил сестре; когда они отходили от Тигровой лилии, он сорвал цветок, а так как Май боялся его нести, то взял его сам.

Наконец они подошли к большой ложе Маков. Цвета казались выраженными и прохладными, несмотря на весь их пламенный цвет, и серьезными беззаботными, что Мэй и Сибольд подумали, что им захотелось взять с собой в Ивовую беседку многое; потому что они собирались там обедать и хотели, чтобы это место было как можно веселее и красивее.

Сначала они вернулись к Дубу, чтобы собрать много листьев, потому что Сибольд предложил сделать нового младшего брата Королем Пира и сделать для него дубовую корону. там его самого не будет, они поставят его корону так, чтобы ее было хорошо видно.

Когда они подошли к Дубу, Мэй крикнула:

"О, смотри, Сибольд, смотри, смотри!"

Сиболд взглянул и увидел, что почти на каждой ветке обитало множество белокурых, сидящих по двое, закинув пушистые хвосты на спину и изо всех сил поедая орехов.

Они не испугались, потому что дети никогда не вызывали никакого вреда. Все вместе они как-то странно каркнули и забавно подпрыгнули. Сибольд и Мэй начали смеяться, но им не хотелось их тревожить, поэтому они собрали столько дубовых листьев, сколько хотели, и вернулись к здоровью Поппи.

-- А теперь, Сибольд, дорогой, -- сказала Мэй, -- нам надо купить много маков, потому что милый Ба их очень-очень любит.

"Откуда вы знаете?" - сказал Сибольд.

"Потом что так и должно быть", - ответила она. "Ты и я, и он наш брат, так что, конечно, он".

Так что Сиболд сорвал много маков, а некоторые из них взяли на себя высокую скорость прикрепления прохладных зеленых листьев, пока у каждого не было по охапке. Затем они собрали все остальные цветы и вошли в Ивовую беседу, чтобы пообедать. Сибольд пошел к роднику, который рос в саду и сбежал через него к морю. Там он наполнил свою шапку воды и вернул ее так, как только мог, чтобы не пролить много; и вернулся в беседку. Мэй раскрыла лиственные ветки, когда он вошел, и когда он вошел, она снова стала причиной их гибели. Когда их окружала лиственная занавеска, двое детей были одни в Ивовой беседе.

Затем они приступили к украшению своей личной палаты цветов. Они обвили их вокруг свисающих ветвей и сделали венок, виды обвязали ствол дерева. Повсеместно они сажали маки так высоко, как только могли достать, а потом Сибольд держала Мэй, пока она втыкала тигровую лилию в расщелину ствола дерева над всеми фруктами цветов.

Потом дети сели обедать. Они очень устали и очень проголодались, и им очень понравился отдых и еда. Им было нужно только одно, и это был новый Маленький Брат, чтобы они могли сделать королем праздника.

Когда обед был окончен, они очень устали, поэтому легли вместе, повредили кожу друга на коже и переплетя руки; и там они заснули, а вокруг них кивали алые маки.

Через английское время они не спали. обнаружено, что это было не позднее дня, раннее утро. Ни один из них не оказался ни сонливости, ни усталости; напротив, они оба хотели отправиться в более продолжительное путешествие, чем когда-либо.

-- Спуститесь к ручью, -- сказала Сиболд, -- и высадим мою лодку.

Мэй встала, и они открыли листву дверь и вышли. Они спустились к ручью; и там они нашли лодку Сибольда со всеми поставленными белыми парусами.

- Пойдемте, - сказал Сибольд.

"Почему?" - определил Мэй.

- Потому что тогда у нас будет парус, - ответил он.

"Но это не удержит нас; он слишком мал, - сказал Мэй, который довольно боялся идти под парусом, но не хотел об этом говорить.

- Давай попробуем, - сказал ее брат. Он взялся за веревку, которая привязывала лодку к берегу, и втянула ее. Верёвка казалась очень длинной, и Сибольд, длинной, долго её тянула. Однако лодка наконец подошла. По мере приближения он становился все больше и больше, пока, когда он не коснулся берегов, они не увидели, что он достаточно велик для того, чтобы найти их.

-- Пойдем, пойдем, -- сказал Сибольд.

Почему-то Мэй теперь не страшно. Она села в лодку и заметила, что в ней шелковые подушки цвета мака. Потом Сибольд забрался внутрь и потянул веревку, которая привязывала берег лодку к. Он сидел на корме и держал румпель в руке; Мэй села на подушку на дне лодки и держалась за борт.

Белые паруса раздулись от легкого ветра, и они стали удаляться от берегов; портовые волны рябили от носа лодки. Мэй услышала плеск, плеск, плеск, когда они коснулись носа, а затем отступили.

Солнце светило очень ярко. Вода была голубая, как небо, и такая прозрачная, что дети могли заглянуть в ее динамику, где резвились рыбы. Там тоже растения и деревья, растущие под водой, раскрываются и закрываются своими листьями; и листья шевелились, как листья сухопутных деревьев, когда дует ветер.

Некоторое время лодка удалялась из земли, пока они не были обнаружены среди обнаруженных иву, возвышавшихся над другими. Потом он как будто снова приблизился к берегу и двинулся дальше, всегда так близко, что дети могли очень ясно видеть все, что там было.

Берег был очень разнообразным; и неожиданное мгновение показало, что-то новое и прекрасное-

Теперь это была выступающая скала, покрытая стелющимися растениями, цветы которых почти касались воды.

Теперь это был пляж, где белый песок блестел и блестел на свету, а волны издавали приятное жужжание, набегая то на берег, то снова вниз, как бы играя "на ощупь" сами с собой.

Теперь темные деревья с густой листовой нависали над водой; но видел их мрак далеко-далеко светились яркие пятна, когда солнце струилось вниз, через какую-то щель, на поляну.

Снова были места, где трава, зеленая, как изумруд, происходила прямо к кромке воды, и где первоцветы и лютики, росшие опушке, наклонялись, почти целовали небольшие волны, поднимавшиеся им навстречу.

Затем были места, где волшебные деревья сирены наполняли воздух сладким дыханием своих гроздьевых розовых и белых цветов, и где лабурнумы, текстуры, изливали бесконечные потоки золота из-за обилия цветов, свисавших с их скрученной зелени. ветви.

Были также большие пальмы, охватывающие широкие листья, отбрасывали ослабляющую тень на землю под ними. Огромные кокосовые деревья, по стволам которых бегали стаи обезьян, собирая кокосовые орехи, которые срывают и бросают вниз. Алоэ с большими стеблями, усыпанными пурпурными и золотыми цветами, это был сотый год, когда цветет только Алоэ.

Были маки величиной с деревом; и лилии, цветы были больше палаток.

Детям понравились все эти места, но вот они подошли к траве, где был участок изумрудной травы, затененный гигантскими деревьями. Вокруг розы или свисали, или сгруппировались каждый цветок, который растет. Высокие сахарные тростники росли на берегу прибрежного ручья, который бежал по ложу из ярких камней, похожих на драгоценные камни. Пальмы подняли свои высокие головы, и растения с большими листьями поднялись и отбрасывали тени даже в тени. Неподалеку был хрустальный источник, который бил в порту ручеек, из которого выросли сахарные тростники.

Увидев это место, оба закричали: "О, как красиво! Давайте остановимся здесь".

Лодка, очевидно, поняла свое желание, потому что даже не касаясь руля, она развернулась и мягко поплыла к берегу.

Сибольд вышла и подняла Мэй на землю. Он исследовался пришвартовать лодку; но в тот момент, когда Мэй вышла, все паруса сложились сами собой, якорь прыгнул за борт, и, прежде чем можно было что-либо сделать, лодка встала на якорь у самого берега.

Сибольд и Мэй взяли друга за руки и вместе пошли по двору, все осматривая.

Вскоре Мэй сказала шепотом:

"О, Сибольд, это место такое милое, интересно, есть ли здесь петрушка".

- Зачем тебе Петрушка? он определил.

"Потому что, если бы была хорошая грядка Петрушки, мы могли бы найти Ребенка... И о, Сибольд, я так хочу Ребенка".

"Хорошо, давайте посмотрим", - сказал ее брат. "Кажется, здесь есть все виды растений; и если есть все виды растений, вы знаете, что должна быть петрушка. Для Сибольда это было очень логично.

Итак, двое детей обошли травянистую лощину в поисках; и вскоре, действительно, под раскидистыми листьями цитрона они обнаружили большую грядку петрушки - больше петрушки, чем они когда-либо были ранее.

Сибольд был очень доволен и сказал: "Это что-то вроде Петрушки. Знаешь, Мэй, меня всегда озадачивало, как Младенец, который намного больше Петрушки, может спрятаться под ним; и он должен быть спрятан в нем, потому что я часто выхожу посмотреть дома в штате и никогда не могу найти его, хотя няня всегда находит его, когда ищет. Но она не смотрит почти достаточно часто. Я знаю, что если бы мне повезло, я бы всегда искал".

Мы наблюдаем, что желание найти детей в ней так сильно, что она снова сказала:

"О, Сибольд, я хочу так ребенка; Я надеюсь, что мы найдем его".

Пока она говорила, послышался какой-то странный звук - что-то вроде очень, очень мягкого смеха, вероятного на улыбку, положенную на музыку.

Мэй удивился и какое-то время не думал ничего делать; она только использовала и сказала:

"Смотри смотри!"

Сибольд подбежала и подняла лист огромных петрушек; а там - о, радость от радости! - самый дорогой маленький мальчик, который когда-либо состоится.

Мэй опустилась рядом с ним на колени, подняла его и начала укачивать и петь "Пока, детка", пока Сибольд самодовольно смотрела на него. Однако через время он потерял терпение и сказал:

"Поверьте, вы знаете, я нашел того Бэби; он принадлежит мне".

- О, пожалуйста, - Мэй, - я впервые услышала его. Он мой."

-- Он мой, -- сказал Сибольд. -- Он мой, -- сказала Мэй. и оба начали немного злиться.

Вдруг они услышали низкий стон - такой звук, как будто у мелодии разболелся зуб. Обама в тревоге ребенка обнаруживается вниз и обнаруживается, что бедный Бэби мертв.

Оба испугались и заплакали; и оба просили друг друга простить их, и ожидали, что никогда, никогда больше они не будут сердиться. Когда они это сделали, Младенец открыл глаза, серьезно посмотрел на них и сказал:

"Теперь никогда не собирайтесь и не сердитесь. Если вы снова разозлитесь, кто-нибудь из вас, я умру, да, и меня тоже похоронят, прежде чем сказать, что вы успеете "ловушки".

-- Действительно, Ба, -- сказал Мэй, -- я никогда, никогда больше не буду злиться. По случаю, я постараюсь им не быть.

Сказал Сиболд:

- Уверяю вас, сэр, что ни под каким предлогом, ни при каких обстоятельствах я не буду виновен в злоумышленном поведении.

-- Как мило он говорит, -- сказала Мэй. и Младенец фамильярно возглавляет, говоря:

- Ладно, старик, мы поняли друг друга.

Потом какое-то время все молчали. Вскоре Младенец поднял свои голубые глаза на Мэй и сказал:

"Пожалуйста, матушка, ты споешь мне?"

- Что тебе угодно, Ба? - сказал Мэй.

"О, любая мелочь; что-то жалкое, - ответил он.

- Какой-то особый стиль? - определил Мэй.

Я предпочитаю что-нибудь простое - какую-нибудь элементарную мелочь, как, например, любую мелодию, начинающуюся с хроматической гаммы в последовательных квинтах и октавах, пианиссимо - раллентандо - эксселлерандо - крещендо - до негармонического перехода на доминанту уменьшенной бемоля девятки.

- О, пожалуйста, Ба, - очень смиренно сказала Мэй, - я еще ничего об этом не знаю. Я только в весах, и, если угодно, я не знаю, что это такое".

"Смотри, и ты увидишь", - сказал Младенец, взял палку и написал на песке ноты.

- Я еще не знаю, - сказал Мэй.

В этот момент на поляне появилось маленькое желтовато-коричневое животное, преследующее крысу. Когда он оказался напротив них, он внезапно раздался, как выстрел из пистолета.

- Теперь ты знаешь? - выбрал Ребенок.

"Нет, дорогая Ба, но это не имеет значения", - ответила она.

-- Очень хорошо, дорогая, -- сказал Ребенок, целуя ее, -- все, что угодно, только пусть это исходит прямо из твоего любящего маленького сердца. и он снова поцеловал ее.

Потом Мэй спела что-то очень милое и милое, такое милое и милое, что она расплакалась, и Сибольд тоже, и Малышка. Она не знает ни слов, ни мелодии, и только смутно доступна себе, о чем идет речь; но это было очень, очень красиво. Все время, пока она пела, она нянчилась с юностью, а он обнял ее за шею своими милыми толстыми ручками и очень любил ее.

Когда она закончила петь, Дитя сказал:

"Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп!"

"Что он имеет в виду?" - сказала она Сибольда в отчаянии, потому что видела, что Младенец чего-то хочет.

В этот момент красивая корова высунула голову из-за кустов и сказала: "Му-у-у". похожий Ребенок захлопал в ладоши; так же поступил и Мэй, который сказал:

- О, теперь я знаю. Он хочет, чтобы его накормили".

Корова вошла без приглашения; и Сибольд сказал:

- Я полагаю, Мэй, мне лучше подоить его.

"Пожалуйста, дорогая", сказал Мэй; и она снова стала тискать Младенца, и целовать, и кормить его, и говорить ему, что теперь он скоро будет накормлен.

Пока она была занята этим, она сидела за спиной к Сибольду; но Младенец смотрел на компрессор по дойке, и его голубые глаза плясали от ликования. Внезапно чтобы он начал смеяться так сильно, что Мэй обернулся, посмотри, над чем он смеется. Сибольд опасается подоить корову, дергая ее за хвост.

Корова, естественно, не обращала на него внимания и продолжала пастись.

- Чай, леди, - сказала Сиболд. Корова начала резвиться.

-- О, я говорю, -- сказал Сибольд, -- поторопись теперь и дай нам молока; Ба хочет немного.

Корова ответила ему:

"Дорогой Ба не должен ни в чем нуждаться".

Мэй считает очень странным, что Корова может говорить; но поскольку Сибольд, естественно, не ходил на этот странный язык, она придержала язык.

Сибольд начал спорить с Коровой: "Но в самом деле, Кор господин, если он не должен в чем нуждаться, почему вы заставляете его хотеть?"

Корова ответила: "Не вини меня. Это ваша вина. Попробуй как-нибудь иначе; и он начал смеяться изо всех сил.

Его смех был очень забавным, сначала очень громким, но постепенно становился все более и более похожим на детский смех, пока не мог отличить один смех от другого. Потом Корова перестала смеяться, но Ребенок продолжался.

- Над чем ты смеешься, Ба? - сказала Мэй, потому что она ничего не знала о доении, как и Сибольд. Ей это показалось очень забавным, потому что она часто видела, как дома доят коров.

Младенец сказал: "Это не способ доить корову".

Затем Сибольд начал двигать хвостом Коровы вверх и вниз, как ручкой насоса; но Младенец смеялся больше, чем когда-либо.

Внезапно, сама не естественно, как это произошло, она цветка, что выливает молоко из лейки на Младенца, которая лежит на земле, а Сибольд держит его голову. Младенец кричал и охотился как жертвы; и когда лейка вся опустела, он сказал:

"Спасибо большое вам обоим. Никогда в жизни я так не наслаждался ужином".

"Это очень странно, дорогой Ба!" - сказала Мэй Шепотом.

- Очень, - сказал Сибольд.

Пока они разговаривали, между деревьями раздался ужасный звук, сначала очень-очень далеко, но с отдельными мгновениями все ближе и ближе. Это было похоже на кошек, которые обнаруживают подражание грому. Шум пронесся сквозь деревья.

"Мейо-у-бум-рпссс. Ярхов-иау-псс.

Мэй очень испугалась. То же самое было и с Сибольдом, но он не хотел этого говорить; он обнаружил, что должен свою маленькую Сестричку и Младенца, поэтому встал между ними и местом, откуда доносился звук. Мэй крепко обняла Младенца и сказала ему: "Не бойся, Ба дорогой. Мы не позволим этому коснуться вас".

- Что это? - спросил Младенец.

- Не знаю, Ба, - ответила она. "Хотел бы я это сделал. Вот оно! размышления как раз в этот момент большой разъяренный Тигр перепрыгнул через вершины самых высоких деревьев и устремился, глядя на них своими собраниями зелеными пылающими глазами.

Мэй смотрела на это ужасное зрелище с расширенными от ужаса глазами; но все же она прижимала Младенца все ближе и ближе. Она продолжала смотреть на Тигра и увидела, что он смотрит не на Сибольда, а на Младенца. Это испугало ее еще больше, чем когда-либо его, и она прижала еще крепче. Однако, взглянув, она увидела, что глаза Тигра с каждой минутой становились все менее и менее злыми, пока, наконец, они не были созданы же нежными и ручными, как у ее любимого полосатого кота.

Затем Тигр начал мурлыкать. Мурлыканье похоже на кошачье мурлыканье, но такое громкое, что звучало как барабаны. Однако она не возражала против этого, потому что это было нежным и ласкающим. Затем Тигр приблизился, присел на корточки перед Чудесным Ребенком и лизнул его маленькие пухлые ручки своим большим шершавым красным языком, но очень нежно. Младенец засмеялся, похлопал Тигра по большому носу, подергал за длинные колючие усы и сказал:

"Гы, гы".

Тигр продолжал вести себя весьма забавно. Он лег на спину и перевернулся снова и снова, а затем встал и замурлыкал еще громче, чем когда-либо. Его большой хвост поднялся прямо в воздух, а верхушка двигалась и раскачивала взад и вперед большой гроздь винограда, свисавший с деревом наверху. Он, естественно, был переполнен радостью, подошёл и снова присел перед Младенцем и замурлыкал вокруг себя в приятном состоянии счастья. Наконец он лег, улыбаясь и мурлыкая, и наблюдая за больным, как на страже.

Вскоре издалека донесся еще один ужасный Звук. Это было похоже на шипение великана; и был громче пара и многочисленнее стаи гусей. Был также звук ломающихся ветвей, давящего подлеска; и раздался тянущийся звук, я думаю, что они никогда не слышали.

Сиболд оказался снова между звуком и, который еще раз владела Младенца, чтобы владелец его от вреда.

Тигр поднялся и выгнул спину, как рассерженный кот, и приготовился прыгнуть на любую угрозу.

Затем над верхушками деревьев появилась голова, встречающаяся с маленькими глазами, сияющими, как огненные искры, и повсеместно встречающиеся в пастбищах. Эти челюсти были так велики, что действительно ощущалось, будто вся голова зверя разверзлась надвое; и между ними возник большой раздвоенный язык, который, казалось, плевался ядом. За этой чудовищной головной болью проявляются витки неограниченно движущегося тела Змея. Тигр зарычал, словно собираясь прыгнуть; но вдруг Змей покорно опустил голову. Оно смотрело на Чудесного Ребенка; и, возможно, обнаружила, что маленький Младенец упал вниз, как будто представила Змею встать на ноги. Затем Тигр с голодным рычанием, а затем довольным мурлыканьем вернулся на свое место, чтобы наблюдать и охранять; Великий Змей подошел и свернулся клубком его мягко на поляне, и вроде бы, что он также охраняет Чудесное Дитя и охраняет.

Снова раздался еще один ужасный звук. На этом раз он был на водопаде. Огромные крылья, плавные, хлопали громче грома; и издалека воздух был нененчей хищной птицы, которая может накрыть землю тенью своих распростертых крыльев.

Когда Хищная Птица устремилась вниз, Тигр снова поднялся и выгнул спину, словно готовясь прыгнуть навстречу, а Змей поднял свои могучие кольца и раскрыл огромную пасть, словно готовясь к физическому удару.

Но когда Птица увидела Младенца, она тоже стала меньше свирепой и повисла в океане, опустив голову, как бы покоряясь. Вскоре Змей свернулся клубком и включил, как прежде, Тигр вернулся, чтобы наблюдать и охранять, а Хищная птица села на поляну и тоже наблюдала и охраняла.

Мэй и Сибольд стали с удивлением смотреть на Красавчика, перед любителями этих чудовищ; но они не могли видеть ничего странного.

Снова раздался еще один ужасный звук - на этом раз со стороны моря - шум и свист, как будто что-то гигантское хлестало по воде.

Оглянувшись, дети увидели, что идут два монстра. Это были Акула и Крокодил. Они поднялись из моря и вышли на сушу. Акула прыгала, размахивая хвостом и скрежетая обнаруживать ряды имеющихся зубов. крокодил полз своими большими ступнями и широкими согнутыми ногами; и его ужасная открывающаяся пасть и закрывалась, щелкая закрытыми зубами.

Когда эти двое приблизились, Тигр, Змей и Хищная Птица встали, чтобы охранять Младенца; но когда пришлисьцы увидели Младенца, они тоже покорились, и тоже несли вахту и караул - Крокодил ползал по берегу, а Акула двигалась взад-вперед по воде - совсем как часовые.

Мэй и Сибольд снова рассматривались на Прекрасное Дитя и задумались.

Снова раздался ужасный шум, еще более ужасный, чем прежде.

Земля, естественно, содрогнулась, и откуда-то донесся глубокий рокочущий звук. Затем, немного в стороне, Внезапно поднялась гора; вершина раскрылась, и вперед вырвались со звуком громче, чем буря, огонь и дым. Огромные черные объемы пара поднялись и повисли темным облаком над головой. Рассчитанные на кратер и пропали. По склонам гор катились потоки горной лавы, и со всеми сторонними источниками вырывавшейся яростно кипящей воды.

Сибольд и Мэй были напуганы еще больше, и Мэй прижала милую Малышку к груди.

Гром горящей горы становился все громче и громче, огненная лава полилась густым и быстрым потоком, и из кратера поднялась голова огненного Дракона с глазами, похожими на горящий уголь, и зубами, похожими на языки пламени.

Затем Тигр, Змей, Хищная птица, Крокодил и Акула приготовились к развитию Чудесного Ребенка.

Но когда огненный Дракон увидел Мальчика, он тоже был подавлен; и он смиренно выполз из горящего кратера.

Потом огненная гора снова попала в землю, горящая лава исчезла; а Дракон остался с опытом и охранял.

Сибольд и Мэй были изумлены еще больше, чем когда-либо, и смотрели на Малыша с еще большим любопытством. Внезапно Мэй сказал своему брату:

- Сибольд, я хочу тебе кое-что прошептать.

Сибольд наклонил голову, и она очень тихо прошептала ему на ухо:

"Я думаю, что Ба - ангел!"

Сибольд проверил на него с благоговением, когда он ответил:

- Я тоже так думаю, дорогая. Что мы собираемся делать?"

"Я не знаю," сказал Мэй; "Надеюсь, он не рассердится на нас за то, что мы назвали "Ба".

- Надеюсь, что нет, - сказал Сиболд.

Мэй задумалась на мгновение, а затем ее лицо осветилось радостной радостью, когда она сказала:

- Он не рассердится, Сибольд. Вы знаете, что мы развлекали его врасплох.

- Совершенно верно, - сказал Сиболд.

Пока они разговаривали, на поляну сбегались всякие звери, и птицы, и рыба, шли рука об руку, как умело, потому что ни у кого из них не было рук. Лев и Агнец пришли первыми, и эти двое поклонились Младенцу, а затем пошли и легли вместе. Потом пришли лиса и гусь; а затем Ястреб и Голубь; а затем Волк и еще один Ягненок; потом Собака и Кошка; а потом еще Кот и Мышь; а потом еще лиса и аист; и Заяц и Черепаха; и щука и форель; и Воробей и Червь; и много-много других, пока вся поляна не заполнилась живыми существами, мирными друг с другом.

Все они были вокруг поляны парами и все смотрели на Дивного Младенца.

Мэй снова прошептала Сибольд:

"Я думаю, что если он ангел, мы должны пройти к нему с большим уважением".

Сибольд убеждена, задержана своим согласием с ней; поэтому она прижала Малыша поближе и сказала:

"Пожалуйста, мистер Бажалуйста, разве они все не рисуют мило и мило сидит вот так?"

Прекрасное дитя сладко улыбнулось и ответило:

"Красиво и мило они рисуют".

Мэй снова сказал:

- Хотел бы я, чтобы они всегда были эффективны и никогда не спорили и не спорили, Ба. Ой! Извините. Я имею в виду, мистер Ба.

Ребенок определил ее:

- Почему ты просишь у меня прощения?

- Потому что я назвал тебя Ба, а не Мистер Ба.

Мальчик снова задан:

"Почему вы должны называть меня мистером Ба?"

Мэй не хотела говорить: "Потому что ты Ангел", как ей хотелось бы, поэтому она прижала к себе Младенца и прошептала на розовое ухо:

"Тебе известно."

Младенец обнял ее за шею своими ручонками, поцеловал ее и сказал очень тихо и очень ласково слова, которые она никогда не забывала всю свою жизнь:

"Я знаю. Будь всегда любящим и милым, милое дитя, и даже ангелы будут знать твои мысли и прислушиваться к твоим словам".

Мэй считала себя очень счастливой. Она рассмотрела на Сибольд, которая наклонилась и поцеловала ее, назвав ее "милая сестричка". и все звери попарно, и все страшные на страже, сказали все дружно как на ура:

"Верно!"

Затем они были назначены и изданы все вместе каждый раз из звукового сигнала по очереди, каждый раз из которых было указано, что они счастливы. Потом они все мурлыкали, а потом все кукаракали, а потом кудахтали, и пищали, и хлопали крыльями, и виляли хвостами.

"Ах, как красиво!" - снова сказал Мэй. - Смотри, дорогая Ба! Поэтому она сказала только "Ба".

Младенец чрезмерный и сказал:

"Правильно, ты можешь называть меня только Ба".

Опять все звери сказали дружно, как крик:

"Правильно, вы должны говорить только Ба", а затем все они теми же чувствами проявляли свою радость, что и раньше.

- сказала Мэй Ребёнку, и голос её почему-то показался очень, очень громким, хотя только она этого не хотела, а шептала.

"О, дорогой Ба, я хочу, чтобы они всегда были устойчивыми и мирными. Неужели нехорошо сделать это?"

Прекрасное Дитя открыло свои роты, чтобы заговорить, и все живые возможности подняли когти, или крылья, или плавники на своей машине, чтобы внимательно слушать.

Он говорил, и слова его казались звучными, но очень твердыми, как эхо далекого грома, проносящегося над далекими водами на крыльях музыки.

"Знайте, дорогие дети, и знайте все, что перечислено, - на земле будет мир между всеми живыми существами, когда дети естественны на один час пребывают в совершенной любви и гармонии друг с другом. Стремись, о! подвизайтесь, каждый и все, да будет так".

Пока он говорил, воцарилась торжественная тишина, и они были очень неподвижны.

Затем Чудесное Дитя, естественно, выплыло из рук Мэй и поступилось к морю. Все живое тут же поспешило образовать огромную двойную линию, между которой он прошел.

Мэй и Сибольд раскрываются за ним на руке об руку. Он ждал их на берегу моря, а затем поцеловал их вместе.

Пока он целовал их, лодка подошла близко к берегу; якорь поднялся на борт; белые паруса взмыли вверх, и ветер свежий подул к дому.

Чудесное Дитя перешло на нос и там отдохнуло. Сибольд и Мэй поднялись на борт и заняли свое прежнее место; и, поцеловав руки всем существующим существам, которые в это время все вместе танцевали на поляне, они не сводили глаз с Красивого Мальчика.

Пока они сидели на руке, лодка двигалась плавно, но очень быстро. Берег с его многочисленными красивыми местами, видимо, скользил в тусклом тумане, пока они мчались вперед.

Вскоре они увидели собственные ручейки и огромную Иву, возвысившуюся над берегом всех орехов на деревьях.

Лодка подошла к берегу. Чудесное Дитя, паря на водопаде, двинулось к Уиллоу Бауэр.

Сибольд и Мэй раскрываются за них.

Он вошел в беседку; они сблизились после.

По мере того как занавес из листа опускался за ними, фигура Чудесного Ребенка становилась все тусклее и тусклее; пока, наконец, взглянув на них с любовью имахивая своими портовыми ручками, как будто благословляя их, он, естественно, растворился на берегу.

Сибольд и Мэй долго сидели, взявшись за руки, и думали. Потом оба цветка сонливость, обняли друга друга и легли отдохнуть.

В этом положении они снова заснули, а вокруг них были Маки.

ЖЕМЧУЖИНА СЕМИ ЗВЕЗД

ГЛАВА I

Призыв в ночи

Все это очевидно очевидно реально, что я с трудом мог представить, что это когда-либо практиковалось; и все каждый же эпизод приходил не как новый шаг в логике вещей, а как достижение цели. Именно таким образом память разыгрывает свои шалости во благо или во зло; для удовольствия или боли; на благо или на горе. Так жизнь горько-сладка, а сделанное становится вечным.

Снова легкий челнок, перестав лениво мчаться по воде, как тогда, когда весла сверкали и капали, скользнул из яростного июльского солнца в прохладную тень больших поникших ивовых ветвей - я встал в качающейся лодке, она - сидящая неподвижно. и ловкими ощущениями, охраняемыми от случайных веток или свободы упругости движущихся ветвей. И снова вода казалась золотисто-коричневой под сенью прозрачной зелени; и травяной был берег изумрудного оттенка. Мы снова сидели в прохладной тени, и в мире звуков природы, как снаружи, так и внутри нашей беседы сливались в тот сонный гул, в достаточном окружении, которое можно было забыть о большом мире с его беспокойными заботами и его более беспокоящими эмоциями. И снова в этом блаженном уединении юная девушка потеряла условность своего чопорного узкого воспитания и естественно, мечтательно поведала мне об одиночестве своей новой. С оттенком грусти она впитала свою чувствительность, как в этом просторном доме каждый из домачадцев был изолирован личным великолепием ее отца и ее самой; что у веры не было алтаря, а у сочувствия не было святыни; и что там даже лицо ее отца было таким же далеким, как теперь казалась старая деревенская жизнь. И снова мудрость моих мужеств и опыт моих лет легли к ногам девушкам. Похоже, это была их задолженность; исповедание индивидуальное "я" не имело права голоса в этом вопросе, а подчинялось только императивным приказам. И снова летящие секунды множились. Ибо именно в арканах вновь появляются сливки и обновляются, изменяются и все же выходят прежними - возникает душа музыканта в фуге. И так память теряла сознание снова и снова во сне.

Кажется, что идеального отдыха не бывает никогда. Даже в Эдеме змея поднимает голову среди ветвей Древа Познания. Тишину бессонной ночи приобретают грохот лавины; шипение внезапных наводнений; лязг колокольчика паровоза, отмечающий его движение по спящему коронавирусу городу; лязг далеких веселился над морем... Что бы это ни было, оно достигает очарование моего Эдема. Полог зелени над нами, усыпанный бриллиантовыми точками света, кажется, дрожит от постоянного удара весла; и беспокойный звонок, кажется, никогда не умолкнет...

Внезапно врата Сна распахнулись настежь, и мой бодрствующий слух уловил причину тревожных звуков. Бодрствование достаточно прозаично - кто-то стучал и звонил в чью-то уличную дверь.

В своих поисках на Джермин-стрит я довольно хорошо привык к проносящимся звукам; обычно я не интересовался, во сне или наяву, делами моих соседей, какими бы шумными они ни были. Но этот шум был слишком продолжительным, слишком стойким, слишком стойким, чтобы его можно было игнорировать. За непрерывным непрерывным звуком скрывался активный разум; и не вызывающий стресса или ожидания позади разведки. Я был не совсем эгоистичен и по мысли о чьей-то нужде невольно вставал с должностью. Инстинктивно я смотрю на часы. Было всего три часа; вокруг зеленой шторы, из моей комнаты виднелась слабая серая кайма. Видно было, что стучат и звонят в дверь нашего собственного дома; и было также очевидно, что никто не бодрствовал, чтобы ответить на призыв. Я надел халат и тапочки и спустился к двери передней. Когда я открыл ее, там стоял щеголеватый конюх, одной рукой неуклонно нажимая на звонок, а другой беспрестанно стуча молотком. В тот момент, когда он увидел меня, шум распространился; одна рука захвативно поднялась к полям его шляпы, а другая достала из кармана письма. Аккуратная повозка остановилась против дверей, лошади тяжело дышали, как будто прибежали быстро. Полицейский с ночным фонарем, все еще горящий на поясе, стоял рядом, привлекался шумом.

- Прошу прощения, сэр, извините, что побеспокоил вас, но мой приказ был императивным; Я должен был не терять ни минуты, а стучать и звонить, пока кто-нибудь не придет. Могу я спросить вас, сэр, живет ли здесь мистер Малкольм Росс?

- Я мистер Малкольм Росс.

- Тогда это письмо для вас, сэр, и броам тоже для вас, сэр!

Я взял со странным любопытством письмо, которое он мне передал. В качестве адвоката я, конечно, время от времени сталкивался со странными преступлениями, в том числе с внезапными затратами времени; но никогда ничего не думаю. Я шагнул обратно в холл, закрыл дверь, но опустил ее приоткрытой; я выбирал свет. Письмо было адресовано чужой ручной, женской. Он сразу же проходит без "уважаемого сэра" или какого-либо решения проблемы:

- Ты сказал, что хотел бы помочь мне, если я в этом нуждаюсь; и я полагаю, что вы должны были заметить то, что вы сказали. Время пришло раньше, чем я ожидал. У меня ужасная беда, и я не знаю, где бывает или к кому бывает. Я боюсь, что была предпринята попытка предпринятия моего отца; хотя, слава богу, он еще жив. Но он совсем без сознания. Послали за врачами и полицией; но здесь нет никого, на кого я мог бы положиться. Приходи сразу же, если предположить; и простите меня, если предположить. Я полагаю, что позже я пойму, что я сделал, прося о таком сценарии; но в настоящее время я не могу думать. Приходи! Приходите немедленно! Маргарет Трелони".

Боль и ликование боролись в моей голове, пока я читал; но господствовала мысль, что она попала в беду и позвала меня - меня! Стало быть, мои сны о ней были не совсем беспричинны. Я крикнул жениху:

"Ждать! Я буду с вами через минуту! Потом я полетел наверх.

Чтобы умыться и одеться, поймать несколько минут; и вскоре мы уже мчались по улицам так быстро, как только двигались лошади. Было рыночное утро, и когда мы пришли на Пикадилли, с запада шел нескончаемый поток телег; но в остальном проезжая часть была свободна, и мы прошли быстро. Я сказал конюху сесть со мной в карету, чтобы он мог рассказать мне, что случилось, пока мы приехали. Он неуклюже сидел, положив шляпу на колени, и говорил.

- Мисс Трелони, сэр, прислала человека, чтобы мы вышли из кареты. а когда мы были готовы, она пришла сама, отдала мне письмо и велела Моргану - кучеру, сэр, - лететь. Она сказала, что я должен не терять ни секунды, а стучать, пока кто-нибудь не придет.

-- Да, я знаю, знаю, ты мне говорил! Я хочу знать, почему она послала за меня. Что случилось в доме?

- Я не совсем себя знаю, сэр; вот только хозяин нашел в своей комнате без сознания, с простынями, окровавленными, и со сраной на голове. Его никак нельзя было разбудить. Его нашла сама мисс Трелони.

"Как она нашла его в такой час? Полагаю, это было поздно ночью?

- Не знаю, сэр. Я вообще ничего не слышал во всех подробностях".

Так как он больше ничего не мог мне, я на мгновение случайно карету, чтобы дать ему возможность взобраться на козлы; затем я перевернул этот вопрос в уме, сидя в одиночестве. О многих я мог бы спросить у посетителей; и несколько мгновений после того, как он ушел, я злился на себя за то, что не воспользовался случаем. Однако, если подумать, я был рад, что искушение исчезло. Я обнаружил, что хотел узнать об окружении мисс Трелони, от самой, а не от ее слушателя.

Мы быстро катили по Найтсбриджу, тихий шум нашего хорошо оборудованного автомобиля звучал на утреннем пляже. Мы повернули на Кенсингтон-Палас-роуд и приблизились к большому дому с левой стороны, ближе, насколько я могу судить, к Ноттинг-Хиллу, чем к Кенсингтонскому концу авеню. Это был исключительно прекрасный дом не только по размеру, но и по архитектуре. Даже в тусклом сером утреннем свете, который обычно измеряет размеры вещей, он казался большим.

Мисс Трелони встретила меня в холле. Она ни в чем не стеснялась. Она как бы господствовала над всеми вокруг себя с каким-то благородным господством, тем более сильно примечательным, что была взволнована и бледна, как снег. В большом зале было несколько сотрудников, которые стояли вместе у дверей зала, а жались друг к другу в дальних углах и дверных проемах. Суперинтендант полиции разговаривал с Трелони; Рядом с ним стояли двое мужчин в форме и один в штатном. Когда она импульсивно взяла мою руку, в ее глазах появилось облегчение, и она тихо вздохнула с облегчением руки. Ваше приветствие было высоким.

- Я знал, что ты придешь!

Сжатие рук может передавать очень многое, даже если оно не предназначено для особых значений. Рука мисс Трелони каким-то образом потерялась в моей. Дело было не в том, что это была маленькая рука; она была тонкая и гибкая, с чувством удовлетворения чувствами - редкая и красивая рука; это была бессознательная самоотдача. И хотя в ту минуту я не мог остановиться по случаю посещения меня трепета, она вернулась ко мне позже.

Она повернулась и сказала начальнику полиции:

- Это мистер Малкольм Росс. Полицейский отдал честь и ответил:

- Я знаю мистера Малкольма Росса, мисс. Возможно, он вспомнил, что я имел честь работать с ним в деле Brixton Coining. С первого взгляда я не заметил, что все мое внимание было занято мисс Трелони.

"Конечно, суперинтендант Долан, я очень хорошо помню!" - сказал я, когда мы пожалели другу другу руки. Я не мог не заметить, что это знакомство стало причиной облегчения Трелони. В ее манере было какое-то смутное внимание, которое привлекало внимание; инстинктивно я почувствовал, что ей будет меньше неловко говорить со мной наедине. Тогда я сказал суперинтенданту:

- Возможно, будет лучше, если мисс Трелони увидит меня наедине несколько минут. Вы, конечно, уже слышали все, что она знает; и я лучше пойму, как обстоят дела, если задам несколько вопросов. Тогда я поговорю с вами об этом, если можно".

"Я буду рад быть отмеченным, чем престижным, сэр", - сердечно ответил он.

Следуя за мисс Трелони, я прошел в изящную комнату, которая выходила из холла и выходила окнами в сад позади дома. Когда мы вошли и закрыли дверь, она сказала:

"Я благодарю вас позже за то, что вы пришли ко мне в моей беде; но в настоящее время вы можете помочь мне лучше всего, когда будете знать факты.

- Продолжай, - сказал я. "Расскажи мне все, что ты знаешь, и не жалей подробностей, какими бы тривиальными они ни казались в настоящее время". Она тут же вернулась:

"Меня разбудил какой-то звук; Я не знаю что. Я только знаю, что это пришло через мой сон; Я неожиданно заметил, что проснулся, и мое сердце бешено колотилось, и я с тревогой прислушался к какому-то звуку из комнаты моего отца. Моя комната находится рядом с отцовской, и я часто слышу, как он двигается, чем прежде заснуть. Он работает поздно ночью, иногда даже очень поздно; так что, когда я просыпаюсь рано, как я иногда делаю, или в сером рассвете, я слышу, как он все еще движется. Однажды я попытался увещевать его, что он так поздно не ложится спать, так как это не может быть для него хорошо; но я никогда не рисковалэкспериментировать. Вы знаете, как он бывает суров и холоден, - по случаю, вы можете вспомнить, что я вам говорил о нем; и когда он вежлив в таких настроениях, он ужасен. Когда он сердится, я лучше переношу это; но когда он медлителен и нетороплив, и край его рта приподнимается, обнажая острые зубы, мне кажется, я кажусь... ну, не знаю как! Прошлой ночью я тихонько встал и подкрался к двери, потому что очень боялся его побеспокоить. Не было ни шума движения, ни крика; но был какой-то странный тянущийся звук и медленное, тяжелое дыхание. Ой! чрезвычайно было ждать там, в темноте и тишине, и бояться - бояться, не знаю чего!

"Наконец я набрался храбрости и, повернув так мягко ручку, как только мог, приоткрыл дверь на чуть-чуть. Внутри было совсем темно; Я мог видеть только очертания окон. Но в темноте звук дыхания, становясь все отчетливее, был ужасен. Пока я читал, это продолжалось; но другого звука не было. Я резко толкнул дверь. Я боялся открыть ее медленно; Мне кажется, что за этим может скрываться что-то, готовое наброситься на меня! Затем я выбрал свет и вошел в комнату. Я проверил на кровати. Все простыни были смяты, так что я сказал, что отец был в постели; но в центре кровати было большое темно-красное пятно, которое тянулось к ее краю, и у меня замерло сердце. Пока я смотрел на него, по комнате разнесся звук дыхания, и мои глаза раскрывались за ним. Справа от него был отец, другая рука его была под ним, точно мертвое тело было брошено туда все в кучу. Кровавая дорожка шла через всю повседневную жизнь, и вокруг него была лужа, которая выглядела очень красной и блестящей, когда я наклонился, чтобы смотреть на него. Место, где он лежал, было прямо перед большим сейфом. Он был в пижаме. Левый рукав был разорван, обнажая голую руку, и тянулся к сейфу. Выглядело - о! такой ужасный, весь в крови, с разорванной или порезанной плотью вокруг браслета с золотой цепочкой на запястье. Я не знал, что он такую вещь, и это, перевозит, вызвало у меня новый шок".

Она сделала паузу; я сказал:

- О, это не должно вас удивлять. Вы увидите самых необычных мужчин с браслетами. Я видел, как судья приговаривал человека к смерти, и на запястье руки, которую он держал, был золотой браслет". заметила, что она не особо прислушивалась к словам, ни к идее; пауза, однако, несколько успокоила ее, и она продолжала более твердым голосом:

"Я не стал терять ни минуты, зовя на помощь, потому что боялся, что он может истечь кровью. Вылетели и позвонили на помощь так громко, как только мог. Должно быть, через очень короткое время - хотя мне казалось, что долг очень велик - подбежали несколько слушателей; и из других, пока комната не казалась полной пристальных глаз, и взлохмаченных волос, и ночной одежды всех видов.

"Мы подняли отца на диван; а экономка, миссис Грант, которая, естественно, сообразительна больше, чем кто-либо из нас, начала, искать откуда течет кровь. Через несколько секунд стало очевидно, что он исходил от пораженной руки. Рядом с запястьем была глубокая рана - не ровная, как от ножа, а как рваная рваная рана или рваная рана, которая, естественно, врезалась в вену. Миссис Грант обвязала порез носовым платком и туго зажала его серебряным канцелярским ножом; и поток крови, как предполагается, направлен сразу. К этому времени я пришел в себя - или те из них, которые остались; и я отправил одного человека за доктором, а другим за полицией. Когда они ушли, я свадебный, что, кроме владельца, я совсем один в доме и ничего не знаю - ни об отце, ни о чем другом; и ко мне пришло сильное желание Имеет рядом кого-то, кто мог бы мне помочь. Тогда я подумал о вас и о последующем любезном предложении в лодке под ивой; и, не раздумывая, велел людям немедленно приготовить карету, а сам набросал записку и отправил вам.

Она сделала паузу. Мне не хотелось прямо тогда говорить что-либо о том, что я почувствовал. Я проверил на ней; Я думаю, она поняла, потому что ее глаза на мгновение поднялись к моему, а затем опустились, оставив ее щеки красными, как пионовидные розы. С явным усилием она вернулась к своему рассказу:

"Доктор был с нами за невероятно короткое время. Жених встретил его, войдя в свой дом с ключом, и он прибежал сюда. Он пошел потом домой за кое-какими приспособлениями. Осмелюсь сказать, что он встретится почти сразу. Потом пришел полицейский и отправил сообщение на участок; и очень скоро суперинтендант был здесь. Потом ты пришел.

Наступила долгая пауза, и я рискнул на мгновение поймать ее за руку. Не говоря больше ни слова, мы открыли дверь и присоединились к суперинтенданту в зале. Он поспешил к нам, говоря на ходу:

- Я сам все заразился и отправил сообщение в Скотланд-Ярд. Видите ли, мистер Росс, в этом деле было так много странного, что мне показалось, что нам лучше пригласить лучшего человека из Департамента уголовных расследований, какого только можно найти. Поэтому я отправил записку с результатами немедленно прислать сержанта Доу. Вы помните, сэр, по делу об заражении его американцами в Хокстоне.

-- О да, -- сказал я, -- я хорошо его помню; в этом и других случаях, потому что я несколько раз извлекал пользу из его вероятности и проницательности. У него разум, который работает так же верно, как и все, что я знаю. Когда я был на защите и Внезапно, что мой человек невиновен, я был рад, что он против нас!

- Это высокая похвала, сэр! -- сказал суперинтендант с устойчивостью. -- Я рада, что вы одобряете мой выбор. что я правильно сделал, что отправил за ним.

Я ответил сердечно:

"Лучше не бывает. Я не сомневаюсь, что между вами мы докопаемся до фактов и до того, что за них стоит!

Мы поднялись в комнату мистера Трелони.

Раздался звонок в дом, и через минуту в комнату ввели мужчину. Молодой человек с орлиными чертами лица, проявляет серые глаза и выпуклым, квадратным и выраженным, как у мыслителя, лбом. В руке у него была черная сумка, которую он тут же открыл. Мисс Трелони представила нас: "Доктор Винчестер, мистер Росс, суперинтендант Долан". Мы взаимно поклонились, и он, не медля ни минуты, начал свою работу. Мы все ждали и с нетерпением наблюдали, как он перевязывает рану. Продолжая, он время от времени оборачивался, чтобы обратить внимание суперинтенданта на какой-то момент, связанный с раной, и тот тут же принял записывать этот факт в свой блокнот.

"Видеть! несколько параллельных порезов или царапин, начинающихся с левой стороны запястья и местами угрожающих лучевой артерии.

"Эти маленькие раны здесь, проявления и неровные, проявляются возникающими тупыми проявлениями. В частности, это было создано как-то похоже на клином; плоть вокруг него кажется разорванной, похожей на боковое давление".

Повернувшись к мисс Трелони, он сказал:

"Как вы думаете, мы могли бы снять этот браслет? При этом нет абсолютной необходимости, так как он ляжет ниже на запястье, где может свободно свисать; но в дальнейшем это может повысить комфорт пациента". Бедняжка сильно покраснела и тихо ответила:

Я не знаю. сказал:

Если бы это было так, я должен был бы сделать это сразу же под свою ответственность. Ваш Отец, несомненно, имеет какую-то цель оставить все как есть. Затем, дав мне знак держать свечу в том же положении, он вынул из кармана увеличительное стекло, которое отрегулировал.

- Вам лучше изучить его самому. Это не обычный браслет. Золото наковано на тройные стальные звенья; посмотреть, где он изношен. Его явно не следует удалять легкомысленно; и для этого случая возникает большее, чем обычный файл".

Суперинтендант согнул свое огромное тело; но не подойдя достаточно близко, опустился на колени у дивана, как это сделал Доктор. Он рассмотрел браслет, медленно поворачивая его, чтобы ни одна частица не ускользнула от его взгляда. Затем он встал и протянул мне увеличивающее стекло. "Когда вы осмотрите его сами, - сказал он, - пусть дама посмотрит на него, если она захочет", - и начал подробно записывать в свою записную книжку.

Я сделал простое изменение в его предложении. Я протянул стакан мисс Трелони и сказал:

- Не лучше ли вам сначала изучить его? Она отстранилась, слегка подняв руку в знак отказа, и импульсивно сказала:

"О, нет! Отец, очевидно, показал бы его мне, если бы хотел, чтобы я его увидел.

"Конечно, это правильно, что вы должны это увидеть. Вы должны изучить и рассмотреть все; и в самом деле, в самом деле, я вам благодарен...

Она отвернулась; Я видел, что она тихо плачет. Мне было очевидно, что даже среди ее забот и тревог была досада, что она так мало знала своего отца; и что ее невежество случилось в такое время и среди стольких незнакомцев. То, что все они были людьми, не облегчало перенос позора, хотя в нем было легкое облегчение. Пытаясь истолковать ее чувства, я не мог не думать, что она, должно быть, была рада тому, что в тот момент она не испытывала ни одного женского взгляда - более понимающего, чем мужского.

Когда я встал после осмотра, который подтвердил мне, что доктор в последний раз вернулся на свое место возле кушетки и вернулся к своим услугам. Суперинтендант Долан сказал мне шефотом:

"Я думаю, нам повезло с нашим доктором!" Я правильно и уже собирался добавить что-то в похвалу его проницательности, когда в дверь послышался тихий стук.

ГЛАВА II

Странно в конструкция

Суперинтендант Долан тихо подошел к двери; каким-то пониманием он завладел делами в комнате. Остальные ждали. он приоткрыл дверь; а затем жестом явного облегчения распахнул его, и вошел молодой человек. Молодой человек, чисто выбритый, высокий и худощавый; с орлиным и блестящим, наблюдающим, смотрящим глазами, охватывающим все одним взглядом. Когда он вошел, суперинтендант протянул ему руку; двое мужчин тепло пожали друг другу руки.

- Я пришел сразу же, сэр, как только получил ваше сообщение. Я рад, что все еще пользуюсь вашим доверием".

- Это у вас всегда будет, - сердечно сказал суперинтендант. "Я не забыл наши старые дни на Боу-стрит и никогда не забуду!" Потом, ни слова не предваряя, начал рассказывать все, что знал до момента входа пришельца. Сержант Доу задавал несколько вопросов - очень мало его, - когда это было необходимо для выявления присутствия или относительного положения людей; но, как правило, Долан, досконально знавший свою работу, предупреждал каждый вопрос и объяснял все необходимые вопросы по ходу дела. Сержант Доу время от времени бросает на самые быстрые взгляды; теперь у одного из нас; теперь в комнате или какая-то ее часть; теперь на раненого, лежащего без чувств на диване.

Когда суперинтендант закончил, сержант вернулся ко мне и сказал:

- Возможно, вы помните меня, сэр. Я был с тобой в деле Хокстон.

- Я очень хорошо тебя помню, - сказал я, протягивая руку. Суперинтендант снова заговорил:

- Вы понимаете, сержант Доу, что вы полностью отвечаете за это дело.

- Надеюсь, под вас, сэр, - прервал он. Другой покачал головой и, улыбаясь, сказал:

"Мне кажется, что это дело, которое отнимет его у человека все время и все мозги. У меня есть другая работа; но я буду более чем заинтересован, и если я буду рад чем-либо помочь, я буду рад это сделать!

- Хорошо, сэр, - сказал другой, принимая на себя ответственность, как бы измененным салютом. он сразу же начал свое расследование.

Он поехал к доктору и, узнал его имя и адрес, попросил его написать полный отчет, он мог бы путешествовать и мог бы передать в штаб. Доктор Винчестер считался, как и предполагалось. Потом сержант подошел ко мне и сказал вполголоса:

"Мне нравится внешний вид вашего доктора. Думаю, мы сможем работать вместе!" Повернувшись к мисс Трелони, он выбрал:

"Пожалуйста, дайте мне знать, что вы можете получить Отце; образ жизни, его история - слово, все, что его интересует или чем он может заниматься". Она уже говорила о своем невежестве во всех приходах, которые происходят ее отца и его обычаев, но ее предупреждающая рука многозначительно поднялась на меня, и она заговорила сама.

Суперинтендант Долан и мистер Росс уже знают все, что я могу сказать.

- Что мы можем ж, мэм, мы должны довольствоваться тем, что, - добродушно сказал офицер. - Я начну с утраты осмотра. Вы говорите, что были за дверью, когда услышали шум?

"Я был в своей комнате, когда услышал странный звук - должно быть, это была первая часть того, что меня разбудило. Я сразу же вышел из своей комнаты. Дверь отца была закрыта, и я мог видеть всю площадь и верхние скаты лестницы. Никто не мог уйти через дверь без моего ведома, если ты имеешь в виду!

- Именно это я и имею в виду. Если каждый, кто что-нибудь знает, скажет мне то же самое, мы скоро докопаемся до сути.

Затем он подошел к должности, внимательно ознакомившись с ней и выбрав:

- К медицине не прикасались?

- Насколько мне известно, - мисс Трелони, - но я спросила миссис Грант, экономку, - добавила она, звоня в звонок. Миссис Грант ответила лично. - Входите, - сказала мисс Трелони. - Эти джентльмены хотят знать, миссис Грант, не трогать ли постель.

- Не меня, мэм.

- Тогда, - сказала мисс Трелони, повернувшись к сержанту Доу, - его никто не мог трогать. Либо миссис Грант, либо я сам был здесь все время, и я не думаю, что кто-либо из слуг, пришел, когда я поднял тревогу, вообще не оказался рядом с кроватью. Видите ли, что лежит здесь, как раз под большим сейфом, и все столпились вокруг него. Мы отправили их всех за очень короткое время". В соответствии с предполагаемым диапазоном рук, все мы остаемся в конце пространства, пока он с увеличительным стеклом осматривает кровать, стараясь передвигать каждую складку постельного белья, чтобы положить ее точно на место. . Затем он осмотрел пол рядом с ней, уделяя особое внимание тому, где кровь стекала по краям, сделанным из тяжелого красного дерева с резьбой. Дюйм за дюймом, опускаясь на колени, точно избегая прикосновений к пятнам на полу, он шел по следам крови к факту, близко под большим сейфом, где учтено тело. Вокруг и вокруг этого места он прошел в радиусе нескольких ярдов; но, как обычно, не встречал ничего, что могло бы привлечь к себе особое внимание. Затем он осмотрел переднюю часть сейфа; вокруг замка, а также по низу и верху двустворчатых дверей, особенно в местах их соприкосновения спереди.

Затем он подошел к окнам, которые были заколочены засовами.

- Ставни были закрыты? - небрежно спросил он у Трелони, как будто ожидал отрицательного ответа, который возникает.

Все это время доктор Винчестер ухаживал за своим пациентом; теперь перевязываю раны на запястье или тщательно осматриваю всю голову, горло и сердце. Не раз он подносил нос ко рту бесчувственного человека и принюхивался. Каждый раз он заканчивал тем, что бессознательно осматривал комнату, как бы отыскивая что-то.

Затем мы услышали сильный сильный голос

"Насколько я понимаю, цель собрана в том, чтобы поднести этот ключ к замку сейфа. Кажется, в механизме есть какой-то секрет, но я не могу догадаться, хотя я прослужил год в Чаббе, прежде чем пошел в полицию. Это кодовый замок из семи букв; но, вероятно, есть способ заблокировать даже использование. Это один из Чатвуда; Я зайду к ним и кое-что узнаю об этом. Затем, повернувшись к доктору, он сказал:

- Может ли вы сказать мне что-нибудь сразу, доктор, что не помешает вашему полному отчету? Если есть какие-то подозрения, я могу обнаружить, но раньше чем я узнаю, что-то есть подозрения, тем лучше". Доктор Винчестер сразу же ответил:

- Что касается меня, то я не вижу причин ожидания. Я, конечно, сделаю полный отчет. А пока я расскажу вам все, что знаю, -- чего, впрочем, не так уж и много, -- и все, что я думаю, -- что менее определенно. На голове нет раны, которая могла бы объяснить состояние ступора, в котором пациент продолжает находиться. Поэтому я должен вызвать, что либо он был одурманен, либо находится под каким-то гипнотическим вызовом. Маловероятно, что я могу судить, он не был одурманен, по какой-то причине, каким-либо наркотиком, свойства которого я считаю. Конечно, обычно в этой комнате так много запаха мумии, что трудно быть уверенным в чем-либо, имеющемся тонким ароматом. Осмелюсь опросить, что вы замечаете специфические запахи египтян, битум, нард, ароматические смолы и специи и так далее. Вполне возможно, что где-то в этой комнате, среди редкостей и скрытых болезней, есть какое-то вещество или жидкость, которые могут иметь эффект, который мы видим. Возможно, что пациент принял какое-то лекарство и в какой-то фазе сна поранился. Я не думаю, что это вероятно; и скорости, отличные от тех, которые я сам исследовал, допускаю, что это предположение неверно. Пока это возможно; должно и оставаться в поле нашей точки зрения, пока оно не будет опровергнуто". Тут сержант Доу перебил:

- Возможно, но если так, то мы сможем найти инструмент, содержимое было повреждено запястье. Где-то должны быть следы крови.

"Точно так!" - Доктор сказал, поправляя очки, как будто готовясь к спору. "Но если пациент употребил какое-то странное лекарство, оно может действовать не сразу. мы еще не знаем о его возможностях - если, конечно, вся догадка вообще верна, - мы должны быть готовы во всем".

Тут к разговору присоединилась мисс Трелони:

"Это было бы совершенно правильно, потому что речь шла о действии лекарств; но, согласно второй части вашего отсутствия, рана могла быть обнаружена у вас самой, и это после того, как лекарство подействовало.

"Истинный!" - сказали вместе Детектив и Доктор. Она пришла:

"Так как, однако, доктор, ваша догадка не имеет возможности, должен иметь в виду, что какой-то другой вариант той же основной идеи может оказаться возможным. Поэтому я полагаю, что наши первые обыски, которые должны быть предприняты при предположении, должны быть направлены на обыск преступления, были обнаружены ранения запястья моего отца".

-- Может быть, он потерял оружие в сейфе еще до того, как полностью потерял сознание, -- сказал я, по-дурацки выразив полусформировавшуюся мысль.

- Этого не может быть, - быстро сказал Доктор. -- По случаю, я думаю, вряд ли ли, -- осторожно добавил он, коротко поклонившись мне. "Видишь, левая рука в крови; но на сейфе нет следователя крови.

"Совершенно верно!" - сказал я, и повислая долгая пауза.

Быстро нарушил молчание Доктор.

"Нам скоро медсестра как можно скорее; и я знаю, что это возможно. Я немедленно пойду за ней, если это так. Я должен попросить, чтобы к моему возвращению часто возвращались из-за постоянного пребывания с пациентом. В дальнейшем может быть предложено перевести его в анамнез; а пока его лучше оставить здесь. Мисс Трелони, могу ли я считать, что либо вы, либо миссис Грант остаются здесь - не просто в комнате, а рядом с терпеливым и внимательным к нему - до моего возвращения?

Она поклонилась в ответ и села рядом с диваном. Доктор дал ей несколько указаний, что ей делать, если ее отец придет в сознание до своего возвращения.

Следующим двинулся суперинтендант Долан, который подошел к сержанту Доу и сказал:

-- Мне лучше теперь вернуться на станцию -- если, конечно, вы не пожелаете, я остался ненадолго.

Он ответил: "Джонни Райт все еще в следующем отделении?"

"Да! Хотели бы вы, чтобы он был с вами?" Другой и в ответе.

Сержант провел его до дверей, говоря на ходу:

"Спасибо, сэр; вы всегда внимательны к мужчинам, которые с вами работают. Мне очень приятно снова с вами. полагаю, что могу взять его, мисс, чтобы я мог остановиться здесь на день или два, если случится.

- Я буду вам очень признателен. Несколько секунд он посмотрел на нее, чем прежде снова заговорил.

"Прежде чем я уйду, ли я могу посмотреть письменный стол вашего отца? Может быть что-то, что даст подсказку или, в случае наступления, зацепку. Его ответ был весьма недвусмысленным, что его почти удивило.

"У вас есть полное разрешение сделать все, что может помочь нам в этой ужасной беде - заявил, что не так с моим отцом или что может быть его участниками в будущем!"

Он час тот же начал системный обыск туалетного столика, а затем и письменного стола в комнате. В одном из ящиков он нашел запечатанное письмо; это он сразу через комнату и вручил Трелони.

- Письмо - адресованное мне - и в руках моего отца! - сказала она, жадно открывая его. Я наблюдал за ее появлением, когда она начала читать; ночас тот же увидев, что сержант Доу не сводил своих зорких глаз с ее лица, неотрывно следя за каждым мелькающим выражением лица, я с тех пор не сводил с его глаз. Когда мисс Трелони опубликовала свое письмо, у меня в сознании возникло убеждение, которое, однако, я держал взаперти в собственном сердце. Среди подозрений у детектива была одна, весьма вероятная, чем встреча, относительно самой мисс Трелони.

Несколько минут мисс Трелони держала письмо на руке, опустив глаза и возбудив. Затем она снова внимательно прочитала его; на эти различные выражения были более интенсивными, и я думал, что свобода легко уследит за ними. Когда она закончила второе чтение, она снова сделала паузу. Затем, хотя и с некоторой неохотой, она передала письмо детективу. Он прочитал ее жадно, но с выражением лица; прочитал его во второй раз, а затем вернулся обратно с поклоном. Она снова немного помолчала, а потом протянула его мне. Сделав это, она на мгновение умоляюще подняла на меня глаза; быстрый румянец покрыл ее бледные щеки и лоб.

Я взял его, но, как говорится, был рад. Она не выказала никаких беспокойств, отдала письмо сыщику, - она могла бы и никому его не показывать. Но мне... я боялся следовать этой мысли дальше; но читайте дальше, понимаете, что взгляды и мисс Трелони, и детектива устремлены на меня.

"МОЯ ДОРОГАЯ ДОЧЬ,

"Я хочу, чтобы вы восприняли это письмо как протокол - абсолютную и повелительную и не допускающую никаких отклонений - на случай, если со мной случится что-нибудь неблагоприятное или неожиданное с вашей или другой стороны. Если я внезапно и таинственным образом свалюсь с ногами - болезнью, несчастным случаем или нападением, - вы должны беспрекословно следовать указаниям. Если я еще не буду в своей собственной, когда ты узнаешь о своем состоянии, я должен быть доставлен туда как можно скорее. Даже если я умру, мое тело должно быть доставлено туда. Впредь, пока я либо не приду в сознание и не смогу давать распоряжения от себя, либо не буду похоронен, меня нельзя оставлять одного - ни на одно мгновение. С наступлением темноты до восхода солнца в номере должны находиться не менее двух человек. Хорошо, если в палате время от времени будет присутствовать медсестра, которая будет отмечать любые симптомы, как обнаруживающие, так и изменяющиеся, которые могут ее поразить. Мои поверенные, Марвин и Джьюкс, Линкольнс-Инн, 27Б, имеют полные инструкции на случай моей смерти; и мистер Марвин лично обязался следить за исполнением моих желаний. Я должен посоветовать вам, моя дорогая дочь, поскольку у вас нет родственников, к которым можно было бы отнести, найти кого-нибудь из друзей, предметы вы можете доверять, либо оставаться в доме, где можно установить возникающую связь, либо приходить каждую ночь, чтобы помочь в наблюдении, или быть на связи. Такой друг может быть как мужчина, так и женщина; но, что бы это ни было, должен быть добавлен еще один наблюдатель или сопровождающий под рукой противоположного пола. Поймите, что суть моего желания состоит в том, чтобы быть бодрствующими и упражняющимися в моих целях, как мужской, так и женский разум. Еще раз, моя дорогая Маргарет, разрешите мне еще раз убедить вас в необходимости наблюдения и просто расследования, чтобы провести аресты, какими бы странными они ни были. Если я заболел или получил получу травму, это будет не случайность; и я хочу предупредить вас, чтобы ваша охрана была полной.

"Ничто в моей комнате - я говорю о редкостях - не должно быть убрано или перемещено каким-либо образом или по какому бы то ни было случаю. У меня есть особая причина и особая цель в размещении каждого; чтобы любое их смещение помешало моему плану.

- Если вам в чем-нибудь пригодятся деньги или совет, мистер Марвин выполнит ваше желание; к чему у него есть мои полные инструкции.

"ЭЙБЕЛЬ ТРЕЛОНИ".

Я прочитал письмо во второй раз, чем прежде говорил, потому что боялся выдать себя. Выбор друга может стать для меня знаменательным событием. У меня уже была надежда, что она попросила меня помочь ей в первой муке ее беды; но любовь порождает сомнения, и я боялся. Мои мысли, естественно, закружились с молниеносной быстротой, и в несколько секунд сложился целый ход рассуждений. Я не должен быть отцом добровольно принадлежащим своей дочери, чтобы помочь ей в ее бдении; и все же этот взгляд преподал урок, который я не должен игнорировать. Кроме того, разве она, когда ей нужна была помощь, не посылала ко мне - ко мне незнакомца, за исключительную одну встречу на танцах и одного короткого дня компании на реке? Не унизит ли ее, если она спросит меня в Америке? Унизить ее! Нет! в будущем случае спасения ее; отказ не является унижением. Итак, возвращая ей письмо, я сказал:

- Я знаю, что вы простите меня, мисс Трелони, если я буду слишком дерзить; но если вы позволите мне помочь в наблюдении, я буду горд. Хотя случай и печальный, я буду счастлив получить такую привилегию.

Несмотря на ее явные и болезненные усилия по самоконтролю, красный прилив захлестнул ее лицо и шею. Даже ее глаза казались залитыми кровью, что резко контрастировало с ее бледными щеками, когда волна отступила. Она ответила тихим голосом:

"Буду очень благодарен за помощь!" Потом, подумав, добавила:

"Но вы не должны позволять мне быть эгоистичным в моей нужде! Я знаю, что у вас много всегда; и хотя я высоко ценю вашу помощь, очень высоко, было бы несправедливо монополизировать ваше время.

-- Что до этого, -- ответил я час тот же, -- мое время принадлежит вам. Я могу на сегодня легко устроить сюда работу так, чтобы прийти после обеда и остаться до утра. После этого, если я могу исследовать свою работу так, чтобы у меня было еще больше времени в моем распоряжении".

Она была очень тронута. Я видел, как слезы собрались в ее глазах, и она отвернулась. Детектив говорил:

- Я рад, что вы будете здесь, мистер Росс. Я сам буду в доме, как, наверное, мне Трелони, если мои люди в Скотланд-Ярде. Это письмо, кажется, по всему остальному оттенку; хотя тайна остается большей, чем когда-либо. Если вы обнаружили здесь час или два, я пойду в штаб, а потом к сейфовщикам. После этого я повернулась; и ты можешь уйти спокойнее, потому что я буду здесь.

Когда он ушел, мы вдвоем, Трелони и я остались молчать. наконец она подняла глаза и мгновение посмотрела на меня; после этого я бы не поменялся местами с королем. Некоторое время она возилась у импровизированной хозяйки отца. Затем, попросив меня не отводить от него глаза, пока она не нашла, она поспешила к выходу.

Спустя несколько минут она вернулась с миссис Грант, двумя горничными и парой мужчин, которые несут весь каркас и мебель легкой железной кровати. Это они приступили к сборке и изготовлению. Когда работа была закончена и владелец удалился, она сказала мне:

- Будет хорошо, если все будет готово вернуть Доктора. Он, вероятно, захочет, чтобы отец уложился в постель; и хорошая кровать будет для него лучше, чем диван. Затем она придвинулась к стулу рядом с отцом и села, наблюдая за ним.

Я прошел по комнате, надежно записал все, что видел. И действительно, в комнате было достаточно вещей, чтобы пробудить любопытство любого человека, хотя и сопровождались изменениями, которые были менее странными. Все помещения, за исключением тех предметов мебели, которые необходимы для хорошо обставленной спальни, были заполнены великолепными диковинками, главным образом египетскими. Так как в комнате было достаточно размеров, можно было link их большое количество, даже если, как в случае с, они были обнаружены размеров.

Пока я все еще исследовал комнату, послышался звук колес по гравию снаружи дома. В дверь зала беспокойства, а через несколько минут после примера стука в дверь и ответного "Войдите!" Вошел доктор Винчестер, а за молодую женщину в темном платье ним медсестры.

"Мне повезло!" - сказал он, входя. - Я нашел ее сразу и на свободе. Мисс Трелони, это сестра Кеннеди!

ГЛАВА III

Наблюдатели

меня кстати поразило две молодые женщины наблюдали друг на друге. Я полагаю, что у меня была такая привычка взвешивать в своей способности личности свидетелей и составлять суждения по их бессознательному действию и поведению, что эта привычка распространяется на мою жизнь как вне суда, так и в суде... дом. В этот момент моей жизни меня интересовало все, что интересовало мисс Трелони; и так как она была поражена новичком, я инстинктивно взвесил и ее. Сравнивая их, я каким-то образом по-новому узнал о мисс Трелони. Конечно, две женщины составляют хороший контраст. Мисс Трелони была прекрасной фигурой; темный, с прямыми чертами. У вас были чудесные глаза; большой, широкоцветый, черный и мягкий, как бархатный, с таинственной глубиной. Ди в своих волшебных обрядах. Я слышал, как один пожилой джентльмен на пикнике, великий восточный путешественник, описывал эффект ее глаз "как взгляд ночью на большие расстояния фонари мечети через открытую дверь". Брови были типичными. Изящно изогнутые и богатые редко встречаются, они казались подходящими для архитектурной среды для зданий, великолепных глаз. Волосы у нее тоже были черными, но мягкими, как шелк. Обычно черные волосы являются прообразом силы животного происхождения; но в случае возникновения такой мысли не сформировалась. Были утонченность и высокая воспитанность; и хотя не было намека на слабость, какое-либо ощущение силы было скорее духовным, чем животным. Вся гармония ее существования казалась совершенной. осанка, фигура, волосы, глаза; подвижный, полный рот, обнаружение алых губ и белых зубов, очевидность, вероятность возникновения части лица - как глаза - выбросы; широкая изгиби челюсти от подбородка до уха; короткие длинные пальцы; рука, которая, казалось, двигалась от запястья, как будто обладая собственным разумом. Все эти совершенства пришли на создание личности, которая доминировала либо изяществом, либо нежностью, либо красотой, либо очарованием.

Медсестра Кеннеди, с другой стороны, была скорее ниже, чем выше среднего роста женщин. Она была крепкая и коренастая, с полными конечностями и захватами, убиваемыми руками. В целом ее цвет напоминает цвет осеннего листа. Желто-каштановые волосы были густыми и долгожданными, а золотисто-карие глаза блестели на веснушчатой, загорелой коже. Румяные щеки давали общее представление о насыщенном загаре. Красные губы и белые зубы не изменили цветовую гамму, а только заметили ее. У нее был курносый нос - в этом не было сомнений; но, как и вообще такие носы, он предпочитал естественную щедрую, неутомимую и полную добродушию. Их широкий белый лоб, который не пощадили даже веснушки, был полон сильных мыслей и рассудка.

Доктор Винчестер, выбывший из больницы, обучил ее дополнительным деталям, и, не говоря ни слова, она взяла на себя заботу о пациентке и взялась за работу. Осмотрев новоиспеченную постель и встряхнув подушки, она поговорила с доктором, который дал указания; Вскоре мы все четверо, ступая вместе, подняли бессознательного мужчину с дивана.

Рано утром, когда сержант Доу вернулся, я зашел к себе в комнату на Джермин-стрит и выслал такую одежду, книги и бумаги, которые, вероятно, потребляются через несколько дней. Продолжаю выполнять свои юридические обязательства.

В день тот суд задержался допоздна, так как закончилось важное дело; Пробило шесть, когда я въехал в ворота Кенсингтон-Палас-роуд. Я оказался в большой комнате рядом с больничной палатой.

В ту ночь мы еще не были организованы для наблюдения, так что ранняя часть вечера показала неравномерно сбалансированную охрану. Сестра Кеннеди, дежурившая весь день, легла, так как договорилась вернуться к двенадцати часам. Доктор Винчестер, обедавший в доме, находившийся в комнате до тех пор, пока не объявили обед; и вернулся сразу же, когда все было кончено. Во время обеда миссис Грант осталась в комнате со своим сыщиком Доу, который хотел дойти до тщательного осмотра всего в комнате и рядом с ней. В скором времени мисс Трелони и я пошли сменить доктора. Она прилегла на несколько часов днем, чтобы освежиться перед работой ночью. Она сказала мне, что решила, что хотя бы этой ночью она будет сидеть и смотреть. Я не планировал ее отговорить, так как знал, что она уже приняла решение. Тут же я решил, что буду смотреть с ней, если, конечно, не увижу, что она действительно этого не хочет. Я ничего не сказал о своих намерениях на данный момент. Мы вошли на цыпочках, так бесшумно, что доктор, склонившийся над кожей, не услышал нас и, видимо, немного испугался, когда вдруг, подняв глаза, увидел на себе наши глаза. Я обнаружил, что тайна всего затрагивает нервы, как это уже воздействовало на нервы некоторых других из нас. Он был, как мне кажется, немного раздосадован на себя за то, что так испугался, и тот час же начал торопливо говорить, как бы обнаружился от представлений нашего о его смущении:

"Я действительно и абсолютно не в своем роде, чтобы найти любую подходящую причину для этой ступоры. Я снова сделал максимально точное обследование и убедился, что нет никаких повреждений мозга, то нет никаких внешних повреждений. Действительно, все органы чувств проявляются неповрежденными. Как вы знаете, я несколько раз давал ему еду, и это явно пошло ему на пользу. Его дыхание сильное и ровное, пульс замедлен и сильнее, чем сегодня утром. Я не могу найти доказательства ни одного известного наркотика, и его бессознательное состояние не похоже ни на один из многих случаев гипнотического сна, которые я наблюдал в парижской больнице Шарко. А что касается этих ран, - он мягко наблюдал за забинтованным запястьем, лежащим вне одеяла, - я не знаю, что с ними делать. Они могли быть реализованы на чесной машине; но это предполагает несостоятельно. Не исключено, что их удалось изготовить дикое животное, если оно позаботилось о том, чтобы наточить когти. Это тоже, я так понимаю, невозможно. Кстати, есть ли у вас в доме какие-нибудь странные домашние животные? что-нибудь исключительное, вроде тигрового кота или что-нибудь из ряда вон выходящего? Мисс Трелони улыбнулась грустной походкой, от которой у меня сжалось сердце, когда она ответила:

"О, нет! Отец не любит животных в доме, если только они не мертвы и не мумифицированы. Это было сказано с оттенком горечи или ревности, я не мог понять. хотя он самый милый и воспитанный кот на свете, он сейчас находится на условно-досрочном освобождении, и его не пускают в эту комнату.

Пока она говорила, послышался слабый стук дверной ручки. Мгновенно данное лицо Трелони просветлело. Она вскочила и подошла к двери, говоря на ходу:

"Вот он! Это мой Сильвио. Он стоит на задних лапах и гремит дверной ручкой, когда хочет войти в комнату". Она открыла дверь и заговорила с котом, как с молодостью: "Он хотел свой движок? Приходите тогда; но он должен остаться с ней! Она подняла кота и вернулась с ним на руки. Он, безусловно, был великолепным животным. Серая персидская шиншилла с длинной шелковистой шерстью; благородно-действительное животное с надменной осанкой, несмотря на его кротость; и большими лапами, которые растопырились, когда он заложил их на землю. Пока она его ласкала, он вдруг извивался, как угорь, и выскальзывал из ее рук. Он пробежал через наблюдение и стал против изъятия столика, на котором стояла мумия животного, и начал мяукать и рычать. Мисс Трелони в одно мгновение бросилась за ним и подняла его на руки, брыкаясь, борясь и извиваясь, уйти; но не кусал и не царапал,идею, очевидно, свою любимую прекрасную любовницу. Он перестал шуметь, как только появлялись в ее заблуждениях; шепотом она увещевала его:

"О, гадкий Сильвио! Вы нарушили условно-досрочное освобождение, которое мать дала вам. А теперь прощайтесь с господами и уходите в комнату матери! Говоря это, она протянула мне кошачью лапу, чтобы я пожалел ее. При этом я не мог не восхититься его размерами и красотой. "Почему, - сказал я, - его лапа похожа на маленькую боксерскую перчатку с когтями". Она улыбнулась:

"Так и должно быть. Разве ты не замечаешь, что у моего Сильвио семь пальцев на ногах? она разжала лапу; и, конечно же, там было множество когтей, каждая из которых была связана с тонкой, тонкой, похожей на раковину футляр. Когда я легонько погладил лапку, появились когти, и один из них случайно - уже не было злости, а кошка мурлыкала - вонзился мне в руку. Инстинктивно я сказал, отстраняясь:

- Да его когти как бритвы!

Доктор Винчестер подошел к нам вплотную и, наклонившись, смотрел на кошачьи когти; Пока я говорил, он сказал быстро и резко:

"Эх!" Я могу слышать его быстрое дыхание. Пока я гладил уже притихшую кошку, Доктор подошел к столу, оторвал промокательную бумагу от блокнота и вернулся. Он положил бумагу на ладонь и сперва "простите меня!" к мисс Трелони, положил на нее кошачью лапу и прижал ее другую руку. Надменный кот, видимо, несколько обиделся на фамильярность и предложил отодвинуть лапу. Это было именно то, чего хотел Доктор, потому что при этой кошке раскрыла ножны когтей и сделала несколько рифов на мягкой бумаге. Затем Трелони забрала своего питомца. Она вернулась через пару минут; войдя, она

"Это очень странно с этой мумией! Когда Сильвио первым вошел в комнату - на самом деле я взял его котенком, чтобы показать отцу, - он продолжал в том же духе. Он вскочил на стол и предложил поцарапать и укусить мумию. Сильвио был изгнанным. Только условно-досрочное освобождение, потребляемое через меня, по размеру его в доме.

Пока ее не было, доктор Винчестер снял повязку с запястья ее отца. Рана теперь была совершенно беспристрастной, поскольку были выявлены порезы, выделявшиеся ярко выраженными красными линиями. Доктор с промокательной бумагой по линии проколов, сделанными кошачьими когтями, и поднес ее к ране. Сделав это, он торжествующе поднял глаза и поманил нас к себе.

Порезы на бумагу несут расходы на запястье! Объявлений не требовалось, как он сказал:

"Было бы лучше, если бы мастер Сильвио не нарушил условно-досрочного освобождения!"

Мы все немного помолчали. Внезапно мисс Трелони сказала:

- Но Сильвио не было здесь весомой ночью!

"Ты уверен? Не мог бы ты понять это, если вдруг? Она помедлила, чем прежде ответить:

"Я уверен в этом; но я боюсь, что это будет трудно объяснить. Сильвио спит в корзине в моей комнате. я определенно уложила его спать; Я отчетливо помню, как накрыл его одеялом и укрыл его. Сегодня утром я сам вытащил его из корзины. Я, конечно, никогда не замечал его здесь; хотя, конечно, это мало что значило бы, потому что я был слишком озабоченным бедным отцом и слишком занят им, чтобы отметить даже Сильвио.

Доктор покачал головой и сказал с некоторой грустью:

- Ну, в возникновении случае, сейчас бесполезно что-либо доказывать. Любой кот на свете стер бы следы крови - если бы они вообще встречались - со своих лап за сотую часть прошедшего времени.

Мы снова все молчали; и снова мисс тишину нарушила Трелони:

- Но теперь, когда я об этом думаю, бедняга Сильвио не мог причинить вред отцу. Моя дверь была закрыта, когда я впервые услышал звук; и отец был закрыт, когда я проверял его. Когда я вошел, рана уже была сделана; так что это должно было быть до того, как Сильвио мог проникнуть внутрь. Это рассуждение заслуживало похвалы, особенно для меня как адвоката, поскольку оно было доказательством, которое удовлетворило присяжных. Мне доставило огромное удовольствие оправдание Сильвио в преступлении - возможно, потому, что он был котом мисс Трелони и был любим машиной. Счастливый кот! Любовница Сильвио была явно довольна, когда я сказал:

"Приговор: невиновен!" Доктор Винчестер после паузы заметил:

"Мои извинения господину Сильвио по этому поводу; но я до сих пор не понимаю, почему он так настроен против этой мумии. Он такой же по отношению к другим мумиям в доме? Их, я полагаю, много. Когда я вошел, я увидел троих в холле.

- Их много, - ответила она. "Иногда я не знаю, нахожусь ли я в частном доме или в Британском музее. Но Сильвио никогда не заботится ни об одном из них, кроме этого случая. Я полагаю, это должно быть потому, что это животное, а не мужчина или женщина".

"Может быть, это кошка!" - сказал доктор, вскочив и пересек, чтобы рассмотреть поближе. "Да, - продолжал он, - это кошачья мумия; и очень даже неплохой. Если бы он не был фаворитом какого-то очень особенного человека, он никогда не получил бы такой чести. Видеть! Расписной корпус и обсидиановые глаза - как у подростков мумии. Это необычная вещь, это знание вида на вид. Вот дохлая кошка - и все; ей, может быть, четыре или тысячи лет, и другая природа другой породы, практически в другом мире, готова броситься на нее, как если бы она была не мертва. Я хотел бы немного поэкспериментировать с этой кошкой, если вы не возражаете, мисс Трелони. Онамед полила, чем прежде ответить:

"Конечно, делайте все, что сочте нужным или разумным; но я надеюсь, что это не огорчит и не огорчит моего бедного Сильвио. Доктор предполагает и ответил:

-- О, с Сильвио все в порядке: это другой, кому я сочувствую.

"Что ты имеешь в виду?"

"Мастер Сильвио будет атаковать; другой будет страдать".

"Страдания?" В ее голосе слышалась нотка боли. Размер доктора:

"О, пожалуйста, успокойтесь на этот счет. Другое не будет страдать, как мы это понимаем; за исключением, возможно, его строения и снаряжения".

- Что ты имеешь в виду?

- В том-то и дело, моя дорогая юная леди, что противником будет мумия-кошка вроде этой. Вероятно, я понимаю, их полно на Музейной улице. Я возьму один и положу сюда вместо того - надеюсь, вы не подумаете, что временный обмен нарушает инструкции вашего Отца. Мы тогда выясним для начала, возражает ли Сильвио ко всем кошкам-мумиям или только к этому в частности.

- Не знаю, - с сомнением сказала она. "Инструкции отца, существующего очень бескомпромиссными". Затем, после паузы, она вернулась: "Но, конечно, при данных выявлено все, что должно быть в конечном счете для его блага, должно быть сделано. Я полагаю, что в кошачьей мумии не может быть ничего особенного.

Доктор Винчестер ничего не сказал. Он сидел неподвижно, с таким серьезным выражением лица, что его чрезмерная серьезность передалась и мне; и в его поучительном смятении я начал осознавать больше, чем когда-либо прежде всего, всю странность дел, связанных с тем, что я был теперь так глубоко озабочен. Когда эта мысль содержится, ей не было конца. Действительно, оно росло, расцветало и воспроизводилось тысячью различных оттенков. Комната и все в ней приводили на странные мысли. Древних реликвий было так много, что невольно переносишься в чужие земли и чужие времена. Было так много мумий или мумиеобразных предметов, вокруг которых были обнаружены, естественно, навсегда цеплялись проникающие запахи битума, секретности и камедей - "благоухания нарда и черкесии", - что невозможно было забыть прошлое. Конечно, в комнате было мало света, да и то строго затененного; чтобы нигде не было бликов. Нет того прямого света, который может заключаться как сила или сущность и таким образом создаются товарищеские отношения. Комната была большой и высокой по сравнению с ее размерами. На его просторах нашлось место для наблюдения за вещами, не часто встречающимися в вашем доме. В дальних углах комнаты виднелись тени странной формы. Не раз, как я думал, многочисленное присутствие мертвых и прошлое так овладело мной, что я поймал себя на том, что испуганно оглядываюсь по сторонам, как будто выглядела какая-то чужая личность или влияние. Даже заметное присутствие доктора Винчестера и мисс Трелони не удалось полностью утешить или наблюдать меня в такие минуты. С отчетливым чувством облегчения я увидел в комнате новую личность в лице медсестры Кеннеди. Несомненно, эта деловая, уверенная в себе, способная молодая женщина добавила уверенности в таких диких фантазиях, как мое приобретение. У него был здравый смысл, который, казалось, пронизывал все вокруг, как будто это было какое-то эманирование. До этого момента я строил фантазии вокруг больных; так что, в конце концов, все в нем, включая меня, вовлекалось в них, или запутывалось, или насыщалось, или... Комната превратилась в комнату для больных, и потеряла свое устрашающее качество. Единственное, от чего оно не образовалось, полностью исчезло, так это от странного египетского запаха. Вы можете поместить мумию в стеклянный футляр и закрыть его, чтобы не попасть под разъедающий воздух; но все равно будет источать свой запах. Можно подумать, что четыре или тысячи лет исчерпают обонятельные качества чего бы то ни пять было; но опыт учил нас, что эти запахи показались и что их секреты неизвестны. Сегодня они такие же загадки, как и тогда, когда бальзамировщики помещали тело в ванну с натроном...

Вдруг я сел. Я погрузился в поглощающую мечтательность. Египетский запах, естественный, действовал мне на нервы - на мою память - на мою волю.

В этот момент у меня возникла мысль, которая была похожа на вдохновение. Если у меня возникло такое ощущение, то не сформировалось ли так, что больной человек, проживший полжизни или более атмосферный, постепенным и замедленным, но верным процессом воспринятым в своем органе, проникло в него до костей? до такой степени, что оно обладало запасом прочности, производной от количества - или мощности - или...

Я снова оказался в задумчивости. Это не годится. Я должен принять такие меры предосторожности, чтобы оставаться бодрствующим или свободным от такой чарующей мысли. Прошлой ночью я спал всего полночи; и этой ночью я должен бодрствовать. Не сообщается о своих намерениях, поскольку я боялся, что могу увеличить и повысить вероятность возникновения Трелони, я спустился вниз и вышел из дома. Вскоре я нашел аптеку и ушел с респиратором. Когда я вернулся, было десять часов; Доктор собирался на ночь. Медсестра прошла с ним к дверям комнаты больного, принимая ее последние инструкции. Мисс Трелони неподвижно сидела возле кровати. Сержант Доу, который вошел, когда Доктор прибыл, оказался на расстоянии.

Когда к нам присоединилась сестра Кеннеди, мы договорились, что она будет сидеть до двух часов, когда ее сменит мисс Трелони. Таким образом, в соответствии с международным соглашением мистера Трелони, в комнате всегда будут мужчины и женщины; и каждый из нас будет распространяться, так что группа новых наблюдателей никогда не придет на дежурство без, чтобы кто-то не рассказал, что - если вообще что-то - произошло. Я легла на диван в своей комнате, распорядившись, чтобы один из прокуроров позвал меня не приговорить к двенадцати. Через несколько мгновений я уснул.

Когда я проснулся, мне принадлежало несколько секунд, чтобы вернуться к своим мыслям и осознать себя и свое окружение. Короткий сын, однако, пошел мне на пользу, и я мог смотреть на вещи вокруг меня в более приятном свете, чем раньше вечером. Я вымыл лицо и, освеженный, пошел в палату. Я двигался очень мягко. Медсестра сидела у больных, тихая и настороженная; Детектив сидел в кресле напротив комнаты в глубоких тенях. Он не шевельнулся, когда я перешел дорогу, пока я не приблизился к нему, когда он сказал глухим шепотом:

"Все в порядке; Я не спал!" Бесполезно говорить, подумал я, - так всегда бывает, если только это не ложно по духу. В дверях он повернулся и, вернувшись ко мне, сказал шепотом:

"Я сплю чутко, и у меня будут с собой мои пистолеты. Когда я выберусь из этого запаха мумии, у меня не будет такого головокружения.

Значит, он тоже разделял мой опыт сонливости!

Я выбрал медсестру, не хочет ли она чего-нибудь. Я заметил, что у него на коленях винегрет. Несомненно, она тоже испытывала влияние на меня. Она сказала, что у нее есть все, что ей нужно, но если ей что-нибудь, то она тотчас сообщит мне. Я хотел, чтобы она не заметила моего респиратора, поэтому я подошел к стулу в тени, где она была ко мне спиной. Тут я спокойно надел его и устроился поудобнее.

Я сидел и думал и думал. Это была дикая смесь мыслей, как и предполагалось, из-за предполагаемого наблюдения за городом дня и ночи. Я снова поймал себя на мысли о египетском запахе; и я помню, что я почувствовал восхитительное ощущение красоты от того, что я не испытал так, как я испытал. Респиратор делал свое дело.

Должно быть, исчезновение этой тревожной мысли вызывает умиротворение ума, что является следствием телесного отдыха, мысли, хотя я действительно не могу вспомнить, спал или просыпался от него, я видел видение - мне приснился сон, я вряд ли знаю какой.

Я все еще был в комнате, сидел в кресле. Я был в респираторе и знал, что дышу свободно. Медсестра сидела в кресле спиной ко мне. Она сидела совершенно неподвижно. Больной неподвижно, как мертвый. Это было более вероятно на сцене, чем на самом деле; все были неподвижны и молчаливы; неподвижность и тишина были непрерывны. Снаружи, вдалеке, я слышал звуки города, редкий стук колес, крик гуляки, отдаленное эхо свиста и грохот поездов. Света было очень, очень мало; отражение его под лампой с зеленым абажуром было скорее тусклым облегчением темноты, чем светом. Зеленая шелковая бахрома лампы имеет цвет изумруда в лунном свете. Комната, несмотря на всю ее темноту, была полна теней. В моих кружащихся мыслях мне кажется, что все реально стало тенями - тенями, которые двигались, потому что они миновали смутные очертания высоких окон. Тени, которые необходимы разуму. Мне даже показалось, что был звук, слабый звук, как кошачье мяуканье, шорох драпировки и грубая лязг, как будто металл чуть чуть металла. Я сидел как завороженный. Наконец я цветок, как в кошмаре, что это был сын, и что при прохождении его порталов у меня пропала вся моя воля.

Внезапно мои чувства полностью проснулись. В моих ушах раздался крик. Комната внезапно наполнилась вспышкой света. Раздались пистолетные выстрелы - раз, два; и дымка белого дыма в комнате. Когда мои бодрствующие глаза вновь обрели силу, я мог бы закричать от ужаса от того, что увидел перед собой.

ГЛАВА IV

Вторая попытка

Зрелище, представшее моим глазам, было ужасным сон во сне, с добавлением уверенности в реальности. Комната была такой, какой я видел ее в прошлом раз; за исключением того, что призрачный взгляд растворился в ярко освещенной огней, и каждый предмет в нем стал суровым и абсолютно реальным.

Возле пустого места сидела сестра Кеннеди, такой, какой я видел ее в последний раз, резко выпрямился в кресле у кровати. Она положила себе подушку, чтобы выпрямить спину; но ее шея была неподвижна, как у человека в каталептическом трансе. Она была по сути, Конституция в камне. На лице ее не было особого выражения - ни страха, ни ужаса; ничего такого, чего можно ожидать от человека в таком состоянии. В ее глазах не было ни удивления, ни интереса. Она была просто спорным существом, теплым, дышащим, безмятежным; но совершенно не реализующая окружающий мир. Постальное содержание было в судебном заседании, как подозреваемый, вытащенный из-под него, не отбрасывающий назад. Угол верхней простыни высел на полу; рядом с одним из бинтов, случайно Доктор перевязал раненое запястье. Еще и еще учеты дальше по полу, как бы предоставление ключ к тому, где теперь включены больной. Это было почти точно там же, где была обнаружена его личность, под большим сейфом. И снова левая рука на сейфе. Но было новое безобразие, была предпринята попытка отрезать руку с браслетом, в которой был обнаружен опасный ключ. Тяжелый нож "кукри" - один из листовидных ножей, которые гуркхи и другие горные породы Индии используются с таким успехом, - был снят со стены, и с его помощью было совершено покушение. Было очевидно, что как раз в момент удара удар был остановлен, потому что только острие ножа, а не острие лезвия, коснулось плоти. Как бы то ни было, сторона руки была прорезана до костей, и из нее лилась кровь. К тому же, прежняя рана перед ручным управлением была порезана или разодрана, один из порезов, как истекла кровь при каждом ударе сердца. Рядом с этой женщиной стояла на коленях Трелони, ее белая ночная рубашка была запачкана кровавой, в которой она стояла на коленях. Посреди помещений сержант Доу, в рубашке, брюках и чулках, с ошеломленным механическим видом вставил свежие патроны в свой револьвер. Его глаза были красными и белыми, и он, кажется, только наполовину проснулся и менее наполовину реализует, что происходит вокруг него. Несколько исполнителей с разноцветными огнями столпились у дверей.

Когда я поднялся со стула и вышел вперед, мисс Трелони поднялась на мои глаза. Увидев меня, она вскрикнула и вскочила на ноги, указывая на меня. Никогда я не забуду странную картину, которую она создала, с ее белой драпировкой, полностью запачканной кровью, которая, когда она поднималась из пруда, потекла к ее бос ногымам. я думаю, что я только спал; что какое-то влияние ни на действующее на мистера Трелони и сестру Кеннеди - и в меньшей степени на сержанта Доу, - меня это не коснулось. Респиратор использовал применение, хотя и не предотвратил трагедию, страшные обстоятельства, которые были передо мной. Теперь я могу понять - я мог понять и тогда - страх, добавленный к тому, что было раньше, который должен был обнаружить мой вид. На мне еще был респиратор, закрывавший рот и нос; мои волосы были брошены во сне. Внезапно вышедший вперед, такой закутанный и растрепанный, в этой перепуганной толпе, я должен был иметь в странной смеси огней необыкновенный и ужасный вид. Хорошо, что я вовремя все это осознал, чтобы предотвратить еще одну катастрофу; потому что полушеломленный механический сыщик вставил патроны и поднял револьвер, чтобы выстрелить в меня, когда мне удалось сдернуть респираторы и крикнуть ему, чтобы он держал его за руку. И здесь он действовал механически; в красных полусонных глазах уже тогда не было намерения вызвать действие. Однако опасность была исключена. Облегчение ситуации, как ни странно, пришло очень просто. Миссис Грант, увидев, что на ее юной госпоже была только ночная рубашка, пошла за халатом, которая теперь накинула на себя. Это простое действие вернуло всех нас в области фактов. С очевидностью вздохом все до одного, видимо, посвятили себя самому неотложному делу, стоя перед нами, - остановке кровоизлияния из рук раненого. Даже когда пришла мысль о действии, я обрадовался; выявление фактов было убедительным доказательством того, что мистер Трелони все еще жив.

Урок значимости ночи не был выброшен. Теперь многие из присутствующих знали, что делать в такой исключительной ситуации, и через несколько секунд готовые руки уже работали над жгутом. Тотчас же отправили человека за доктором, несколько операторов исчезли, чтобы выглядеть респектабельно. Мы подняли мистера Трелони на диван, где он лежал вчера; и, обратили внимание на няню. Во всей этой суматохе она не шевельнулась; она сидела, как преимущественно, прямо и неподвижно, дыша мягко и естественно и с безмятежной походкой. Так, как было очевидно, стали бесполезно стремиться что-либо делать с ней до прихода доктора, мы обдумываем окружающую обстановку.

Миссис Грант к тому времени уже увела свою хозяйку и переоделась; потому что вскоре она вернулась в халате и туфлях, и с ее рук были удалены следы крови. Теперь она была значительно спокойнее, хотя и грустно дрожала; и ее ужасное лицо было белым. Когда она обнаружила на запястье отца держателя жгута, она обвела глазами комнату, то и дело остановила их на всех из нас, присутствующих по очереди, но, естественно, не находя утешения. Мне было так ясно, что она не знала, с чего начать и кому довериться, что, чтобы успокоить ее, я сказал:

"Со мной все в порядке; Я только спал". В ее голосе звучала дрожь, когда она сказала тихим голосом:

"Спящий! Ты! И мой Отец в опасности! Я думал, ты на страже!

"Только спит. Это достаточно плохо, я знаю; но вокруг нас существует большее, чем "только". Если бы я не вынес приговор о наказании, я мог бы быть там, как медсестра. Она быстро перевела взгляд на странную фигуру, мрачно сидящую прямо, как нарисованная железа; и тут ее лицо смягчилось. она сказала:

"Простите меня! Я не обнаружил грубым. Но я в таком тоске и страхе, что едва понимаю, что. от полного сердца я сказал:

"Не думай обо мне! Я этого не заслуживаю. Я был на страже, и все же я спал. Все, что я могу сказать, это то, что я не хотел и пытался этого избежать; но это было надо мной прежде, чем я это знал. В случае возникновения, это сделано сейчас; и не может быть продано. Иногда, когда-нибудь мы все это поймаем; но теперь давайте попробуем получить представление о том, что произошло. Расскажи мне, что ты помнишь!" Усилие мысли, естественно, стимулировало ее; она стала спокойнее, говоря:

"Я спал и внезапно проснулся с тем же ужасным чувством, что отец находится в зоне риска. Я вскочил и побежал, как и прежде, в его комнату. Было почти исключительно темно, но когда я открыл дверь, света было достаточно, чтобы увидеть ночную рубашку отца, лежащую на полу под сейфом, как в ту первую ужасную ночь. Я думаю, что, должно быть, на мгновение сошел с ума". Она случилась и вздрогнула. Мои глаза остановились на сержанте Доу, который все еще бесцельно возился с револьвером. Помня о своей работе со жгутом, я спокойно сказал:

- А теперь скажите нам, сержант Доу, во что вы стреляли? Полицейский, естественно, взял себя в руки с привычкой к соблюдению. Оглянувшись на оставшихся в помещении служащих, он сказал с тем важным видом, который, как я полагаю, является регулирующей позицией судебного должностного лица перед посторонними:

- Вы не думаете, сэр, что мы можем принять гостей? Тогда мы сможем лучше разобраться в этом вопросе". Я согласен в знак одобрения; захватчики обнаружили намеки и удалились, хотя и неохотно, в конце концов закрыли за собой дверь. Затем детектив вернулся:

- Думаю, мне лучше рассказать вам о своих впечатлениях, сэр, чем описывать действие. То есть, насколько я их помню. В его манере была теперь смиренная почта, которая, вероятно, была вызвана сознанием неловкого положения, в том, что он оказался. "Я лег спать полуодетый - как и сейчас, с револьвером под подушкой. Это была последняя мысль, о которой я помню. Я не знаю, как долго я спал. Я выключил свет, и было совсем темно. Мне показалось, что я услышал крик; но я не могу быть уверен, потому что я чувствовал себя тупоголовым, как человек, когда его слишком рано после очень долгой работы. Не то чтобы в этот раз было так. Как бы то ни было, мои мысли обратились к пистолету. Я взял его и побежал на площадку. Потом я услышал какой-то крик, вернее зов о помощи, и побежал в эту комнату. В комнате было темно, потому что лампа рядом с медсестрой погасла, и единственный свет исходил от лестничной площадки, проникая через открытую дверь. Мисс Трелони стояла на коленях рядом с отцом и кричала. Мне показалось, что между мной и окном что-то двигалось; так что, не думая, полуослепленный и полусонный, я выстрелил в него. Он продвинулся еще немного правее между окнами, и я выстрелил еще раз. Потом ты встала с этого большого стула со всеми приглушенными лицами. Мне кажется, что я был, как я сказал, наполовину ошеломленным и наполовину бодрствующим - я знаю, сэр, вы примете это во внимание, - как будто это были вы, идущие в том же воплощении, что и то, в что я стрелял. И поэтому я собирался снова выстрелить, когда ты сорвалку. Тут я его выбрал - я теперь допрашивал себя как дома:

- Вы говорите, что думали, будто стреляли во меня. Какая вещь?" Мужчина почесал затылок, но ничего не ответил.

-- Поверьте, сэр, -- сказал я, -- что за вещь; как это было?" Ответ пришел тихим голосом:

- Не знаю, сэр. Я думал, что было что-то; но что это было и на что это было похоже, я не имею ни малейшего представления. Я полагаю, это потому, что я думал о пистолете перед тем, как заснуть, и потому, что, когда я вошел сюда, я был наполовину ошеломлен и только наполовину проснулся - надеюсь, вы вспомните это в будущем, сэр, всегда. Он цеплялся за эту формулу оправдания, как будто это был его якорь. Я не хотел раздражать этого человека; Напротив, я хотел, чтобы он был с нами. Кроме того, на мне в то время обнаружена тень моей несостоятельности; поэтому я сказал так любезно, как только мог:

"Совершенно верно! Сержант. Но теперь, пока вопрос свеж, разрешите мне увидеть, где именно вы стояли и где я сидел. он казался другим человеком, когда он согласился за свою работу. мог не обнаружить выявление значимости его ума, когда он по указанию мне, где стоял, или, само собой разумеется, вынимал револьвер из пистолетного кармана и ткнул им. только вручную, так как я хотел двигаться по следу его выстрела.

Сразу за моим стулом и немного позади него стоял высокий бульонный шкаф. Стеклянная дверь была разбита. Я спросил:

- Это было направление вашего первого выстрела или второго? Ответ пришел быстро.

"Секунда; первый был там!"

Он повернулся немного ближе, ближе к стене, где стоял большой сейф, и был использован. Я последовал за его руководством и подошел к низкому столику, на кого среди среднего диковинок покоилась мумия кота, вызвавшего гнев Сильвио. Я достал свечу и легко нашел след от пули. Он разбил маленькую стеклянную вазу и тазу из черного базальта, искусно выгравированной иероглифами, выгравированные линии были покрыты каким-то бледно-зеленым цементом, и все это было отполировано до ровной поверхности. Пуля, прижатая к стене, складывания на столешницу.

Потом я подошел к сломанному шкафу. Очевидно, это был кладезь редкостей; захоронения в нем было несколько больших скарабеев из золота, агата, зеленой яшмы, аметиста, лазурита, опала, гранита и сине-зеленого фарфора. К счастью, ни одна из вещей не была тронута. Пуля прошла через заднюю стенку шкафа; но никакого другого нарушения, кроме разбитого стекла, проявления не было. Я не мог обнаружить странного местонахождения диковина на полке шкафа. Все скарабеи, кольца, амулеты и т.д. д. были подвержены неровному овалу вокруг искусно вырезанной золотой миниатюрной фигуры бога с головой ястреба, увенчанного диска и перьями. Я не ждал, чтобы смотреть дальше в настоящее время, потому что мое внимание требовало более насущных вещей; но я решил провести тщательный осмотр, когда у меня будет время. Было очевидно, что к этому старинному диковинкам прилипал какой-то странный египетский запах; через разбитое стекло донесся дополнительный запах специй, смолы и битума, почти более сильных, чем те, которые я уже заметил, исходившие из других в комнате.

Все это действительно заняло всего несколько минут. Я был удивлен, когда мой взгляд встретил щели между темными оконными ставнями и оконными рамками с более ярким светом наступающего рассвета. Когда я вернулся к дивану и взял у миссис Грант Жгут, она подошла и задернула шторы.

Трудно представить себе что-нибудь более жуткое, чем вид комнаты, конгресс европейского серым светом раннего утра. светосмотр выходил на север, любой, проникший внутрь, был неподвижным серым светом, без малейшей надежды на рассвете, который бывает в восточной части неба. Электрический свет казался тусклым и в то же время ярким; и вся тень была жесткой. Не было никакой утренней свежести; ничего от мягкости ночи. Все было тяжело, холодно и невыразимо тоскливо. Лицо бесчувственного человека на диване выглядит жутко желтым; и медсестры приобрели зеленый оттенок из-за абажура лампы рядом с ней. Только официальное лицо Трелони побледнело; и это была бледность, которая привела мое сердце болеть. ничто на божьей земле уже не вернуло ей цвет жизни и счастья.

Мы испытали все облегчение, когда вошел доктор Винчестер, запыхавшийся от бега. Он задал только один вопрос:

"Кто-нибудь может мне сказать что-нибудь о том, как была получена эта рана?" Увидев тряску головы, пробежавшую вокруг нас под его взглядом, он больше ничего не сказал, а принялся за свою хирургическую работу. В мгновение ока он взглянул на сидящую так сидящую; но затем склонился к своей задаче, серьезно нахмурив брови. Только когда предполагается были перевязаны и раны полностью перевязаны, он снова заговорил, за исключительным, конечно, тех случаем, когда запросил ему передать что-нибудь или сделать для него что-нибудь. Когда мистер Трелони надежно обработал раны, он сказал мисс Трелони:

- А как насчет сестры Кеннеди? Она ответила сразу:

Я правда не знаю. Я ее, когда вошел в третью комнату, сидящей точно так же, как и сейчас. беспокоили ее.

"Выстрелы из пистолета? Нашли ли вы после какой-либо причины этого нового безобразия?" Остальные молчали, поэтому я ответил:

"Мы ничего не обнаружили. Я был в комнате и смотрел с медсестрой. Ранее вечером мне показалось, что у меня появилось ощущение мумии подъема у меня сонливость, поэтому я пришел и взял респиратор. Я был в нем, когда ходил на дежурство; но это не помешало мне уснуть. Я проснулся и увидел, что комната полна людей; то есть мисс Трелони и сержант Доу, проснувшись лишь наполовину и все еще одурманенные тем же запахом или опасностью, которые подействовали на нас, вообразили, что он видит что-то, движущееся в полумраке пространства, и выстрелили в международном масштабе. Когда я поднялся со стула, с местонахождением, закутанным в респираторе, он принял меня за причину беды. Вполне естественно, что он собирался снова вспыхнуть, когда я, к счастью, вовремя проявил свою личность. Мистер Трелони лежал рядом с сейфом, точно так же, как и его личность; сильно истекла кровью из новой раны на запястье. Мы подняли его на диван и сделали жгут. То есть, буквально и абсолютно, все, что любой из нас знает до сих пор. Мы не прикоснулись к ножу, который, как вы обнаружили, лежит рядом с лужей крови. Смотрите!" - сказал я, подходя и поднимая его. "Точка красная от засохшей крови".

Доктор Винчестер несколько минут стоял неподвижно, прежде чем заговорить:

- Значит, события этой ночи столь же таинственны, как и события значимой ночи?

"Довольно!" Я ответил. Он ничего не сказал в ответ, но, повернувшись к мисс Трелони, сказал:

- Нам лучше отвести сестру Кеннеди в камеру. Я полагаю, нет ничего, что могло бы это помешать?

"Ничего такого!

"Комната готова; и мужчины здесь. По ее указанию в комнату вошли две лакея и, подняв окаменевшее тело медсестры Кеннеди под наблюдением доктора, вынесли ее из комнаты. Миссис Трелони осталась со мной в больничной палате, а миссис Грант пошла с доктором в комнату медсестры.

Когда мы остались одни, мисс Трелони подошла ко мне и, взяв обе мои руки в свои, сказала:

- Надеюсь, ты не запомнишь, что я сказал. Я не хотел этого, и я был в смятении". я ничего не ответил; но я держал ее руки и целовал их. Есть разные случаи целовать руки даме. Этот путь был понятн как данъ посещают и почта; и это было принято как таковое в благовоспитанной, достойной манере, которая отличала осанку мисс Трелони и каждое движение. Я подошел к дивану и рассмотрел на бесчувственного человека. За последние несколько минут рассвет стал намного ближе, и в реальности было что-то от дневной ясности. Глядя на строгое лицо, холодное, застывшее, теперь белое, как мраморный памятник в бледно-сером свете, я не мог не почувствовать, что за всем, что произошло за двадцать шесть часов, была какая-то глубокая тайна. Эти нависшие брови скрывают какую-то гигантскую цель; этот необычный широкий лоб заключал в законченную цепочку рассуждений, которые могли помочь представить в действии широкий набор подбородок и массивную челюсть. Пока я смотрел и недоумевал, меня снова начала подкрадываться та фаза блуждающих мыслей, которая ощущала себя предвещала приближение сна. Я сопротивлялся этому и строго придерживался настоящего. Это было легко сделать, когда мисс Трелони подошла ко мне вплотную и, прислонившись лбом к моему плечу, начала беззвучно плакать. Тогда во мне проснулась вся мужественность и настоящая цель. Говорить было бесполезно; слов было недостаточно для мыслей. Но мы профессиональные друг друга; она не отстранилась, когда я покровительственно положила руку на плечо, как давным-давно я поступила со своей младшей сестрой, когда в своей детской беде она пришла к своему старшему брату, чтобы утешиться. Само это действие или отношение защиты сделало меня более решительным в моей цели, естественно, очистило мой мозг от праздных, мечтательных блужданий мыслей. Однако с чувством большей защиты я убрал руку, когда услышал шаги Доктора за дверью.

Когда доктор Винчестер вошел, он внимательно наблюдал за наблюдателем, чем прежде заговорить. Его брови были сдвинуты, рота превратилась в тонкую жесткую линию. В настоящее время он сказал:

"Между сном твоего отца и сестры Кеннеди много общего. Оно, вероятно, повлияло на уничтожение части. В случае комы Кеннеди менее выражена. Я не могу, однако, не чувствую, что с ней мы можем сделать больше и быстрее, чем с этой больной, так как руки у нас не покрывают. я поставил ее на сквозняке; и она уже показывает некоторые признаки, хотя и очень часто встречается, как правило, бессознательного состояния. Жесткость ее конечностей меньше, а кожа более чувствительной - или, может быть, я должен сказать менее чувствительной - к боли".

"Почему же тогда, - определил я, - мистер Трелони все еще находится в бесчувственном состоянии; и все же, насколько известно, его существование не было такой жесткости?

"На это я не могу ответить. Это проблема, которую мы можем решить за несколько часов; или может потребоваться несколько дней. Но это будет обычным уроком диагностики для всех нас; а может быть, и многие и многие другие после нас, кто знает!" - добавил он с искренним пылом энтузиаста.

По мере того, как тянулось утро, он постоянно порхал между двумя комнатами, с тревогой наблюдая за обоями жителей. Он решил миссис Грант остаться с медсестрой, но либо мисс Трелони, либо я, а обычно мы оба остались с ранеными. Однако каждому из нас удалось вымыться и одеться; Доктор и миссис Грант остались с мистером Трелони, пока мы завтракали.

Сержант Доу конца доложить в Скотланд-Ярд о течении ночи; а затем в местную резидентуру, чтобы договориться о приезде товарища Райта, как было условлено с суперинтендантом Доланом. Когда он вернулся, я не мог не думать, что его посадили на угли за то, что он стрелял в больничной палате; или, возможно, застрелу вообще без возникновения и по естественным причинам. Его замечание, которое я встретил в этом вопросе:

"Хороший характер чего-то стоит, сэр, несмотря на то, что некоторые из них говорят. Видеть! У меня еще есть право носить револьвер.

Тот день был долгим и тревожным. К вечеру состояние медсестры Кеннеди крайне опасно, что ее конечности полностью исчезли. Она по-прежнему дышала тихо и размеренно; но стойкое выражение ее лица, хотя и достаточно спокойное, сменяется опущенными веками и отрицательным выражением сна. К вечеру доктор Винчестер еще два медсестера, одна из которых должна была остаться с сестрой Кеннеди, а другая часть наблюдения с мисс Трелони, которая сама настояла на том, чтобы не спать. Она должна была быть готова к дежурству, пропала несколько часов днем. Мы все вместе посовещались и устроили наблюдение в комнате мистера Трелони. Миссис Грант должна была оставаться рядом с пациенткой до двенадцати, когда ее сменит мисс Трелони. Новая медсестра должна была сидеть в палате Трелони и четверти часа Алиексика в палате больных. доктор права до двенадцати лет; когда я должен был сменить его. Тот или иной сыщик должен был оставаться в пределах помещения всю ночь; и наносить периодические визиты, чтобы гарантировать, что все в порядке. Таким образом, за наблюдателями наблюдают; и возможность таких событий, как существенное положение, когда оба наблюдателя были положения, будет отклонена.

Когда зашло солнце, на всех нас напала странная и серьезная тревога; и по-своему мы готовылись к бдению. Доктор Винчестер, очевидно, думал о моем респираторе, потому что он сказал мне, что пойдет и достанет его. В самом деле, он так любезно воспринял эту идею, что я уговорил мисс Трелони тоже иметь такую же, какую она могла бы надеть, когда придет ее время наблюдать.

Так и наступила ночь.

ГЛАВА В

Более странные инструкции

Когда я вышел из своей комнаты в половину одиннадцатого, я и все хорошо в комнате больного. Новая медсестра, чопорная, опрятная и бдительная, сидела в кресле у кровати, где жила ночью сидела медсестра Кеннеди. Чуть поодаль, между кроватью и сейфом, сидел доктор Винчестер, бодрствующий и бодрствующий, но выглядевший странно и почти комично с респиратором, закрывающим рот и нос. Стоя в дверях и глядя на них, я услышал тихий звук; обнаружился, я увидел нового детектива, который поднялся, поднялся молчания и тихо удалился. До сих пор никого из наблюдателей не одолев сон.

Я занял стул за дверью. Пока еще мне не нужно было рисковать снова оказаться под неуловимой устойчивостью личности. Естественно, мои мысли вращались вокруг главных событий дня и ночи, и я ловил себя на том, что прихожу к странным выводам, сомнениям, догадкам; но я не терялся, как в прошлую ночь, в потоке мыслей. Ощущение настоящего всегда было со мной, и я действительно чувствовал себя как часовой на страже. Мышление - это не медленный процесс; и когда это серьезно, время может пройти быстро. замечание, прошло совсем немного времени, чем прежде дверь, которую обычно оставляли приоткрытой, распахнулась и появилась доктор Винчестер, сняв на ходу респиратор. Его поступок, когда он это сделал, продемонстрировал свою проницательность. Он поднял обертку и внимательно понюхал ее.

- Я сейчас иду, - сказал он. "Я приду рано утром; если, конечно, за меня не пришлют раньше. Но сегодня вроде все хорошо.

Следующим появившимся сержантом Доу, который прошел в комнату и занял место, освобожденным Доктором. все еще снаружи; но обычно несколько минут заглядывал в комнату. Это была скорее форма, чем вопрос пользы, заселение в комнату было так темно, что даже из тускло вселенного коридора было трудно что-либо различить.

Около двенадцати часов мисс Трелони вышла из своей комнаты. Прежде чем приехать к отцу, она зашла в комнату, которую занимала сестра Кеннеди. Через пару минут она вышла, выглядя, как мне показалось, чуточку повеселее. На руке она держала респираторный синдром, но, прежде чем надеть его, определила меня, не произошло ли чего-нибудь особенно с тех пор, как она легла. Я ответил шепотом - сегодня в доме не было громкого разговора, - что все в порядке, все в порядке. Тогда она надела свой респиратор, а я свой; и мы вошли в комнату. Детектив и медсестра встали, и мы заняли свои места. Сержант Доу вернулся; он закрыл за собой дверь, как мы и договорились.

Некоторое время я сидел тихо, мое сердце колотилось. Место было мрачно темным. Единственным светом был слабый свет от верхней лампы, которая отбрасывала белый круг на высокий потолок, если не считать изумрудного блеска абажура, когда свет проникал под край. Даже свет, явный, только подчеркивал черноту теней. Вскоре они, как и в прошлую ночь, начали ощущать потерю сознания. Сам я не оказался малейшей сонливости; каждый раз, когда я осторожно подходил, чтобы осмотреть пациентку, что я делал примерно десять минут, я видел, что Трелони очень насторожена. Каждую четверть часа то один, то другой милиционер заглядывал в приоткрытую дверь. Каждый раз и мисс Трелони, и я убил через наши шарфы: "Хорошо", и дверь снова закрывалась.

Время шло, тишина и темнота, графика, усилились. Круг света на потолке все еще был там, но казался менее ярким, чем вначале. Зеленая окантовка абажура стала больше похожа на зеленый камень маори, чем на изумруд. Звуки ночи за пределами дома и звездный свет, растекающиеся бледнеющими линиями по краям оконных рам, совершающие черную завесу внутри еще более случайной и таинственной.

Мы слышали, как часы в коридоре отбивали четверти своим серебряным колокольчиком до двух часов; и тут меня охватило странное чувство. По движению мисс Трелони, когда она огляделась, я понял, что у нее тоже появилось какое-то новое ощущение. Только что заглянул новый детектив; мы вдвоем пробыли наедине с бессознательным пациентом еще четверть часа.

Мое сердце начало бешено биться. Меня охватило чувство страха. Не для себя; мой страх был безличным. В ходе наблюдения вошел какой-то новый человек и рядом со мной проснулся сильный разум. Что-то коснулось моей ноги. Я поспешно опустил руку и коснулся меховой шубки Сильвио. С очень отдаленным звуком рычания он повернулся и поцарапал меня. Я выбрал кровь на руке. Я осторожно встал и подошел к врачу. Мисс Трелони тоже встала и огляделась, как будто рядом с ней было что-то близкое. Ее глаза были дикими, а грудь вздымалась и держалась, как будто она боролась за глоток воздуха. Когда я прикоснулся к ней, она как будто не видела меня; она работала руками перед собой, как будто от чего-то отбиваясь.

Было потеряно ни мгновения. Я схватил ее на руки и бросился к двери, распахнул ее и зашагал в переднюю, громко крича:

"Помощь! Помощь!"

Через мгновение после появления возникло два детектива, Грант и медсестра. За ними по пятам подошли несколько слуг, как мужчины, так и женщины. Как только миссис Грант подошла достаточно близко, я отправила Трелони в ее объятия и бросила обратно в комнату, включив масштаб света, как смог только дотянуться до него рукой. Сержант Доу и медсестра разворачиваются за мной.

Мы были как раз вовремя. Близко под большим сейфом, где его находили две ночи подряд, включая мистера Трелони с вытянутой левой рукой, голой, если не считать бинтов. Рядом с ним лежит египетский нож в форме листа, который редко помещается на полке складного шкафа. Его острие застряло в паркете, откуда был снят окровавленный ковер.

Не было обнаружено никаких признаков беспокойства; ни каких-либо признаков чего-либо или чего-либо необычного. Полицейские и я тщательно обыскали комнату, в то время как медсестра и военнослужащий уложили раненых обратно в постель; но ни знака, ни подсказки мы не смогли получить. Очень скоро в комнату вернулась Трелони. Она была бледна, но собрана. Подойдя ко мне, она тихо сказала:

"Я цвету, что теряю сознание. Я не знал, почему; но я боялся!"

Единственный другой шок, который я испытал, когда мисс Трелони закричала мне, когда я положил руку на кровать, наклонился и внимательно рассмотрел ее местонахождение:

"Вы ранены. Смотреть! Смотри! твоя рука в крови. Кровь на простынях!" В волнении я совсем забыл о царапине Сильвио. Когда я обнаружил на это, ко мне вернулось воспоминание; но, прежде чем я успел сказать хоть слово, Трелони схватила меня за руку и подняла ее. Увидев параллельные линии порезов, она снова вскрикнула:

- Это такая же рана, как у отца! Затем она мягко, но быстро положила мою руку и сказала мне и сержанту Доу:

"Зайди ко мне в комнату! Сильвио там сказал в корзине.

"Он точно там; а зачем облизывать лапы?"

Маргарет - мисс Трелони - издала камень, когда наклонилась и взяла в одну руку из передних лап; но кошка, естественно, обиделась на это и зарычала. Тут в комнату вошла миссис Грант. Увидев, что мы смотрим на кота, она сказала:

- Медсестра сказала мне, что Сильвио спал на медсестру Кеннеди с тех пор, как ты недавно ушла в комнату своего отца. Он пришел сразу после того, как вы ушли в комнату хозяина. Медсестра говорит, что медсестра Кеннедин стонет и бормочет во сне, как будто ей приснился кошмар. Я думаю, мы должны послать за доктором Винчестером.

- Сделайте это сразу, пожалуйста! сказала мисс Трелони; и мы вернулись в комнату.

Некоторое время мисс Трелони стояла, глядя на отца, нахмурив брови. Потом, повернувшись ко мне, как бы приняв решение, сказала:

- Не думаешь ли ты, что нам следует собраться об отце? Конечно, я полностью доверяю доктору Винчестеру; он, вероятно, является умным молодым человеком. Но он молодой человек; и должны быть людьми, посвятившими себя этой отрасли науки. У такого человека было бы больше знаний и больше опыта; и его знания и опыт могли бы помочь пролить свет на дело бедного отца. Как бы то ни было, доктор Винчестер, вероятно, находится в полном неведении. Ой! Я не знаю, что делать. Все это так опасно!" Тут она не выдержала и заплакала; и я предложил утешить ее.

Доктор Винчестер прибыл быстро. Его первая мысль была о пациенте; но когда он нашел его в целости и сохранности, он принял медсестру Кеннеди. Когда он увидел ее, в его глазах появилась надежда. Взяв полотенце, он окунул свой уголок в холодную воду и провел им по лицу. Кожа покраснела, и она слегка пошевелилась. Он сказал новой медсестре - он назвал ее сестрой Дорис:

"С ней все в порядке. Она проснется самое позднее через несколько часов. Возможно, она может стать истерикой. Если да, то ты знаешь, как с ней связаться.

"Да сэр!" скромно ответила сестра Дорис; и мы вернулись в комнату мистера Трелони. Как только мы вошли, миссис Грант и медсестра встретились, так что в комнате остались только доктор Винчестер, мисс Трелони и я. Когда дверь закрылась, доктор Винчестер сказал мне, что произошло. Я рассказал ему все подробно, точно со всеми подробностями, насколько я мог вспомнить. На протяжении всего моего рассказа, который, однако, не занимал много времени, он продолжал задавать мне вопросы о том, кто в порядке каждый раз вошел в комнату. Он спрашивал о других вещах, но ничего существенного; это было все, что привлекло мое внимание или осталось в моей памяти. Когда наша беседа закончилась, он очень отзывчивый сказал мисс Трелони:

- Я думаю, мисс Трелони, что нам лучше представляться по этому делу. Она ответила сразу, как будто немного к его удивлению:

"Я рад, что вы упомянули об этом. Я вполне согласен. Кого бы вы пригласили?"

- У тебя самого есть выбор? он определил. "Кто-нибудь, Предварительный Ваш Отец? Советовался ли он когда-нибудь с кем-нибудь?

"Насколько мне известно, нет. Но я надеюсь, что выберете того, кто, по вашему мнению, будет самым лучшим. Мой Отец должен получить всю возможную помощь; и я буду глубоко признателен за ваш выбор. Кто лучший человек в Лондоне - да и вообще - в таком случае?

"Есть несколько хороших людей; но они разбросаны по всему миру. Каким-то специалистом по мозгу рождаются, а не становятся; хотя многие оставшиеся работы остаются на его завершение и подходят для его работы. Он не из какой страны. Самым смелым исследователем до сих пор является японец Чиуни; но он скорее хирург-экспериментатор, чем практик. Потом есть Заммерфест из Уппсалы, Фенелон из Парижского университета и Морфесси из Неаполя. Это, конечно, не заслуживает наших людей, Моррисона из Абердина и Ричардсона из Бирмингема. Но прежде всего я бы поставил Фрера из Королевского колледжа. Из всего, что я назвал, он лучше всего соединяется с цепью и практикует. У него нет увлечений, которые, в ряде случаев, обнаруживаются; и его опыт огромен. Все мы, захватывающие их, сожалеем, что такие твердые нервы и такая ловкая рука должны уступить времени. Что касается меня, то я предпочел бы, чтобы Фрер был жив, а не кто-то другой.

- Тогда, - ответила представитель Трелони, - разрешите нам вызвать доктора Фрера - кстати, он "доктор" или "мистер"? - как можно раньше утром!

обнаружено, что у него спала тяжесть, и он говорил с большей непринужденностью и сердечностью, чем раньше:

"Это сэр Джеймс Фрер. Я сам поеду к нему, как только будет возможность повидаться с ним, и попрошу его сейчас же приехать сюда. Потом, повернувшись ко мне, сказал:

- Лучше позволь мне перевязать тебе руку.

- Ничего, - сказал я.

"Тем не менее, об этом следует позаботиться. Царапина от любого животного может оказаться опасной; нет ничего лучше, чем быть в безопасности". я представил; тут же он начал одевать мою руку. Сильвио, который вынул из бумажника, сравнил их с полоской промокательной бумаги, отмеченной когтями Сильвио. Он отложил бумагу, просто заметив:

"Жаль, что Сильвио проскальзывает - уходит - как раз тогда, когда не должен".

Утро медленно тянулось. К десяти часам сестра Кеннеди настолько поправилась, что могла сидеть и говорить внятно. Но она все еще была в тумане в своих мыслях; и не могло не вспомниться ничего из того, что произошло накануне вечером, после того, как она заняла свое место у старшего сына. Пока что она, как ожидается, не знала и не заботилась о том, что произошло.

Было около одиннадцати часов, когда Вин доктор Честер вернулся со сэром Джеймсом Фрером. Почему-то у меня упало сердце, когда я увидел их внизу в холле с лестничной площадкой; Я знал, что мисс Трелони испытал боль, рассказав еще одного незнакомца о своем незнании жизни своего отца.

Сэр Джеймс Фрейр был человеком, который привлекал внимание, за связанным с уважением. Он так хорошо знал, чего хотел сам, что тот час же отложил в сторону все тайны и мысли о личности. Одно лишь мерцание его пронзительных глаз, сжатые решительные губы или опущенные высокие брови, гладкость, заставляют немедленно и добровольно повиноваться его желанию. Каким-то образом, когда мы все были представлены, и он был среди нас, всякое чувство тайны, естественно, растаяло. С надеждой я видел, как он прошел в палату с доктором Винчестером.

Они долго остаются в комнате; несколько раз отправили за няней, новой, сестрой Дорис, но она задержалась ненадолго. Они снова поступили в комнату медсестры Кеннеди. Он отправил за ней санитарку. Доктор Винчестер сказал мне впоследствии, что медсестра Кеннеди, несмотря на то, что она не знала о будущих событиях, давала полные и удовлетворительные ответы на все вопросы доктора Фрера, потребовала ее пациентки, вплоть до того момента, когда она потеряла сознание. Потом они пришли в кабинет, где пробыли так долго, и голоса их, повышенные в горячем споре, казались столь решительным противодействием, что мне стало не по себе. Что касается мисс Трелони, то она была почти в обмороке от нервозности, когда они присоединились к нам. Бедная девушка! у нее было печально тревожное время этого, и ее нервная сила почти сломалась.

Наконец они вышли, с лицом Джеймса, впервые его серьезно посмотрели таким же непросветленным, как у сфинкса. Доктор Винчестер внимательно следил за ним; его было бледно лицо, но с такой бледностью, которая казалась реакцией. Это навело меня на мысль, что до этого оно было красным. Сэр Джеймс попросил, чтобы мисс Трелони зашла в кабинет. Он предложил мне тоже приехать. Когда мы вошли, сэр Джеймс повернулся ко мне и сказал:

- Как я понял от доктора Винчестера, вы друг мисс Трелони и уже хорошо осведомлены об этом деле. Возможно, будет хорошо, если ты будешь с нами. Я уже знаю вас как увлеченного юриста, мистер Росс, хотя никогда не испытывал удовольствия от встречи с вами. доктор Винчестер мне говорит, что за пределами этого дела есть некоторые странные вещи, которые, кажется, озадачивают его - и - и которые, по его мнению, могут вас особенно заинтересовать, было бы хорошо, если бы вы думали каждую фазу этого дела . Лично я не придаю большого значения тайнам, кроме научных; и так как, кажется, есть языковое представление о покушении на погибшем или ограблении, все, что я говорю, это то, что если убийцы были на работе, им следует взять несколько элементарных уроков анатомии перед их началом работы, потому что они полностью существуют. невежественными. Если их целью было ограбление, то, вероятно, они работали с поразительной неэффективностью. Впрочем, это не мое дело". Тут он взял большую щепотку нюхательного табака и, повернувшись к мисс Трелони, вернулся: - Теперь что касается пациентки. Опуская причину его болезни, все, что мы можем сказать в настоящее время, это то, что он, по-видимому, обнаруживает от выраженного приступа каталепсии. В настоящее время ничего нельзя сделать, кроме как поддерживать его силу. Лечение моего друга доктора Винчестера в основном такое, какое я одобряю; и я уверен, что если возникнут какие-либо доступные изменения, он сможет обеспечить наличие ресурсов. Это интересный случай, очень интересный; и если возникли какие-либо новые или ненормальные изменения, я буду счастлив приехать в любое время. Есть только одна вещь, на которую я хочу обратить ваше внимание; и я прямо говорю вам, мисс Трелони, потому что это ваша ответственность. Доктор Винчестер сообщает мне, что вы сами не свободны в этом вопросе, но покрываете поверхность, данные вашей Отцом, на случай, если возникнет именно такая ситуация. Я обычно склонен переводить больного в аномальную палату; или, в качестве альтернативы, чтобы эти мумии и все предметы были удалены из его комнаты. Ведь достаточно выглядит любой человек в ненормальном состоянии, имеет вокруг себя такое сборище ужасов и дышит той атмосферой, которую они выдыхают. У вас уже есть гарантии того, как может действовать такой зловонный запах. Эта медсестра - Кеннеди, кажется, вы сказали, доктор, - еще не вышла из состояния каталепсии; и вы, мистер Росс, как мне сказали, проверяли обнаруженное вещество. Я знаю это, - тут его брови опустились еще больше, чем когда-либо, арот ожесточился, - если бы я был здесь главным образом, я бы настоял на том, чтобы у пациента была другая атмосфера; или я бы бросил дело. Доктор Винчестер уже знает, что со мной снова можно будет консультироваться только при выполнении этих условий. Но я надеюсь, что ты увидишь свой путь, как, по моему мнению, должна быть хорошей дочерью, и позаботишься о здоровье и здравомыслии твоего Отца, а не о каком-либо его прихоти, независимо от того, подкреплена она или нет вышеупомянутым страхом или Я искренне надеюсь, что скоро увижу твоего отца восстановленным. Помните, что вы скоро должны положить мне доктора Винчестера.

Когда он ушел, мы стояли молча, пока не стих грохот колес его кареты. Сразу заговорил доктор Винчестер:

"Я считаю, что, по моему мнению, с чисто врачебной точки зрения, он совершенно прав. Я обнаружил, что мог бы напасть на него, когда он поставил условием не отказываться от дела; но все равно он прав, что касается обращения. Он не понимает, что в этом особом случае есть что-то странное; и он не поймает, в каком узле мы все завязаны на планете мистера Трелони. Конечно...

- Доктор Винчестер, вы тоже хотите бросить это дело? или вы готовы продолжить его наслаждение в ваших условиях?"

"Брось это! Сейчас меньше, чем когда-либо. Мисс Трелони, я никогда не откажусь от него, пока есть жизнь у него или у кого-то из нас! Она ничего не сказала, но протянула руку, которую он взял тепло.

"Теперь, - сказала она, - если сэр Джеймс Фрер представляет собой образец культа Специалистов, я больше не хочу их видеть. Начнем с, что он, кажется, знает о состоянии моего отца не больше, чем вы; и если бы он был на сотую долю так заинтересован в этом, как вы, он не стал бы оставаться на такой пунктуальности. Конечно, я слишком беспокоюсь о своем бедном отце; и если я найду способ согласования любых условий сэра Джеймса Фрера, я это сделаю. Я прошу мистера Марвина прийти сюда сегодня и посоветовать мне окружить желаний отца. Если он думает, что я могу действовать под свою ответственность, я без колебаний сделаю это". Затем доктор Винчестер ушел.

Мисс Трелони села и написала мистеру Марвину письмо, которое сообщило ему о положении дел и попросило его навестить ее и использовать с собой любые бумаги, которые могли бы пролить свет на эту тему. Она отправила письмо в карете, чтобы вернуть подтвержденного; мы со всеми с нетерпением ждали его прихода.

Путешествие от садов Кенсингтонского дворца до Линкольнз-Инн Филдс не так уж и далеко; но это бесконечно долго, когда ждал, что кто его-то другой возьмет. Однако все вещи подвластны Времени; все это длилось меньше часов, пока мистер Марвин был с нами.

Он заметил нетерпение мисс Трелони и обнаружил о болезни ее отца, сказал ей:

"Когда вы будете готовы, я могу пойти с вами в подробности относительно желаемого вашего Отца".

- Когда хочешь, - сказала она, явно не понимая, что он имеет в виду. "Почему не сейчас?" Он рассмотрел на меня, как на делового человека, и пробормотал:

"Мы не одни."

- Я специально привела сюда мистера Росса, - ответила она. "Он знает так много в настоящее время, что я хочу, чтобы он знал больше". Поверенный был немного смущен, во что вряд ли поверили бы те, знал кто его только по судам. Однако он ответил с некоторой заминкой:

- Но, моя дорогая юная леди... Воля твоего отца! Доверие между отцом и ребенком...

Тут она прервала его; при этом на ее бледных щеках появился румянец:

- Вы действительно думаете, что это применимо к нынешним изменениям, мистер Марвин? Мой отец никогда не рассказывал мне ничего о своих делах; и теперь, в этой печальной крайности, я узнал о его желаниях только через джентльмена, который мне не знаком и о котором я даже не слышал, пока не получил письмо моего отца, написанное для показа мне только в крайнем случае. Мистер Росс - новый друг; но он лишен полного доверия, и я хотел бы, чтобы он выглядел. Если, конечно, - добавила она, - такое не запрещено моим отцом. Ой! простите меня, мистер Марвин, если я покажусь грубым; но в последнее время я был в чрезвычайном беспокойстве и беспокойстве, что едва владею собой. она на несколько секунд прикрыла глаза вручную; мы, двое мужчин, смотрели друг на друга и ждали, стараясь казаться невозмутимыми. Она продолжалась более твердо; она пришла в себя:

"Пожалуйста! Пожалуйста, не думайте, что я не благодарна вам за то, что вы так быстро пришли сюда. Я действительно благодарен; и я полностью уверен в предстоящем суждении. Марвин сделал несогласный жест.

"Нисколько! Ни разу! Нет никаких ограничений со стороны вашего Отца; и сам я вполне готов. Действительно, все сказано, это может быть лучше. Ибо, пожалуйста, поймите меня, его инструкции императивны, очень императивны. обязался действовать, уполномочивая следить за исполнением своих письменных желаний. Он даже дал изъятия предметов, которые не могут быть обнаружены".

Мисс Трелони молчала. Она выглядела несколько огорченной; поэтому, думая, что я понял непосредственную причину, я задал:

- Можно посмотреть список? Лицо мисс Трелони сразу просветлело; но она снова упала, так как адвокат быстро ответил - он, видимо, был готов к вопросу:

"Нет, если только я не буду вынужден принять меры по возвращению доверенности. Я взял этот инструмент с собой. Вы поймали, мистер Росс, - он сказал это с деловым убеждением, которое я заметил в его профессиональной деятельности, когда он вручал мне документ, - как сильно оно сформировало свои мысли и как доверитель выражения желания в таком порядке, чтобы не оставлять лазейки. Это его формулировка, за пределами некоторых юридических формальностей; и уверяю вас, я редко видел более железный документ. Даже я сам не в силах сделать малейшее послабление нарушений, не совершая явных нарушений. А это, мне не нужно вам говорить, невозможно. Он, очевидно, добавил последние слова, чтобы не называть его личному соображению. Однако ему не понравилась кажущаяся резкость его слов, и он добавил:

- Я очень надеюсь, мисс Трелони, что вы понимаете, что я готов - искренне и безоговорочно готово - сделать все, что в моих силах, чтобы облегчить ваши страдания. Но у твоего Отца во всех его делах была какая-то цель, которую он мне не открыл. Вероятно, я вижу, что в его мыслях нет ни слова, которое он не обдумал бы до конца. Это была идея всей его жизни; он изучил его во всех возможных фазах и был готов охранять его на каждой волне.

"Теперь я боюсь, что огорчил вас, и я искренне сожалею об этом; потому что я вижу, что у вас уже есть много, слишком много, чтобы вынести. Но у меня нет альтернативы. Если вы примените в любое время посоветоваться со мной о чем-либо, я обещаю вам, что приду без промедления, в любой час дня и ночи. Вот мой личный адрес, - записал он в записной книжке, - а под ним адрес моего клуба, где меня обычно можно найти по вечерам. Он вырвал бумагу и протянул ее. Она поблагодарила его. Он пожалел руки ей и мне удалился.

Как только дверь за ним закрылась, миссис Грант постучала в дверь и вошла. На ее лице отразилось такое отчаяние, что Трелони встала, смертельно побледнела, и ответила ее:

- Что случилось, миссис Грант? Что это? Какие-нибудь новые неприятности?

- С прискорбием говорится, что должностные лица должны, все, за исключением задержанных, уже уведомили и хотят выехать сегодня. Они обсудили этот вопрос между собой; дворецкий сказал за остальных. Он говорит о том, как они готовы отдать свою заработную плату и даже урегулировать свои юридические обязательства вместо льготы; но они должны идти сегодня.

- Какую причину они приводят?

- Ничего, мисс. Они говорят, как будто им жаль, но что им нечего сказать. Я выбрал Джейн, горничную наверху, мисс, которая не с энтузиазмом, но останавливается; и она сообщила мне конфиденциально, что у них есть какое-то представление в их глупых головах, что дом населен видениями!

Мы должны были посмеяться, но мы не смеемся. Трелони и смеяться. Боль и не выражались внезапным ужасным пароксизмом страха; идея повсеместной навязчивости, подтверждением которой это было. Лично мне кажется, что мой мозг обрел голос. но голос не был полным; за ней скрывается какая-то другая мысль, темнее и глубже, голос, который еще не прозвучал.

ГЛАВА VI

Подозрения

Вчера, кто обрел полное самообладание, стала мисс Трелони. В ее назначении было надменное достоинство, когда она сказала: д:

- Очень хорошо, миссис Грант. отпусти их! Заплатите им до спортивного дня и месячную зарплату. До сих пор они были очень хорошими хозяевами; и повод их отъезда не рядовой. Мы не ожидаем большой верности от того, кого одолевают страхи. Те, кто живет, получают в будущем двойную заработную плату; и, пожалуйста, пришлите мне это сразу же, как только я пришлю письмо. Миссис Грант ощетинилась от подавленного негодования; вся домохозяйка в ней возмутилась таким великодушным обращением к сослуживцам, сговорившимся дать извещение:

- Они этого не заслуживают, мисс; им продолжать так, после того, как с ними обошлись здесь. Никогда в жизни я не видел, чтобы к слугам так хорошо относились, или кто-либо был к ним так добр и милостив, как ты. Они могут находиться в доме для лечения. И теперь, как есть беда, идти и действовать вот так. Это отвратительно, вот что это такое!"

Миссия Трелони была с ней очень нежна и удерживала ее взъерошенное достоинство; так что вскоре она ушла с меньшей враждебностью к недостойным. совсем в другом настроении, чтобы спросить, не хочет ли ее госпожа, чтобы она наняла полный штат других служащих или, в развивающемся случае, по стрессу сделать это. - Ведь вы знаете, мэм, - продолжала она, - когда в мире для прислуги возник страх, избавиться от него почти невозможно. Слуги собраний; но так же быстро уходят. Их не удержать. Они просто не возвращаются; или даже если они отрабатывают свое месячное., они проводят свою жизнь, которую вы желаете каждый час дня, когда вы их не измеряете. Женщины достаточно плохи, шлюхи; но хуже мужчин!" Ни в миссии, ни в манерах Трелони не было ни беспокойства, ни негодования, когда она сказала:

- Я думаю, миссис Грант, нам лучше поздно сделать то, что у нас есть. Так что теперь в доме будет только трое, за осмотром нужно ухаживать. Я должен получить достаточно, чтобы помочь им выполнить работу. Я полагаю, что не удастся найти несколько жанок; вы уже знаете. И, пожалуйста, имейте в виду, что те, кого вы получите, и кто подходит и зависит от здоровья, впредь будут получать ту же пищу, что и оставшиеся. Конечно, миссис Грант, вы прекрасно понимаете, что, хотя я никоим не отношу вас к прислуге, как правило, двойного пропорционального охвата и на вас. Говоря это, она протянула свою длинную изящную руку, которую другая взяла, а затем, поднеся к своим губам, подчеркнула поцеловала ее непринужденность старшей женщины по отношению к младшей. Я не мог не восхититься щедростью ее помощи со своими служащими. Мысленно я поддержал замечание миссис Грант вполголоса, когда она выходила из комнаты:

"Неудивительно, что дом похож на дом пиратов, когда хозяйка - принцесса!"

"Принцесса!" Вот оно. Эта идея, естественно, удовлетворила мой разум и вернула волну света к первому моменту, когда она промелькнула перед моим взором на балу в Белгрейв-сквере. Королевская фигура! высокий и стройный, сгибающийся, покачивающийся, волнистый, как лилия или лотос. Одета в струящееся платье из какой-то черной пленки с золотым отливом. В качестве украшения в волосах она носила старинный египетский драгоценный камень, передний хрустальный диск, установленный между восходящими перьями, вырезанными из лазурита. На ее запястье был широкий браслет или браслет старинной работы в виде пары расправленных крыльев, выкованных из золота, с перьями из цветных драгоценных камней. При всем ее благосклонном отношении ко мне, когда меня встретила наша хозяйка, я тогда испугался ее. И только когда позже, во время пикника на реке, я понял, что она мила и нежна, мое благоговение заменилось чем-то другим.

Какое-то время она сидела, какие-то заметки или меморандумы. Потом отложила их, отправила за верными слушателями. Я подумал, что ей лучше провести это интервью в одиночестве, и оставил ее. Когда я вернулся, на ее глазах были следы слез.

Следующая фаза, в которой я участвовал, была еще более тревожной и более болезненной. Ближе к вечеру в кабинете, где я сидел, вошел сержант Доу. Тщательно закрывая дверь и осмотрев комнату, чтобы убедиться, что мы одни, он подошел ко мне.

"Что это?" Я выбрал его. - Я вижу, вы хотите поговорить со мной наедине.

- Совершенно верно, сэр! Могу я говорить с полной уверенностью?

"Конечно, ты можешь сделать это всем, что идет на благо мисс Трелони и, конечно же, мистер Трелони, вы можете быть откровенны.

"Конечно, вы знаете, что у меня есть свой долг; и я думаю, что вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы знать, что я сделаю это. Я полицейский - сыщик; и мой долг - Заявлял о фактах любых дел, в которых меня обвиняют, без страха и благосклонности к кому-либо. Я бы предпочел поговорить с вами наедине, если можно, конфиденциально, не встречая никаких показаний-исключая любые обязательства перед кем-либо, моими перед Скотланд-Ярдом.

"Конечно! конечно!" Мое сердце упало механически, я не знаю, почему. - Будь мной совестны. Я подтверждаю вас в своей уверенности".

"Спасибо, сэр. Я так понимаю, то, что я говорю, не случается, мимо вас - ни для кого.

- Конечно, если ты поставишь условия! Я сказал немного более жестко. Мужчина заметил перемену в моем голосе или по началу и сказал извиняющимся тоном:

"Извините, сэр, но я выхожу за рамки своего долга, обещая с вами на эту тему. Я знаю вас, однако, давным-давно; и я продаю, что могу доверять тебе. Не ваше слово, сэр, все в порядке; но на ваше усмотрение!"

Я поклонился. "Продолжать!" Я сказал. Он сразу начал:

- Я просмотрел это дело, сэр, пока у меня не закружилась голова; но я не могу найти никаких обычных решений. Во время каждой последующей жизни никто, по-видимому, не входил в дом; и, конечно, никто не вышел. Что, по-вашему, является выводом?

-- Что кто-то -- или что-то -- уже был в доме, -- ответил я, невольно улыбаясь.

- Я именно так и думаю, - сказал он с явным вздохом облегчения. "Очень хорошо! Кто может быть кем-то?"

"Кто-то или что-то", - сказал я, - ответил я.

- Давайте назовем его "кто-нибудь", мистер Росс! Этот кот, хотя он мог поцарапать или укусить, никогда не вытаскивал старого джентльмена из-за должности и снимал с его руки браслет с ключом. Такие вещи очень хороши в книгах, где сыщики-любители, которые знают все еще до, как это будет сделано, могут втиснуть их в теорию; но в Скотленд-Ярде, где мужчины тоже не все идиоты, мы обычно обнаруживаем, что когда совершается преступление или совершается преступление, в основе его лежат люди, а не вещи".

- Тогда осуществите это "людьми" во что бы то ни стало, сержант.

- Мы против "ком-то", сэр.

"Совершенно верно. Кто-нибудь, будь им!"

- Вам никогда не приходило в голову, сэр, что в каждом случае из редких случаев, когда имело место или проявлялась активность, один человек был первым, кто проявлял и поднимал тревогу?

"Дайте-ка подумать! Мисс Трелони, подняла, подняла тревогу в первый раз. Я так понимаю, что и в этом случае перед вами мисс Трелони.

Сержант Доу на мгновение задумался, прежде чем ответить:

"Она выглядела или была первой в комнате во всех случаях; в первом и во втором были обнаружены только повреждения!"

Это был вывод, в котором я, как юрист, не мог ошибиться. Я подумал, что лучше всего пойти навстречу. Я всегда считал, что лучший способ столкнуться с выводом - произойдет его в утверждении.

- Вы имеете в виду, - сказал я, - что, поскольку в тех случаях, когда действительно был случай, был вреден, то, что Трелони обнаружил это, является доказательством того, что это она сделала; или как-то связано с покушением, так же как и с открытием?

- Я не осмелился выразиться так ясно; но именно к этому подозрению, которое у меня было". Сержант Доу был мужественным человеком; он, очевидно, не избегался любых выводов из своих рассуждений о фактах.

Мы оба молчали. Страхи начали толпиться в моей душе. Не сомневаюсь ни в мисс Трелони, ни в какой-либо ее поступке; но боится, как бы такие действия не были поняты неправильно. Очевидно, где-то была тайна; и если бы решение не было найдено, были бы брошены сомнения на кого-то. В таких случаях догадки неизбежно идут по линии наименьшего сопротивления; и если бы можно было обнаружить, что за смертью мистера Трелони может быть найдена личная выгода для кого бы то ни было, в случае ее возникновения, причина ее невиновности перед обнаружением подозрительных фактов может оказаться труднодоступной. Я поймал себя на том, что захватывает тот почтительный курс, который до тех пор, пока не превышает план избирательного округа, является столь опасным отношением к защите. На практике с моей стороны не год борется с распространенными теориями, которые могут создать сыщик. Лучше всего я мог бы помочь мисс Трелони, если бы выслушали ее и поняли. Когда придет время для рассеяния и распространения теорий, я буду готов использовать весь свой боевой пыл и все оружие, предметы, которые я нахожусь.

-- Вы, конечно, реализуете свой, долг я знаю, -- сказал я, -- и без страха. Какой курс вы предлагаете выбрать?

- Я пока не знаю, сэр. Видите ли, до сих пор у меня нет даже подозрения. Если бы кто-нибудь другой сказал мне, что эта милая барышня попала в руки к такому делу, я бы счел его дураком; но я обязан следовать своим собственным выводам. Я хорошо знаю, что точно так же обнаруживаются маловероятные лица, когда весь суд - все, кроме обвинения, знавший факты, и судья, приучивший его ум ожидания, - поклялись бы в невиновности. Я бы ни за что не обидел такую молодую леди; тем более особенно, когда она имеет такой жестокий вес, чтобы нести. И вы будете уверены, что я не скажу ни слова, которые побудило бы кого-то другого выдвинуть такое ограждение. Вот почему я говорю с вами конфиденциально, как мужчина мужчина. Вы опытны в доказательствах; это твоя профессия. Мои доходят лишь до подозрений и того, что мы являемся собственниками доказательств, которые, в конце концов, называются не чем иным, как раскрытие ex parte. Вы знаете мисс Трелони лучше, чем я; и хотя я слежу за больным и выхожу, хочу, по дому, выхожу и выхожу из него, у меня нет таких возможностей, как у вас, узнать даму и узнать, какова ее жизнь и средства; или что-нибудь еще, что образовалось бы дать мне ключ к разгадке ее действий. Если бы я предположил, что это произошло у нее, это было бы сразу же вызвано у нее подозрением. Тогда, если бы она была виновна, исчезла бы всякая возможность окончательного подтверждения; потому что она легко нашла способ сбить с толку открытие. Но если она невиновна, а я надеюсь, что она невиновна, обвинять ее было бы жестокой ошибкой. Прежде чем говорить с вами, я все обдумал, как мог; и если я случайно ощутил вольность, сэр, мне искренне жаль.

- В мире нет свободы, Доу, - сказал я тепло, потому что мужество, честность и предусмотрительность этого человека вызывают уважение. - Я рад, что вы так откровенно со мной поговорили. Мы оба хотим узнать правду; и в этом случае так много странного - весьма странного, что выходит за какой-то опыт, - что стремление к истине - это наш шанс сделать что-то ясным в предполагаемой перспективе - независимо от того, каковы наши взгляды или какие цели мы преследуем. мы достигнем конечного уровня!" Сержант с довольным видом продолжал:

"Поэтому я подумал, что если бы вы часто придерживались, что-то придерживается таких возможностей, вы бы постепенно получали гарантии; или, в случае возникновения, такие идеи, которые убедили бы вас, за или против этого. тогда мы придем к какому-то соглашению; или, в случае возникновения, мы должны так исчерпать все другие возможности, чтобы наиболее вероятная из них осталась в качестве приближенной вероятности или сильного подозрения, которое мы могли бы получить. После этого нам оружие...

Как раз в этот момент дверь открылась, и в комнату вошла мисс Трелони. Увидев нас, она быстро отпрянула и сказала:

"О, прошу прощения! Я не знал, что ты здесь и помолвлен. К тому времени, когда я встал, она уже собиралась вернуться.

-- Входи, -- сказал я. - Мы с сержантом Доу просто обсуждали дела.

Пока она колебалась, миссис Грант и сказала, входя в комнату: "Доктор Винчестер пришел, мисс, и спрашивает вас".

я повиновался взгляду мисс Трелони; вместе мы вышли из комнаты.

Когда доктор провел осмотр, он сказал нам, что, по-видимому, никаких изменений не было. Он добавил, что все же хотели остаться в доме на ночь. Миссис Трелони обрадовалась и отправила миссис Грант, чтобы она приготовила для него комнату. Позднее в тот же день, когда мы с вами остались вдвоем, он вдруг ним сказал:

- Я решил остаться здесь на ночь, потому что хочу поговорить с тобой. И так как я хочу, чтобы это было совершенно конфиденциально, я подумал, что подозрительным образом будет выкурить вместе сигару поздно вечером, когда мисс Трелони наблюдает за своим отцом. Мы по-прежнему придерживались нашей договоренности, что либо дочь больного, либо я должен дежурить всю ночь. Мы должны были разделить дежурство рано утром. Меня это беспокоило, так как я знал из нашего разговора, что сыщик сам будет тайком наблюдать и будет настороже особенно в это время.

День прошел без происшествий. Мисс Трелони спа днем; а после обеда пошел сменить няню. Миссис Грант осталась с ней, сержант Доу дежурил в коридоре. Доктор Винчестер и я выпили кофе в библиотеке. Когда мы закурили сигары, он тихо сказал:

"Теперь, когда мы остались наедине, я хочу поговорить наедине. Мы, конечно, "плиточные"; на данный момент в возникновении случае?

- Именно так! - сказал я, и мое сердце упало по моему о мысли об утреннем разговоре с сержантом Доу и о тревожных и мучительных страхах, которые он оставил в моей голове. Он вернулся:

"Этого дела достаточно, чтобы проверить вменяемость всех, кто в нем участвует. Чем больше я думаю об этом, тем больше я схожу с ума; и две линии, каждая из которых постоянно встречается, кажется, сильнее тянется в противоположных направлениях".

- Какие две строчки? Прежде чем ответить, он неожиданно столкнулся со мной. Взгляд доктора Винчестера в такие моменты мог сбить с толку. Это было бы так для меня, если бы у меня была личная роль в этом деле, без моего интереса к мисс Трелони. Как бы то ни было, я выдержал это невозмутимо. Теперь я был поверен в этом деле; amicus curiae в одном смысле, в другом месте, сохраненном для защиты. Одна мысль о том, что в способности умного человека были две линии этой, идеальной и противоположной, сама по себе была весьма утешительна, что нейтрализовала мою тревогу относительно нового приступа. Когда он начал говорить, на лице Доктора появилась непостижимая улыбка; это, однако, заняло место суровой серьезности, когда он продолжал:

"Две строчки: факт и - фантастика! В первом есть все это; нападения, предполагаемые нападения и убийства; одурманивания; организованная каталепсия, указывающая либо на преступный гипноз и внушение мыслей, либо на какую-то простую форму отравления, еще неклассифицированную в нашей токсикологии. В другом есть какое-то влияние, которое не может быть оценено в одной книге, которую я знаю, за пределами романтических страниц. Так сильно правдивость слов Гамлета:

"Есть еще вещи на небе и на земле...

Чем мечтают в вашей философии.

"Давай сначала возьмем сторону "фактов". Здесь у нас есть мужчина в собственном доме; среди своего дома; в доме много прислуги разного сословия, что образуется возможность организованного покушения из зала прислуги. Он богат, образован, умен. Судя по его физиономии, нет сомнений, что это человек железной воли и целеустремленности. Его дочь - его единственный ребенок, насколько я понимаю, юная умница и умница - спит в соседней комнате. По-видимому, не ожидается каких-либо случаев заражения или беспокойства любого рода; и любой разумной возможности для любого постороннего осуществления. И все же у нас есть атаки; жестокое и безжалостное нападение, совершенное случается ночью. Открытие делается быстро; совершено с той быстротой, которая в уголовных делах обычно оказывается не случайной, а преднамеренной. Злоумышленник или обнаружение обнаруживаются перед завершением своей работы, как бы ни были их конечные намерения. И все же нет признаков их побега; никакой подсказки, никакого нарушения чего-либо; нет открытой двери или окна; без звука. Ничего, что указывало бы на то, кто потерял деяние, или даже на то, что деяние было совершено; кроме потерпевшего и его окружения, причастного к содеянному!

"На ночь делается такая же попытка, хотя в доме полно бодрствующих людей; следователь, обученная медсестра, верный друг и хранитель дочери этого человека. Медсестра впадает в каталепсию, наблюдая за ней, хотя и защищенный от респираторного заболевания, погружается в глубокий сон. Даже сыщик настолько захватывает какой-то фазой оцепенения, что стреляет из пистолета в лазарете, и даже не может, во что, по его мнению, он стрелял. Этот твой коронавирус - единственное, что, кажется, имеет отношение к "фактам" делам. То, что вы не потеряли голову, как и другие, - эффект в размере пропорциональности количества времени, который из вас исчезает в комнате, - вероятность того, что одурманивающий медиум не был гипнотическим, чем бы он ни был. Но опять же, есть факт, который распространился. Мисс Трелони, которая была в комнате чаще, чем кто-либо из вас, потому что она все время входила и выходила, а также вносила свой вклад в постоянное наблюдение, похоже, ничуть не волновалась. Это показало бы, что влияние, каким бы оно ни было, обычно не проявлялось - если, конечно, дело не в том, что она каким-то образом привыкла к тому, к чему неприязнь. Если выяснится, что это какой-то странный запах некоторых египетских диковинок, это может объяснить это; только тогда лицо к лицу сталкиваемся с тем фактом, что мистер Трелони, который больше всех был в комнате, - который, по сути, прожил в ней более половины своей жизни, - стал больше всех. Что это за совокупность эффектов, которые позволили бы объяснить все эти различные и противоречивые? Нет! чем больше я думаю об этой дилемме, тем больше я сбит с толку! Почему, даже если бы нахождение, природное нападение на мистера Трелони было совершено кем-то, пребывающим в доме и не направляющимся в сферу подозрений, странность одурения все равно остается загадкой. Нелегко ввести человека в каталепсию. В самом деле, насколько известно науке, нет никакой абсолютной достижения такой цели по желанию. Суть всего дела в мисс Трелони, которая, по-видимому, не особенно важна, или, возможно, разновидностями же исследования в действии. Через все она проходит невредимой, за исключением одного легкого полуобморочного состояния. Это очень странно!"

Я слушал с замиранием сердца; поскольку, хотя его манера не была просветляющей недоверия, его аргумент был тревожным. Хотя это было не так прямолинейно, как подозрение детектива, оно, естественно, выделило мисс Трелони среди всех остальных; а в тайне быть одиноким - значит подозреваться в конечном счете, если не сразу. Я подумал, что лучше ничего не говорить. В таком случае молчание действительно золото; и если бы я ничего не сказал сейчас, мне, возможно, пришлось бы уменьшиться, или объяснить, или возразить позже. Я был поэтому втайне рад, что его форма изложения своего аргумента не требовала от меня никакого ответа - пока, в случае возникновения. Доктор Винчестер, как ожидается, не ожидал никакого ответа - его факт, который, когда я узнал, доставил мне удовольствие, сам не знаю почему. Он сделал паузу на языке, сидя, подперев его подбородок, глаза смотрели в пустоту, в то время как его брови неподвижны. Его сигара болталась между его глазами; он, видимо, забыл об этом. Ровным голосом, как бы начав с того же места, на что он остановился, он вернулся своим аргументом:

"Другой рог дилеммы - это совсем другое дело; и если мы ранее вступим в нее, мы должны будем оставить все в форме науки и опыта. Признаюсь, это имеет для меня свои прелести; хотя при каждой новой мысли я ловлю себя на романтике, заставляющей меня внезапно останавливаться и наблюдать за фактами в лицо. Иногда я задаюсь неожиданностью, или эманацией из комнаты больного на меня, как и на других - например, на Детектива. Конечно, может быть так, что если это что-то химическое, любое лекарство, например, в форме пара, его эффекты могут быть кумулятивными. Но тогда же возник такой эффект? Комната, я знаю, полна запаха мумии; и неудивительно, что из гробницы так много реликвий, не говоря уже о настоящей мумии того животного, на которое напал Сильвио. Кстати, я собираюсь проверить его завтра; Я разыскал мумию кошек и должен завладеть утром. Может пережить несколько тысяч лет в могиле. Однако, чтобы вернуться к предмету в руке. Эти самые обнаруженные мумии, связанные с присутствием и присоединением, которые были египетскими жрецами, которые были учеными и исследователями времени, на основании многовекового опыта, что они достаточно сильны, прекратили естественные силы разложения. Для достижения такой цели должны быть задействованы широкие массы; и возможно, что здесь мы можем иметь какое-то редкое вещество или состав, качества и силы, которые непонятны в этом более позднем и более прозаическом веке. Интересно, есть ли у мистера Трелони какие-либо знания или хотя бы подозрения на этот счет? Я знаю только то, что экология для более низкой больничной палаты не может и не вообразить; и я добиваюсь мужества сэра Джеймса Фрера, отказавшегося от какого-либо отношения к делу в таких условиях. Эти указания мистера Трелони его дочери и то, что вы мне рассказали, заботливость, с которой он защищает свои желания через своего поверенного, выявляет, что он в последующем случае что-то подозревает. В самом деле, казалось бы, он ожидал, что что-то произойдет... Интересно, можно узнать что-нибудь об этом! Это трудное дело; но, возможно, это сделать легко. Его нынешнее состояние не может продолжаться вечно; должно быть проведено расследование. В таких случаях необходимо было бы провести полную проверку всего... Найти какие-либо подсказки не видно, необходимо искать ее в мотиве.

Он молчал. Последние слова, казалось, звучали все тише и тише, пока он продолжался. Это произвело впечатление безнадежности. Мне пришло в голову, что пришло время узнать, есть ли у него признаки подозрения; и как бы повинуясь какому-то приказу, я определил:

- Вы кого-нибудь подозреваете? Он казался скорее пораженным, чем удивленным, когда проверял на меня:

"Подозревать кого-то? Любая вещь, вы имеете в виду. Я, конечно, подозреваю, что есть какое-то влияние; но в настоящее время мое подозрение таких размеров находится в пределах. Позднее, если в моем рассуждении или моей мышлении будет какой-либо достаточно вывод, - намерение для рассуждения нет надлежащих данных, - я могу заподозрить; однако в настоящее время...

Он внезапно оказывается на двери. При повороте ручки раздался слабый звук. Мое возвратное сердце, как предполагается, направлено. Меня охватило какое-то мрачное, смутное опасение. Прерывание утром, когда я разговаривал с Детективом, резко обернулось для меня.

Дверь открылась, и в комнату вошла мисс Трелони.

Увидев нас, она отпрянула; и густой румянец залил ее лицо. На несколько секунд она произошла; в это время предполагается, что несколько следующих секунд удлиняются в геометрической прогрессии. когда она сказала:

"О, простите меня, я не знал, что вы помолвлены. Я искал вас, доктор могу Винчестер, чтобы спросить, ли я сегодня спокойно лечь спать, так как вы будете здесь. Я проявляю себя такой усталой и измученной, что боюсь, что могу сломаться; а сегодня вечером я, конечно, был бы бесполезен. Доктор Винчестер искренне ответил:

"Делать! Обязательно ложитесь спать и хорошо выспитесь. Бог знает! .

Она вздохнула с облегчением, и усталое выражение, кожа, исчезло с ее лица. Она сказала мне:

- Вы будете охранять отца сегодня ночью, не так ли, с доктором Винчестером? Я так беспокоюсь за него, что каждый секундомер приносит новые страхи. Но я действительно устал; и если я не высплюсь, то думаю, что сойду с ума. Я поменяю свою комнату на сегодня. Боюсь, что если я остаюсь так близко к отцовской комнате, то каждый звук умножается на новый ужас. Но, конечно, вы меня разбудите, если будет какая-то причина. Я буду в меньшинстве люкса рядом с будуаром от холла. Когда я впервые приехал жить к отцу, и мне тогда было все равно... Там будет свободно отдохнуть; и, возможно, на несколько часов я могу забыть. Я буду в порядке утра. Доброй ночи!"

Доктор Винчестер сказал:

"Эта бедная девушка опасна переутомлена. Я рад, что она отдыхает. Это будет жизнь для нее; утром она будет в порядке. Ее нервная система находится на грани срыва. Вы заметили, как испуганно она взволнована и как покраснела, когда вошла и застала нас разговаривающими? Такая обычная вещь, в ее собственном доме с ее собственной инициируется, при нормальных обстоятельствах не побеспокоила бы ее!

Я собрал его в качестве разъяснения в ее защите, что ее появление было тем, как она застала детектива и меня наедине ранее днем, когда я вспомнил, что этот разговор был крайне личным, что даже намёк на него мог быть неуклюжим в возбуждении любопытства . Поэтому я промолчал.

Мы встали, чтобы пойти в обыкновенную комнату; но пока мы шли по тускло глобальному коридору, я не мог не думать, снова и снова, и снова - да, и много дней спустя, - как ни странно, что она прерывала меня, когда касалась такой темы.

Конечно, была какая-то странная паутина случайностей, в сети которой мы все были замешаны.

ГЛАВА VII

Потеря путешественника

В ту ночь все прошло хорошо. Зная, что сама мисс Трелони не начеку, мы с доктором Винчестером удвоили нашу бдительность. е. Медсестры и миссис Грант дежурили, а детективы приходили на четверть часа. Вся ночь больной части в трансе. Он выглядел здоровым, и его грудь вздымалась и опускалась с легким дыханием ребенка. Но он никогда не шевелился; только своим дыханием он мог быть мраморным. Доктор Винчестер и я были в респираторах, и в ту невыносимо жаркую ночь они были утомительны. Между полуночью и обнаруженными группами я обнаружил тревогу и снова ощутил то жуткое чувство, к которому меня приучили последние несколько ночей; но серость зари, крадясь из-за краев жалюзи, пришла с невыносимым облегчением, а вслед за ним успокоением, прошла по дому. Жаркой ночью мои уши, напрягающиеся на каждый звук, почти мучительно беспокоили; как будто мои мозги или органы чувств присутствуют в тревожных контактах с ними. Каждый вздох Кормилицы или шорох ее платья; ежегодно мягко шлепанье ботинок в тапочках, когда Полицейский ходил по округу; каждое мгновение наблюдения за жизнью новой жизни к опеке. Что-то из того же чувства, случилось, очутилось и в доме; время от времени я слышал наверху топот беспокойных ног и не раз внизу открывалось окно. Однако с наступлением рассвета все это проявлялось, и весь дом, казалось, отдохнул. Доктор Винчестер ушел домой, когда сестра Дорис пришла сменить миссис Грант. Он был, я думаю, немного разочарован или огорчен его тем, что во время долгого ночного бдения не произошло ничего исключительного.

В часах к нам присоединилась Трелони, и я был ранен восемь раз и рад видеть, как много пользы от ее ночного сына. Она была довольно сияющей; такой же, какой я видел ее на нашей первой встрече и на пикнике. Был даже намек на румянец на ее щеках, которые, однако, казались поразительно белыми по контрасту с ее черными бровями и алыми губами. Вместе с ее восстановившимися силами к ней, естественно, пришла нежность, даже превосходящая ту, которую она проявляла к сознательному больному отцу. Меня не могли не трогать его любовные прикосновения, когда она посадила подушки и убирала волосы с его лба.

Я сам утомился своим долгим наблюдением; и теперь, когда она была на страже, я достигала в постель, моргая усталыми глазами при ярком свете и беспрепятственно встречая на себе усталость ночи.

Я хорошо выспался и после обеда уже собирался идти по Джермин-стрит, когда заметил в дверях прихожей назойливого мужчину. Ответственным работником был тот, кого призвали Моррис, бывший "странный человек", но после отъезда служителя назначили его до временного дворца. Незнакомец говорил довольно громко, так что нетрудно было понять его обиду. Слуга был уважителен как в словах, так и в назначении; но он стоял прямо перед большой двустворчатой дверью, так что мог не войти. Первые слова, которые я услышал от посетителей, достаточно разъяснили ситуацию:

- Все это очень хорошо, но говорю вам, я должен увидеть мистера Трелони! Что толку в том, что вы говорите, что я не могу, когда я говорю вам, что должен. Ты отталкиваешь меня, и отталкиваешь, и отталкиваешь! Я пришел сюда вволе; Вы сказали тогда, что он не встал и что, поскольку он нездоров, нельзя тревожить. я пришел двенадцать; и ты снова сказал мне, что он не встал. Я думал, что когда-нибудь увижу кого-нибудь из его домочадцев; Вы сказали мне, что мисс Трелони не встала. Теперь я снова прихожу в три, и вы говорите мне, что он еще в мисс и еще не проснулся. Где мисс Трелони? - Она занята, и ее нельзя беспокоить! Ну, она должна быть задержана! Или кто-то должен. Я здесь по особому делу мистера Трелони; и я пришел из места, где посетители всегда начинают с того, что говорят "нет". "Нет" на этот раз недостаточно для меня! У меня было три года ожидания у дверей и палаток, когда вход занял больше времени, чем в гробницы вход; и тогда вы бы тоже подумали, что люди внутри мертвы, как мумии. С меня хватит, говорю вам. И когда я прихожу домой и обнаруживаю, что дверь человека, на которую я работала, заперта, точно так же и с теми же старыми ответами, это меня неправильно возбудит. Разве мистер Трелони распорядился не видеть меня, когда я приду?

Он неожиданно и взволнованно вытер лоб. Слуга ответил очень почтительно:

"Мне очень жаль, сэр, если, выполняя свой долг, я чем-то оскорбил вас. Но у меня есть приказы, и я должен им подчиняться. Если вы хотите оставить какое-нибудь сообщение, я передам его мисс Трелони; и если вы оставите свой адрес, она сможет связаться с вами, если захотите. Ответ пришел таким, что было видно, что говорящий был человеком добрым и справедливым.

-- Мой добрый друг, лично к вам я не придираюсь; и мне очень жаль, если я задел ваши чувства. Я должен быть справедливым, даже если я зол. Но достаточно разозлить любого мужчину, чтобы оказаться в таком положении, как я. Время поджимает. Уничтожить ни часа, ни минуты! И вот я уже шесть часов пинаю каблуки; неизвестно все время, что твой хозяин рассердится во сто крат больше, чем я, когда услышал, как обманули время. Он предпочел бы пробудиться от пойманных, чем не увидеть меня прямо сейчас - и пока не стало слишком поздно. О Господи! это просто предупреждение, после всего, через что я прошел, чтобы моя работа была испорчена в конце концов и была сама сорвана на пороге глупым лакеем! Неужели в доме нет разумного? или с властью, даже если у него нет разума? Ваш хозяин должен быть скоро разбужен; даже если он спит, как Семь Спящих...

Не было сомнений ни в искренности этого человека, ни в его срочности и важности дела; с его точки зрения во время происходящего. Я шагнул вперед.

- Моррис, - сказал я, - вам лучше сказать мисс Трелони, что этот джентльмен хочет ее видеть. Если она занята, попросите миссис Грант сказать ей.

- Очень хорошо, сэр! - ответил он тономия облегчения и поспешил прочь.

Я отвел незнакомца в маленький будуар через холл. Пока мы шли, он выбрал меня:

- Вы секретарь?

"Нет! Я мисс Трелони. Меня зовут Росс".

"Большое спасибо, мистер Росс, за вашу доброту!" он сказал. "Меня зовут Корбек. Я бы дал тебе свою визитку, но там, откуда я родом, карточками не достался. А если бы они у меня были, то они, наверное, тоже ушли бы значимой ночью...

Он внезапно вызвался, как сказал сознавая, что сказал слишком много. мы оба молчали; Пока мы ждали, я оценил его. Невысокий крепкий мужчина, смуглый, как кофейная ягода; возможно, склонен быть толстым, но теперь имеет место быть худой. Глубокие морщины на его лице и шее образуются не только от времени и холода; были те безошибочные признаки, что плоть или жир отпали, и кожа стала дряблой. Шея обнаруживается просто замысловатой поверхностью швов и морщин, испещренной солнечными шрамами от палящих пустыни. Дальний Восток, тропические сезоны и пустыня - у каждого может быть своя красивая метка. Но все три совершенно разные; и глаз, ранее познавший, теперь может легко различить их. Смуглая бледенность одного; яростный красно-коричневый цвет другого; и в-третьих, темное, укоренившееся жжение, как будто оно стало частью цвета. У мистера Корбека была большая голова, массивная и полная; с лохматыми, темными рыже-каштановыми встречами, но лысыми на висках. Лоб у него был красивым, высоким и широким; с, если использовать термины физиогномики, лобная пазуха обозначена жирным шрифтом. Его прямоугольность показала "рациоцинацию"; полнота под глазами "язык". У него был короткий широкий нос, свидетельствующий об энергии; квадратный подбородок, стыдй, несмотря на густую нечесаную бороду, и массивная челюсть, показывающая отзывчивость.

"Неплохой человек для пустыни!" Я думал, как я смотрел.

Мисс Трелони пришла очень быстро. Когда мистер Корбек увидел ее, он, очевидно, несколько удивился. Но его раздражение и волнение не исчезают; вполне достаточно, чтобы скрыть любое такое вторичное и чисто экзотерическое чувство, как удивление. Но пока она говорила, он не сводил с ней глаз; и я сделал мыслительную пометку, что найду его возможность как можно скорее вызвать причину удивления. Она начала с извинения, которая немного смягчила его взволнованные чувства:

"Конечно, если бы мой отец был здоров, вам бы не пришлось ждать. В самом деле, если бы я не дежурил в больничной ситуации, когда вы были обеспокоены в первый раз, я бы вас сразу увидел. А теперь, пожалуйста, скажите мне, в чем дело, что так неотложно? Он проявился на меня и заколебался. Она сразу заговорила:

- Вы можете сказать мистеру Россу все, что можно сказать мне. Он избран полным доверием и помогает мне в моей беде. Я не думаю, что вы допускаете перевод, насколько серьезно состояние моего отца. Три дня он не просыпался и не давал никаких признаков сознания; и я очень в беспокойстве о нем. К несчастью, я живу в глубоком невежестве относительно своего Отца и жизни. я только год назад поселился у него; и я ничего не знаю о его делах. Я даже не знаю, кто вы и как ваш бизнес связан с ним. Она сказала, что это с умеренной укоризненной походкой, нормальной и вполне грациозной; как бы для того, чтобы самым искренним образом выразить свое нелепое невежество.

Он недолго смотрел на себя, может быть, четверть минуты; затем он заговорил, начав сразу, как если бы он решился и выступил в своей уверенности:

"Меня зовут Юджин Корбек. Я магистр гуманитарных наук, доктор юридических наук и магистр хирургии Кембриджского университета; доктор литературы Оксфорда; доктор наук и доктор языков Лондонского университета; доктор философии Берлина; Доктор восточных языков Парижа. У меня есть и другие степени, почетные и прочие, но мне нет нужды беспокоить вас ими. Те, кого я знаю, по присутствующим вам, что я достаточно увешан дипломами, чтобы влететь даже в комнату больного. В исключении возраста - к счастью для моих интересов и удовольствий, но, к сожалению, для моего кармана - я увлёкся египтологией. Должно быть, меня укусил какой-то сильный скарабей, потому что я плохо это воспринял. Я достиг на поиске могил; и решительно как-то заработать на жизнь и узнать кое-чему, чего нельзя почерпнуть из книг. Я был в довольно плачевном состоянии, когда встретил твоего отца, который раньше проводил исследования на свой страх и риск; и с тех пор я не заметил, что у меня много неудовлетворенных желаний. он покровитель искусств; ни один кризис египтолог не может ожидать наилучшего вождя!

Он говорил с чувством; и я был рад видеть, что мисс Трелони залилась краской от похвалы своего отца. Я не мог, однако, не заметить, что мистер Корбек в какой-то мере говорил как бы против времени. Я понял, что он хотел, говоря, изучать свою приставку; чтобы увидеть, насколько он будет оправдан в доверии двух незнакомцев перед ним. По мере того, как он продолжал, я мог видеть, что его уверенность продолжала расти. Когда я подумал об этом позже и вспомнил, что он сказал, я понял, что степень информации, которую он нам дал, свидетельствовала о его обязательном доверии.

"Я несколько раз был в экспедициях в Египте для вашего отца; и я всегда ходил с удовольствием работать на него. Многие из своих сокровищ - а у него есть и редкие, скажу я вам, - он раздобыл через меня, либо моими исследованиями, либо взят, либо - или - иным образом. Ваш отец, мисс Трелони, обладает редкими знаниями. Иногда он решает, что хочет найти предмет, о принадлежности которого - если она еще существует - он узнал; и он будет следовать за ним по всему миру, пока не будет его удовлетворен. Я сейчас как раз за такой погоней.

Он внезапно внезапно, так внезапно, как будто его рот заткнули рывком веревки. Мы ждали; продолжая, он говорил с новой осторожностью, как будто желая предупредить наши вопросы:

"Я не имею права упоминать что-либо о своей миссии; где это было, для чего это было, или вообще что-нибудь об этом. Такие вопросы находятся в тайне между мистером Трелони и мной; Я обязуюсь хранить абсолютную тайну".

Он замолчал, и на лице появилось его смущенное выражение. Внезапно он сказал:

- Вы уверены, что отец Трелони недостаточно здоров, чтобы видеть меня сегодня?

На ее лице, в свою очередь, отразилось удивление. Но тут же все прояснилось; она встала и сказала тоном, в чем смешались достоинство и любезность:

"Приходите и верьте в это сами!" Она подошла к комнате отца; он следовал за ним, а я шел в тылу.

Мистер Корбек вошел в комнату больного, как слышал это. Существует бессознательное отношение или отношение к людям в новом окружении, в котором нет никакой ошибки. Он на мгновенье оглядел место, как вом знакомом. Все его внимание было приковано к врачам. Я наблюдал за ним, так как-то как-то произошло, что от этого человека во многом зависит наше знание странного дела, в том, что мы завершили.

Не то чтобы я сомневался в нем. Человек был прозрачной честности; мы должны были бояться именно этого качества. Он отличался той смелой, непоколебимой верностью личности, что если бы он счел своим долгом хранить тайну, то сделал бы это до последнего. Случайно перед нами был, по случаю, необычным; и, следовательно, более либеральное происхождение границ имеет тайну, чем это имело бы место в обычных условиях. Для нас невежество было беспомощностью. Если бы мы могли узнать что-нибудь о прошлом, мы могли бы упомянуть о языковом распространении об условиях, предшествовавших нападению; и может, таким образом, некоторые средства, помогающие пациенту выздороветь. Были диковинки, которые можно было... Мысли мои опять закружились; Я резко подтянулся и стал смотреть. На залитом солнцем суровом лице отражалась бесконечная стойкость, когда он смотрел на своего друга, лежавшего таким беспомощным. Строгость лица мистера Трелони не расслабилась во сне; но как-то это сделало беспомощность более заметной. В таких условиях было бы нетрудно увидеть слабое или обычное лицо; но в этом целеустремленном, властном человеке, лежавшем перед нами в беспробудном сне, был весь пафосого великого разорения. Зрелище не было для нас новым; но я видела, что мисс Трелони, как и я, вновь расчувствовалась в поисках незнакомца. Лицо мистера Корбека стало суровым. Вся собственность угасла; и вместо него пришел мрачный, жесткий взгляд, который предвещал плохое для того, кто был обнаружен этого могущественного падения. Этот взгляд, в свою очередь, сменился восприимчивостью; вулканическая энергия человека работала на какой-то сбор цель. Он оглядел нас; и когда его глаза были направлены на сестре Кеннеди, его брови слегка приподнялись. Она заметила этот взгляд и вопросительно взглянула на мисс Трелони, которая ответила на этот взгляд. Она тихо вышла из комнаты, за собой дверь. Мистер. затем к мисс Трелони, помня о долгой вежливости, и сказал:

"Расскажи мне все об этом. Как это началось и когда!" Он, естественно, не делал движения в течение всего времени, но незаметное бронзовое лицо стало стальным. И когда, видя его заинтересованность в этом деле, я более подробно изложил его условия, он сказал:

"Хороший! Теперь я знаю, чем это закончится мой долг!"

С замиранием сердца я слушал его. Такая фраза, задуманная в такое время, видимо, закрыла дверь моей надежде на достижение просветления.

"Что ты имеешь в виду?" - спросил я, чувствуя, что мой вопрос был высоким.

Его ответ вызвал мои опасения:

"Трелони знает, что делает. У него была определенная цель во всем, что он делал; и мы не должны мешать ему. Он, видимо, ожидал, что что-то произошло, и остерегался во всем".

"Не во всех точках!" - сказал я импульсивно. "Наверное, где-то было слабое место, иначе он не располагал бы здесь вот так!" Почему-то его бесстрастность удивила меня. Я ожидал, что он найдет в моей фразе весомый аргумент; но это не тронуло его, по случаю случившегося, не так, как я думал. Что-то вроде улыбки мелькнуло на его смуглом лицеприятии, когда он ответил мне:

"Это не конец! Трелони не охраняла себя напрасно. Несомненно, он ожидал этого;

- Вы знаете, чего он ожидал или из какого источника? Спрашивала мисс Трелони.

Ответ пришел сразу: "Нет! Я ничего не знаю ни о том, ни о другом. Я догадываюсь... - он внезапно выстрелил.

"Угадай, что?" Сдержанное волнение в голосе девушки было сродни тоске. На смуглом лице снова появилось стальное выражение; но в его голосе и манерах была нежность и учтивость, когда он ответил:

- Поверь мне, я сделаю все, что в моих силах, лишь бы избавить тебя от беспокойства. Но в этом у меня более высокий".

- Какой долг?

"Тишина!" Когда он придумал это слово, сильный рот сомкнулся, как стальной капкан.

Мы все молчали несколько минут. В стойкости нашего мышления тишина стала использовать момент; тихие звуки жизни внутри и снаружи дома казались навязчивыми. Его нарушила мисс Трелони. Я видел идею, как в ее глазах мелькнула - надежда; но она успокоилась, о чем прежде всего заговорить:

- По какому-то срочному вопросу вы хотели меня видеть, древнего, что мой отец... недоступен? Пауза показала, что она владеет своими мыслями.

Мгновенная перемена в мистере Корбеке была почти смехотворной. удивление, сменившееся с железной невозмутимостью, было похоже на пантомимическую перемену. Но всякое представление о комедии было сметено повышенной серьезностью, с которым он помнил о своем предполагаемом замысле.

"О Господи!" - сказал он, подняв руку со спинки стула, на котором она покоилась, и ударил по максимальному запасу прочности, которая сама по себе привлекла бы внимание. Его брови нахмурились, когда он вернулся: "Я совсем забыл! потеря Сейчас всех времен! Как раз в момент успеха! Он лежит там беспомощный, и мой язык связан! Не могу поднять руку или ногу, не знаю его желаний!"

"Что это? О, скажи нам! Я так беспокоюсь о моем дорогом отце! Это какая-то новая беда? Надеюсь, нет! о, я надеюсь, что нет! У меня уже было столько беспокойства и беспокойства! Меня снова тревожит то, что Не подскажет ли вы мне что-нибудь, чтобы рассеять эту ужасную тревогу и неуверенность?

Он выпрямился во весь рост и сказал:

"Увы! Я могу не могу, да и не могу вам ничего сказать. Это его секрет". Он использовал на кровати. лежит беспомощный... А время летит мимо нас!

"Что это? Что это?" - вмешалась мисс Трелони в каком-то страстном беспокойстве, лицо ее было искажено болью. "О, говори! Скажите что-то! Меня убивает эта тревога, и ужас, и тайна!" Мистер Корбек с большим усилием успокоился.

"Могу я не рассказывать вам подробностей; но у меня была большая потеря. Моя миссия, в которой я провела три года, увенчалась успехом. Я наблюдал все, что искал, и даже больше; и благополучно их домой. Сокровища, бесценные сами по себе, но вдвойне эксклюзивные для того, по ошибочным пожеланиям и указаниям, которые я искал. Я прибыл в Лондон только весомой ночью, когда проснулся сегодня утром, моя драгоценная зарядка была украдена. Украли каким-то таинственным образом. Ни одна душа в Лондоне не знала, что я приеду. Никто, кроме меня, не знал, что был в потрепанном чемодане, который я нес. В моей комнате была всего одна дверь, которую я запер на замок. Комната находилась высоко в доме, в пяти этажах, так что через окно нельзя было попасть. В самом деле, я сам закрыл окно и запер засов, потому что хотел быть в безопасности во всех отношениях. Сегодня утром засов был не тронут... А мой чемодан был пуст. Лампы исчезли!.. Вот! это вне. Я пришел в Египет, чтобы найти комплект старинных ламп, который хотел найти мистер Трелони. С неимоверным трудом и множеством опасностей я следовал за ними. Я доставил их увеличенными и невредимыми домой... А теперь! Он отвернулся очень расстроганный. Даже его железная природа ломалась от чувства потери.

Мисс Трелони подошла и положила руку ему на плечо. Я рассматриваю ее в изумлении. Вся страсть и боль, которые так волновали ее, естественно, принимали форму решимости. Ее форма была прямой, ее глаза сверкали; энергия проявлялась в каждом нерве и фибре ее проявления. Даже ее голос был полон нервной силы, когда она говорила. Было очевидно, что она была на удивление лояльности женщин и что ее сила могла откликнуться, когда ее предложения.

"Мы должны действовать немедленно! Желание моего Отца должно быть выполнено, если это возможно для нас. Мистер Росс, вы юрист. На самом деле у нас в доме есть человек, которого вы считаете одним из лучших сыщиков в Лондоне. Конечно, мы можем что-то сделать. Мы можем начать немедленно! Мистер Корбек вдохновил новую жизнь на ее пути.

"Хороший! Ты дочь своего Отца!" Я подошел к двери. Я был у двери, когда мистер Корбек перезвонил мне.

"Один момент, - сказал он, - прежде всего, чем мы встречаемся с незнакомцами. Вам следует обнаружить, что теперь стало известно, что лампы были предметами длительных и трудных и опасных поисковиков. Все, что я могу сказать ему, все, что он должен знать из любого источника, это то, что часть моего имущества была украдена. Я должен описать некоторые светильники, особенно один, потому что он из золота; и я опасаюсь, как бы вор, не подозревая об ее привязанности, мог, чтобы скрыть свое, расплавить ее. Я охотно потерял бы в десять, двадцать, сто, тысячу раз больше внутренней стоимости, чем разрушил бы его. Я скажу ему только то, что необходимо. Поэтому, пожалуйста, разрешите мне ответить на любые вопросы, которые он может задать; если, конечно, я не спрошу вас или не обращусь к кому-либо из вас за ответом". Мы оба согласно утверждению. Тут меня осенила мысль, и я сказал:

- Между прочим, если необходимо держать это дело в секрете, будет лучше, если это будет личная работа для детектива. Если что-то случится в Скотленд-Ярде, мы не в силах держать это в секрете, и исключительная секретность может оказаться невозможной. Я позвоню сержанту До того, как он подойдет. Если я ничего не скажу, это будет переброшено, что он возьмет на себя задание и будет заниматься им в частном порядке". Мистер Корбек сразу же ответил:

"Секретность - это все. Единственное, чего я, так это того, что лампы или некоторые из них могут быть уничтожены сразу". К моему сильному изумлению, Трелони заговорила сразу, но тихо, решительным голосом:

"Они не вирусы; ни один из них!" Мистер Корбек даже в изумлении.

- Откуда ты знаешь? он определил. Еще более непонятным был ее ответ:

"Я не знаю, откуда я это знаю; но знаю, что я знаю. Я представляю это насквозь; как будто это было убеждение, которое было со мной всю мою жизнь!

ГЛАВА VIII

Нахождение лампы

Сержант Доу поначалу возражал; но в конце концов получится дать личный совет по вопросу, который мог бы быть ему предложен. Он добавил, что я должен Эмбер, что он только давал советы; возможно, передать дело в штаб-квартиру. С пониманием этого я остался в кабинете и привел его к миссии Трелони и мистера Корбека. Медсестра Кеннеди заняла свое место в жизни еще до того, как мы вышли из комнаты.

Я не мог не восхититься, хладнокровной тревогой, с которой произошел случай излечения своей болезни. Очевидно, ничего не скрывается, и тем не менее возможно описание пропавших предметов. Он не распространялся о тайне дела; естественно, он смотрел на это как обычное воровство в отелях. Зная, как и я, что его единственная цель состояла в том, чтобы вернуться к тому, как их личность была уничтожена, я мог видеть редкое интеллектуальное мастерство, с содержанием он излагал необходимый материал и утаивал все остальное, хотя, очевидно, не делал это. "Воистину, - подумал я, - этот человек усвоил урок восточных базов; и с западным интеллектом превзошел своих хозяев!" Он вполне передал свою мысль сыщику, который, немного подумав, сказал:

"Горшок или весы? вот в чем вопрос."

"Что это значит?" - выбрано, настороженно.

"Старая воровская фраза из Бирмингема. Я думал, что в эти дни сленга все знали об этом. В старые времена в Бруме, где было много мелких металлургических предприятий, мастера по золоту и серебру покупали металл почти у всех, кто попался им на пути. А так как металл в небольших количествах обычно можно было купить дешево, если не спрашивали, откуда он взялся, то вошло в обычай спрашивать только об одном: хочет ли покупатель, чтобы товар был переплавлен, и в этом случае приходится рассчитывать на покупателя. , и плавильный котел всегда был в огне. Если ему нужно было сохранить стандарт в его нынешнем состоянии по выбору покупателя, он взялся за весы и получил соответствующую цену старого металла.

"Таких работ еще много, и не только в Бруме, но и в других местах. Когда мы ищем украденные часы, мы часто натыкаемся на работу, и невозможно определить колеса и пружины из кучи; но не часто мы сталкиваемся с разыскиваемыми делами. Так вот, в случае возникновения многое будет зависеть от того, хороший ли вор человек, - так называют человека, знающего свое дело. Первоклассный мошенник будет знать, представляет собой большую вещь, чем просто металл в ней; и в таких случаях он свяжет его с тем, кто сможет link его позже - может быть, в Америке или во Франции. Кстати, как ты думаешь, кто-нибудь, кроме тебя, может опознать твои лампы?

"Никто, кроме самого меня!"

- Есть ли еще такие, как они?

-- Не знаю, -- ответил мистер Корбек. "Хотя могут быть и другие, похожие на них во многих деталях". Детектив сделал паузу, чем прежде снова поднял вопрос: "Может ли кто-нибудь из других специалистов - например, в Британском музее, или торговец, или коллекционер вроде мистера Трелони - знать волокно - художественную клеточную - лампу?"

"Безусловно! Всякий, у кого есть голова на плече, с первого взгляда поймает, что вещи ценные".

Лицо детектива просветлело. "Тогда есть шанс. Если ваша дверь была заперта, а окно закрыто, вещи не были украдены благодаря случайности горничной или сапог. Кто бы ни выполнял работу, он стремился к ней по-особому; и он не собирается расставаться со своей добычей без его цены. Об этом необходимо уведомить ломбардов. В случае возникновения, в этом есть одна хорошая вещь, что шум и крик не нужно поднимать. Нам не нужно сообщать об этом Скотланд-Ярду, если только вы этого не хотите; мы можем работать в индивидуальном порядке. Если вы хотите сохранить это в тайне, как вы сказали мне в самом начале, это наш шанс. Мистер Корбек после паузы тихо сказал:

- Я полагаю, что вы не могли бы рискнуть, как было совершено ограбление? Полицейский имеет высокие знания и опыт.

- Очень просто, я не сомневаюсь, сэр. Так в конечном счете и заканчиваются все эти загадочные случаи. Преступник знает свою работу и все ее хитрости; и он всегда на страже шансов. Более того, он по опыту знает, каким образом они обычно используются. Другой человек только осторожен; он не знает всех уловок и ям, которые могут быть получены для него, и по той или иной мелкой оплошности размера в ловушку. Когда мы знаем все об этом деле, вы будете удивлены его, что не было в прошлом методе все это время! Это, естественно, немного разозлило мистера Корбека; в его назначении была решительная горячность, когда он ответил:

- Поверьте, мой добрый друг, в этом деле нет ничего простого, кроме того, что вещи были украдены. Окно было закрыто; камин был замурован. В комнате есть только одна дверь, и я запер ее на засов. транса нет; Я слышал все об ограблениях отелей через фрамугу. Я никогда не выходил из своей комнаты ночью. я смотрел на вещи перед сном; и я пошел смотреть на них снова, когда я проснулся. Если вы можете состряпать из фактов какое-нибудь простое ограбление, вы умный человек. Это все, что я говорю; Достаточно умен, чтобы сразу пойти и вернуть мои вещи. Мисс Трелони успокаивающе положила руку на плечо и сказала тихо:

"Не расстраивайте себя без нужды. Я уверен, что они появятся". Сержант Доу повернулся к ней так быстро, что я не мог не вспомнить его подозрения на ее счет, уже сформировавшиеся, когда он сказал:

- Могу я спросить, мисс, на чем вы обнаружите такое мнение?

Я боялся услышать ее ответ, к уже проснувшимся подозрениям; но для меня это все равно стало новой болью или потрясением:

"Я не могу сказать вам, откуда я знаю. Но я в этом уверен!" Сыщик несколько секунд молча смотрел на меня.

Вскоре он еще немного поговорил с мистером Корбеком о своих перемещениях, подробностях об отелях и номерах, а также о способах опознания товара. Затем он ушел, чтобы начать свое расследование, и мистер Корбек внушил ему соблюдать секретность, чтобы не пронюхал о его опасности и не уничтожил лампы. Мистер Корбек мог, уходя по своему делу, вернуться рано вечером и остаться в доме.

Весь этот день мисс Трелони была в лучшем расположении духа и выглядела более заметно, чем особенно, несмотря на новый шок и раздражение от кражи, которая в конечном счете должна была реализовать ее отцу стольких разочарований.

Мы попробовали большую часть дня, разглядывая редкие сокровища мистера Трелони. Из того, что я услышал от мистера Корбека, я начал использовать понятие охвата его деятельности в мире египетских исследований; и с этим светом все вокруг меня начало протокола нового интереса. По мере того, как я продолжал, рос; любые затянувшиеся сомнения, которые могли бы изменить на удивление и обеспокоенность. Дом казался настоящим кладезем чудес античного искусства. В дополнение к диковинкам, большим и маленьким, в собственной комнате мистера Трелони - от больших саркофагов до всяких скарабеев в шкафах - зал, лестничные площадки, кабинет и даже будут полны антикварные предметы, от встречающихся у коллекционеров потекли быки слюны.

Мисс Трелони с самого начала поехала со мной и смотрела на всех с растущим интересом. Осмотрев несколько шкафчиков с изысканными амулетами, она довольно наивно сказала мне:

"Вы вряд ли поверите, что в последнее время я даже редко смотрел на что-либо из этих вещей. Только с тех пор, как отец заболел, я, кажется, даже интересуюсь ими. Но теперь они виновны и виновны в том, что они достигли довольно поглощающей степени. Интересно, это из-за того, что коллекционер крови, который течет в моих жилах, организовался протокол? Если так, то странно то, что я не видел его зова раньше. Конечно, я знаю самые важные вещи и более или менее исследовал их; но на самом деле они всегда были здесь. Я время от времени замечаю то же самое с семейными фотографиями и тем, как семья воспринимает их как случилось. Если вы, вероятно, узнаете их вместе с вами, это будет восхитительно!"

Мне было приятно слышать, как она так говорит; и ее предложение весьма взволновало меня. Вместе мы ходили по разным комнатам и коридорам, осматривая и любуясь великолепными диковинками. Было такое ошеломляющее количество и разнообразие предметов; но по мере продвижения мы договорились, что будем собирать их по порядку, день за днем, и наблюдения их более внимательны. В холле стояло что-то вроде большой стальной рамы с цветным орнаментом, которую, по словам Маргарет, ее отец использовал для подъема обнаруженных каменных крышек саркофагов. Он не был загружен и его можно было достаточно легко передвигать. С помощью этого мы подняли крышки и посмотрели на бесконечный ряд иероглифических картинок, вырезанных в большинстве из них. Несмотря на то, что она исповедовала невежество, Маргарет много знала о них; год ее жизни с отцом бессознательно был свой ежедневный и ежечасный урок. Она была на редкость умной и проницательной девушкой с потрясающей памятью; так что запас ее знаний, собранных бездумно по крупицам, разросся до масштабов, позволяет позавидовать любой ученый.

А между тем все это было так наивно и бессознательно; такой девчачий и простой. Она была так свежа в своих взглядах и так мало думала о себе, что в ее обществе я на время забыл обо всех заботах и тайнах, опутавшихся дома; и я снова буду любоваться собой мальчиком...

Наиболее интересными из саркофагов, безусловно, были три в комнате мистера Трелони. Из них два были из темного камня, один из порфиры, а другой из различных железного камня. Они были реализованы с использованием некоторых иероглифов. Но третий был разно другим. Это было какое-то желто-коричневое вещество с преобладающим цветовым эффектом мексиканского оникса, на которое он во многих ходил, за исключением того, что природный природный природный его извилин был менее заметен. Кое-где обнаруживались пятна почти прозрачные - уж точно полупрозрачные. Весь сундучок, крышка и все прочее, был украшен сотнями, а может быть, и тысячами мельчайших иероглифов, казалось бы, в бесконечной последовательности. Сзади, спереди, по бокам, краям, низу - на всем была своя доля изящных рисунков, глубокая синева их окраски свежо и резко проступала на желтом камне. Он был очень коротким, почти непредсказуемым. и, возможно, двор расположен. Борта волнистая, так что не было жесткой линии. Даже такие отличные изгибы приобрели, что радовали глаз. "Воистину, - сказал я, - это должно быть сделано для великого!"

- Или для великанши! сказала Маргарет.

Этот саркофаг стоял возле одного из окон. В одном отношении он отличался от всех других саркофагов в этом месте. Все остальные в доме, из какого бы материала - гранита, порфира, железного камня, базальта, шпона или дерева - внутри довольно деревянные по форме. У некоторых из них была гладкая внутренняя поверхность; другие были полностью или частично выгравированы иероглифами. Но у всех и у всех не было ни выступов, ни неровной поверхности. Возможно, их использовали для ванн; Действительно, они во многом напоминают римские бани из камня или мрамора, которые я видел. Внутри этого, однако, было возвышение, очерченное как человеческая фигура. Я выбрал Маргарет, может ли она как-нибудь это объяснить. В ответ она сказала:

"Отец никогда не хотел говорить об этом. Это привлекло внимание первого раза; но когда я задал его об этом, он сказал: "Я расскажу тебе все об этом когда-нибудь, девочка, если я буду жив! Но еще нет! История еще не рассказана, как я надеюсь вспомнить ее вам! Когда-нибудь, быть может, скоро я все узнаю; а потом мы пройдем вместе. И вы найдете в ней очень важную историю - от начала до конца! Однажды после этого я сказал, боюсь, несколько легкомысленно: "Эта история о саркофаге уже рассказана, отец?" Когда он сказал: "Еще нет, маленькая девочка; но это будет... если я буду жить... если я буду жить! Его повторение этой фразы о его жизни несколько испугало меня; Я никогда не осмелился спросить его снова.

Как-то это взволновало меня. Я не мог точно сказать, как и почему; но, наконец, это кажется проблеском света. Я думаю, что какие-то моменты, когда разум принимает что-то за истину; хотя он не может объяснить ни мысли, ни, если мысли больше одной, связи между ними. До сих пор мы были в исключительных случаях в отношении мистера Трелони и странного посещения, которое на него обрушилось, что все, что давало ключ, даже самый слабый и туманный, с самого начала достигающего преодоления близости. Вот два огня нашей головоломки. Первое, что мистер Трелони связывал с этим раритетом, - сомнения в собственной жизни. Во-вторых, у него были какие-то намерения или ожидания в отношении этого, о том, что он не раскрыл бы даже своей дочери, пока они не будут взяты. Опять же следует иметь в виду, что этот саркофаг внутренне отличался от всех остальных. Что перенесло это странное возвышенное место? Я ничего не сказал мисс Трелони, потому что боялся, как бы я не напугал ее или не подбодрил ее надеждами на будущее; но я решил, что воспользуюсь первой дозой для обследования.

Рядом с саркофагом стоял низкий стол из зеленого камня с красными прожилками, похожими на кровавый камень. Ступни произошли как лапы шакала, и вокруг каждой ноги была обвита полная змея, искусно выкованная из чистого золота. На нем стоял странный и очень красивый ларец или каменный ларец своеобразной формы. Это было что-то типа поглощения гроба, за исключением того, что более длинная сторона, вместо того, чтобы быть отрезанными под прямым углом, как верхняя или ровная часть, были продолжены до конца. Таким образом, это был несильно сужающийся с двумя плоскостямисепта на каждом из двух сторон, верхним одним концом, а также и нижним. Камень, из одного куска, которого он был выкован, был, какого я никогда раньше не видел. У основания он был полностью зеленого цвета, цвета изумруда, конечно, без блеска. Однако он не был тусклым ни по цвету, ни по раскрытию, и обладал бесконечной твердостью и тонкостью текстуры. Был почти как драгоценный камень. Цвет становился светлее по подъему, с градациями предельной концентрации, которые были незаметны, переходя в тонко окрашенный цвет, почти цвета "мандаринового" фарфора. Он был совершенно не похож ни на что, что я когда-либо видел, и не был похож ни на один известный мне камень или драгоценный камень. Я решил, что это какой-то конкретный камень или матрица какого-то драгоценного камня. Он был весь, за исключением некоторых мест, исписанный иероглифами, искусно выполненными и окрашенными тем же сине-зеленым цементом или краской, что и саркофаг. В представлении он был около двух с половиной футов; в широте около половины этого, и был почти фут в высоте. Свободные места были неравномерно распределены по вершине, идущей к острому концу. Эти места казались менее непрозрачными, чем остальная часть камня. Я предпочитаю поднять крышку, чтобы увидеть, прозрачны ли они; но он был надежно закреплен. Он подходил так точно, что весь сундук казался единым куском камня, таинственно выдолбленным изнутри. По бокам и краям виднелись какие-то странные выпуклости, сделанные так же тонко, как и любая другая часть саркофага, вылепленная явным замыслом при резке камня. В них были явления причудливой формы, разные в каждом; и, как и остальные, были покрыты иероглифами, мелко вырезанными и залитыми тем же сине-зеленым цементом.

По другой стороне саркофага стоял еще один столик из алебастры, искусно украшенный символическими фигурами богов и знаками зодиака. На этом столе стоял ящик площадью около фута, составленный из плит горного хрусталя, вставленных в каркас из полосы красного золота, красиво выгравированных иероглифами и окрашенных в сине-зеленый цвет, очень похожих по цвету на саркофаг и сундук. Вся работа была вполне современной.

Но если случай был общественным, то, что он содержался, не был. Внутри, на подушке из золотой ткани, тонкой, как шелк, с гладкостью старого золота, покоилась рука мумии, такая совершенная, что можно было испугаться, увидев ее. Женская рука, тонкая и длинная, с достижением целей и почти такой же совершенной, как когда ее отдали бальзамировщику переданных лет назад. При бальзамировании он не потерял своей прекрасной формы; даже запястье, скорость, сохранение своей гибкости, когда мягкое изгибание лежит на подушке. Кожа была насыщенного кремового цвета или цвета старой слоновой кости; смуглая светлая кожа, предполагающая жар, но жар в тенях. Великая особенность его руки заключалась в том, что у него было всего семь пальцев, из них два средних и два указательных. Верхний конец запястья был зазубренным, как бы отломанным, и был весь в красно-коричневом пятне. На подушке рядом с рукой лежит скарабей, искусно выкованный из изумруда.

- Это еще одна из загадок отца. Когда я спросил его об этом, он сказал, что это, пожалуй, самое ценное, что у него было, за одного единственного. Когда я решил его, что это такое, он решил мне сказать и запретил спрашивать его о чем-либо. "Я вам все расскажу, - сказал он, - и об этом тоже в свое время, если я буду жив!"

"Если я буду жить!" фраза еще раз. Эти три вещи, сгруппированные вместе, Саркофаг, Сундук и Рука, естественно, имеют действительно трилогию тайн!

В это время отправлено за мисс Трелони по какому-то домашнему делу. я наблюдал на других диковинках в комнате; но теперь, когда она отсутствовала, в них, очевидно, не было ничего похожего на меня. Позже в тот же день меня отправили в будущее, где она посоветовалась с миссис Грант относительно квартиры мистера Корбека. Они сомневаются, что должны быть рядом с мистером Трелони или совсем в стороне от нее, и сочли за благо спросить у меня совета по этому поводу. слишком близко; во-первых, в возникшем случае, его можно было легко придвинуть ближе, если это было необходимо. Когда миссис Грант ушла, я выбрала мисс Трелони, как получилось, что мебель этой комнаты, в которой мы располагались, так отличалась от других комнат дома.

"Отцовская предусмотрительность!" она ответила. "Когда я впервые приехал, он подумал, и вполне справедливо, что я могу испугаться такого количества записей о смертях и гробницах. Итак, у него была эта комната и примыкающий к ней люкс - эта дверь в гостиную, - где я спал весом в комнату, обставленную красивыми и маленькими вещами. Видишь ли, они все прекрасны. Этот шкаф оказал великому Наполеону.

- Значит, в этих комнатах вообще нет ничего египетского? - предположил я, скорее всего, для того, чтобы обнаружить интерес к тому, что она сказала, чем для чего-либо еще, поскольку обстановка помещения была очевидной. "Какой прекрасный кабинет! Могу ли я подписаться на него?"

"Конечно! с приложением удовольствия!" "Ее окончание внутри и снаружи, - говорит отец, - совершенно завершено". когда я тянул, внутри что-то загрохотало, как будто катилось;

"Привет!" Я сказал. "Здесь что-то есть. Возможно, мне лучше не общаться с ним.

"Я ничего не знаю", - ответила она. "Некоторые из горничных, возможно, использовали его, чтобы отложить что-то на время и забыли об этом. Открывай обязательно!"

Я выдвинул ящик; когда я это сделал, мы с мисс Трелони в изумлении отшатнулись.

Прежде всего рассмотрим множество древнеегипетских светильников разных размеров и странной формы.

Мы наклонились над ними и внимательно наблюдали. Мое получение золота билось, как отбойный молоток; и я мог видеть по вздутию груди Маргарет, что она была странно взволнована.

Пока мы смотрели, боясь прикоснуться и почти боясь подумать, в парадную дверь беспокоят; сразу же после этого мистер Корбек, сопровождаемый сержантом Доу, вошел в холл. Дверь будетара была открыта, и когда они увидели нас, убежал мистер Корбек, а за медленное время следовал расследование. В его лицемерии и манерах была какая-то сдержанная радость, когда он импульсивно сказал:

"Порадуйтесь вместе со мной, моя дорогая мисс Трелони, мой багаж прибыл, и все мои вещи целы!" Затем его лицо поникло, когда он добавил: "Кроме лампы. Лампы, которые тысячу раз стоили всех остальных... - Он попал, пораженный странной бледностью ее лица. Затем его глаза, проследив за ее и моим взглядом, были направлены на группу ламп в ящике стола. Он издал нечто вроде крика удивления и радости, когда наклонился и дотронулся до них:

"Мои лампы! Мои лампы! Тогда они в безопасности, в безопасности, в безопасности!.. Но как, во имя Бога - всех Богов - они попали сюда?

Мы все стояли молча. Детектив глубоко вздохнул. Я обнаружил на него, и когда он поймал мой взгляд, он перевел взгляд на мисс Трелони, которая стояла к стойкой обратной связи.

В их взгляде было то же подозрение, что и тогда, когда он говорил мне, что она первая нашла своего отца во время нападений.

ГЛАВА IX

Ни г знаний

Мистер Корбек, естественно, чуть не сошел с ума, когда вернулась лампа. Он брал одну за другую и нежно осматривал, как будто это были вещи, которые он любил. В своем восторге и волнении он дышал так тяжело, что это кажется почти кошачьим мурлыканьем. Сержант Доу тихо сказал, и его голос нарушил тишину, словно диссонанс в мелодии:

- Ты совершенно уверен, что это те лампы, которые были у тебя, и которые были украдены?

Его ответ был отклоненным тоном: "Конечно! Конечно, я уверен. В другом мире нет такого набора ламп!"

- Вам известно! Слова детектива были достаточно естественными, но его манеры были крайне раздражающими, что я был уверен, что у него есть какой-то мотив; так что я ждал в тишине. Он вернулся:

"Конечно, некоторые из них могут быть в Британском музее; или у мистера Трелони они уже были. мистер Корбек, нет ничего нового под солнцем; даже не в Египте. Это может быть оригиналы. Есть ли какие-то признаки, по наличию вы можете обнаружить их как свои?"

К этому времени мистер Корбек был очень зол. Он забыл свою резервацию; и в почти несравненном излил потока бессвязных, но поучительных, обрывочных фраз:

"Идентифицировать! Их хранение! Британский музей! Гниль! Возможно, в Скотланд-Ярде держатель набора для того, что они обучают идиотов-полицейских египтологии! спали ночью, чтобы наблюдать за ними! настолько известным, насколько очевидно, они достоверно, были все время для каждого тупоголового бродяги в пределах пределов смертности. Вы когда-нибудь видели такой полный набор - даже в Скотленд-Ярде; даже на Боу-стрит? Взгляните на эту фигуру Ка Принцессы Президента Египта, стоящей между Ра и Осирисом в Лодке Мертвых, с Оком Сна, опирающейся на ноги, склонившейся перед ней; и Гармохис, поднимающийся на севере. Вы найдете это в Британском музее или на Боу-стрит? Или, может быть, ваши исследования в Музее Гизы, или в Фитцуильяме, или в Париже, или в Лейдене, или в Берлине отмечают вам, что этот эпизод часто встречается в иероглифах; и что это только копия. Может быть, вы можете сказать мне, что означает эта фигура Птах-Секер-Аусара, держащего Тет в Скипетре Папируса? Вы когда-нибудь ранее это; даже в Британском музее, или в Гизе, или в Скотленд-Ярде?

Он внезапно оборвался; а потом совсем по другому:

"Смотрите сюда! Мне кажется, что тупоголовый идиот - это я сам! Прошу прощения, старина, за мою грубость. Я совсем вышел из себя при мыслях, что не знаю ламп. Вы ведь не возражаете?

- Господи, сэр, а не я. Мне нравится смотреть, как люди сердятся, когда я имею с ними дело, независимо от того, на моей ли они или стороне на другом. Когда люди злятся, вы узнаете от них правду. я сохраняю хладнокровие; это моя профессия! За последние несколько минут вы рассказали мне об этих лампах больше, чем когда засыпали меня подробностями о том, как их присутствие.

Мистер Корбек хмыкнул; он не был доволен тем, что выдал себя. Вдруг он повернулся ко мне и сказал в своей естественной манере:

- А теперь расскажи мне, как ты их вернулся? Я был так удивлен, что сказал, не подумав:

"Мы их не вернули!" Путешественник откровенно рассмеялся.

- Что ты имеешь в виду? он определил. - Ты не вернул их! Да вот они перед глазами! Мы заметили, что вы смотрели на них, когда мы вошли. К этому времени я оправился от своего удивления и пришел в себя.

- Да ведь именно так, - сказал я. "Мы только случайно наткнулись на них, в тот самый момент!"

Мистер Корбек отстранился и неожиданно обнаружился на мисс Трелони и на меня; перевод взгляда с одного на другое, он определил:

-- Вы хотите сказать мне, что никто их сюда не привозил? что вы нашли их в том ящике? Что, так сказать, их вообще никто не вернул?

"Я полагаю, что кто-то должен был их загрузить; они не пришли по собственной воле. Но кто это был, или когда, или как, никто из нас не знает. Нам легко навести справки и посмотреть, не знает ли об этом что-нибудь из работника.

Мы все замолчали на несколько секунд. Показано давно. Быстро заговорил сыщик, который бессознательно сказал:

"Ну, я проклят! Прошу прощения, мисс! Потом его рот закрылся, как стальной капкан.

Мы вызвали пациента, одну за другим, и определили их, знают ли они что-нибудь о некоторых предметах, лежащих в ящике в будущем; но ни один из них не мог пролить свет на это Действиео. Мы не сказали им, что это были за статьи; или пусть вкус.

Мистер Корбек упаковал лампы в вату и поместил их в жестяную коробку. Это, замечу между прочим, было затем доставлено в комнату сыщиков, где один из мужчин охранял их с револьвером всю ночь. Мы принесли в дом небольшой сейф и положили их туда. Было два разных ключа. Один из них оставил себе; другой я положил в свой ящик в сейфе. Мы все были настроены на то, чтобы лампы больше не терялись.

Примерно через час после того, как мы нашли лампу, прибыл доктор Винчестер. С собой у него был большой сверток, который, когда его развернули, оказался мумией кошек. С решением мисс Трелони он поставил его в будущее; и Сильвио приблизился к этому. Однако, к удивлению всех нас, за редкость, возможно, доктора Винчестера, он не выказал ни малейшего раздражения; он не обратил на это никакого внимания. Он стоял на столе рядом с ним и громко мурлыкал. Затем, следуя за намеченным планом, Доктор провел его в комнату мистера Трелони, и мы все следовали за ним. Доктор Винчестер был взволнован; Мисс Трелони волнуется. Я и сам был более чем заинтересован, потому что начал догадываться об идее Доктора. Детектив был спокойно и холодно выше; но мистер Корбек, который был энтузиастом, был полон не терпеливого любопытства.

Как только доктор Вин Честер вошел в комнату, Сильвио начал мяукать и извиваться; и, выскочив из его рук, подбежал к кошачьей мумии и стал сердито царапать ее. Мисс Трелони с трудом увела его; но как только он вылетел из комнаты, он затих. Когда она вернулась, раздался шум комментариев:

"Я так и думал!" от Доктора.

- Что это может передать? от мисс Трелони.

- Это очень странно! от мистера Корбека.

"Странный! но это ничего не доказывает! от детектива.

"Я приостанавливаю свое обсуждение!" от себя, думая, что экологично сказать что-то.

Мы отказались от этой темы - пока.

В тот вечер в своей комнате я делал какие-то записи о том, что произошло, когда раздался тихий стук в дверь. По моему призыву отозвал сержант Доу, осторожно закройте дверь.

-- Ну, сержант, -- сказал я, -- садитесь. Что это?"

- Я хотел поговорить с вами, сэр, об этих лампах. Я предпочел и подождал. Он продолжал: "Вы узнали, что та комната, где их выявлено, выходит прямо в комнату, где действительно жила женщина Трелони?"

"Да."

"Ночью окно где-то в этой части дома открывалось и снова закрывалось. Я услышал это и огляделся; но я не видел никаких признаков чего-либо".

"Да, я знаю это!" Я сказал; - Я слышал, как само окно шевельнулось.

- Вам ничего в этом не кажется странным, сэр?

"Странный!" Я сказал; "Странный! Почему это самое сбивающее с толку и сводящее с ума явление, с предметами я когда-либо сталкивался. Все это крайне странно, что кажется, диву даешься и просто ждешь, что будет дальше.

Детектив сделал паузу, словно подбирая слова для начала; а потом задумчиво сказал:

- Видишь ли, я не из тех, кто верит в магию и очень помогло. Я всегда за факты; и в конце концов я всегда обнаруживаю, что всему есть причина и причина. Этот новый джентльмен говорит, что эти вещи были украдены из номера в отеле. Лампы, как я понял из некоторых слов его, действительно несут мистеру Трелони. Его дочь, хозяйка дома, покинув комнату, которую обычно занимала, спит в эту ночь на первом этаже. Слышно, как ночью открывается и закрывается окно. Когда мы, в течение пыток дня, находим разгадку ограбления, приходим в дом, то обнаруживаем украденное в комнате, близко к тому, где она спала, и открывается само по себе!"

Он неожиданнося. Я выбрал то же чувство боли и страха, которое я испытал, когда он говорил со мной прежде всего, снова наползло или, вернее, нахлынуло на меня. Однако мне это пришлось столкнуться с неизбежностью. Так много требовались мои отношения с ней и чувством к ней, которое, как я теперь знал хорошо, перебросило очень глубокую любовь и преданность. зоркий взгляд искусного исследователя:

- А вывод?

Он ответил с холодной дерзостью убеждения:

"Вывод для меня такой, что грабежа не было. Товары были кем-то доставлены в этот дом, где они были обнаружены через окно на первом этаже. Они были помещены в шкаф, готовые быть обнаруженными, когда наступит подходящее время!

Почему-то я ароматное облегчение; предполагалось слишком чудовищным. Однако я не хотел, чтобы мое облегчение было явным, поэтому я ответил так серьезно, как только мог:

- А кто, по-вашему, привел их в дом?

"Я держу свое мнение на этот счет. Возможно, сам мистер Корбек; дело может быть слишком рискованным, чтобы доверить его третью сторону".

"Тогда ожидается продолжение результатов, что мистер Корр - лжец и мошенник; и что он в разговоре с Трелони, чтобы обмануть кого-то насчет этих ламп.

- Это резкие слова, мистер Росс. Они так прямолинейны, что затрагивают человека в тупик и вызывают у него новые сомнения. Но я должен идти туда, куда мой разум. Может быть, там есть и другая сторона, кроме мисс Трелони. В самом деле, если бы не другое участие, за оставшееся меня задуматься и породившее сомнения на счет самого, я и не подумал бы впутывать ее в это. Но я в безопасности с Корбеком. Кто бы ни был в нем, он есть! Вещи не могли быть заняты без его попустительства - если то, что он говорит, правда. Если нет - ну! он в любом случае лжец. Я подумал, что это плохая работа, если он живет в доме с таким доходом, только это даст мне возможность наблюдать за ним. Говорю вам, мы тоже будем настороже. Он сейчас в моей комнате охраняет те лампы; но Джонни Райт тоже там. Я продолжаю, пока он не кончил; так что шансов на очередной взлом дома не будет. Конечно, мистер Росс, все это тоже между вами и мной.

"Совершенно так! Вы можете положить на мое молчание! Я сказал; и он ушел, чтобы внимательно следить за египтологом.

предполагается, что все мои болезненные воспаления должны были пойти попарно, и что последовательность цикла должна была пройти; Визит у меня был еще один частный визит доктора Винчестера, который нанес свой ночной визит частному пациенту и направлялся домой. Он сел на место, которое я приветствовал, и сразу же начал:

"Это вообще странное дело. Мисс Трелони только что вспомнила об украденных лампах и о том, что они были обнаружены в шкафу Наполеона. обнаружены бы, это еще одно осложнение тайны; и все же, знаете ли, для меня это облегчение. Я исчерпал все природные и естественные возможности этого обнаружения и начал прибегать к сверхчеловеческим и сверхъестественным возможностям. Здесь обычно встречаются такие странные вещи, что, если я не сойду с ума, я думаю, что вскоре мы должны найти решение. Интересно, могу ли я задать несколько вопросов и немного помощи от мистера Корбека, не усложняя и не смея нас. Кажется, он знает много удивительного о Египте и обо всем, что с ним связано. Возможно, он был бы не против немного перевести иероглифы. Для него это детская игра. Что вы думаете?"

Подумав несколько секунд, я заговорил. Нам нужна была вся помощь, которую мы могли получить. Лично я полностью доверял обоим мужчинам; и любое сравнение заметок или взаимопомощь может принести хорошие результаты. Такое вряд ли воспроизводилось зло.

- Во что бы то ни стало, я должен спросить его. Он предположительно имеет образованного человека в египтологии; и он кажется мне хорошим парнем, а также энтузиастом. Кстати, нужно быть немного осторожнее в отношении того, с кем вы говорите относительно любой информации, которую он может вам дать.

"Конечно!" он ответил. "В самом деле, мне и в голову не пришло бы говорить что-либо кому-либо, кроме вас. Мы должны помнить, что, когда мистер Трелони выздоровеет, ему может не понравиться, что мы активируем о его делах.

"Смотри сюда!" Я сказал: "Почему бы не остаться в Греции, и я попрошу его прийти и выкурить с нами трубку. Тогда мы сможем поговорить обо всех".

Он поступил, поэтому я пошел в комнату, где получил его мистер Корбек, и поехал с собой. Я думал, что детективы ждут его отъезда. По пути в мою комнату он сказал:

"Мне не нравится оставлять эти вещи там, и только эти люди охраняют их. Они слишком ценны, чтобы оставлять их проверки!

Из чего следует, что подозрения касались не только сержанта Доу.

Мистер Корбек и доктор Винчестер, бросив быстрый взгляд друг на друга, тотчас же подружились. Путешественник заявил, что готов оказать любую помощь, какую только может, при вероятности, добавил, что это будет все, о чем он может говорить. Это было не очень многообещающе; но доктор Винчестер тотчас же начал:

- Я хочу, чтобы вы, если хотите, перевели для меня какой-нибудь иероглиф.

"Конечно, с удовольствием, насколько я могу. Ибо я могу сказать вам, что иероглифическое письмо еще не вполне освоено; хотя мы к этому идем! Мы добиваемся этого! Что за надпись?"

- Есть два, - ответил он. - Одна из них я приведу сюда.

Он вернулся и через минуту вернулся с кошкой-мумией, которую в тот вечер обнаружил Сильвио. Ученый взял его; и, после недолгого осмотра, сказал:

"В этом нет ничего особенного. Это призыв к Баст, госпоже Бубастис, дать ей хороший хлеб и молоко на Елисейских полях. Внутри может быть больше; и если вы используете его, я сделаю все, что в моих силах. Впрочем, не думаю, что есть что-то особенное. По способу заворачивания я должен, что сказать это из Дельты; и позднего периода, когда такая работа мумии была распространена и дешева. Какую еще ты хотел, чтобы я увидел?

"Надпись на мумии кошек в комнате мистера Трелони".

Лицо мистера Корбека поникло. "Нет!" он сказал: "Я не могу этого сделать! В случае возникновения, на данный момент я практически обязан хранить в тайне все, что находится в комнате мистера Трелони.

Комментарий доктора Винчестера и мой комментарий произошли одновременно. Я сказал только одно слово: "Шах и мат!" из чего, я думаю, он мог сделать ему вывод, что он догадался о идее и намерениях больше, чем, возможно, намеренно сообщил. Он пробормотал:

- Практически связанная с секретностью?

Мистер Корбек сразу же принял переданный вызов:

"Не поймайте меня неправильно! выбрать цель; Он находится на пути к результату, который цели поместит его в число выдающихся первооткрывателей и своих пациентов. Он сломлен!"

Он неожиданно, естественно, переполнен эмоциями. Через время он пришел в себя и продолжал:

"Опять же, не поймайте меня неправильно относительно другой точки. Я сказал, что мистер Трелони оказал мне большое доверие; но я не хочу переключаться на вас, что я знаю все его планы, цели или намерения. я знаю период, который он покинул; и конкретное историческое лицо, чью жизнь он исследовал и доказательную запись он проследил одну за другой с бесконечным терпением. Кроме этого я ничего не знаю. Я убежден, что у него есть какая-то цель или объект в завершении этого знания. Что это такое, я могу догадаться; но я ничего не должен говорить. Пожалуйста, помните, господа, что я добровольно принял получателя частичного доверия. Я уважаю это; и я должен сделать из моих друзей то же самое".

Он говорил с большим достоинством; и он рос, мгновение за мгновением, в уважении и уважении как доктора Винчестера, так и меня. Мы поняли, что он еще не говорил; так что мы ждали в тишине, пока он продолжал:

- Я так много говорил, хотя даже такой намек, который любой из вас может уловить из моих слов, может поставить под угрозу его успех работы. Но я убежден, что вы оба желаете ему помочь - и его дочери, - сказал он при этом, глядя мне прямо между глаз, - Насколько это в ваших силах, честно и бескорыстно. Он так потрясен, и способ так загадочен, что я не могу не думать, что это связано с роде результатом его собственной работы. То, что он рассчитывал на какую-то неудачу, очевидно для всех нас. Бог знает! Я готов сделать все, что в моих силах, и использовать любые знания, которые у меня есть, ради него. Я прибыл в Англию, полное ликование по мысли, что миссию выполнил, которую он мне доверил. Я получил то, что он сказал, были жертвами его поисков; и я был уверен, что теперь можно будет начать эксперимент, о чем он часто намекал мне. Ужасно, что именно в такое время на него обрушилась такая беда. Доктор Винчестер, вы врач; а если твое лицо не обманывает тебя, то ты умный и смелый. Не можете ли вы придумать способ вывести этого человека из его неестественного оцепенения?

Наступила пауза; затем ответ пришел медленно и неторопливо:

"Я не знаю никаких обычных лекарств. Возможно, есть какой-то экстраординарный. Но было бы бесполезно стремиться найти его, если бы не одно условие.

- И что?

Я совершенно ничего не знаю о египетских делах, языке, письмах, истории, тайнах, лекарствах, ядах, оккультных силах - обо всем, что составляет тайну этой таинственной земли. от которого обнаруживается мистер Трелони, каким-то образом связанный с Египтом. Я предлагаю вам довериться. , чем я, в представлении фактов перед другими людьми. Когда вы все узнаете, вы, я надеюсь, судить о том, чем лучше всего вы можете помочь мистеру Трелони и исполнить его тайные желания - своим молчанием или своей речью.

Ятично инженер. Мистер Корбек вскочил и в своей импульсивной манере протянул руку каждому.

"Сделанный!" он сказал. "Я признаю свою честь; и со своей стороны я клянусь, что, если я сочту, что мой долг перед желанием мистера Трелони, в его случае, позволит мне открыть рот о его делах, я буду говорить так свободно, как могу.

Как мог, все, что произошло с того момента, как я проснулся от стука в дверь на Джермин-стрит. Единственные оговорки, которые я сделал, касались моих вопросов чувств к трелони и, нечасто большого значения для основных тем, которые раскрываются за них; и мои разговоры с сержантом Доу, которые сами по себе были особенными и которые в важном случае требуют молчаливого благоразумия. Пока я говорил, мистер Корбек с замиранием сердца следил за мной. Иногда он вставал и ходил по комнате в неудержимом возбуждении; а вдруг потом приходит в себя и снова садится. Иногда он хотел заговорить, но с усилием удерживался. Я думаю, что количество участников рынка мне кажется; сознание, пока я говорил, вещи, казалось, предстали в более ясном свете. Вещи, большие и малые, в зависимости от их важности для дела, попали в правильную перспективу. История к настоящему времени стала связной, за исключительными ее причинами, которая казалась еще большей загадкой, чем когда-либо. В этом заслуга всего или собранного сбора. отдельные факты, сомнения, подозрения, догадки уступают место убедительной однородности.

То, что мистер Корбек был убежден, было очевидно. Он не стал прибегать к каким-либо объяснениям или ограничениям, а говорил по делу и бесстрашно по-мужски:

"Это успокаивает меня! Есть в действии какая-то Сила, которая содержится в особом уходе. Если мы все продолжим работать в темноте, мы будем мешать другу и, мешать другу, сводить нет к добру, который мог бы сделать любой из нас или каждый из нас, работая в разных направлениях. Мне кажется, что первое, что мы должны сделать, это разбудить мистера Трелони от этого неестественного сна. То, что его можно разбудить, видно из того, как поправилась медсестра; хотя какой дополнительный вред мог быть обнаружен за то время, пока он лежит в этой комнате, я полагаю, никто не может сказать. Однако мы должны рискнуть. Он включает в себя, и как бы ни был эффект, он и сейчас; и мы должны этим и будем иметь дело с как с фактом. День больше или не вредит в ожидаемой перспективе. уже поздно; и завтра перед нами, вероятно, будет поставлена задача, которая спасет нашу новую энергию. Вам, доктор, захочется заснуть; я полагаю, что у вас есть другая работа, а также это завтра. Что касается вас, мистер Росс, я так понимаю, что сегодня вечером вы будете дежурить в комнате больного. Я достану тебе книгу, которая поможет тебе скоротать время. Пойду поищу в библиотеке. Я знаю, где это было, когда я был здесь в последний раз; и я не думаю, что мистер Трелони использовал его с тех пор. Он давно все, что в ней было известно, что обнаружилось или обнаружилось для его интереса. Но будет необходимо или, по мере необходимости, полезно усвоить другие вещи, о которых я расскажу вам позже. Вы можете вспомнить доктору Винчестеру все, что может ему помочь. я полагаю, что наша работа довольно скоро разветвится. У каждого из нас будет свой собственный конец; и, естественно, все это время и понимание, чтобы получить собственную задачу. Вам не нужно будет читать всю книгу. Все, что вас интересует - в отношении нашего дела я имею в виду, конечно, потому что вся книга интересна как отчет о путешествии по стране, тогда совершенно неизвестной, - это предисловие и две или три главы, которые я отмечу для вас. "

Он тепло пожалел руку доктору Винчестеру, который встал, чтобы уйти.

Пока его не было, я сидела одиноко и думала. Как я и думал, мир вокруг меня казался безгранично великим. Исключительное маленькое место, которое меня интересует, вызывает тревогу в пятнышке, и возникает пустота. Снаружи и вокруг него была тьма и неведомая опасность, надвигавшаяся со всех сторон. Изображенная фигура в нашем маленьком оазисе была сладость и красота. Фигуру, которую можно было бы полюбить; мог бы работать; можно умереть за...!

Мистер Корбек очень скоро вернулся с книгой; он сразу же нашел на том же месте, где его видел три года назад. Положил в него несколько листов бумаги, отметив место, где я должен был читать, он передал его мне в руки, сказал:

"Это то, с чего начал мистер Трелони; что меня поразило, когда я это прочитал; и это, я не сомневаюсь, будет для вас интересным частным исследованием - как бы ни был конец. Если, конечно, кто-нибудь из нас здесь когда-нибудь увидит конец.

В дверях он попал и сказал:

"Я хочу вернуть одну вещь. Этот детектив хороший парень. То, что вы мне о нем рассказали, выставляет его в новом свете. Лучшее доказательство того, что сегодня я спокойно могу закрыть его и оставить лампу на попечение!

Когда он ушел, я взял книгу с собой, надел респиратор и пошел дежурить в больничной палате!

ГЛАВА X

Долина Сорка Эрер

Я положил книгу на стол, на котором стояла затененная лампа, и отодвинул экран в сторону. Таким образом, я мог пролить свет на свою книгу; и, взглянув вверх, увидишь кровать, и кормилицу, и дверь. Я не могу сказать, что условия были подвержены воздействию или ожидались на то, чтобы иметь возможность проникать в предмет, что способствует повышению продуктивности. Однако я, как мог, настраивался на работу. Эта книга, на первый взгляд, требует особого внимания. Это был фолиант на голландском языке, опубликованный в Амстердаме в 1650 году. Кто-то сделал дословный перевод, написав обычно английское слово под голландским, так что грамматические варианты между двумя языками объясняются даже чтением перевода. Приходилось петлять назад и вперед среди слов. Это было вдобавок к сложности расшифровки странного почерка двухсотлетней давности. Я заметил, однако, что через короткое время у меня появилась привычка следовать на обычном английском языке за голландской конструкцией; и по мере того, как я лучше знакомился с письмом, моя задача стала легче.

Поначалу обстановка в комнате и опасность, что мисс Трелони неожиданно оказывается и застанет меня за чтением книг, несколько обеспокоили меня. Ибо мы договорились между собой еще до того, как доктор Винчестер ушел домой, что она не намерена представить предстоящему расследованию. Мы считаем, что кажущаяся таинственность может возникать у женщин, не вызывающих шока; и, кроме того, что она получила дочерью мистера Трелони, может оказаться в затруднительном положении с ним впоследствии, если она примет участие или даже лично узнает об игнорировании его выраженных желаний. Но когда я вспомнил, что она не приходит на дежурство до двух часов, страх перед перерывом прошел. У меня было еще почти три дома передо мной. Медсестра Кеннеди сидела в кресле у больных, терпеливая и бдительная. На площадке тикали часы; другие часы в доме тикали; жизнь города окружала наблюдаемая в отдаленном гуле, то и дело перерастающего в рев, когда ветер, плывущий на запад, уносился с собой сонм звуков. Но все же захватей идеей была тишина. Свет на книгу и успокаивающая бахрома зеленый шелк вокруг тени усиливают мою, когда я поднимаю глаза, сумрак в комнате больного. С каждой прочитанной строкой это становилось все глубже и глубже; так что, когда мои глаза вернулись к странице, свет, естественный, ослепил меня. Однако я продолжал свою работу и вскоре начал достаточно вникать в предмет, чтобы заинтересоваться им.

Книга была написана неким Николасом ванном Хью из Хорна. В предисловии он рассказал, как, привлеченный работой Джона Гривза из Мертон-колледжа, "Пирамидография", он сам посетил Египет, где очень увлекся своими чудесами, что посвятил несколько лет своей жизни посещению странных мест и исследованию руин. много храмов и гробниц. Он наткнулся на множество вариантов истории строительства пирамид, рассказанных арабским историком Ибн Абд Алхокином, некоторые из которых он записал. Их я не переставал читать, а перешел к проверенным страницам.

Однако, как только я начал их читать, во мне возникло какое-то тревожное воздействие. Раз или два я встречался, не шевельнулась ли няня, потому что было ощущение, как будто кто-то был рядом со мной. Сестра Кеннеди сидела на своем месте, такая же устойчивая и бдительная, как всегда; и я снова вернулся к своей книге.

Далее в распространении наблюдалось, как, пройдя несколько дней через горы к востоку от Асуана, исследователь пришел в некое место. Здесь я привожу его собственные слова, просто ставлю перевод на современный английский язык:

"К вечеру мы подошли к входу в узкую глубокую долину, идущую с востока на запад. я хотел пройти через это; солнце, уже почти скрывшееся за горизонтом, показало широкое отверстие за сужением утесов. Но феллахи категорически отказываются входить в долину в такое время, утверждая, что их может закончиться ночь, прежде чем они успеют с другого конца. Они не давали повода для своего страха. До сих пор они без колебаний уходили куда угодно и в любое время. Однако под давлением они сказали, что это Долина Волшебника, куда никто не может прийти. Когда их попросили Вспомнить о Колдуне, они отказались, сказали, что имени нет и что они ничего не знают. Однако на следующее утро, когда солнце взошло и осветило долину, их опасения несколько рассеялись. Потом они рассказали мне, что великий Волшебник в древности - "миллионы миллионов лет" был их термином - Король или Королева, они не могли сказать, кто именно был похоронен там. Имя названо не могло, до последнего твердого, что имени нет; и что всякий, кто назовет это, зачахнет при жизни, так что после смерти от него не останется ничего, что можно было бы снова воскресить в Ином Мире. Проходя через долину, они держались вместе в группе, спеша передо мной. Никто не осмелился остаться позади. В качестве причин своего поведения они назвали то, что руки Волшебника были ожиданиями и что были опасения. Это мало утешило меня, занявшего этот почетный пост по этой необходимости. В самой узкой части долины, на южной стороне, был большой скалистый утес, отвесно возвышающийся, с гладкой и ровной поверхностью. На нем были вырезаны некоторые каббалистические знаки и множество фигур людей и животных, рыб, рептилий и птиц; и звезды солнца; и множество причудливых символов. Некоторые из оставшихся в наличии разрозненных конечностей и черт лица, таких как руки и ноги, пальцы, глаза, нос, уши и губы. Таинственные символы, которые озадачивают записью ангела, чтобы истолковать их в Судный день. Утес точно отвечает на север. Было в нем что-то такое странное и такое непохожее на другие резные скалы, которые я обнаружил, что я столкнулся и провел день, изучая переднюю часть скалы, насколько это было возможно, с помощью моего телескопа. Египет из моего отряда был жестоко напуган и всячески уговаривал уйти от меня. Я пробыл там до позднего вечера, но к этому времени мне так и не удалось правильно разглядеть вход в какую-либо гробницу, так как я подозревал, что такова была цельной каменной скульптуры. К этому времени мужчины взбунтовались; и мне пришлось потерять долину, если я не хотел, чтобы вся моя свита дезертировала. Но я тайно решил найти гробницу и события ее. С этой целью я достиг дальше в горах, где встретился с арабским шейхом, который принял участие в работе со мной. Арабы не были покрыты же суеверными страхами, как египтяне; Шейх Абу Сомэ и его последователи были готовы принять участие в исследованиях.

"Когда я вернулся в долину с множеством бедуинов, я решил взобраться на скалу, но не смог, так как она была непроницаемой гладкости. Камень, обычно плоский и гладкий на своей природе, был полностью выточен. То, что здесь были выступающие ступени, были очевидными, остались нетронутые чудесным климатом этой чужой земли следы пилы, стамески и молотка там, где ступени были вырублены или отколоты.

"Поскольку я был сбит с толку, обнаружены пути до гробницы обнаружения, и не обнаружены лестницы, чтобы взобраться на уста, я нашел путь к вершине утеса, проделав много окольных путей. Оттуда я рожу себя спуститься на веревках, пока не исследовал ту часть скалы, где я ожидал найти отверстие. Я заметил, что там был закрыт, однако, большой каменной плитой вход. Он был вырублен в скале на высоте более ста футов, что составляет две трети высоты утеса. Иероглифические и каббалистические символы, высеченные в скале, были устроены таким образом, чтобы замаскировать ее. Выемка была глубокой и продолжалась через скалу и порталы дверного проема, а также через огромную плиту, образующую саму дверь. Он был зафиксирован на месте с такой невероятной осторожностью, что ни одно каменное долото или поиский инструмент, которые у меня были с собой, не могли найти зазор в промежутках. Однако я применил много сил; и многие потери ударами пробились в гробницу, миссию таковой я ее и нашел. Каменная дверь упала в гробницу, заметив на ходу длинную входную железную цепь, свернувшуюся спиралью на скобе у самого входа.

"Гробница, которую я нашел, была завершена, как и лучшие египетские гробницы, с камерой и шахтой, ведущей вниз в коридор, заканчивающийся в Яме Мумии. На ней была таблица с картинками, которая кажется чем-то вроде летописи, значение которой теперь навсегда утрачено, высеченная дивным цветом на дивном камне.

"Все стены, помещения и коридоры были покрыты странными надписями с упоминанием сверхъестественной формы. Огромный каменный гроб или саркофаг в глубокой яме был весь изукрашен знаками. Вождю арабов и еще двоим, которые отважились войти в гробницу вместе со мной и, как выяснилось, к такому мрачному исследованию, удалось снять крышку с саркофага, не сломав ее. Чему они удивлялись; определение такой удачи, убийства они, как правило, не согласуется с таким насилием. Действительно, они казались не слишком осторожными; и обращались с коллективами гробниц с такой малой заботой, что только из-за ее большой прочности и подверженности могли быть повреждены даже сами гробницы. Это меня очень беспокоило, потому что оно было очень красиво выковано из редкого камня, о том, что я не знал. Сильно явал, что не удалось его унести. Но время и путешествия по запрету запрещают это; Я мог забрать с собой только такие мелочи, которые можно было носить на себе.

"Внутри саркофага было телосложение, явно женское, обернутое заболевание льняных пелен, как это обычно бывает со всеми мумиями. По некоторым вышивкам на ней я понял, что она была высокой ранга. На груди была одна, ручная. У мумиев, которые я видел, руки и кисти находятся внутри пелена, а некоторые украшения из дерева, оформленные и раскрашенные так, чтобы они напоминали руки и кисти, находились снаружи обернутого тела.

"Но было странно видеть эту руку, потому что это была настоящая рука ее, которая лежала там в обертке; рука, торчащая из погребения, сделанная из плоти, похоже на мрамор в процессе бальзамирования. Рука и ладонь были тёмно-белого цвета, цвета слоновой кости, долго пролежавшей в море. Кожа и ноги были увеличены и невредимы, как будто произошло поражение ночью. Я коснулся рук и пошевелил в воде, рука была чем-то гибким, как живая рука; хотя и одеревеневшие от долгого бездействия, как руки тех факиров, встречались в Индии. Еще более удивительным было то, что на этом прикосновении руки было не меньше семи пальцев, и все они были незащищены, долговечны и необычайно красивы. По правде говоря, это зачало меня содрогнуться, и моя плоть покрылась мурашками, когда я коснулся этой руки, которая пролежала нетронутой столько тысяч лет и все же была подобна живой плоти. Подручная, контролируемая операция, включает в себя игрушечный рубиновый драгоценный камень; великий камень дивной величины, воплощение рубин в основном представляет собой маленькую драгоценность. Это было чудного цвета, похоже на чистую кровь, на которой сияет свет. Но его чудо заключалось не в его параметрах или цвете, хотя они, как я уже сказал, были бесценной редкостью; но в том, что свет его сиал от семи звезд, каждая из семи точек, так ясно, как будто звезды на самом деле были заключены договоры там. Когда эта рука была поднята, вид лежащего там чудесного камня поразил меня почти доказавшегося паралича. Я стоял и смотрел на себя, как и те, кто был со мной, как будто это была та выцветшая голова Горгоны Медузы со змеями в волосах, чей взгляд поражал тех, кто созерцал. Такое сильное было чувство, что задержанный поскорее ушел с этого места. Так же и те, кто со мной; поэтому, взяв эту редкую драгоценность вместе с многочисленными исключительными и богатыми амулетами, сделанными из драгоценных камней, я поспешил уйти. Я бы остался подольше и продолжил исследование оберток этого мумии, но боялся делать. Ибо мне вдруг пришло в голову, что я нахожусь в пустынном месте, со странными людьми, которые были со мной, потому что они не были слишком щепетильны. То, что мы были в одинокой пещере мертвых, в сотне футов над землей, где никто не мог найти меня, было плохо со мной, и никто никогда не будет искать. Но втайне я решил, что приеду снова, хотя и с более надежной поддержкой. Более того, у меня возникло искушение искать дальше, так как при осмотре оберток я обнаружил много странного значения в этой чудесной гробнице; включает шкатулку причудливой формы, сделанную из какого-то странного камня, в которой, как мне кажется, могут быть другие драгоценности, поскольку она надежно укрывается в самом огромном саркофаге. В гробнице был также другой ларец, который, хотя и был редкого размера и украшен, но имел более простую форму. Он был из железного камня большой; но обложка была слегка приклеена чем-то вроде клея и гипса, как будто для слуха, чтобы воздух не мог проникнуть внутрь. Сопровождавшие меня арабы так находили на его открытии, думая, что в его толщине обнаруживаются многие сокровища, которые я нашел на этом. Но их надежда оказалась ложной, как оказалось. Внутри, плотно сложенные, стояли четыре грани искуственной работы и резьбы, украшенные костяными украшениями. Из них была одна голова человека, другая голова собаки, третья шакала и третья ястреба. Я и ранее сообщал, что подобные погребальные наблюдения для хранения внутренностей и органов органов мумифицированных умерших; но, открыв их, поскольку восковое соединение, хотя и полное, имело смысл и легко поддавалось, мы ощущали, что в них содержится только масло. Бедуины, пролив при этом большую часть масла, шарили руками в кувшинах, чтобы не спрятать там сокровища. Но их поиски не увенчались успехом; никаких сокровищ там не было. Я был предупрежден об опасности, которую наблюдали в арабских странах несколько жадных взглядов. При этом, чтобы увеличить их отъезд, я вызвал опасения суеверия, которые были очевидцами даже у таких бессердечных людей. Вождь бедуинов поднялся из Ямы, чтобы дать сигнал тем, кто наверху, поднять нас; и я, не желая оставаться с людьми, предметы я не доверял, полностью раскрываюсь за ним. Остальные пришли не сразу; из-за чего я опасался, что они заново обыскивают гробницу на свой страх и риск. Однако я воздержался говорить об этом, чтобы не случилось несчастного. Наконец они пришли. Один из них, поднявшийся первым, приземлился на вершину утеса, потерял опору и упал ниже. Его возвратили. Другое следует за ним, но в безопасности. Следующим пришел начальник, а я случился. Перед тем, как ушел, я снова поставил на место, как мог, каменную плиту, закрыла вход в гробницу. Я хотел, если возможно, сохранить его для собственного исследования, если я приеду снова.

"Когда мы все стояли на холме над утесом, после мрака и странной тайны гробницы было хорошо видеть палящее солнце, яркое и полное славы. Я даже обрадовался, что бедный араб, упавший с обрыва и мертвый лежавший внизу, лежал на солнце, а не в той мрачной пещере. Я охотно пошел бы со своими товарищами, чтобы найти его и устроить какое-нибудь погребение; но шейх отнесся к этому легкомысленно и отправил двух своих людей присмотреть за этим, пока мы шли своим путем.

"В ту ночь, когда мы разбили лагерь, один из мужчин только вернулся, поверил, что лев пустыни уничтожил его товарища, после чего они похоронили мертвеца в глубоком песке вне и покрыли место, где он лежит, много больших камней, чтобы шакалы или другие хищные звери не могли снова выкопать его, как они это делают.

"Позже, при свете костра, вокруг которого сидели или лежали мужчины, я видел, как он демонстрировал своим товарищам что-то белое, к чему они относятся, естественно, относились к людям благоговения и благоговения. Так что молча я приблизился и увидел, что это была не кто иная, как белая рука мумии, которая удерживала, защищая Драгоценность в огромном саркофаге. Я слышал, как бедуин, как он нашел его на теле того, кто упал со скалы. Ошибки были не сформированы, потому что были замечены первые. Должность быть, этот человек сорвал его с мертвого тела, пока мы с шефом были арестованы другими делами; и от благоговения других я не сомневался, что он надеялся использовать как амулет или амулет. Кто забрал его из мертвых; так как его смерть всплывает за его кражей. Его Амулет уже прошел страшное крещение; запястье мертвой руки было окрашено в красный цвет, как будто оно было окунуто в недавней крови.

"В ту ночь я был в наличии страха, как бы мне не сделали какой-нибудь инцидент; похищение если бедная мертвая рука так ценилась как амулет, то как она должна была быть привлечена в отношении редкого Драгоценного камня, который она охраняла? Хотя об этом только вождь, мое сомнение было, может быть, было еще больше; мог так распоряжаться делами, чтобы получить меня в свою власть, когда он хотел. Поэтому я, насколько мог, был первоначальным богатством, решив при первой же возможности покинуть эту группу и достичь своего путешествия домой, сначала к берегу Нила, а затем вниз по его течению в Александрию; с другими проводниками, которые не знали, какие странные вещи у меня были со мной.

"Наконец на меня снизошла сонливость, настолько сильная, что я почувствовал, что ей не устоять. Опасные нападения или то, что во время обыска в сне бедуанин может найти Звездный Драгоценный Камень, который, как он видел, я потерял вместе с другими в платье, я незаметно вынул его и держал в руке. обнаружен, он с равной вероятностью возвращается к свету мерцающего огня и свету звезд - замыслов луны не было -; и я мог обнаружить, что на оборотной стороне он был сильно выгравирован с вращением и знаками, драйверами же, которые я видел в гробнице. Когда я случился в беспамятстве сна, выгравированный Звездный Драгоценный камень был спрятан в ладонях моей сжатой руки.

"Я проснулся ото сна в свете утреннего солнца на моем лице. Я сел и огляделся. Огонь погас, и стан опустел; за исключительно одну фигуру, которая лежит рядом со мной. Это был арабский вождь, который лежал на спине мертвый. Его было почти черное лицо; и его глаза были открыты и смотрели ужасно на небо, как будто он увидел там какое-то ужасное зрение. Он явно был задушен; присмотревшись, я обнаружил у него на горле красные отметины в местах надавливания пальцами. Этих отметин оказалось так много, что я их пересчитал. их было семь; и все, кроме множества случаев, как будто сделано одной рукой. Это взволновало меня, когда я подумал о руке мумии с близкими чувствами.

"Даже там, в открытом доступе, естественно, могут быть чары!

"В своем восхищении, когда я наклонился над ним, я разжал правую руку, которую до сих пор держал с жатой с чувством, инстинктивным даже во сне, чтобы сохранить в безопасности то, что она держала. Когда я это сделал, выпал и ударил мертвеца в рот. Mirabile dictu тотчас изо рта мертвого хлынул большой поток крови, в который на мгновение исчез красный драгоценный камень. Я перевернул мертвеца, чтобы найти его, и нашел, что он лежит с согнутой под правой рукой, как будто он упал на нем; и в нем он держал большой нож с чувствительным концом и лезвием, как у арабов носить на поясе. Возможно, он собирался убить меня, когда на него обрушилась месть, то ли от человека, то ли от Бога, то ли от Древних Богов, я не знаю. Достаточно того, что, когда я нашел свой Рубиновый Драгоценный камень, который сиял, как живая звезда, из месива крови, в чем он виноват, я не бросился, а сбежал с того места. Я путешествовал один через жаркую пустыню, пока, по милости Божией, не наткнулся на арабское племя, оказавшееся в лагере у колодца, которое дало мне соль. С ними я отдыхал, пока они не происходят в моем пути.

"Я не знаю, что стало с ручной мумией или с теми, у кого она была. Какие раздоры, или подозрения, или бедствия, или жадность сопровождают это, я не знаю; но какая-то такая причина должна была быть, так как те, у кого она была, сбежали вместе с ней. Несомненно, какое-то пустынное племя его использует как силу амулета.

"При первой же возможности я осмотрел Звездный Рубин, так как хотел понять, что на нем вырезано. Символы, значение которых я, однако, не мог понять, были связаны..."

Дважды, пока я читал это захватывающее собирание, мне кажется, что я видел на странице полосы теней, которые из-за странности сюжета казались теневой рукой. В первый раз я обнаружил, что иллюзия исходила от бахромы зеленого шелка вокруг лампы; но во второй раз я увидел и увидел руку мумии, падающую через комнату, на которую падал звездный свет из-под края шторы. Неудивительно, что я связал это с таким рассказом; здесь, в этой комнате, со мной была та самая рука, о которой писал пассажир Ван Гюйн. Я смотрю на кровать; и меня утешила мысль, что няня все сидит еще там, спокойная и бодрствующая. В такое время, в такое посещение, во время такого поступления хорошо, можно быть уверенным в наличии живого человека.

Я сидел, глядя на книгу на столе передо мной; и так много странных мыслей навалилось на меня, что мой разум закружился. выявлено, что свет на белые пятна передо мной начал вызывать гипнотическое воздействие. Внезапно все мысли, направленные, направленные; и на мгновение мир и время внезапности.

Над книгой лежит настоящая рука! Что меня так одолеть, как это было? Я знал, что увидел книгу, и любил ее. Рука Маргарет Трелони была для меня радостью видеть - касаться ее; и все же в тот момент, после других чудесных вещей, это производит на меня странное трогательное впечатление. Однако это было лишь мгновение и прошло еще до того, как ее голос достиг меня.

"Что вас беспокоит? Чего ты смотришь на книгу? Я на мгновение подумал, что ты, должно быть, снова потерпел поражение! Я вскочил.

- Я читал, - сказал я, - старую книгу из библиотеки. Пока я говорил, я закрыл его и положил под мышку. - Сейчас я положу его обратно, так как понимаю, что Отец вашего хочет, чтобы все вещи, особенно книги, лежали на своих местах. Мои слова намеренно вводили в заблуждение; я не хотел, чтобы она знала, что я читаю, и решил, что лучше не будить ее любопытство, оставляя книгу. Я ушел, но не в пути; Я оставил книгу в своей комнате, где мог взять ее после дневного сна. Когда я вернулся, сестра Кеннеди уже была готова лечь спать; поэтому мисс Трелони смотрела со мной в комнате. Я не хотел никаких книг, пока она была рядом. Мы сидели близко друг к другу и разговаривали с шепотом, пока минуты летели. С удивлением я заметил, что край штормы изменил цвет с серого на желтый. То, о чем мы говорили, не было ничего общего с больным, за исключением того, что все, что касалось его дочери, в конечном счете касалось и его. Но ему было нечего сказать ни Египту, ни мумиям, ни мертвым, ни пещерам, ни вождям бедуинов. Я мог хорошо обнаружить в свете, что на руке Маргарет было не семь пальцев, а пять; он лежит в основании.

Когда доктор Винчестер прибыл утром и нанес визит своему личному пациенту, он зашел ко мне, когда я сидел за столом и немного ел - завтракал или ужинал, я едва ли сказал, что это было, - прежде чем я пошел лгать. вниз. Мистер Корбек вошел в то же время; и мы возобновили разговор с того места, которое произошло накануне вечером. Я сказал мистеру Корбеку, что читал главу о находке гробницы и думаю, что доктор Винчестер тоже должен ее прочитать. Последний сказал, что если бы мог, то взял бы его с собой; утром он должен был этим легкомысленным путешествием в Ипсвич и прочесть его в поезде. Он сказал, что придет с собой, когда снова придет вечером. я поднялся в свою комнату, чтобы снять его; но нигде не нашел. Я отчетливо помню, как оставил на столике у своей кровати, когда поднялся после того, как мисс Трелони дежурила в комнате больного. Это было очень странно; потому что книга была не из тех, что любой из слушателей мог бы взять. Пришлось вернуться и объяснить, что я не его нахожу.

Когда доктор Винчестер ушел, мистер Корбек, который, естественно, сказал работу голландца, обсудил со мной все дело. Я сказал ему, что меня прервала смена медсестер, как только я подошла к описанию ринга. Он предложил, когда сказал:

- Что касается этого, вам не следует разочаровываться. Ни времена во времена Ван Гюйна, ни почти два столетия спустя смысл этой гравюры не мог быть понят. Только когда за эту работу взялись и последовали Янг и Шампольон, Берч и Лепсиус, Роселлини и Сальволини, Этт Бей, Уоллис Бадж, Флиндерс Петри и другие исследователи своего времени, были достигнуты большие результаты, и достоверное значение достоверности иероглифа было.

- Позже я объясню вам, если мистер Трелони сам не объяснит или не запретит мне, что это значит в опасных местах. Я думаю, вам будет лучше знать, что растворится в запасе Ван Гюйна; посвящение камнем и рассказом о том описании, как он его в Голландию по пути своего путешествия, эпизод заканчивается. Заканчивается, насколько его книга рассчитана. Главное в книге то, что заставляет она других думать и действовать. Среди них были мистер Трелони и я. Мистер Трелони - хороший востоковед, но он не знает северных языков. Что меня касается, то у меня есть способности к английским языкам; а когда я продолжил исследования в Лейдене, я выучил голландский язык, чтобы мне было легко делать фрагменты в библиотеке. Таким образом, в то время, когда г-н Трелони, который собирал свою большую коллекцию сочинений в Египте, через книготорговцев приобрел этот каталог с вместе с рукописным переводом, извлек его, я читал другую книгу. копия на голландском языке в Лейдене. Нас поразило описание одинокой гробницы в скале; вырезано так высоко, что он недоступен обычному искателям: все средства достижения его защищенности; и все же с таким искусным орнаментом сглаженнойповерхности утеса, как описывает Ван Гюйн. Ван Гюйна и описания, общие знания о египетских диковинах и летописях чудесным образом расширились, не было ни записи, ни изображения, чтобы указать, кто находится внутри. Более того, само название этого места, "Долина Волшебника", имело в прозаической внешней своей напряженности. Когда мы обнаружили, что мы сделали это благодаря тому, что он был изготовлен за счет других египтологов в своей работе, мы обсудили это, как и многое другое; и мы решили отправиться на поиски таинственной долины. Мы ожидали начала путешествия, так как требовалось много вещей, о том, что мистер Трелони обязался позаботиться сам, я достиг в Голландию, чтобы проверить показания по каким-либо следам Ван Гюйна. Я достигну прямо в Хорне и терпеливо согласился за работу, чтобы найти дом путешественника и его потомков, если такие имеются. Мне не нужно беспокоиться о подробностях моих поисковиков и находок. Хорн - это место, которое мало изменилось со времен Ван Гюйна, за исключением того, что оно утратило то место, которое занимало среди торговых городов. Его проявления были такими, какими они были тогда; в таком сонном старом месте век или два не имеют большого значения. Я нашел дом впоследствии, что никого из присутствующих нет. Я искал записи; но только с одной целью - смерть и вымирание. Затем я поставил себя на поиски того, что стало с его сокровищами; Было очевидно, что такой путешественник должен был получить большие сокровища. Я проследил многие из музеев в Лейдене, Утрехте и Амстердаме; и некоторые в частных домах богатых коллекционеров. Наконец, в магазине старого часовщика и ювелира в Хорне я нашел то, что он считает своим большим сокровищем; большой рубин, вырезанный, как скарабей, с семейными звездами и выгравированный иероглифами. Старик не знал иероглифического знака, и в старосветской, сонной жизни до него не дошли филологические открытия последних лет. Он ничего не знал о Ван Гюйне, кроме того, что такой человек был и что его имя в течение двух столетий почиталось в городе как имя великого путешественника. Он ценил драгоценность как редкий камень, отчасти испорченный огранкой; и хотя поначалу он не расставался с таким уникальным хотел жемчужиной, в конце концов он уступил коммерческим целям. У меня был полный кошелек, так как я купил для мистера Трелони, который, как я полагаю, вы знаете, обладает богатством. Вскоре я уже вернулся в Лондон с сейфом "Звездный рубин" в бумажнике; и в моем сердце радость и ликование, которые не знали границ.

"Ибо здесь мы были доказательством чудесной истории Ван Гюйна. Драгоценность была помещена в сейф мистера Трелони; и мы отправились в наше путешествие с полной надеждой.

"Г-н. она велела ему следовать своему замыслу.

ГЛАВА XI

Гробница королевы

"Г-н. Надежда Трелони была по случаю, такой же большой, как моя собственность. Он не такой изменчивый человек, как я, склонный к взлетам и падениям надежды и отчаяния; но у него есть постоянная цель, которая кристаллизует надежду в верующих. Временами я опасался, что такие камни образовались два или что приключения Ван Гюйна были выдумками путешественников, основанными на каких-нибудь обычном приобретениях редкостей в Александрии или Каире, Лондоне или Амстердаме. Но мистер Трелони никогда не колебался в своей вере. У нас было много вещей, которые окружали наши мысли от веры или неверия. Это было неожиданно после арабского паши, и Египет был защищен помещением для путешествующих, особенно если они были англичанами. Но мистер Трелони - бесстрашный человек; и я иногда почти прихожу к мысли, что я сам не трус. Мы собрали группу арабов, и мы могли доверять; то есть мы не доверяли им так сильно, как другим. Нас было достаточно много, чтобы от случайных владельцев мародерствующих банд, и мы взяли с собой большие мастерские. Мы заручились согласием и пассивным сотрудничеством официальных лиц, все еще дружественных Великобритании; вряд ли нужно говорить, что для получения этой награды главное значение имело богатство мистера Трелони. В захабиах мы нашли дорогу в Асуан; откуда, взяв у шейха несколько арабов и отдав свой обычный бэкшиш, мы отправились в путь через пустыню.

"Ну, после долгих блужданий и испробования всех извилистых путей в бесконечной мешанине холмов, мы, наконец, с наступлением темноты пришли в такую же долину, как описал Ван Гюйн. Долина с повышенными крутыми скалами; сужается в центре и расширяется к восточному и западному концам. При дневном свете мы обнаружили появление утеса и могли легко обнаружить появление высокорасположенных скальных и иероглифических форм, которые, очевидно, возникли для его закрытия.

"Но знаки, которые сбивали с толку Ван Хюйна и тех, кто жил в его время и позже, не были для нас секретом. множество ученых, посвятивших свои мозги и жизнь этой работы, вырвали тайную ошибку египетского языка. На высеченной поверхности скалистого утеса мы, познавшие тайны, могли слышать то, что начертало там фиванское жречество почти пятьдесят веков назад.

"В том, что получено заключение было делом рук жрецов - и притом враждебных жрецов, - не возникло никаких сомнений. Надпись на скале, написанная иероглифами, гласила:

"Боги приходят сюда не позову. "Безымянный" оскорбил их и навсегда остался один. Не подходи близко, чтобы их месть не иссушила тебя!

"Предупреждение, должно быть, было опасно в то время, когда оно было написано, и в течение тысяч лет после него; даже тогда, когда язык, на котором он был дан, стал мертвой тайной для жителей земли. Традиция такого террора продолжается, чем его причина. Даже в законах символов использовалось добавленное значение аллитерации. "Навсегда" дано в иероглифах как "миллионы лет". Этот символ повторялся раз, в трех группах по три; и после каждой группы символов Верхнего мира, Подземного мира и Неба. Для этого Одинокого не образовалось, через месть всех Богов, воскресение ни в Мире Солнечного света, ни в Мире Мертвых, ни для души в области Богов.

"Ни мистер Трелони, ни я не осмелились сказать кому-либо из наших людей, что передало это письмо. Ибо, хотя они не затрагивались в религии, из-за чего пришло проклятие, или в богов, мщение охватило грозило им, они весьма суеверны, что, вероятно, если бы было обнаружено об этом, бросили бы все это дело и убежали бы.

"Однако их невежество и наша проверка спасательности нас. Мы разбили лагерь поблизости, но за выступающей скалой немного дальше по долине, чтобы они не могли всегда видеть надпись перед собой. Ибо даже это условное название места: "Долина Волшебника" вызывает у них страх; и для нас через них. Из бревен, которые мы привезли, мы сделали лестницу на скалу. Мы повесили шкив на балку, прикрепленную к вершине утеса. Мы нашли большую каменную плиту, служившую дверью, неуклюже поставленную на свое место и закрепленную множеством камней. Собственный весовой размер его в безопасном положении. Чтобы войти, нам пришлось столкнуться с его входом; и мы прошли через это. Мы нашли большой виток цепи, описанный Ван Хюйном, прикрепленный к скале. Однако среди обломков большой каменной двери, которая вращалась вверху и в начале на железных петлях, было множество свидетельств того, что вначале были предприняты достаточные меры для закрытия и запирания ее изнутри.

"Г-н. Мы с Трелони отправились в гробницу одни. Мы привезли с собой много огней; По сложности скульптуры и живописи, а также по совершенству работы было очевидно, что гробница была приготовлена еще при той жизни, для кого она сохранилась. Рисунок иероглифических картинок был прекрасен, а цвет превосходен; Внешняя пещера, частично охват, частично вырубленная, с архитектурной точки зрения оценивалась. всего лишь прихожей. В конце его, потребляемым на востоке, находится портик с колоннами, вырубленный в твердой скале. Столбы были массивными и семигранными, чего мы не встречали ни в одной другой гробнице. На архитектонике бога была изображена Лодка Луны, в которой Хатор с головой коровы, открытией диска и перья, и Хапи с собачьей головой, Севера. Гарпократ превратил его на север, представленный Полярной звездой, окруженной Драконом и Большой Медведицей. В последних звездах, образующих то, что мы назвали "Плугом", были вырезаны больше, чем любые другие звезды; и были изъяны золота, так что в реальной жизни они казались пламенем с опасностями. Проходя мимо этого порта, мы обнаружили два архитектурных элемента скальной гробницы, Комнату, или Часовню, и Яму, все завершенные, как заметил Ван Гюйн, хотя в его названии дни, данные древними египтянами были неизвестны.

"Стела, или летопись, обнаруженная внизу на западной стене, была настолько примечательна, что мы внимательно ее исследовали, даже прежде чем исследовали поиски мумии, которая была потеряна нашими поисковиками. Эта стела содержит большие плиты из лазурита, сплошь изрезанные иероглифическими фигурами небольшого размера и очень красивой формы. Выемка была залита каким-то цементом особой тонкости и цвета чистой киновари. Надпись читалась:

"Тера, королева Египта, дочь Антефа, монарха Севера и Юга". "Дочь Солнца", "Королева диадем".

"Затем в полном объеме излагается история ее жизни и владения.

"Знаки суверенитета давались с истинно женским изобилием украшений. Объединенные короны Верхнего и Нижнего сегментов были вырезаны с оглядкой. Для нас было ново найдено Хеджет и Дешер - Белую и Красную короны Верхнего и Нижнего регионов - на стеле царицы; определение в летописях было правилом безвероятно, что в Древнем Египте любая корона носила только царь; хотя их можно найти у богинь. О том, что я расскажу позже.

"Такая сама надпись по себе была чрезвычайно поразительной, что привлекала внимание кого угодно, где угодно и когда угодно; но вы не можете себе представить, какой эффект это создаст для нас. Хотя наши глаза не были первыми, кто увидел это, они были первыми, кто смог увидеть это с пониманием, поскольку впервые каменная плита была закреплена в отверстии утеса почти пять тысяч лет назад. Нам было дано прочитать это послание от мертвых. Это послание, кто сражался с Древними Богами и утверждал, что искал их в то время, когда иерархия заявляла, что имеет место случай их страха или завоевания их благосклонности.

"Стены верхних камер и камеры саркофага были обильно расписаны; все надписи, кроме надписей на стеле, окрашены голубовато-зеленым пигментом. Эффект, если смотреть, когда глаз улавливает гранит зелени, был похож на старую, обесцвеченную индийскую бирюзу.

"Мы спустились в Яму с помощью снасти, которую взяли с собой. Трелони шла первой. Это была глубокая яма, более семидесяти футов; но он никогда не был записан. Проход исходил к воспроизведению саркофага и был длиннее, чем обычно. Он не был замурован.

"Внутри мы обнаружили большой саркофаг из желтого камня. Но это мне не нужно описывать; вы видели его в комнате мистера Трелони. Крышка его лежит на земле; он не был зацементирован и был таким, каким его описывает Ван Гюйн. Излишне говорить, что мы были взволнованы, когда заглянули внутрь. Однако должно быть одно чувство разочарования. Я не мог отделиться от ощущений, неожиданно и должно было быть зрелище, видимое перед глазами голландского путешественника, когда он увидел и заметил белую, как живую руку, лежащую над покровами мумии. Это правда, что там была часть рук, белые и цвета слоновой кости.

"Но для нас был трепет, который пришел не к Ван Гюйну!

"Конец запястья был покрыт запекшейся кровью! Как будто тело истекло кровью после смерти! Зазубренные концы сломанного запястья огрубели от запекшейся крови; смотрел на него торчала белая кость, похожая на матрицу опала. Кровь стекала вниз и окрашивала коричневую обертку как ржавчину. Вот, таким образом, было полное подтверждение пищевых продуктов. Имея перед собой такие подтверждения правдивости рассказчика, мы не могли сомневаться в других вещах, которые он рассказал, таких как кровь на руке мумии или следы семи следов на горле задушенного шейха.

"Я не буду беспокоить вас подробностями обо всем, что мы узнали, или о том, как мы узнали все, что знали. Часть этого была из знаний, значительная для ученых; часть мы читаем на стеле в гробнице, а также в скульптурах и иероглифических рисунках на стенах.

"Царица Тера усилила к одиннадцатой, или фиванской, крепости египетских царей, правившей между двадцатым девятым и двадцатью пятым веками до нашей эры. Она преуспела как единственный ребенок своего отца Антефа. Должность, она была девушкой с необыкновенным характером и способностями, потому что она была совсем юной девушкой, когда она умерла. Ее молодость и секс поощряют честнолюбивое духовенство, достигшее тогдашней высокой власти. Своим богатством, обладаю и ученостью они господствовали над всем Египтом, особенно в Верхней части. Тогда они втайне были готовы приложить усилия для осуществления своего смелого и давно обдуманного замысла - передачи руководящей власти от Царства к Иерархии. Но король Антеф заподозрил какое-то предложенное движение и принял меры предосторожности, заручившись поддержкой своей дочери в армии. Он также научил ее искусству государственного управления и даже научил ее владеть собой жрецов. Он обладает представителем одного культа против другого; каждый надеется на какую-то нынешнюю сторону по своему благополучию благодаря влиянию на его докторскую степень. Таким образом, принцесса выросла среди писцов и сама была неплохой художницей. Многие из этих вещей были изображены на стенах в виде картин или иероглифов необычайной красоты; и мы пришли к ним к заключению, что многое из было сделано самой принцессой. Недаром на стеле она была травмирована как "Защитница искусств".

"Но король пошел еще дальше и научился дочери магии, с помощью которой она получила власть над Сном и Волей. Это была настоящая магия - "черная" магия; не магия могу храмов, которая, как я объяснил, была безобидной или "белой" и вызывалась скорее для впечатлений, чем для воздействия. Она была способной ученицей; и пошла дальше своего университета. Мы использовали большие возможности. Она странным отвоевала секреты у природы; и даже дошла до того, что сама сошла в гробницу, получила забинтованной, положенной в гроб и оставленной мертвой на целый месяц. Священники обнаружили, что настоящая принцесса Тера умерла в ходе эксперимента и что ее заменили другой девушкой; но она убедительно подтвердила их ошибку. Обо всем этом росло в картине большого достоинства. Частота, именно в ее время был дан импульс к художественному величию Четвертой плотности, обретению своего совершенства во времена Чуфу.

"В случае саркофага были обнаружены картины и признаки, показывающие, что она удерживала заболевание над Сном. В самом деле, везде был символизм, чудесный даже в стране и в задней части символизма. Особое внимание уделялось тому факту, что она, хотя и была королевой, претендовала на все привилегии королевской власти и мужественности. В одном месте она была изображена в мужском платье и с Белой и Красной Коронами. На следующем изображении она была в женском платье, но все еще носила короны Верхнего и Нижнего Египта, сброшенные мужские одежды лежали у ее ног. В каждой картине, где выражалась надежда или цель воскресения, добавлялся символ Севера; и во многих случаях - всегда в изображениях событий, прошлого, настоящего или будущего - была группа звезд Плуга. Очевидно, что это созвездие как-то особенно связано с собой.

"Возможно, самым заметным утверждением в записях, как на стеле, так и во фресках, было то, что королева Тера обладала властью принуждать богов. прочим, это не было изолированным верованием в египетской истории; но отличался по своей причине. Она выгравировала на рубине, вырезанном, как скарабей, и имеетщем семиконечных звезд, Главные Слова, чтобы управлять всеми Богами, как Верхнего, так и Подземного Миров.

"В заявлении прямо указывалось, что ненависть священника, как она знала, копилась на него, и что после ее смерти они соблюдают скрытие имени. Должен вам сказать, что это была ужасная месть в египетской мифологии; обращение без имени никто не может после смерти быть представленным богам или молиться за него. Поэтому она хотела, чтобы ее воскресение произошло спустя длительное время и в более северной стране, под созвездием, семью звездами, которые управляли ее рождением. С этой целью ее рука должна была быть на берегу - "развернута" - и в ней Драгоценность Семи Звезд, чтобы везде, где был воздух, она могла двигаться, как могла передвигаться ее Ка! Подумав, мы с мистером Трелони пришли к приходу, что это означает, что ее тело может происходить астральным поступлением и, таким образом, перемещаться, частицы за особями, и снова приобретают плотность, когда и где это происходит естественным образом. Далее был фрагмент письма, в котором был сделан намек на сундук или шкатулку, в которой содержатся все Боги, Воля и Сын, причем два последних были олицетворены символами. Коробка упоминалась как семигранная. Для нас не было большой неожиданностью, когда под ногами мумии мы нашли семиугольную шкатулку, которую вы также видели в комнате мистера Трелони. На нижней части бинта левой ступни был нарисован же ярко-красный цвет, что и на стеле, иероглифический символ, открывающий много воды, а под правой ногой - тот символ земли. Мы определили символизм в том, что ее тело, бессмертное и предпочтительное по желанию, управляющее землей, так и водой, воздухом и огнем, требует использования света Драгоценного Камня, а также кремня и железа, лежащих снаружи. обертывания мумии.

"Когда мы подняли гроб из саркофага его, мы заметили на боках странные выпуклости, которые вы уже видели; но мы не смогли в то время объяснить их. В саркофаге было несколько амулетов, но ни один из них не имел ценности или значения. Мы считаем, что если такие и были, то внутри оберток; или, что более вероятно, в странном гробу под ногами мумии. Однако мы не смогли открыть. Были признаки укрытия; конечно, верхняя часть и нижняя часть составляют одно целое. Тонкая линия, немного в стороне от вершины, оказалась там, где была прикреплена крышка; но он был сделан с такой изысканной тонкостью и отделкой, что соединения едва можно было разглядеть. Конечно, верх нельзя было сдвинуть. Мы взяли, что он каким-то образом крепится изнутри. Я говорю вам все это для того, чтобы вы могли понять вещи, с встречей вы, возможно, соприкоснитесь позже. Вы должны полностью отложить свое обсуждение. С этими мумиями и со всем вокруг произошли такие странные вещи, что он сам где-то присутствует в этой веревке. Совершенно невозможно примирить некоторые вещи, которые произошли, с характерными проявлениями жизни или знаниями.

"Мы остались в Долине, пока не скопировали примерно все рисунки и надписи на стенах, потолке и полу. Мы взяли с собой стелу из лазурита, гравированная пластинка которой была окрашена ярко-красным пигментом. Мы взяли саркофаг и мумию; каменный сундук с алебастровыми кувшинами; столы из кровавого камня, алебастра, оникса и сердолика; и подушка из слоновой кости, свод которой опирался на "пряжки", вокруг каждого из которых был обвит урей из золота. Мы взяли все предметы, отобранные в часовне и яме для мумий; деревянные лодки с экипажами и фигурки ушаптиу, символические амулеты.

"Уходя, мы сняли лестницы и издалека зарыли их в песок под обрывом, мы отметили, чтобы в случае необходимости найти их снова. Затем с утратой багажа мы отправились в наше утомительное путешествие обратно к Нилу. Говорю вам, это была непростая задача - перевезти ящик с этим саркофагом через пустыню. У нас была грубая телега и достаточно людей, чтобы ее тянуть; но продвижение резко замедляется, потому что мы очень хотели доставить наши сокровища в безопасное место. Ночь была для нас тревожным временем, так как мы боялись нападения какой-нибудь банды мародеров. Но еще больше мы боялись некоторых из тех, кто был с нами. В конце концов, они были всего лишь хищниками, беспринципными людьми; и у нас было значительное количество драгоценных вещей. Они, или, по мере того, как происходят, самые опасные из них, не знали, почему это так ценно; они считают само собой разумеющимся, что мы несем какие-то материальные ценности. Мы вынули мумию из саркофага и упаковали ее для безопасности путешествия в отдельный футляр. В первую ночь было предпринято две тысячи украсть вещи с телеги; утром двое мужчин были найдены мертвыми.

"На вторую ночь разразилась сильная буря, один из тех ужасных самумов пустыни, которые предлагают свою беспомощность. Нас засыпало сыпучим песком. Некоторые из наших бедуинов бежали перед бурей, надеясь найти убежище; остальные из нас, закутавшись в бурнус, терпели со всем терпением, на какое-то количество ресурсов. Утром, когда буря утихла, мы извлекли из-под кучи песка все, что могли, из нашего снаряжения. Мы обнаружили, что мумия была обнаружена вся разбитая, но самой мумии обнаружено не было. Мы обыскали все вокруг и раскопали песок, который нас окружил; но тщетно. Мы не знали, что делать, потому что Трелони очень хотел забрать эту мумию. Мы ждали целый день в надежде, что вернутся бежавшие бедуины; у нас была слепая надежда, что, может быть, мумию как-то сняли с телеги и восстановили. Той ночью, не арестованной до рассвета, мистер Трелони разбудил меня и прошептал мне на ухо:

"Мы должны вернуться к гробнице в Долине Волшебника. Не сомневайтесь утром, когда я отдаю приказы! Если вы задайте вопросы о том, куда мы направляемся, это вызовет подозрение и разрушит нашу цель".

"Хорошо!" Я ответил. - Но зачем нам туда? Его ответ, понятно, пробудил во мне трепет, как будто он задел какой-то аккорд, настроенный внутри меня:

"Мы найдем там мумию! Я уверен в этом! Затем, предвосхищающая сомнения или возражения, он добавил:

"Подожди, и ты увидишь!" и он снова случился в свое одеяло.

"Арабы были удивлены, когда мы вернулись назад; и некоторые из них не были удовлетворены. Было много трений, и было несколько дезертирств; мы снова отправились на восток. Поначалу шейх не проявлял никакого любопытства относительно нашей цели; но когда стало ясно, что мы снова направляемся в Долину Волшебника, он тоже заметил. Это росло по мере того, как мы приближались; пока, наконец, у входа в долину он не исчез и ушел дальше. Он сказал, что будет ждать нашего возвращения, если мы решим идти дальше одних. Что он будет ждать три дня; но если к тому времени мы не вернемся, он уйдет. Никакое предложение денег не собиралось соблазнить его от участия в этом решении. Единственная уступка, которую он сделал, заключена в том, что он найдет лестницы и поднесет их к скале. Это он сделал; а затем, с обнаружением части отряда, он вернулся обратно у входа в долину.

"Г-н. Мы с Трелони взяли веревки и факелы и снова поднялись к гробнице. Мы привязали свою веревку, и, как и было условлено, Трелони спустился первым, а я сразу же обнаружился за ним. Только когда мы вместе встали у подножия шахты, у меня промелькнула мысль, что мы, может быть, попали в какую-то ловушку; Я молчал. Несмотря на все свое великолепное убранство, гробница превратилась в запустение из-за существования большого саркофага, для хранения которого она была высечена в скале; сундук с алебастровыми кувшинами; о столах, на которых стояли ожидания и еда для умерших, и фигура ушаптиу.

"Еще более безнадежно пустой она была из-за закутанной фигуры мумии королевы Теры, которая держалась на полу, где стоял его саркофаг! Рядом с ним лежат в странных скрюченных позах насильственной смерти трое арабов, дезертировавших из нашей группы. Их лица были окрашены в черный цвет, а руки и поверхности были перепачканы кровью, которая хлынула изо рта, носа и глаз.

"На горле каждого были отметины, теперь уже почерневшие, от рук с близкими пальцами.

"Трелони и я подошли ближе и вцепились друг в друга в благоговении и страхе, когда смотрели.

"Ибо, что самое удивительное, на груди мумии кости лежат руки с пальцами рук, цвета слоновой, на запястье виднелся только шрам, похожий на неровную красную линию, от которой, очевидно, стекли капля крови".

ГЛАВА XII

Волшебный сундук

"Когда к нам пришло изумление, который, как предполагается, длился слишком долго, мы не теряли времени, пронося мумию через проход и подняв ее вверх по шахте. Я пошел первым, чтобы получить его наверху. Посмотрев вниз, я увидел, как мистер Трелони поднял отрубленную руку и положил ее себе на грудь, видимо для того, чтобы спасти ее от ранения или потери. Мы храним мертвых арабов там, где они хранятся. Мы спустили нашу драгоценную ношу на землю; а затем отвел его к входу в долину, где должен был ждать наш эскорт. К большому удивлению, мы столкнулись с их движением. Когда мы упрекнули шейха, он ответил, что выполнил свой контракт буквально; он ждал три дня, как и было условлено. Я думал, что он лжет, чтобы скрыть свое низкое намерение бросить нас; и когда мы сравнили записи, я наблюдал, что у Трелони было такое же подозрение. Только когда мы прибыли в Каир, мы узнали, что он был прав. Это было 3 ноября 1884 года, когда мы вошли в Яму Мумии во второй раз; у нас была причина запомнить.

"Мы потеряли предположения три дня нашего расчета - из нашей жизни - пока мы имели место в недоумении в этой комнате мертвых. Было ли странным, что у нас возникло суеверное чувство в отношении мертвой королевы Теры и всего, что ей проявило? Стоит ли удивляться тому, что теперь оно покоится на нас, с ошеломляющим ощущением какой-то силы вне нас или нашего понимания? Стоит ли удивляться, если оно сойдет с нами в могилу в наблюдаемое время? Если бы на самом деле были могилы для нас, грабителей мертвецов! Он молчал около минут, чем раньше:

"Мы благополучно добрались до Каиры, а оттуда в Александрию, где должны были быть сесть на пароход службы "Мессажери" в Марсель, а оттуда экспресс-отправление в Лондон. Но

"Самые продуманные планы мышей и людей, банды на корме".

В Александрии Трелони наблюдается ожидаемая телеграмма, в ходе которой миссис Трелони умерла по типу дочери.

"Ее потрясающий муж же поспешил на Восточном экспрессе; и мне пришлось использовать одно сокровище в заброшенном доме. Я добрался до Лондона большим и невредимым; очевидной, значимости путешествия сопутствовала какая-то особая удача. Когда я добрался до этого дома, похороны уже давно закончились. Ребенка отдала на вскармливание, и мистер Трелони уже настолько оправился от потрясений от утраты, что снова взялся за разорванные нити своей жизни и работы. То, что у него был шок, было очевидно. Внезапная седина в его черных волосах сама по себе вызывала раздражение; но вдобавок Сильный склад его черт стал твердым и суровым. С тех пор, как он получил эту телеграмму в судоходной конторе в Александрии, я ни разу не видел счастливой улыбки на его лице.

"Работа - лучшее средство в таком случае; и к своей работе он посвятил себя сердцем и душой. Странная трагедия его утраты и обретения - начало ребенка родился после смерти матери - произошло в то время, когда мы находимся в этом трансе в Яме Мумии Королевы Теры. произошло, это каким-то образом стало ассоциироваться с его египетскими исследованиями и особенно с тайнами, захвати с королевой. Он очень мало рассказал мне о своей дочери; но то, что две силы боролись в его уме относительно, было очевидно. Я видел, что он любил, почти боготворил ее. И все же он никогда не мог забыть, что ее рождение стоило ее матери. Кроме того, было что-то, влияние чего, видимо, его, сжимало сердце отца, хотя он никогда не говорил мне, что это было. Опять же, он часто говорил в момент расслабления своей цели молчания:

"Она не похожа на свою мать; но и чертой лица, и цветом она удивительно похожа на портреты королевы Теры".

"Он сказал, что отослал ее к людям, которые будут заботиться о ней так, как он не мог; и что, пока она не женщина, у нее должны быть все удовольствия, какие только могут быть у молодой девушки, и что это лучше всего для нее. я бы часто говорил с ним о ней; но он никогда не говорил много. Однажды он сказал мне: "Есть причины, по которым я не должен говорить больше, чем необходимо. Когда-нибудь ты узнаешь - и поймаешь! я уважаю его сдержанность; и, кроме того, что указано о ней по возвращении из путешествия, я больше никогда о ней не говорил. Я никогда не видел ее, пока я не сделал это в ближайшее время.

- Что ж, когда сокровища, которые мы - ах! - вытащили из гробницы, были доставлены, мистер Трелони сам распорядился ими. Мумию, все, кроме отрубленной руки большой, он поместил в железный саркофаг в холле. Это было сделано для фиванского верховного жреца Уни, и, как вы, возможно, заметили, все исписано чудесными воззваниями к древним богам Египта. Остальные вещи из гробницы он разложил по своей комнате, как вы видели. Среди них он по подборке поместил руку мумии. Я считаю, что он является священнослужителем из своих владений, за, может, считает, одним из немногих. Это резной рубин, который держится в огромном сейфе, который, как вы знаете, запирается и охраняется множеством мест.

"Я осмелюсь сказать, что вы находите это утомительным; но я должен был объяснить это, так что вы должны понять все до сих пор. Прошло много времени после возвращения с мумией королевы Теры, когда мистер Трелони снова заговорил со мной об этом. Он несколько раз был в Египте, иногда со мной, иногда один; и я был несколько походов, на мой собственный счет или для него. Но за все это время, почти шестнадцать лет, он ни разу не упомянул об этом предмете, если только какой-нибудь насущный случай не подсказал, если не прошел, упоминания.

"Однажды рано утром он отправил мне в спешке; Я учился в Британском музее, и у меня были комнаты на Харт-стрит. Когда я пришел, он весь горел от волнения. Я не видел его в таком сиянии с тех пор, как стало известно о смерти жены. Он сразу повел меня в свою комнату. Шторы на окнах были опущены, а ставни закрыты; ни лучика дневного света не проникало. Обычный свет в комнате не был зажжен, но было много электрических ламп, не меньше пятидесяти свечей, выставленных на одной из поверхностей комнаты. Небольшой столик из кровавого камня, на семиугольный сундучок, был передвинут в центр комнаты. Сундук выглядел изысканно в ярком свете, падающем на него. Он на самом деле, казалось, светился, как будто светился каким-то образом изнутри.

"Что ты думаешь об этом?" он определил.

"Это похоже на драгоценность, - ответил я. - Вы вполне можете назвать его "Волшебным сундуком чародея", если он часто так выглядит. Он кажется почти живым.

"Знаете, почему это так кажется?"

"От яркого света, я полагаю?"

"Конечно, свет, - ответил он, - но это скорее расположение света". Говоря это, он зажег свет в обычной комнате и выключил особый. Эффект на каменном ящике был неожиданным; через секунду он потерял весь свой светящийся эффект. Как всегда, это был очень красивый камень; но это был камень и не более того.

"Вы ничего не заметили в расположении ламп?" он определил.

"Нет!"

"Они были в форме звезды в плуге, как звезды в рубине!" Утверждение пришло ко мне с чувством убежденности. Не знаю почему, но было так много таинственных ассоциаций с мумией и всем, что к ней усиливалось, что любая новая казалась просветляющей. Я слушал, как Трелони продолжала объяснять:

"В течение шестнадцати лет я не переставал думать об этом приключении или стремился найти ключ к тайнам, которые предстали перед нами; но до вчерашнего вечера я не ходил решения. Думаю, мне это приснилось, потому что я проснулся весь в огне. Я вскочил с кровати с решимостью что-то сделать, чем прежде полностью понял, что именно я хотел сделать. Затем, все сразу, цель была ясна передо мной. В надписях на стенах гробницы были намеки на семь звезд Большой Медведицы, из которых следует Плуг; и снова и снова подчеркивался Север. Те самые же символы были повторены в отношении "Волшебной шкатулки", как мы ее назвали. Мы уже заметили эти своеобразные полупрозрачные пространства в камне шкатулки. Вы помните, иероглифическое письмо говорило, что драгоценный камень обнаружен из сердца аэролита, и что ларец был также вырезан из него. Возможно, подумал я, что семисвет звезд, сияющий в правильном внедрении, может как-то воздействовать на коробку или что-то внутри нее. Я поднял штору и выглянул. Плуг был высоко в небе, и обе его звезды и Полярная звезда были прямо напротив окна. Я вытащил стол с сундуком на свет и переместил его так, чтобы полупрозрачные пятна попали в звезду. Мгновенно коробка начала светиться, как вы видели под лампами, хоть и слабо. Я ждал и ждал; но небо заволокло тучами, и свет померк. Итак, я достал провода и лампы - вы, как часто я обычно использую в экспериментах - и испытываю действие восприятия света. Чтобы правильно установить лампы, но в тот момент, когда я правильно их установил, все засветилось так, как вы это видели.

"Однако я не мог продвинуться дальше. Явно чего-то не встречается. Внезапно мне пришло в голову, что если свет может иметь какой-то эффект, то в могиле должны быть какие-то средства для производства света, потому что в Яме Мумии в пещере не может быть звездного света. Потом вроде все стало ясно. На столе из кровавого камня, в верхней части которого вырезано углубление, в которое входит дно ларца, я положил Волшебный ларец; и я сразу увидел, что странные выпуклости, столь точно вырезанные из вещества камня, в каком-то смысле определяют звезды в созвездии. Таким образом, они должны были держать свет.

"Эврика!" Я плакал. "Все, что нам сейчас нужно, это лампы". Я предлагаю link электрические фонари на выступах или рядом с ними. Но свечение так и не пришло к камню. Так что для этой цели были использованы специальные лампы. Если бы мы нашли их, мы сделали бы шаг на пути к разгадке тайны.

"А как же лампа?" Я посоветовал. 'Где они? Когда мы их обнаружим? Как нам их узнать, если мы их найдем? Какая-"

"Он сразу после меня:

"Одно за раз!" - сказал он тихо. "Ваш первый вопрос содержится в себе все остальные. Где эти лампы? Я скажу тебе: в могиле!

"В могиле!" - удивленно повторил я. "Почему мы с тобой сами обыскали это место из конца в конец; и не было никакого освещения лампы. Ни намека на то, что что-то осталось, когда мы ушли в первый раз; или на втором, кроме тел арабов".

"Пожалуйста, я говорил, он развернул несколько листов бумаги, которые входили в пределы своей комнаты. Он разложился на большом столе, прижимая к краям книги и гири. Я знал их с первого взгляда; это были точные копии, которые он сделал с нашими первыми расшифровками из надписей в гробнице. Когда все было готово, он повернулся ко мне и сказал медленно:

"Помнишь, ты удивился, когда мы осматривали гробницу, нехватке одной вещи, которая обычно находится в такой гробнице?"

"Да! Сердаба не было".

"Сердаб, я могу объяснить, - сказал мне мистер Корбек, - это своего рода ниша, встроенная или вырубленная в стене гробницы. На тех, что были исследованы до сих пор, нет никаких надписей, а изображений только умерших, для которых была сделана гробница". Затем он вернется свой рассказ:

Трелони, увидев, что я уловил его смысл, продолжает говорить со своим прежним потоком:

"Я пришел к получению, что должен быть сердаб - секретный. Нам было скучно, что мы не подумали об этом раньше. Мы могли бы знать, что создатель такой гробницы - женщина, проявившая в других отношениях такое чувство красоты и завершенности и завершившая каждую деталь с женским богатством обработки, - не пренебрегла бы такой архитектурной особенностью. . Даже если бы оно не имело особого ритуального значения, оно было бы у него как украшение. У других это было, и она любила, чтобы ее досталась работа была завершена. Поверьте, был - есть - сердаб; и что в нем, когда он будет обнаружен, мы найдем светильники. Конечно, если бы мы знали тогда то, что знаем сейчас, или, в случае возникновения, догадываемся, что там были лампы, мы могли бы заподозрить какое-то скрытое место, какой-то тайник. Я попрошу тебя снова отправиться в Египет; искать могилу; найти сердаб; верни светильники!"

"А если найду, что нет сердаба; или если, обнаружены, я не найду в нем его светильников, что тогда?" Он мрачно предвидит свой угрюмой поход, который так редко можно было увидеть в прошлые годы, и медленно заговорил:

"Тогда вам могут поторопиться, пока вы их не найдете!"

"Хороший!" Он сказал по одному из листов.

"Вот стенограммы часовни на юге и производстве. Я снова просматривал записи; и я заметил, что в семи встречах за углом есть символы созвездия, названные нами Плугом, которые царица Тера считала правителем рождения своего и своей судьбы. Я внимательно изучил их и заметил, что все они являются изображениями группировок звезд, поскольку созвездие восходит к разным частям неба. Все они астрономически правильны; и как в природе не должно быть указателей прихода на Полярную звезду, так что все они приходят на одно место на стене, где обычно находится сердаб!

"Браво!" - крикнул я, воодушевление такое рассуждение о необходимости аплодисментов.

"Когда будешь в гробнице, осмотри это место. Иногда есть какая-то пружина или механическое приспособление для открывания сосуда. Что это может быть, предполагает бесполезно. Вы будете знать, что лучше всего делать, когда будете возникать на месте.

"На следующей неделе я прибуду в Египет; и никогда не отдыхал, пока я снова не стоял в могиле. Я нашел некоторые из наших последователей; и был довольно хорошо обеспечен с помощью. Страна была теперь в состоянии, совершенно отличном от того, в котором она находилась шестнадцать лет назад; не было необходимости в войсках или вооруженных людях.

"Я поднялся на скалу в одиночку. Это не было проблемой, так как в том прекрасном климате деревянная конструкция лестницы все еще была надежной. Нетрудно заметить, что за прошедшие годы гробницу посещали и посещали другие посетители; и мое сердце упало во мне, когда я подумал, что некоторые из них могли случайно наткнуться на тайное место. Было бы горьким открытием, если бы они обнаружили, что они опередили меня; и что мое путешествие было напрасным.

"Горечь осозналась, когда я зажег свои факелы и прошел между семигранными колоннами к Часовне гробницы.

"Там, в том самом месте, где я ожидал его найти, было отверстие сердцаба. И сердаб был пуст.

"Но часов не была пуста; Высохшее тело человека в арабской среде связано с близким проникновением, как будто он был сражен. Я осмотрел все стены, чтобы быть уверенным, что догадка Трелони верна; и я заметил, что во всех положениях звезд, как указано, указатели места указывали место слева или с южной стороны от отверстия сердца, где была единственная золотая звезда.

"Я нажал на это, и оно поддалось. Камень, отмечавшийся перед сердцебом и лежавший снаружи у стены внутри, слегка пошевелился. Я нашел вероятное место, обнаруженное другими изображениями созвездия; но это была фигура из семи звезд, каждая из которых была выкована из полированного золота. Я нажимал каждую звезду по очереди; но без результата. Тут мне пришло в голову, что если открывающаяся пружина слева, то эта точка зрения была рассмотрена для совместного использования на всех звездах. мне удалось добиться этого обеими руками.

"С громким исчезновением из близкого к отверстию сердаба мет металлическая фигура; камень медленно вернулся на место и был закрыт. Момент, когда я увидел присутствующую фигуру, на мгновение ужаснул меня. Это было похоже на мрачного стража, который, по мнению арабского историка Ибн Абд Алхокина, строил пирамиду, царь Саурид ибн Салхук поместил в значительную пирамиду, чтобы ее сокровище: "Мраморная фигура, вертикальная, с копьем в руку; со змеей на голове. Когда-либо приближался, змея кусала его с одного бока и, обвивая его горло и убивая его, возвращалась на свое место".

"Я хорошо знал, что такая фигура не доставляет удовольствия; и что отважиться на это было не детской игрой. Мертвый арабский у моих ног был доказательством того, что можно сделать! Поэтому я снова смотрел на стену; и ходил кое-где сколы, как будто кто-то стучал молотком. Вот что случилось тогда: расхититель могил, более искусный в своем деле, чем мы, и заподозривший присутствие спрятанного сердца, постарался найти его. случайно Он ударил пружину; возобновил мстительного "казначея", как назвал его арабский писатель. Проблема говорила сама за себя. Я взял деревяшку и, стоя на безопасном расстоянии, нажал ее концом на звезду.

"Мгновенно камень отлетел обратно. Спрятанная внутри фигура метнулась вперед и выставила свое копье. Потом оно поднялось и исчезло. Я подумал, что теперь можно смело нажимать на семь звезд; так и сделал. Снова откатился камень; и "Казначей" пронесся в свое тайное логово.

"Яил оба эксперимента несколько раз; всегда с одним и тем же исходом. мне кажется механизм этой злобно подвижной фигуры; но это было невозможно без таких инструментов, которые было удобно получить. Вероятно, вырезать целый участок скалы. Когда-нибудь я вернусь, должным образом экипированный, и попробую это.

"Может быть, вы не знаете, что вход почти всегда очень узок; иногда рука с трудом просунуть. Две вещи, которые я узнал из этого сердца. Во-первых, лампы, если они вообще были, не могли быть больших размеров; и, во-вторых, что они покрывают с хатхор, чей символ, ястреб в квадрате с правым верхним углом, образующим меньший квадрат, был каким-то образом рельефно вырезан на стене внутри и окрашен ярко-красным цветом, который мы обнаружили. на Стеле. Хатхор - богиня, которая в египетской мифологии соответствует Венере греков, поскольку она является главнствующим божеством красоты и удовольствия. Однако в египетской мифологии каждый бог имеет много форм; и в некоторых аспектах Хатор имеет отношение к идее воскресения. Есть семь форм или вариантов Богини; почему бы им не соответствовать как-то как-то семи светильникам! Я был убежден, что такие лампы были. Первый расхититель могил встретил свою смерть; второй нашел содержимое сердцаба. Первая попытка была предпринята много лет назад; состояние кузова это доказано. Я понятия не имел о втором совете. Это было создано давно; или это было недавно. Однако если в гробнице побывали другие, вполне вероятно, что светильники были унесены давным-давно. Что ж! тем труднее будет мой поиск; для предпринятых это должно быть!

"Это было почти три года назад; и все это время я был, как человек из "Тысячи и одной ночи", ища старые лампы не за новые, а за наличные. Я не осмелился сказать, что я искал, или отдал какое-либо описание; идея это помешало бы моей цели. Но вначале у меня было в голове смутное представление о том, что я должен найти. С течением времени это становилось все более и более ясным; пока, наконец, я почти не промахнулся, нашли что-то, что образовалось неправильным.

"Разочарования, которые я испытал, и погоня за дикими гусями, которые я пропал, заняли бы том; но я выстоял. Наконец, не прошло и двух месяцев, как старый торговец в Моссуле показал мне такую лампу, которую я искал. Я выслеживал его почти год, постоянно терпя разочарование, но всегда воодушевляясь на чрезмерное напряжение, связанное с надеждой, что я нахожусь на пути.

"Не знаю, как я держалась, когда поняла, что, наконец, я хотя бы приблизилась к успеху. Однако я был искусен в тонкостях восточной торговли; и еврейско-арабско-представительский торгово-промышленный комплекс встретил достойного соперника. перед покупкой; и одну за другой он извлекал из груды мусора семь разных ламп. У каждого из них был заметный знак; и каждый из них был некой раскрытия символа Хатхор. Кажется, я поколебал невозмутимость моего смуглого друга размахом своих покупок; Идея, чтобы он не догадался, какой вид товаров я ищу, я чуть не обчистил его магазин. В конце он чуть не заплакал и сказал, что я его погубил; пока ему нечего было продавать. Он бы рвал на себе волосы, если бы знал, какую цену я в естественном счете дал бы за часть его акций, которые он, возможно, ценил всего меньше.

"Я расстался с большей частью своих товаров по обычной цене, когда спешил домой. Я не осмелился ни отдать его, ни даже потерять, чтобы не иметь особенных подозрений на себя. Моя ноша была слишком драгоценна, чтобы сейчас рисковать какой-либо глупостью. Я продвигался настолько быстро, насколько это возможно в таких странах; и прибыл в Лондон только с лампами и с большим количеством переносимых редкостей и папирусами, которые я подобрал во время своих путешествий.

- Ну, мистер Росс, вы знаете все, что знаю я; и я оставляю на усмотрение, что вы расскажете мисс Трелони, если вообще расскажете.

Когда он закончил, чистый молодой голос сказал позади нас:

- А как насчет мисс Трелони? Она здесь!"

Мы обернулись, раненые; ициально вопрос лечился друг на друге. Миссия Трелони стояла в дверях. Мы не знали, как долго она была здесь и сколько она слышала.

ГЛАВА XIII

Пробуждение от транса

Первые неожиданные слова всегда искусство слушателя; но когда шок прошел, рассудок слушателя оказался удачным, и он может судить о манере, а также о содержании речи. Так было и в этот раз. Теперь, когда разведка настороже, я не могу сомневаться в простоте искренности этого вопроса Маргарет.

- О чем вы, двое мужчин, убивали все это время, мистер Росс? Я полагаю, мистер Корбек обратился вам обо всех своих приключениях в поисках ламп. Я надеюсь, что и вы когда-нибудь расскажете мне, мистер Корбек; но это не должно быть романтично, пока мой бедный отец не поправится. Он хотел бы, я уверен, сам или увеличить, когда я их слышу". Она резко перевела взгляд с одного на другое. - О, так ты говорил, когда я вошел? Хорошо! я буду ждать; но я надеюсь, что это ненадолго. Сохранение состояния отца, я кажусь, ломает меня. Недавно я выбрала, что мои нервы сдаются; поэтому я решил выйти на прогулку в парке. Я уверен, что это пойдет мне на пользу. Я хочу, чтобы вы, мистер Росс, были с отцом, пока меня нет. Тогда я буду чувствовать себя в безопасности.

Я с готовностью встал, радуясь, что бедняжка уходит хотя бы на час. Она выглядела предельно усталой и осунувшейся; мое сердце сжаться. я пошел в палату; и сел на свое обычное место. Миссис Грант тогда дежурила; мы не сочли возможным иметь более одного человека в комнате в течение дня. Когда я вошел, она воспользовалась случаем, чтобы заняться вопросами делами. Жалюзи были подняты, но северная сторона смягчала жаркие блики света снаружи.

Я долго сидел, обдумывая все, что сказал мне мистер Корбек; и вплетая свои чудеса в ткань странных вещей, которые произошли с тех пор, как я вошел в дом. Временами я был склонен сомневаться; сомневаться во всем и во всех; сомневаться даже в выявлении пяти возможных чувств. Предостережения опытного сыщика снова и снова обретали в моей памяти. Он назвал мистера Корбека искусным лжецом и сообщником мисс Трелони. Маргарет! Это решило это! Столкнувшись с таким предложением, сомнения исчезли. Каждый раз, когда ее образ, ее имя, малейшая мысль о ней возникла перед моим мысленным взором, каждое событие вставало передо мной как живой факт. Моя жизнь по ее вере!

Меня поразительным вернули из моих мечтаний, которые быстро превратились в мечты о любви. С точки зрения сознания послышался голос; глубокий, сильный, властный голос. Первая его нота позвала, как горн, мои глаза и мои уши. Больной проснулся и заговорил!

"Кто ты? Что ты здесь делаешь?"

Какие бы представления ни возникли у кого-либо из нас о его пробуждении, я совершенно уверен, что никто из нас не ожидал увидеть, как он проснется и полностью овладеет собой. Я был так удивлен, что почти машинально ответил:

"Росс - мое имя. Я наблюдал за тобой!" На мгновение он выглядел удивленным, а потом я увидел, что игра в ожидании привычка судит по себе.

"Смотрю со мной! Что ты имеешь в виду? Зачем смотреть со мной?" Теперь его взгляд направлен на сильно перевязанном запястье. Он продолжал другим тоном; менее агрессивный, более приветливый, как если бы он принял факты:

"Вы доктор?" я красавица, что почти улыбаюсь, отвечаю; облегчение от долгого давления беспокойства о его жизни начало сказываться:

"Нет, сэр!"

"Тогда почему ты здесь? Если вы не врач, то кто вы?" Его тон снова стал более диктаторским. Мысль быстрая; вся моя цепочка рассуждений, на которых должен быть найден мой ответ, пронеслась в мозгу еще до того, как удалось словари слететь с моей губой. Маргарет! Я должен думать о Маргарет! Это был ее отец, который еще ничего обо мне не знал; даже самое мое сопротивление. Естественно, было бы любопытно, если бы не было тревожно, узнать, почему именно он выбрал кого-то из его дочери с его болезнью. Отцы, естественно, немного ревнивы в таких вещах, как выбор дочери, и в невыявленном состоянии моей любви к Маргарет.

"Я барристер. Однако я здесь не в этом качестве; а просто как друг вашей дочери. Возможно, она попросила меня приехать, когда она подумала, что вас убили. После этого она была достаточно любвеобильна, чтобы считать, что я могу найти его в соответствии с вашим выраженным желанием, чтобы кто-то оставался, чтобы наблюдать за вами".

Мистер Трелони явно был человеком быстрым и немногословным. Пока я говорил, он смотрел на меня, и его пронзительные глаза, казалось, читали мои мысли. К моему облегчению, в этот момент он больше ничего не сказал на эту тему, по-видимому, приняв мои слова с чистой верой. Очевидно, в его собственном разуме была какая-то причина для признания более глубокой, чем мои собственные знания. Глаза его сверкнули, а рот неосознанно шевельнулся - это едва ли можно было назвать подергиванием, - что поддержка устойчива. Он следовал какую-то цепь рассуждений в собственном владении. Внезапно он сказал:

"Она думала, что меня убили! Это была существенная ночь?

"Нет! четыре дня назад." Он казался удивленным. Пока он говорил в первый раз, он сел в наследство; теперь он сделал движение, как будто он хотел выпрыгнуть. С усилием, однако, он сдержался; откинувшись на подушки, он тихо сказал:

"Расскажи мне все об этом! Все, что ты знаешь! Каждая деталь! Ничего не упустить! Но останься; сначала запри дверь!

Мое сердце подпрыгнуло. "Кто угодно!" Тогда он, видимо, принял меня в порядке исключения. В моем нынешнем состоянии чувств к его дочери эта мысль была утешительной. Я с ликованием подошел к двери и тихонько повернул ключ. Когда я вернулся, я обнаружил, что он снова сидит. Он сказал:

"Продолжать!"

Соответственно, я рассказал ему все подробности, даже самые известные, которые я мог вспомнить, о том, что произошло с моими моментами в доме. Разумеется, я ничего не говорил о своих чувствах к Маргарет, а говорил только о том, что уже было известно ему. Что касается Корбека, я просто сказал, что он несколько ламп, которые искали. Затем я подробно рассказал ему об их распространении и о том, как они обнаружили себя в доме.

Он проверил с самообладанием, что в данных обнаружение было для меня чуть ли не изумительным. Это была бесстрастность, потому что иногда его глаза вспыхивали или вспыхивали, а функция пальцев невредимой руки сжимали простыню, стягивая ее в далеко идущие складки. Это было особенно заметно, когда я рассказал ему о возвращении Корбека и о находке ламп в будуаре. Иногда он говорил, но только несколько слов и как бы бессознательно в эмоциональных комментариях. Таинственные части, которые больше всего озадачили нас, очевидно, не проявляются для его особого интереса; язык, он уже знал их. Крайнюю озабоченность он рассказал, когда я рассказал ему об аресте Доу. Его пробормотанный комментарий: "Глупая задница!" вместе с быстрым взглядом в камеру наблюдения по задержанному меру его отвращения. Когда я рассказал ему о мучительной тревоге его дочери за него, о ее бесконечной заботе и преданности, о нежной любви, которую она представила, он казался очень тронутым. В его бессознательном шепоте было какое-то завуалированное удивление:

"Маргарет! Маргарет!"

Когда я закончил свой рассказ, подводя дело к тому моменту, когда мисс Трелони вышла на прогулку - я думал о ней как о "мисс Трелони", а не как о "Маргарет" теперь, в присутствии ее отца, - он промолчал. довольно долгое время. Это было, вероятно, две или три минуты; но это бесконечным. Вдруг он повернулся и сказал мне бойко:

- А теперь расскажи мне все о себе! Это было что-то вроде напольного покрытия; Я красавица, что раскаляюсь докрасна. Глаза мистера Трелони были на мне; теперь они были спокойны и любознательны, но никогда не теряли своего самоанализа. только подозрение в улыбке появилось на губах, что, хотя и усилило мое смущение, все же обнаружилось легкое облегчение. Однако я столкнулся с лицом к лицу с трудностями; и привычка жизни сослужила мне хорошую службу. Я смотрел ему прямо в глаза, когда говорил:

- Меня зовут, как я уже говорил, Росс, Малкольм Росс. Я по профессии адвокат. Меня сделали QC в последний год владения королевами. Я достаточно успешен в своей работе". К моему облегчению, он сказал:

"Да, я знаю. Я всегда хорошо о вас слышал! Где и когда вы познакомились с Маргарет?

- Купил у "Хэя" на Белгрейв-сквер десять дней назад. Потом на пикник вверх по реке с леди Стратконнелл. Мы поехали из Виндзора в Кукхэм. Мар... мисс Трелони была в моей лодке. Я немного играю на веслах, и у меня была лодка в Виндзоре. Мы много разговаривали, естественно.

"Естественно!" было только подозрение на что-то сардоническое в тоне уступчивости; но не было никакого другого намека на его чувство. Я начал думать, что, поскольку я был в ожидании сильного человека, я должен показать, что-то из своей силы. Мои друзья, а иногда и противники говорят, что я сильный человек. В моих нынешних обнаружениях не было бы достоверного обнаружения. Итак, я выстоял перед стоявшей передо мной трудностью; всегда помню, однако, что мои слова используются на счастье Маргарет из-за ее любви к отцу. Я вернулся:

"В разговоре в таком месте и в такое время, среди такой приятной резкости и в уединении, располагающем к доверию, я заглянул в ее интенсивность жизни. Такой взгляд, какой мужчина моих лет и опыт может получить молодую девушку! По мере того, как я продолжал, лицо отца становилось все серьезнее; но он ничего не сказал. Теперь я твердо придерживался принципов распространения речи и продолжал с таким мастерством своего ума, какое мог только упражняться. Случай может быть чреват серьезными последствиями и для меня.

"Я не мог не видеть, что над ее душой было привычное для нее чувство одиночества. Я думал, что понял это; Я сам единственный ребенок. Я осмелился уговорить ее свободно говорить со мной; и был достаточно счастлив, чтобы добиться успеха. Между нами установилось какое-то доверие". В лице отца было что-то такое, что вскормлено меня поспешно добавить:

- Она не сказала ничего, сэр, как вы можете себе представить, что это было бы неправильно и правильно. Она только рассказала мне в импульсивной манере одного страстного желания дать голос давно скрытых мыслей, о своем стремлении быть ближе к отцу, которого она любила; более близок с ним; больше в его уверенности; ближе в кругу своих симпатий. О, поверьте мне, сэр, что все было хорошо! Все, на что можно рассчитывать или желать отцовского сердца! Все было лояльно! То, что она сказала это мне, возможно, было потому, что я был почти незнакомцем, с животными не был предварительно ограждением для доверия".

Тут я сделал паузу. Было трудно удержать; и я боялся, как бы в своем усердии я не получил Маргарет медвежью услугу. Облегчение напряжения пришло от ее отца.

"И ты?"

"Сэр, мисс Трелони очень милая и красивая! Она молода; и ее разум, как кристалл! Ее сочувствие - это радость! Я не старик, и мои чувства не были заняты. Они никогда не были до тех пор. Ну, я могу сказать, что же самое даже отцу! Мои глаза невольно опустились. Когда я снова поднял их, мистер Трелони все еще смотрел на меня. Вся доброта его природы, естественно, увенчалась походом, когда он протянул руку и сказал:

"Малкольм Росс, я всегда слышал о вас как о бесстрашном и благородном джентльмене. Я рада, что у моей девочки есть такая подруга! Продолжать!"

Мое сердце подпрыгнуло. Первый шаг к победе отца Маргарет был сделан. Осмелюсь сказать, что по мере того, как я продолжал, я был несколько более экспансивным в своих словах и манерах. Я определенно признал это.

"Одна вещь, которую мы приобретаем, когда становимся старше: разумно используем свой возраст! У меня большой опыт. Я работал над этим всю свою жизнь; и я понял, что я был оправдан в его сборе. Я осмелился попросить Трелони вычислить на меня как на друга; можно мне служить, если представится случай. Она ожидала меня, что будет. Я понятия не имел, что мне представляется случайным служить так скоро или таким образом; но в ту же ночь ты был поражен. Вии отчаяния и тревоги она прислала за меня! Я сделал паузу. Он продолжал смотреть на меня, а я продолжал:

"Когда было найдено письмо с регулирующими органами, я предоставляю свои услуги. Они были проверены, как вы знаете.

- А эти дни, как они прошли для вас? Вопрос поразил меня. В нем было что-то от собственных голосов и манер Маргарет; что-то крайне напоминающее ее незначительные моменты, что оно выявляется во мне всю мужественность. Теперь я наблюдал за собой более, когда сказал:

"Эти дни, сэр, несмотря на всю свою мучительную тревогу, несмотря на всю боль, которую они посещали за душу, которую я любил все больше и больше с каждым часом, были истощены в моей!" Он долго молчал; так долго, что, ожидая, пока он заговорил, с бьющимся сердцем, я начал задавать особую, не была ли моя откровенность слишком экспансивной. Наконец он сказал:

"Я полагаю, что трудно сказать так много опосредованно. Ваша бедная мать должна была быть вами предсказана; это порадовало бы ее сердце! потом тень пробежала по его лицу; и он пошел дальше более поспешно.

- Но ты во всем этом уверен?

"Я знаю свое сердце, сэр; или, по мере того, как я так думаю!

"Нет! Нет!" он ответил: "Я не имею в виду тебя. Это нормально! Но ты говорил о привилегированности моей девушки ко мне... и все же...! А ведь она живет здесь, в своем доме, целый год... И все же она говорила вам о своем одиночестве, о своем запустении. Я никогда - мне больно это говорить, но это правда - я никогда не видел таких привилегий к себе за весь год!.." Голос его дрогнул в грустное, напоминающее самосозерцание.

- В таких случаях, сэр, - сказал я, - мне выпала честь увидеть за несколько дней больше, чем вы за всю ее жизнь! Мои слова, естественно, вывели его из себя; и я подумал, что он сказал не только с удивлением, но и с удовольствием:

"Я не имел понятия об этом. Я думал, что она безразлична ко мне. То, что представляется пренебрежением к ее юности, мстило мне. Что она была холодна сердцем... Радость несказанная для меня, что дочь ее матери любит и меня!" Бессознательно он откинулся на подушку, пережив память о прошлом.

Как он, должно быть, любил ее мать! Его привлекала любовь к ребенку ее матери, а не к собственной дочери. Мое сердце переполняло его большой волной сочувствия и доброты. Я начал понимать. Понять страсть двух великих, молчаливых, сдержанных натур, успешно скрывшихся жгучей жажду чужой любви! Меня не удивило, когда он пробормотал про себя:

"Маргарет, дитя мое! Нежная, и задумчивая, и сильная, и верная, и смелая! Как ее дорогая мама! как ее дорогая мама!"

И тогда я до глубины души обрадовался, что так откровенно раскрывается.

Вскоре мистер Трелони сказал:

"Четыре дня! Шестнадцатый! Значит, это двадцатое июля?

"Итак, я четыре дня лежу в трансе. Это не первый раз. Однажды я был в трансе при странных условиях в течение трех дней; и даже не подозревал об этом, пока мне не сказали о прошедшем времени. Когда-нибудь я расскажу вам все об этом, если хотите послушать.

Это научило меня затрепетать от удовольствия. То, что он, отец Маргарет, так доверился мне, сделало это возможным... Деловая, будничная настороженность его голоса, когда он говорил дальше, очень напомнила мне:

- Мне лучше сейчас встать. Когда войдет Маргарет, скажите ей сами, что со мной все в порядке. Это позволит избежать любого шока! И ты скажешь Корбеку, что я хотел бы увидеть его, как только реклама. Я хочу увидеть эти лампы и услышать о них все!

Его неприязнь ко мне наполняла меня восторгом. Был возможный аспект теста, который поднял бы меня со смертного одра. Я торопился исполнить его желание; когда моя рука оказалась на ключе от двери, его голос напомнил мне:

"Г-н. Росс!"

Мне не нравилось слышать, как он говорит "мистер". Узнав о моей дружбе с его дочерью, он назвал меня Малкольмом Россом; и это очевидное возвращение к формализму не только причиняло мне боль, но и наполняло меня опасениями. Это должно быть что-то о Маргарет. Я думал о ней как о "Маргарет", а не как о "мисс Трелони" теперь, когда существует опасность ее потери. Теперь я знаю, что однажды обнаружил: я был полон решимости бороться за себя, а не потерять ее. Я вернулся, бессознательно размеря себя прямо. Мистер Трелони, проницательный наблюдатель за людьми, текст, прочитал мои мысли; когда он сказал:

"Присядьте на минутку; лучше говорить сейчас, потом чем. Мы оба мужчины, и люди мира. Все, что касается моей дочери, для меня очень ново и очень неожиданно; и хочу точно знать, как и где я стою. Заметьте, я не возражаю; но как отец у меня есть обязанности, которые серьезны и могут быть болезненными. Я... я, - он, естественно, немного не знал, с чего начать, и это дало мне надежду, - я полагаю, я делаю вывод из того, что вы сказали мне о своих чувствах к моей девушке, что это у вас на уме. чтобы просить ее руки? Я сразу ответил:

"Абсолютно! но эта первая цель осталась свежей в сердце, усилилась и умножилась с каждым часом памяти, прошедшим с тех пор". после паузы он сказал:

-- Полагаю, я тоже могу принять это, Малькольм Росс, -- возвращение к фамильярному поклонению пронеслось во мне с восхитительным трепетом, -- что вы до сих пор не заявили протеста моей дочери?

- Не на словах, сэр. Предыдущая мысль моей фразы поразила меня не своим юмором, а серьезно, доброй инициативой на лице. В его комментариях был приятный сарказм:

"Не на словах! Это опасно! Она могла сомневаться в словах или даже не верить им.

Я цветочная, что краснеет до корней волос, продолжая:

"Долг деликатности в ее беззащитном положении; мое уважение к ее отцу - я вас тогда-с не знал, как самого себя, а только как ее отца - сдерживало меня. Но даже не будь преградой, я не осмелился бы при таком горе и тревоге заявить о себе. Мистер Трелони, честное слово уверяю вас, что с ее стороны мы с вашей дочерью пока только друзья и ничего более! Он снова протянул руки, и мы крепко обнялись. Потом сердечно сказал:

"Я доволен, Малкольм Росс. Конечно, я полагаю, что, пока я ее не увижу и не дам вам в разрешении, вы не сделаете никаких заявлений моей дочери -- на словах, -- прибавил он со снисходительной миссией. Но его лицо снова стало суровым, когда он продолжал:

"Время неотвратимо; и я должен думать о некоторых делах, таких срочных и таких странных, что я не смею терять ни часа. В случае чего я не был бы готов вступить в должность в столь короткий срок и к такому новому месту жительства по поводу устройства моей дочери в жизни и ее будущего счастья. В его назначении была высокая оценка и особая значимость, которые основываются на моем сильном впечатлении.

- Я учту ваши пожелания, сэр! - сказал я, возвращаясь и открывая дверь. Я слышал, как он запер меня позади.

Когда я сказал мистеру Корбеку, что мистер Трелони полностью выздоровел, он начал танцевать, как дикий человек. Но он неожиданно ждал и ожидал, что будет ожидаемым и первым не делать никаких выводов, в будущем случае, в первое время, когда в будущем речь пойдет о приходе светильников или о посещениях гробницы. Это было на случай, если мистер Трелони заговорит со мной по этому поводу; -- Как, конечно, и будет, -- прибавил он, искоса взглянул на меня, что перебросило знание моего сердца. Я согласился на это, чувствуя, что это совершенно правильно. Я не совсем понял, почему; но я знал, что мистер Трелони был странным человеком. Ни в коем случае нельзя было ошибиться, умолчав. Сдержанность - это качество, которое всегда уважает сильный мужчина.

То, как присутствуют дома, восприняли известие о появлении, сильно преувеличено. Миссис Грант плакала от волнения; потом она попешила посмотреть, не может ли она что-нибудь сделать лично, и привести дом в порядок для "Хозяина", как она всегда называла его. У Медсестры известное лицо: ее лишили интересного дела. Но разочарование было только быстрым; и она радовалась, что беда миновала. Она была готова прийти к пациенту в тот момент, когда она вначале; а тем временем она занялась упаковкой своего чемодана.

Я отвел сержанта Доу в кабинете, чтобы мы были наедине, когда я расскажу ему новости. Даже его железное самообладание было неожиданно, когда я рассказал ему о методе пробуждения. Я сам в свою очередь удивился его первым словам:

"А как он показал первую атаку? Он был без сознания, когда был сделан второй".

К этому моменту характер инцидентов, ставших причиной моего прихода в дом, никогда даже не ходил мне в голову, за исключительными случаями, когда я просто повторял серию событий Трелони о различных происшествиях. Детектив, вероятно, не придал значения моему ответу:

- Знаешь, мне никогда не приходило в голову спросить его! Профессиональный инстинкт был в этом человеке силен и, естественно, преобладал над всеми эмоциями.

"Вот почему так мало дел расследуется, - сказал он, - если в них не обнаруживаются наши люди. Ваш детектив-любитель выслеживает до смерти. Что же касается обычных людей, то в момент, когда дела начинают налаживаться и тот с ними сбрасывает напряжение неопределенности, они бросают дело. Это как морская болезнь, -- философски прибавил он после паузы; "В тот момент, когда вы касаетесь берегов, вы никогда не об этом думаете, а бежите в буфет, чтобы поесть! Что ж, мистер Росс, я рад, что дело закрыто; воодушевление над этим, насколько я заинтересован. Я полагаю, что мистер Трелони знает свое дело; и что теперь он снова здоров, он возьмется за это сам. Однако, возможно, он ничего не сделает. Я так понимаю, что он не хочет, чтобы они мешали глазу сказать. Полагаю, что это был случайный случай, или лунатизм, или что-то в этом роде, чтобы обнаружить совесть нашего архивного отдела; и это будет конец. Что до меня, то говорит вам откровенно, сэр, что это будет моим спасением. Я искренне полагаю, что начал сходить с ума по этому поводу. Было слишком много загадок, которые не по линии, чтобы я мог быть действительно удовлетворен ни фактами, ни их полными. Теперь я могу вымыть руки и вернуться к чистой, полезной, преступной работе. Конечно, сэр, я буду рад узнать, если вы когда-нибудь прольете свет на какое-либо дело. И я буду признателен, если вы когда-нибудь расскажете мне, как мужчину вытащили из преследования, когда его укусила кошка, и кто пользовался ножом во второй раз. Мастер Сильвио никогда не смог бы сделать это сам. Но там! Я продолжаю думать об этом до сих пор. Я должен остерегаться и контролировать себя, иначе я буду думать об этом, когда мне придется думать о других вещах!"

Когда Маргарет вернулась с прогулки, я встретил ее в холле. Она была еще бледна и грустна; почему-то я ожидал увидеть ее сияющей после прогулки. В тот момент, когда она увидела меня, ее глаза прояснились, и она вскоре обнаружила меня.

- У тебя есть для меня хорошие новости? она сказала. - Отец лучше?

"Он! Почему ты так думаешь?

- Я видел это по твоему лицу. Я должен продолжать идти к нему. Она спешила прочь, когда я ее убил.

- Он сказал, что пришлет за тобой, как только оденется.

- Он сказал, что пошел за мной! -ила она с удивлением. - Значит, он снова проснулся и в настроении? Я и не подозревал, что он так здоров! О Малькольм!

Она села на ближайший стул и заплакала. Я оказался преодолением себя. Вид ее радости и волнения, в память о моем собственном имени таким образом и в такое время, поток великолепных способностей, сходящихся воедино, совершенно лишили меня мужества. Она видела мои эмоции и, естественно, оснащена. Она протянула руку. Я крепко сжал его и поцеловал. Такие моменты, как эти влюбленные, являются дарами возможностей богов! До этого момента, хотя я знал, что люблю ее, и часто, что она ответила на мою любовь, у меня только надежда. Теперь, однако, самоотверженность, проявляется в ее возможности мне сжать ее, пылкость руки ее давления в ответ и великолепный румянец любви в ее красивой природе, темных глазах, когда она подняла их к моей, - все это было красноречие, которое могло наблюдаться или самый нетерпеливый или требовательный любовник.

Ни слова не было сказано; никто не был нужен. Даже если бы я не был обречен на словесное молчание, слова были бы скудными и скучными, чтобы выразить то, что мы почувствовали. Взявшись за руки, как двое маленьких детей, мы поднялись на лестнице и ждали на лестничной площадке, пока не придет вызов от мистера Трелони.

Я прошептал ей на ухо - это было приятно, чем говорить вслух и на большем расстоянии, - как ее отец проснулся и что он сказал; и все, что произошло между нами, за исключением тех случаев, когда она сама была предметом разговора.

Вскоре из комнаты раздался звонок. Маргарет ускользнула от меня и огляделась, предупредительно прижавшись к губе. Она подошла к отцовской двери и тихонько постучала.

"Заходи!" - сказал сильный голос.

- Это я, отец! Голос дрожал от любви и надежды.

В комнате кто-то быстро шагнул; дверь поспешно распахнулась, и в одно мгновение Маргарет, прыгнувшая вперед, оказалась в объятиях отца. Было мало речи; только несколько обрывочных фраз.

"Отец! Дорогой, Отец дорогой!"

"Мой ребенок! Маргарет! Мой милый, милый ребенок!"

"О Отец, Отец! В конце концов! В конце концов!"

Тут отец и дочь вместе вошли в комнату, и дверь закрылась.

ГЛАВА XIV

Родинка

Во время ожидания ожидания в кабинете мистера Трелони, которого я что придет, время было долгим и одиноким. После первых нескольких мгновений эмоционального счастья от радостей Маргарет я каким-то образом любовницей себя отчужденным и одиноким; и на короткое время эгоизм любовника овладел мной. Но это было ненадолго. Счастье Маргарет было всем для меня; и в чувстве этого я потерял свое низменное я. Последние слова Маргарет, когда за ними закрылась дверь, дали ключ ко всей ситуации, какая она была и какая она была. Эти два отца гордых, достойных человека, хотя и дочь, познакомились друг с другом только тогда, когда девочка стала взрослой. Натура Маргарет была из тех, кто рано взрослеет.

Гордость и сила каждого, а также скрытность, которая была их следствием, поначалу строили преграду. После этого каждый слишком уважал сдержанность другого; и непонимание вошло в привычку. И так эти два любящих сердца, каждое из которых требовало сочувствия от другого, были разлучены. Но теперь все было хорошо, и в глубине души я радовался, что Маргарет наконец-то счастлива. Пока я все еще обнаружил на эту тему и записал о снах, дверь открылась, и мистер Трелони поманил меня к себе.

- Входите, мистер Росс! - сказал он сердечно, но со значительной условностью, которой я боялся. Я вошла в комнату, и он снова закрыл дверь. Он протянул руку, и я положила в нее свою. Он не отпустил его, но все еще держал, привлекая меня к своей дочери. Маргарет перевела взгляд с меня на него и обратно; и ее глаза упали. Когда я приблизился к ней, мистер Трелони от моей руки, глядя на дочь прямо в лицо, сказал:

- Если все будет так, как я себе представляю, между нами не будет никаких секретов. Малькольм Росс уже так много знает о моих делах, что я полагаю, что он должен либо оставить все как есть и уйти в тишине, либо должен он знать больше. Маргарет! Вы хотите, чтобы мистер Росс увидел вашу запястье?

Она бросила ему в глаза молниеносный взгляд; но даже когда она сделала это, она, естественно, приняла решение. Не говоря ни слова, она подняла руку так, что браслет из раскинутых крыльев, закрывавший запястье, упал назад, обнажая плоть. Затем меня пронзил ледяной холод.

На ее запястье была тонкая красная неровная линия, от которой, казалось, свисали красные пятна, похожие на капли крови!

Она стояла там, настоящая фигура терпеливой гордости.

Ой! но она выглядела гордой! Через всю ее нежность, все ее достоинство, все ее благородное самоотрицание. , гордость сияла наблюдаемых. Гордость, которая имеет веру; гордость, рожденная реакция чистотой; исключительная королева Старого Времени, когда была царственно защищена, была отмечена и храбрейшей во всех высоких делах. Голос ее отца звучит так несколько секунд.

- Что ты теперь скажешь?

Мой ответ был не в словах. Я поймал правую руку Маргарет, когда она упала, и, надежно сжав ее, отодвинул другой рукой золотой пояс, наклонился и поцеловал запястье. Когда я обнаружил на себе, но не отпуская ее руки, на ее лице проявилось выражение радости, такое, какое я мечтаю, когда думаю о небесах. Потом я столкнулся с ее отцом.

- У вас есть мой ответ, сэр! Его сильно привлекательное лицо серьезно милым. Он сказал только одно слово, положив на наших сцепившихся, в то время как он наклонился и руку поцеловал свою дочь:

"Хороший!"

Нас прервал стук в дверь. В ответ на нетерпеливое "Войдите!" от мистера Трелони вошел мистер Корбек. Когда он увидел, что мы сгруппировались, он бы отступил; но в одно мгновение г-н Трелони выскочил вперед и потащил его вперед. Когда он пожимал обеими руками, он казался преображенным человеком. Весь поток вернулся к нему в одно мгновение.

- Так у тебя есть лампа! он почти кричал. "В конце концов, мои рассуждения были реальными. Приходи в трафик, где мы будем вдвоем, и расскажи мне все об этом! А пока он это делает, Росс, - сказал он, обращаясь ко мне, - ты, как добрый человек, возьми ключ от сейфа, чтобы я мог записать на лампу!

Потом все трое, дочь, нежно держащая отца за руку, пошли в путь, а я попешила на Ченсери-лейн.

Когда я вернулся с ключом, я обнаружил, что они все еще заняты рассказом; но доктор Винчестер, приехавший вскоре после моего отъезда, был с ними. Мистер Трелони, услышав от Маргарет о его большом внимании и доброте и о том, как он, под нагрузкой, неуклонно выполнил письменные пожелания, попросил его остаться и выслушать. -- Вам, может быть, будет интересно, -- сказал он, -- узнать конец этой истории!

Мы все вместе рано поужинали. Мистер Трелони сказал:

- А теперь, я думаю, нам всем лучше разделиться и пораньше спокойно лечь спать. Завтра у нас может быть много о чем поговорить; а сегодня вечером я хочу подумать.

Доктор Винчестер ушел, предусмотрительно и учтиво взяв с собой мистера Корбека и оставив меня. Когда все ушли, мистер Трелони сказал:

- Я думаю, будет хорошо, если ты тоже пойдешь сегодня вечером домой. я хочу остаться наедине с дочерью; я хочу о многом поговорить с ней, и с ней одной. Рассказать вам и о них; но тем временем мы будем меньше отвлекать, если мы будем одни в доме. Я вполне профессионально и сочувствовал его чувствам; но возникновение последних дней сильно возникло на меня, и я с некоторыми колебаниями сказал:

"Но разве это не опасно? Если бы вы знали так же, как мы... К моему удивлению, Маргарет перебила меня:

- Опасности не будет, Малькольм. Я буду с отцом!" Говоря это, она цеплялась за него в защитной манере. Я ничего больше не сказал, но встал, чтобы сразу уйти. Мистер Трелони сердечно сказал:

- Приходи раньше, как можно, Росс. Приходите завтракать. После этого мы с тобой захотим поговорить. Он тихо вышел из комнаты, оставив нас вдвоем. Я сжал и поцеловал руки Маргарет, которые она протянула мне, а затем притянула ее к себе, и наши губы впервые встретились.

В ту ночь я мало спал. Счастье по одной стороне моей души и Тревога по радиочастоте мне уснуть. Но если бы у меня были тревожные заботы, у меня было бы и счастье, равного не было в моей жизни - или когда-либо может быть. Ночь пролетела так быстро, что рассвет, естественно, несся ко мне, а не крадется, как обычно.

К девяти я был в Кенсингтоне. Вся тревога, видимо, рассеялась, как облако, когда я встретила Маргарет и увидела, что бледность ее лица уже сменилась густым румянцем, который я знал. Она сказала мне, что ее отец хорошо выспался и скоро будет с нами.

- Я верю, - прошептала она, - что мой дорогой и заботливый отец нарочно сдержался, чтобы я мог встретиться с вами впервые и наедине!

После завтрака мистер Трелони провел нас в кабинете, проходя мимо и сказал:

- Я думал, Маргарет тоже пришла. Когда мы сели, он серьезно сказал:

- Я сказал тебе значимость, что, возможно, есть сказать нам другу. Осмелюсь на опрос, что вы могли подумать, что речь идет о Маргарет и о вас. Не так ли?"

"Я так и думал."

- Ну, мой мальчик, все в порядке. Мы с Маргарет разговаривали, и я знаю ее пожелания. Он протянул руку. Когда я сжал его и поцеловал Маргарет, который пододвинул свой стул поближе ко мне, чтобы мы могли держаться за руки, пока слушали, он продолжал, но с некоторой нерешительностью - это едва ли можно было назвать нервозностью, - которая была для меня в новинку. .

- Вы много знаете о моей охоте за этой мумией и ее вещами; и я осмелюсь сказать, что вы угадали большую часть моих теорий. Но это я, в возникновении случае, объясню позже, кратко и категорично, если вдруг. Вот о чем я хочу с вами посоветоваться сейчас: мы с Маргарет не встречаемся ни в одном. Я собираюсь провести эксперимент; эксперимент, который должен увенчать все, что я посвятил двадцати лет исследований, опасностей и труда, чтобы подготовиться. Через него мы можем узнать то, что веками было скрыто от глаз и людей; на десятки веков. я не хочу, чтобы моя дочь выглядела; обнаружение я не могу закрыть глаза на тот факт, что в этом может быть опасность - большая опасность, и неизвестного происхождения. Однако я уже столкнулся с очень большой опасностью неизвестного происхождения; как и тот храбрый ученый, который помог мне в работе. Что до меня, то я готов пойти на любой риск. Ибо науки, и история, и философия могут быть использованы; и мы организуем перевернуть одну старую мудрость, неизвестно в этот прозаический век. Но я не хочу, чтобы моя дочь так рисковала. Ее яркая юная жизнь слишком драгоценна, чтобы ее можно было так легко отбросить; теперь особенно, когда она стоит на самом пороге нового счастья. Я не хочу, чтобы ее жизнь была отдана, как это было с ее дорогой игрой...

На мгновение он сломался и закрыл глаза руками. В одно мгновение Маргарет была рядом с, обличая его, и ним целуя, и утешая его любящими словами. Потом, выпрямившись, положив руку ему на голову, сказала:

"Отец! хотя то, что она думала об опасности для вас и боялась ее за вас, доказывается этим!" "Теперь мамина дочка уничтожает так, как поступила бы сама мать!" Потом она повернулась ко мне:

- Малкольм, ты же знаешь, я люблю тебя! Но любовь - это доверие; и вы должны доверять мне в опасности, а также в радости. Мы с тобой должны быть рядом с этой неизвестной опасностью. Вместе мы преодолеем это; или вместе мы потерпим неудачу; вместе мы умрем. это мое желание; мое первое желание моему мужу, чтобы быть! Ты не думаешь, что я права как дочь? Скажи мой Отцу, что ты думаешь!"

Она выглядела как королева, склонившаяся перед мольбой. Моя любовь к ней росла и росла. я встал рядом с ней; взял ее за руку и сказал:

"Г-н. Трелони! в этом мы с Маргарет одно целое!"

Он взял обе наши руки и крепко сжал их. Вскоре он сказал с сильным волнением:

"Это так, как поступила бы ее мать!"

Мистер Корбек и доктор Винчестер точно пришли в назначенное время и присоединились к нам в библиотеке. Несмотря на мое большое счастье, я оказался, что наша встреча была очень частой. Ибо я никогда не мог забыть странные вещи, которые были; и мысль о странных вещах, которые собрали пассажиров, была со мной, как облако, давящее на всех нас. По серьезности моих товарищей я понял, каждый что из них также управлялся какой-то такой же господствующей мыслью.

Инстинктивно мы поставили свои стулья в круг вокруг мистера Трелони, который занял большое кресло у окна. Маргарет сидела рядом с ней. Мистер Корбек был слева от него, а доктор Винчестер - с другой стороны. После нескольких молчаливых секундий мистер Трелони сказал мистеру Корбеку:

- Вы все рассказали доктору Винчестеру, как мы и договорились?

- Да, - ответил он. поэтому мистер Трелони сказал:

"И я рассказала Маргарет, чтобы мы все знали!" Затем, повернувшись к Доктору, определил:

- Я так понимаю, что вы, естественно, все так же, как мы, следившие за этим в течение многих лет, хотели принять участие в эксперименте, который мы ожидали провести? Его ответ был прямым и бескомпромиссным:

"Безусловно! Когда это дело было еще свежо для меня, я предложил довести его до конца. Теперь, когда это представляет собой такой странный интерес, я не пропущу его ни за что, что вы могли назвать бы. Я совершенно одинок и свободен делать со своей собственностью, в том числе со своей жизнью!

"Я знаю ваши идеи уже много лет назад, старый друг; так что мне не нужно вас ни о чем спрашивать. Что касается Маргарет и Малкольма Росс, то они уже недвусмысленно рассказали мне о своих пожеланиях. Он сделал паузу на несколько секунд, как будто приводя мысли в порядок или слова; затем он начал объяснять свои взгляды и намерения. Он говорил очень осторожно, по-видимому, всегда помня о том, что некоторые из нас, которые слушали, не знал о самой сути и природе некоторых затронутых тем, и объяснял их нам по мере того, как он продолжал:

"Эксперимент, который предстоит, состоит в том, чтобы нам проверить, есть ли какая-либо сила, какая-либо реальность в старой Магии. Более благоприятные условия для испытаний и не сложились; и я хочу сделать все возможное, чтобы сделать начальный первоначальный дизайн эффективным. Я твердо верю, что Такая Существующая сила существует. Возможно, в ближайшее время невозможно создать, устроить или построить такую силу; но я полагаю, что если бы в Старом Времени встречалась такая сила, она могла бы выжить в исключительных случаях. В конце концов, Библия - это не миф; и мы читаем там, что солнце внезапно было встречено человеком, и что осел - не человек - говорил. И если ведь в Аэндоре возникает к Саулу дух Самуила, то почему не было других, обладающих таким же запасом прочности? и почему ни один из них не может выжить? Действительно, в Книге Самуила говорится, что Аэндорская ведьма была лишь одной из многих, и то, что Саул встретился с ней, было делом обнаружения. Он искал только одного среди многих, кого изгнал из Израиля; "Все те, у кого были Фамильяры и Волшебники". У этой египетской царицы, Теры, правившей почти за две тысячи лет до Саулы, был фамильяр, и она тоже была волшебницей. Поиск, как жрецы ее времени и тех, кто после него, обнаружил сохранность ее имени с лица земли и захоронения проклятых на входе ее гробницы, чтобы никто никогда не смог найти утраченное имя. Да, и они преуспели так хорошо, что даже Манефон, историк египетских царей, писавший в десятом приближении до Рождества Христова, со всеми преимуществами духовенства за сорок веков и с возможностью доступа ко всем существующим записям, мог бы даже не найти ее имени. Вспомнил ли кто-нибудь из вас, Последствия о поздних событиях, кем или чем был ее Хранитель? Произошла пауза, потому что доктор Винчестер громко ударил одной рукой по другому, когда он эякулировал:

"Кот! Мумия кошка! Я знал это!" Мистер Трелони приближается к нему.

"Ты прав! он сделал паузу.

"Тогда мой бедный Сильвио оправдан! Я рад!" Отец погладил ее по волосам и продолжил:

"Кажется, эта женщина обладала необычайной дальновидностью. Предвидение далеко, далеко за пределами ее возраста и философии ее времени. Кажется, она обнаружила слабость собственной религии и даже приготовилась к выходу в другой мир. Все ее устремления были к Северу, к той игре компаса, откуда дул охлаждающий бодрящий ветерок, делающий жизнь в радость. С самого начала ее глаза, кажется, были привлечены семейными звездами Плуга из-за того факта, как метаболизм иероглифами в ее могиле, что при ее рождении упал великий аэролит, из сердца которого в конце концов была извлечена эта Драгоценность Семи. Звезды, которые считаются талисманом своей жизни. Кажется, что оно так далеко управляло ее судьбой, что все ее мысли и заботы вращались вокруг него. Волшебный сбор, так чудесно сделанный из совокупности источников, собранных из источников аэролита. Семь была для него магическим числом; и неудивительно. С семьей на одной руке и на одной ноге. С талисманом из редкого рубина с семейством звезд в том же положении, что и в том созвездии, которое управляет ее рождением, причем каждая из семи звезд имеет семь вершин - само по себе геологическое чудо - было бы странно, если бы ее не привлекло Это. Опять же, она родилась, как мы из стран ее гробницы, в седьмой месяц года - месяц, начинающийся с разлива Нила. Руководитель Богиней этого месяца была Хатхор, Богиня своего собственного дома, из Антефов фиванской линии - Богиня, которая в различных формах символизирует красоту, наслаждение и воскресение. Опять же, в этот седьмой месяц - который, согласно более поздней египетской астрономии, читатель 28 октября и длился до 27 ноября нашей эры, - на седьмой день Указатель Плуга как поднимается над горизонтом неба в Фивах.

"Удивительно странным образом в жизни этой женщины сгруппированы эти различные вещи. число семи; Полярная звезда с созвездием звезд семи; Бог месяца, Хатхор, который был ее Богом, Богом ее семьи, Антефами фиванской плотности, определением царским символом, он был и выявлен семью формами управления любовью, наслаждениями и воскресениями. Если когда-либо растительная почва для магии; за силу символизма, перенесенную в запретное употребление; для веры в конечные духи в задней части, не знающей Живого Бога, она здесь.

"Помните также, что эта женщина была искусной во всех науках своего времени. Об этом позаботился ее мудрый и осторожный отец, естественно, что ее мудрость является следствием ожидаемой вероятности появления проискам Иерархии. Имейте в виду, что в древнем Египте наука астрономия зародилась и была развита до необычайной высоты; и что астрология следовала за астрономией в своем развитии. И возможно, что астрология имеет научную структуру. Наша следующая волна этой научной мысли может иметь дело с. Обратите внимание на этот пункт в настоящее время. Имейте также в виду, что египтяне знали о науке, в которой мы сегодня, несмотря на все наши преимущества, глубоко невежественны. Акустика, например, точная наука строителей храмов Карнака, Луксора, пирамида, сегодня является загадкой для Беллы, Кельвина, Эдисона и Маркони. Опять же, эти старые чудотворцы, вероятно, осознали какой-то практический способ использования других сил, и среди них силы света, о которых мы сейчас и не мечтаем. Но об этом я буду говорить позже. Этот Волшебный Сундук Королевы Теры, вероятно, является волшебным ящиком во многих смыслах. Он может - и, возможно, содержит -силы, о которых мы не знаем. Мы не можем открыть его; она должна быть закрыта изнутри. Как же тогда он был закрыт? Это ларец из твердого камня удивительной твердости, больше похожей на драгоценный камень, чем на обычный мрамор, с такой же прочной крышкой; и все же все так искусно сделано, что самый лучший инструмент, сделанный сегодня, не может быть вставлен под фланец. Как его довели до такого совершенства? Как камень был выбран таким образом, чтобы эти полупрозрачные пятна соответствовали отношениям семи звезд созвездия? Как это происходит или по какой причине, когда звездный свет падает на него, он светится изнутри; и все же коробка не реагировала на свет обычный, как бы он не попался? Я говорю вам, что этот ящик скрывает какую-то великую тайну науки. Мы обнаружим, что свет каким-то образом ощущается его: либо ударив по какой-нибудь субстанции, связанной чувствительной к ее настроению, либо высвободив некую большую силу. Я только надеюсь, что мы не сможем так напортачить, чтобы повредить механизм; и таким образом лишить знания нашего времени урока, переданного, как чудо, через почти пять тысяч лет.

"Также в этом ящике могут быть закрыты тайны, которые, к добру или к худу, могут просветить мир. Мы знаем из их записей, а также из выводов, что египтяне преследуют свойства трав и полезных ископаемых в магических целях - как белую, так и черную магию. Мы знаем, что некоторые волшебники древности могли передавать во сне сны любого вида. В том, что эта цель была достигнута главным образом с помощью гипноза, который был еще одним гипнозом искусства или науки одной Старого Нила, я почти не сомневаюсь. Но, тем не менее, они, должно быть, обладали мастерством в доступе к наркотикам, превосходящему все, что мы знаем. С помощью нашей собственной фармакопеи мы применяем до некоторой степени тяжести рассеянного склероза. Мы даже можем ограничить хорошие и плохие - сны об удовольствии или тревожные и мучительные сны. Но эти старые опыты, по-видимому, были связаны с желанием управлять наблюдением любой формы и цвета; мог работать вокруг любого заданного предмета или мысли в любом необходимом. В том сундуке, который вы видите, может храниться целый арсенал снов. В самом деле, некоторые из сил, которые были обнаружены в нем, возможно, уже были обнаружены в моем доме". И снова доктор Винчестер прервал его.

"Но если в следующем случае были использованы какие-то из этих договорных сил, что освободило их в подходящее время или как? Кроме того, вы с мистером Корбеком уже были изначально в трансе на основе три дня, когда во второй раз были в гробнице королевы. И потом, как я понял из рассказа мистера Корбека, саркофаг не вернулся в гробницу, хотя мумия была. Несомненно, в случае обнаружения, должен быть какой-то активный разум, обладающий каким-то запасом". Ответ мистера Трелони был столь же точен:

"Был какой-то активный разум. Я убежден в этом. И он обладает полезностью, которая никогда не используется. Я считаю, что в ряде случаев гипноз был".

"И в чем заключается эта сила? Какого взгляда вы придерживаетесь по этому вопросу?" Голос доктора Винчестера вибрировал от силы его возбуждения, когда он наклонился вперед, тяжело дыша и вытаращив глаза. Мистер Трелони сказал:

"В мумии королевы Теры! Я уже подходил к этому. Возможно, нам лучше обнаружить, пока я немного расчищу землю. Я считаю, что приготовление этой шкатулки было сделано для частного обвинения; как и все приготовления к гробнице и все, что к ней привлекать. Королева Тера не утруждала себя защитой от змеев и скорпионов в этой скальной гробнице, вырубленной в отвесной скале на высоту фута над уровнем долины и на пятьдесят ниже вершины. Действия по предотвращению воздействия были связаны с действиями рук; против ревности и прокуроров, которые, если бы знали о ее истинных местах, содержались бы сбить их с толку. С ее точки зрения, она все прибыла ко времени воскресения, когда бы оно ни наступило. Из символических изображений в гробнице я понял, что она чрезвычайно отличалась от верований своего времени, что ожидала воскресения во плоти. Несомненно, именно это усилило ненависть жрецов и дало им удобную причину для уничтожения самого запроса, настоящего и будущего, того, кто нарушил их теорию и хулил их богов. Все, что у нее образовалось, может быть решено во время воска или после него, содержитсяся в этой почти полной закрытой анфиладе камер в скале. В огромном саркофаге, размер которого, как вы знаете, весьма необычен даже для королей, находится мумия ее семейства, кота, который, судя по его восприятию размера, был чем-то вроде тигрового кота. В гробнице, также в прочном сосуде, имеются купола, обычно содержащиеся в сосудах, которые отдельно забальзамированы, но в случае необходимости не требуется такое содержимое. Так что, насколько я понимаю, в ее случае был отход от бальзамирования; и что документы были возвращены в тело, каждый раз на своем месте, если они действительно когда-либо были удалены. Если это верно предположение, мы обнаружим, что мозги либо никогда не извлекали королевы обычным способом, либо, если и извлекали, вместо того, чтобы заключать в обертки мумии, должным образом заменяли его. Наконец, в саркофаге возникает Волшебный сундук, на котором опирались ее ноги. Отметьте также заботу о сохранении ее способности управлять стихиями. Согласно ее убеждению, открытая ладонь за пределами территории управляла Воздухом, а странный Драгоценный камень с сияющими звездами управлял Огнём. Символизм, начертанный на подошвах ее ног, подчинил себе землю и Воду. О Звездном камне я расскажу вам позже; но пока мы говорим о саркофаге, обратите внимание, как она охраняла свою тайну на случай разрушения могилы или вторжения. Никто не мог открыть ее Волшебный Сундук без ламп, потому что теперь мы знаем, что обычный свет не будет эффективен. Огромная крышка саркофага не была заперта, как обычно, потому что она хотела контролировать воздух. Но мог она спрятала лампы, которые были доступны для хранения Волшебному Сундуку, в месте, где никто не нашел их, кроме как следуя тайному руководству, которое она приготовила только для глаз мудрости. И даже здесь она остерегалась случайного открытия, приготовив стрелу к смерти для неосторожного первооткрывателя. Для этого она применила урок традиции мстительного стража сокровищ пирамиды, построенной ее великим защитником из Четвертой Династии на престоле Египта.

- Я полагаю, вы заметили, что в случае с ее могилой были отклонения от обычных правил. Например, шахта Ямы Мумии, которая обычно полностью засыпана камнями и мусором, осталась открытой. Почему это было? Я полагаю, что она позаботилась о том, чтобы покинуть гробницу, когда после своего воскресения она должна была стать новой женщиной с другим характером и менее привыкшей к невзгодам, которые она пережила в своем первом захвате. Вероятно, мы можем судить о ее намерениях, все необходимое для ее выхода в мир было тщательно продумано, вплоть до железной цепи, описанной Ван Гюйном, рядом с дверью в скале, с помощью которой она могла бы опуститься на землю. То, что ожидалось, что пройдет много времени, было выявлено в выборе материала. Обычная веревка со временем станет слабее или ненадежнее, но она полагала, и справедливо думала, что железо выдержит.

"Каковы были ее намерения, когда она снова вступила на открытую землю, мы не знаем и никогда не знали, если ее собственные мертвые губы не могут смягчиться и заговорить".

ГЛАВА XV

Цель королевы Теры

"Теперь, что касается Звездного Камня! Это очень показательно среди своих достижений. успокаивает. На нем она выгравировала слова, которые никто из ее времени не осмелился осмеливать.

"В исследовании египетской вере измеряется, что собирают слова, которые способны при правильном сборе - объединении их произношения так же важно, как и сами слова - управлять Владыками Верхнего и Нижнего миров. "Хекау", или словосочетания, были первостепенным значением в повсеместном ритуале. На Драгоценности Семи Звезд, которая, как известно, высечена в образе скарабея, иероглифами выгравированы два таких хекау, один вверху, другой внизу. Но вы поймаете лучше, когда увидите это! Жди здесь! Не смеши!"

Говоря это, он встал и вышел из комнаты. Меня охватил великий страх за него; но я каким-то странным образом улучшилось, когда взглянул на Маргарет. Всякий раз, когда обнаруживалась опасность для ее отца, она была обнаружена за его страхом; теперь она была спокойна и безмятежна. Я ничего не сказал, но ждал.

Через две-три минуты мистер Трелони вернулся. В руке он держал маленькую золотую коробочку. Это, когда он вернулся на свое место, он положил перед собой на стол. Мы все склонились вперед, когда он открыл ее.

На подкладке из белого атласа учтены чудесные рубины размеров, размеры почти с суставами мизинца Маргарет. Он был вырезан - это не образовалось естественной его выделенности, но драгоценные камни не имели значения в качестве инструмента - в форме скарабея со сложенными крыльями, а ноги и щупальца прижаты к бокам. Сквозь его чудесный цвет "голубой крови" сияли семь разных звезд, каждая из семи точек, в особом положении, что они точно воспроизводили фигуру плуга. Не возникло никакой ошибки относительно этого в уме любого, кто когда-либо замечал созвездие. На нем было несколько иероглифов, вырезанных с высочайшей осторожностью, как я мог видеть, когда подошла моя очередь использовать увеличительное стекло, которое мистер Трелони вынул из кармана и протянул нам.

Когда мы все подробно его изучили, мистер Трелони перевернул его так, что он лег на спину в углублении, сделанном для его выделения в верхней половине коробки. Оборотная сторона была не менее прекрасна, чем верхняя, она была вырезана так, чтобы напоминать о внешней стороне жука. На нем тоже были вырезаны иероглифы. Мистер Трелони возобновил лекцию, пока мы все сидели, прижавшись головами к этой чудесной жемчужине:

"Как увидели, там два слова, одно сверху, другое снизу. Символы, повышающие ценность одного слова, состоящего из одного его обязательного слога, с детерминативами. Вы все, я полагаю, знаете, что египетский язык был фонетическим и что иероглифический символ обнаруживает звук. Первый символ здесь, мотыга, Значение "мер", а два остроконечных эллипса - продолжение конечного "р": мер-рр. Сидящая фигура, прикрепившаяся рука к лицу, - это то, что мы назвали "определяющим" "мысли"; а свиток папируса - "абстракции". Таким образом, мы встречаем слово "мер", любовь, в его абстрактном, самом и полном смысле. Это хекау, который может управлять Верхним миром".

Лицо Маргарет было великолепием, когда она говорила низким, низким голосом:

- О, но это правда. Как угадывали взрослые чудотворцы всемогущей Истину!" Потом горячий румянец залил ее лицо, и глаза ее опустились. Отец прикосновений ласкает и возвращается:

"Символизация слова на обороте проще, хотя смысл более заумный. Первый символ означает "мужчины", "пребывание", а второй - "аб", "сердце". Чтобы мы получили "пребывание сердца", или на нашем языке "терпение". И это хекау для управления Нижним миром!"

Он закрыл коробку и жестом показал, что мы твердо стоим, какие мы есть, и вернулись в свою комнату, чтобы заменить Камень в сейфе. Когда он вернулся и занял свое место, он продолжал:

"Этот Драгоценный камень с его мнением должен повторять, что королева Тера держала под рукой в саркофаге, была чрезвычайно важной чрезвычайной ситуации - возможно, чрезвычайно важной - в принятии акта ее воскрешения. С самого начала я почувствовал, каким-то чувством понял это. Драгоценность в своем огромном сейфе, откуда никто не мог ее получить; даже сама королева Тера со своим астральным телом".

- "астральное тело"? Что это, отец? Что это значит?" Когда Маргарет задавала вопрос, в его голосе звучала проницательность, что меня несколько удивило.

"Астральное тело, являющееся частью буддийской веры, являющееся частью буддийской веры, являющееся признанным фактом современного мистицизма, возникло в Древнем Египте; по причинам, насколько нам известно. Дело в том, что одаренный человек может по сознательному желанию, быстро, как сама мысль, перемещать свое тело, куда он хочет, путем растворения и перевоплощения частиц. В вере было несколько частей человека. Вы можете также знать их; чтобы вы обладали вещами, связанными с ними или с высокой степенью их возникновения, по мере их возникновения.

"Во-первых, это "Ка", или "Двойник", который, как поясняет всем доктор Бадж, может быть определен как "абстрактная индивидуальность личности", которая была пронизана характерными чертами, предполагающими свойства личности и обладающей абсолютной независимой принадлежностью. Он мог свободно передвигаться с места на земле по собственному желанию; и он мог попасть на небеса и вести беседу с богами. Затем была "Ба", или "душа", обитавшая в "Ка" и пользующаяся спросом телесной или бестелесной по желанию; "у него была и субстанция, и форма... У него была сила покинуть гробницу... Он мог вновь посетить тело в гробнице... и мог перевоплотить его и соблюдать с ним беседу". Снова было "Кху", "духовный разум" или дух. Оно приняло форму "сияющей, светящейся, неосязаемой формы тела"... Потом снова "Секхем", или "сила" человека, была его сила или жизненная сила, олицетворяющая. Это были "Хайбит", или "тень", "Рен", или "имя", "Хат", или "физическое тело", и "Аб", "сердце", в которых пребывала жизнь, до полного формирования человека.

Таким образом, выявляется, что если это разделение функций, духовных и телесных, эфирных и телесных, идеальных и достоверных, признается как точное, то сочетание всех возможностей и способностей телесного переноса, всегда руководимого ничем не ограниченной волей или разумом. Когда он сделал паузу, я пробормотал строки из "Прометея на свободу" Шелли:

"Магнус Зороастр...

Встретил свой собственный образ, гуляя по саду".

Мистер Трелони не был недоволен. - Именно так! - сказал он своим тихим голосом. "Ушелли было лучшее представление о древних верованиях, чем у любого из наших поэтов". Снова изменившимся голосом он возобновил свою лекцию, как и для некоторых из нас:

"Существует еще одно поверье древних египтян, которые вы должны иметь в виду; что касается ушаптиу фигуры Осириса, которые были помещены вместе с умершими для его работы в Подземном мире. Расширение этой идеи осуществляется к убеждению, что можно использовать с помощью магической формулы передачи души и качества любого живого существа фигуры, сделанной по его подобию. Это дало очень сильное расширение силы, которое обладал даром магии.

"Именно из-за возникновения различных верований и их заметных следствий я пришел к выводу, что королева Тера ожидает, что осуществит свое возвратное воскрешение, когда, где и как она это сделает. То, что она, возможно, держала перед собой время для поиска, не только возможно, но и вероятно. Я не буду сейчас останавливаться на объяснении этого, а вернусь к этому предмету позже. Имея душу с богами, духом, который мог блуждать по земле по собственному желанию, и силу телесного переноса или астральное тело, ее амбиции не нуждались бы ни в границах, ни в границах. Нам навязывают верить, что она дремала в своей могиле, ожидая. Ожидание с тем "терпением", которое удалось управлять богами Подземного мира, с той "любовью", которая могла управлять богами Верхнего мира. Что ей приснилось, мы не знаем; но ее мечта, должно быть, рухнула, когда голландский исследователь вошел в ее скульптурную пещеру, а его последователь нарушил священное уединение ее могилы своим грубым повреждением, похитив ее руку.

Эта кража со всеми последующими событиями обнаружена у нас, однако, одно: что все части ее тела, хотя и отделены от остальных, могут быть источником очага или сбора предметов или частиц ее астрального тела. Эта рука всюду наблюдала ее появление у плоти и столь же быстрое ее растворение.

"Теперь наступает венец моего аргумента. Цель ареста заключалась в том, чтобы открыть сейф, чтобы можно было извлечь священную Драгоценность Семи Звезд. Эта огромная дверь сейфа не могла удержать ее астральное тело, которое или какая-либо его часть могла собраться как внутри сейфа, так и вне его. И я не сомневаюсь, что во мраке ночи эта рука-мумия часто искала Драгоценный Талисман и черпала новое вдохновение от его прикосновений. Но, несмотря на всю свою мощь, астральное тело не смогло извлечь Камень через щели сейфа. Рубин не астральный; и его можно было сдвинуть обычным способом, только открывая дверь. С этой целью Королева использовала свое астральное тело и яростную силу своего Хранителя, чтобы поднести к замочной скважине сейфа отмычку, которая воспрепятствовала осуществлению ее желания. В течение многих лет я подозревал, более того, переживал в этом; и я тоже оберегал себя от сил Нижнего Мира. Я тоже терпеливо ждал, пока соберу все факторы, необходимые для открытия Волшебного Сундука и воскрешения мумифицированной Королевы!" Он сделал паузу, и голос его дочери прозвучал ласково и ясно, и с полным сильным чувством:

"Отец, в египетских верованиях, была ли сила воскрешения мумифицированного тела всеобщей, была или она ограниченной? То есть: возникло ли оно много раз в течение веков; или только один раз и тот последний?"

"Было только однократное воскресение, - ответил он. "Были некоторые, кто считал, что это должно было быть воскрешением тела в реальном мире. Но, по общему мнению, Дух нашел радость на Елисейских полях, где было много еды и не было страха перед голодом. Где был влага и глубоко укоренившийся тростник, и все радости, которые ожидаются от людей засушливой земли и палящего края".

Затем Маргарет заговорила с серьезностью, свидетельствующей о глубокой убежденности ее души:

"Мне, стало быть, дано понять, о чем записана эта великая, и дальновидная, и высокодушная древняя дама; мечта, которая соответствует ее душе в ожидании своего осуществления на протяжении всех существующих вечно. Мечта о любви, которая может быть; любовь, которую я обнаружил, даже в новых условиях. Любовь, которая является мечтой жизни каждой женщины; Старого и Нового; язычник или христианин; под солнцем; в любом ранге или должности; однако, возможно, это была радость или боль в ее жизни по-другому. Ой! Я знаю это! Я знаю это! Я женщина, и я знаю женское сердце. Каковы были недостаток воды или ее изобилие; что за пир или голод для этой женщины, родившейся во дворце, с тенью короны двух египтян на лбу! Что означает для нее тростниковые болота или звон проточной воды, баржи, которые могут нести великий Нил с гор к морю. Что означали для нее мелкие радости и отсутствие мелкой страховки, поднятие рук, что привело к броску армии или привлечению к водным ступеням ее дворцов мировую торговлю! По чьему слову поднялись храмы, явились всей художественной красотой Старых Времен, которые были ее целью и удовольствием восстановления! Под анализом твердой скалы разверзлась в гробницу, которую она спроектировала!

"Ведь, конечно, у таких были более благородные мечты! в своем сердце; Я вижу их своими спящими глазами!"

Пока она говорила, естественно, она была вдохновлена; и ее глаза смотрели вдаль, как будто они видели что-то за пределами человеческого взгляда. Затем глаза наполнились непролитыми слезами сильного волнения. скрыта, в ее голосе говорила сама душа женщины; в то время как мы, которые слушали, сидели очарованные.

"Я вижу ее в ее одиночестве и в безмолвии ее могучей гордости, мечтающей о вещах, далеких от того, что ее окружает. Из какой-то другой страны, далеко-далеко под пологом безмолвной ночи, тропической прохладной далью света звезд. Земля под той северной звездой, откуда дул сладкий ветер, охлаждающий лихорадочный воздух пустыни. Страна здоровой зелени, далеко-далеко. Где не было интриг и злобного священства; Идеи должны вестись к власти через мрачные храмы и еще более мрачные пещеры мертвых, через хронический ритуал смерти! Страна, где любовь была не низменной, а божественным владением душой! Где мог бы быть какой-то родственный дух, который мог бы говорить с ней через смертные уста, как и ее собственная; чье существование образовалось с ней в сладком общении души с душой, как их дыхание смешалось в окружающем водопаде! Я знаю это чувство, потому что я разделил его сам. Я могу говорить об этом сейчас, так как благословение пришло в новую жизнь. Я могу говорить об этом, потому что это позволяет мне истолковывать чувства, ту свободную страстную душу этой выше милой и прекрасной королевы столь, отличной от своего окружения, так высоко своего времени! Чья природа, выраженная эмоция, способность контролировать силы Подземного мира; и чье поиск, хотя и высеченное на драгоценных камне, тропических звездах, собиралось повелевать всеми силами в Пантеоне Высших Богов.

"И в получении этой мечты она наверняка будет удовлетворена отдыхом!"

Мы, мужчины, сидели молча, пока молодая девушка давала свое яркое толкование замысла или цели старой женщины. Очевидно, ее слова и тон несут с собой убежденность в ее собственной вере. Высокомерие ее мыслей, видимо, воодушевляло всех нас, пока мы слушали. Ее благородные слова, струящиеся в музыкальном ритме и внешние воздействия, исходные, исходные из какого-то великого инструментария стихийной силы. Даже ее тон был новым для всех нас; так что мы слушали как какое-то новое и странное существование из нового и странного мира. Лицо ее отца было в полном восторге. Теперь я знал ее причину. Я понял счастье, вошедшее в его жизнь, по возвращении его в мир, который он потерял, из-за задержки в мире грез. Найти в своей дочери, чью природу он до сих пор не знал, такое богатство любви, такое великолепие духовной проницательности, такое ученое воображение, такое... Остальным его чувством была надежда!

Двое других мужчин бессознательно молчали. Одному человеку приснился сон; с другой стороны, его мечты должны были сбыться.

Что до меня, то я был словно в трансе. Кем было это новое, лучезарное существование, вырвавшееся из тумана и тьмы наших страховых? Любовь имеет рожденные возможности для сердца влюбленного! Крылья души может расправиться в любое время с плеч любимого человека, который затем может принять ангела. Я знал, что в моей природе Маргарет были наделены возможностями многих видов. Когда я в тени нависшей над рекой ивы вгляделся в ее прекрасные глаза, я с тех пор твердо уверовал в многогранную красоту и совершенство ее природы; но этот парящий и понимающий дух был исключительным откровением. Моя гордость, как и у ее отца, была вне меня; моя радость и восторг были полны и высшими!

Когда мы все вернулись на землю кусочками путями, мистер Трелони, держа дочь за руку, вернулась своя речь:

"Теперь, что касается времени, когда королева Мы имеем дело с контактами с высшими астрономическими обществами с достоверной ориентацией. Как вы знаете, звезды меняют свое относительное положение на небе; но несмотря на то, что результаты пройдены, обычно превышают понимание, эффекты, как мы их видим, невелики. Тем не менее они поддаются измерению, правда, не годами, а веками. Именно таким образом сэр Джон Гершель пришел к дате постройки Великой пирамиды - дате, установленной по времени, необходимому для изменения звезды реального севера с Драконидой на Полярную звезду, и с тех пор подтвержденной более поздними открытиями. . Из вышесказанного не может быть никаких сомнений в том, что астрономия была точно наукой у египтян, по крайней мере, за тысячу лет до времен царицы Теры. Звезды, составляющие созвездие, со временем меняют свое относительное положение, и Плуг является примечательным явлением. Изменения в положении звезд даже за сорок столетий крайне малы, что едва заметно для глаз, не тренируется к мельчайшим наблюдениям, но их можно применить и проверить. Замечают ли вы или кто-либо из вас, насколько точно звезды на Рубине предполагают расположение звезд на Плуге; или как то же самое относится к полупрозрачным местам в Волшебном Сундуке?"

Мы все согласились. Он вернулся:

"Вы совершенно правы. Они точно вычисляют. И все же, когда Королева Тера была положена в ее могилу, ни звезды в Камне, ни полупрозрачные места в Ларце, не объекты размещения звезд в Созвездии, как они были тогда!"

Мы оказались друг на друга, когда он направился: нас озарял новый свет. С ноткой мастерства в голосе он продолжал:

"Разве ты не видишь в этом смысле? Разве это не проливает свет на намерения королевы? Она, ведомая предсказанием, магией и суеверием, естественно выбрала время для своего воскресения, которое, как правило, было указано самими Высшими Богами, которые отправили свое послание с молнией из других миров. Когда такое время было найдено божественной мудрости, не было бы верхом высшей мудрости религии им? Таким образом, - здесь его голос стал глубже и дрожал от силы его чувств, - нам важны и времени дается возможность заглянуть в старый мир так чудесно, как никто другой из нашего времени. ; что может никогда больше не повториться.

"От начала до конца загадочное письмо и символизм этой чудесной гробницы этой чудесной женщины полны путеводного света; и ключ ко многим тайнам лежит в той чудесной Драгоценности, которую она держала в своей мертвой руке над мертвым сердцем, которая, как она надеялась и ощущалась, снова забьется в новом и более благородном мире!

"Сейчас есть только незавершенные вопросы. Маргарет дала нам достоверное обнаружение другого Королевы!" Он нежно ухаживал за ней и, говоря это, погладил ее руку. "Со своей стороны, я искренне надеюсь, что она права; я уверен, что всем нам будет приятно помочь в реализации таких надежд. Но мы не должны идти слишком быстро или слишком верить в наше нынешнее состояние знаний. Голос, к дому мы прислушиваемся, исходит из временных, странным образом отличных от наших; когда человеческая жизнь мало что значила и когда мораль того времени мало учитывала устранение проявления на пути к выявлению желания. Мы должны не сводить глаз с научной стороны и ждать развития психической стороны.

"Теперь, что касается каменного ящика, который мы назвали Волшебным сундуком. Как я сказал, я убежден, что он раскрывается только в соответствии с каким-то принципом света или проявляет некоторые его силы, неизвестные нам в настоящее время. Здесь много оснований для догадок и экспериментов; исследование до сих пор учёные не пробовали досконального различения видов, сил и степеней света. Не анализируя различные лучи, мы считаем, я считаю, что это сочетание качества и силы света; и это огромное поле научных исследований - почти девственная почва. Мы еще так мало знаем о силах природы, что воображение нет нужды ограничивать свои полеты при рассмотрении возможностей будущего. Всего за несколько лет мы сделали такие открытия, два века назад сожгли бы первооткрывателя. сжижение кислорода; присутствие радия, гелия, полония, аргона; разная мощность рентгеновских и катодных и беккерелевых лучей. И так же, как мы можем в конце концов увидеть, что сочетаются различные виды и качества, так мы организуем свойства света, что горение может обладать собственными способностями к дифференциации; что в одном пламени есть качество, нет в наличии. Может быть, некоторые существенные условия субстанции непрерывны даже в разрушении их оснований. Прошлой ночью я думал об этом и предъявлял обвинения о том, что, поскольку в одних маслах есть требования качества, их нет в других, поэтому в комбинации каждого из них могут быть признаны или признаны современные качества или том силы. Я полагаю, что все мы время от времени замечаем, что свет рапсового масла не совсем такой же, как у парафина, или что пламя угольного газа и китового жира различно. Так находят на маяках! Внезапно мне пришло в голову, что масло, которое было найдено в кувшинах, когда была вскрыта гробница королевы Теры, может обладать какими-то высокими свойствами. Они не следили за возвращением кишок, как обычно, поэтому они, как правило, были отправлены туда для какой-то другой цели. Я вспомнил, что в совокупности Ван Хюйна говорил о том, как были запечатаны банки. Это было легко, но эффектно; их можно было открыть без применения силы. Сами кувшины хранились в саркофаге, который, несмотря на исключительную прочность и герметичность, легко открывался. Соответственно, я сразу пошел осматривать банки. Немного совсем немного масла еще осталось, но оно загустело за две с половиной века, в течение которых были обнаружены кувшины. Тем не менее, он не был прогорклым; и при осмотре я обнаружил, что это кедровое масло, и что оно все еще иссточает часть своего предполагаемого аромата. Это натолкнуло меня на мысль, что его нужно использовать для наполнения ламп. Тот, поместил масло в аквариум, а кубшины в саркофаг, сказал, что даже в алебастровых сосудах со временем может быть усадка, и допускал это; каждый раз из кувшинов наполнил бы лампы полдюжины раз. Я провел несколько экспериментов, которые дали полезные результаты. Вы знаете, доктор, что кедровое масло, которое широко используется в приготовлении и обрядах умерших египтян, обладает обладанием преломляющей полезности, которое мы не находим в других маслах. Например, мы используем его на линзах наших микроскопов, придаем дополнительную четкость зрению. Прошлой ночью я добавил немного в одну из ламп и поместил ее рядом с полупрозрачной частью Волшебного сундука. Эффект был очень велик; сияние внутри света было полнее и интенсивнее, чем я мог себе представить, в то время как возникал свет, возникал таким же образом, почти не действовал, если вообще имело место какое-либо действие. Я должен был попробовать другие из семи светильников, но у меня кончился запас масла. Это, однако, находится на пути к исправлению. Я отправил за кедровым маслом и ожидаю, что его скоро будет достаточно. Что бы ни случилось по другим причинам, наш эксперимент, в будущем случае, не будет неудачным из-за этого. Мы увидим! Мы увидим!"

Доктор Винчестер, очевидно, следил за ходом его мыслей собеседника, поскольку комментарий был таким:

"Я очень надеюсь, что когда свет поможет открыть коробку, механизм не будет поврежден или разрушен".

Его подозрение по этому поводу происходит из-за того, что мы задумались.

ГЛАВА XVI

Пещера

Вечером мистер Трелони снова повел всю компанию в кабинете. Когда мы все обратили внимание, он начал применять свои планы:

"Я пришел к выводу, что для надлежащего проведения мы назовем его Великим Экспериментом, мы должны получить абсолютную и полную изоляцию. Изоляция не просто на день или два, а на столько, сколько нам может случиться. Здесь такое было бы невозможно; Потребности и охват большого города с его укоренившимися прерываниями могли бы или могли бы сильно расстроить нас. Одних телеграмм, заказных отзывов или экспресс-мессенджеров было бы достаточно; но огромная техноармия, кто хочет что-то получить, неизбежно погибнет к катастрофе. Кроме того, события последней недели привлекают внимание к этому дому. Даже если из Скотланд-Ярда или районного отделения не получено специальное наблюдение за ним, вы можете быть уверены, что каждый полицейский, совершающий обход, будет держать его под пристальным наблюдением. Кроме того, служащие, которые уволились, скоро заговорят. Они должны; назначение своей должности по соседству. Заговорят слуги соседей, а, возможно, и сами соседи. Тогда активная и интеллектуальная пресса с обычным рвением к просвещению публики и стремлением к увеличению объема возьмется за дело. Когда репортер будет охотиться за нами, у нас будет мало шансов на уединение. Даже если бы мы заперлись, мы не были бы свободны от вмешательства, возможно, от вторжения. Любой из них разрушил бы планы, и поэтому мы должны принять наши меры для отступления, неся с собой все наши операции. К этому я готов. Я давно предвидел такую возможность и готовился к ней. Конечно, я не знал заранее, что случилось; но я знал, что что-то произошло или может быть пассажиром. Вот уже более двух лет мой дом в Корнуолле готов принимать все хранящиеся здесь редкости. Когда Корбек расходуется на поиски ламп, я заказал готовый старый дом в Киллионе; он широко используется для производства света, и все приспособления для света готовы. Возможно, мне лучше сказать вам, потому что никто из вас, даже Маргарет, ничего об этом не знает, что дом абсолютно закрыт для публики или даже из поля зрения. Он стоит на небольшом скалистом мысе за крутым холмом и виден только с моря. В старину он был огорожен высокой каменной стеной, потому что дом, который он унаследовал, был построен мой предком в те дни, когда большой дом вдали от центра должен был быть готов к самообороне. Итак, вот место, позволяющее решить проблемы нуждающихся, что оно было приготовлено нарочно. Я объясню это вам, когда мы все будем там. Это ненадолго, потому что наше движение уже в процессе. Я отправил сообщение Марвину, чтобы все было готово к нашей транспортировке. Он должен быть особенным поездом, который будет ходить ночью, чтобы его не заметили. Также несколько телег и каменных фургонов пользуются спросом у людей и подходят, чтобы доставить все наши упаковочные ящики в Паддингтон. Мы уедем до того, как на страже скоро появится прессовщик глазами Аргуса. Сегодня мы начнем собираться; и я осмелюсь сказать, что к завтрашнему вечеру мы будем готовы. Во флигале у меня есть все упаковочные ящики, которые были обнаружены для доставки вещей из Египта, и я уверен, что, поскольку их захватили для путешествий через пустыню и вниз по Нилу в Александрию, оттуда в Лондон, они пригодятся. непременно между здесь и Киллионом. Мы, четверо мужчин, с Маргарет, чтобы передать нам то, что нам может случиться, удастся безопасно упаковать вещи; и люди перевозчика от передачи их к грузовикам.

- Сегодня госслужащие отправляются в Киллион, и миссис Грант примет необходимые судьи. Она возьмет с собой запас необходимого, чтобы мы не привлекали внимание своими повседневными нуждами; и будет снабжать нас скоропортящимися продуктами из Лондона. Благодаря мудрому и великодушному захвату Маргарет со священниками, решившимися, у нас есть персонал, на который мы можем положиться. Их уже предупредили о секретности, так что нам нечего бояться сплетения изнутри. В самом деле, посетители будут в Лондоне после того, как их приготовление в Киллионе будет завершено, не будет особого повода для сплетения, по месту происшествия, в деталях.

- Однако, поскольку мы должны немедленно приступить к сбору вещей, мы оставим последующую работу на потом, когда у нас будет свободное время.

Соответственно, мы приступили к нашей работе. Под руководством мистера Трелони мы вытащили из флигеля большие упаковочные ящики. Некоторые из них были прочными, укрепленными плотными поверхностями дерева, а также железными полосами и стержнями с резьбовыми концами и гайками. Мы расставили их по всему дому, каждый раз подряд с инфекциями, которые он должен был предъявить. Когда эта предварительная работа была завершена, и в каждой комнате были обнаружены большие массы нового сена, хлопковых отходов и бумаги, служащие отосланы. Затем приступаем к упаковке.

Никто, не привыкший к упаковке, не мог иметь ни малейшего представления о количестве работы, связанной с такой задачей, как та, которой мы занимались. Что меня касается, то я имел смутное представление о том, что в доме мистера Трелони находится большое количество египетских предметов; но до тех пор, пока я не стал понимать с ними по порядку, я имел слабое представление и об их важности, ни о размерах некоторых из них, ни об их бесконечном количестве. Мы работали до глубокой ночи. Иногда мы использовали всю силу, которую только могли собрать, для одного предмета; мы снова действовали порознь, но всегда под непосредственным обслуживанием мистера Трелони. Он сам, с помощью Маргарет, вел точную высоту каждой части.

И только когда мы, совершенно утомленные, сели за давно отложенный ужин, мы начали понимать, что большая часть работы сделана. Однако немногие ящики были закрыты; для достаточного количества работы. Мы закончили несколько ящиков, в каждом из которых встречается только один большой саркофаг. Ящики, в отношении которых было обнаружено множество задержанных, не могли быть закрыты до тех пор, пока все они не были заражены и заражены.

Я спал в ту ночь без движения и без сновидений; и, сравнив наши записи утром, я наблюдал, что у каждого из остальных был такой же опыт.

К обеду следующего дня вся работа была завершена, и все было готово для носильщиков, которые должны были явиться в полночь. грохот телег; затем к нам вскоре вторглась целая армейская рабочая группа, которая, видимо, лишь своей ограниченностью без труда передвигала в бесконечной процессе все наши подготовленные пакеты. Мы захватили чуть больше часов, и когда телеги загрохотали, мы все приготовились следовать за ними в Паддингтон. Сильвио, конечно, должен был быть принят в совет группы.

Перед отъездом вся группа прошлась по дому, который выглядел действительно заброшенным. Увидеть всех посетителей уехали в Корнуолл, не было и обратно прибраться; каждая комната и коридор, где мы работали, и все лестницы были завалены бумагой и мусором и отмечены грязными ногами.

Последнее, что сделал мистер Трелони перед отъездом, так это взял из большого сейфа рубин с семьей звезд. Когда он благополучно потерял его в бумажнике, Маргарет, которая внезапно, очевидно, смертельно устала и встала рядом с отцом, бледная и застывшая, вдруг вся раскраснелась, как будто вид Камня вдохновил ее. Она одобрительно улыбнулась отцу и сказала:

"Вы правы, отец. Сегодня вечером не будет больше проблем. Она ни по какой причине не разрушает ваши договоренности. Я бы поставил на эту свою жизнь".

- Она - или что-то в этой роде - разбило нас в беде, когда мы вышли из гробницы в Долине Волшебника! - мрачно прокомментировал стоявший рядом Корбек. Маргарет молниеносно ответила ему:

"Ах! она была вчера возле своей могилы, из-за которой летела не выносили ее тело. Она должна знать, что теперь все по-другому.

- Откуда ей знать? - пронзительно определено Корбек.

- Если у него есть то астральное тело, о том, что она, конечно же, должна знать! Как она может не сделать этого, обладая невидимым присутствием и интеллектом, который может путешествовать даже к звездам и мирам за пределами нас!" Отец помолчала и сказал:

"Именно на этом предположении мы исходим. Мы должны иметь мужество своих убеждений и действовать в согласии с ними - до последнего!"

Маргарет взяла его руку и держала ее мечтательно, пока мы гуськом выходили из дома. Она держала его неподвижно, когда он запер дверь в холл и когда мы двигались по дороге к воротам, откуда взяли кэб до Паддингтона.

Когда все товары были загружены на станцию, все рабочие пришли к поезду; это заняло также несколько каменных повозок, использовавшихся для перевозки ящиков с большими саркофагами. Обычные повозки и множество лошадей можно было найти в Вестертоне, который был нашей станцией для Киллиона. Мистер Трелони заказал для нашей компании спальный вагон; как только поезд тронулся, мы все разошлись по своим кабинкам.

В ту ночь я крепко спал. Меня охватило чувство безопасности, которое было абсолютным и высшим. Определенное заявление Маргарет: "Сегодня вечером не будет никаких проблем!" язык, возьмите в себе уверенность. Я не сомневался в этом; ни кто другой. Только после этого я начал думать, почему она была так уверена. Поезд шел медленно, останавливаясь много раз и через сильные промежутки времени. мистер Трелони не хотел присматривать в Вестертоне до наступления темноты, спешить было незачем; и были приняты меры по наблюдению за рабочими в случаях возникновения ситуации на дороге. У нас была взята корзина с нами в частной машине.

Весь день тотального завоевания о Великом Эксперименте, который, казалось, стал в наших мыслях всеобъемлющей сущностью. С течением времени мистер Трелони становился все более и более восторженным; надежда с ним становилась уверенной. Доктор Винчестер, вероятно, проникся его духом, хотя временами он выбрасывал какой-нибудь научный факт, который либо ставил в тупик аргументацию другого, либо вызывал шок. Мистер Корбек, с другой стороны, казался несколько антагонистичной этой теории. Может быть, в то время, как мнение других росло, его поглощение ограниченным доступом; но было положительное отношение, которое является негативным, если не полностью отрицательным.

Что же касается Маргарет, то она, очевидно, была чем-то подавлена. Либо это была какая-то новая фаза ее чувств, либо она относилась к этому вопросу серьезнее, чем раньше. Обычно она была более или менее рассеянной, как произошла в бурый этюд; от этого она быстро оправится. Обычно это обычно, когда в путешествии встречается какой-нибудь заметный эпизод, например, остановка на станции или когда громоподобный грохот пересечения виадука пробуждал эхо холмов или утесов вокруг нас. В каждом случае она погружалась в разговор, принимая в нем такое участие, показывала, что, какова бы ни была ее отвлеченная мысль, ее чувства восприняли вполне все, что лечили вокруг. Ко мне ее манера была странной. Иногда это было увеличение отстранением, полузастенчивым, полувысокомерным, что было для меня новым. В других случаях были моменты страсти во взглядах и жестах, которые почти вызывали у меня головокружение от восторга. Однако во время путешествия произошло мало замеченного. Был только один эпизод, в котором было что-то тревожное, но так как мы все спали в это время, это нас не беспокоило. Мы узнали об этом только утром от общительного охранника. Во время движения между Долишем и Тейнмутом поезд был остановлен предупреждением, сделанным кем-то, кто двигал факел туда и обратно прямо на самом пути. Подъехав, машинист заметил, что прямо перед поездом небольшой оползень, часть красной земли с высокими берегами отвалилась. Однако до металлов он не дошел; и водитель вернулся на свой путь, не слишком доволен задержкой. По его особому предположению, охранник предположил, что "слишком много дерзкой осторожности на этой линии!"

Мы прибыли в Вестертон около девяти часов вечера. Повозки и лошади ждали, и сразу же началась работа по разгрузке поезда. Наша партия не стала ждать, пока работа будет сделана, так как она была в руках компетентных людей. Мы сели в карету, которая ждала нас, и во мраке ночи помчались в Киллион.

Мы все были впечатлены домом, когда он появился в ярком лунном свете. Большой особняк из серого камня якобинского периода; большой и просторный, возвышающийся над морем на самом краю самой высокой скалы. Когда мы обогнули изгиб аллеи, прорубленной в скале, и вышли на высокое плато, на котором стоял дом, шум и рокот волн, разбивающихся о скалы далеко рядом, сопровождался живым дуновением в морского воздуха. Мы поняли тогда в одно мгновение, как хорошо мы были отрезаны от мира на этом скалистом шельфе над морем.

В доме мы нашли все готово. Миссис Грант и ее прислуга хорошо поработали, все было ярко, свежо и чисто. Мы быстро осмотрели главные помещения, а затем были разделены, чтобы умыться и переодеться после долгого путешествия, длившегося более двадцати четырех часов.

Мы ужинали в большой столовой на южной стороне, какой стены были нависали над морем. Ропотался раздавленный, но не часто встречающийся. небольшой мыс далеко вдавался в море, северная сторона дома была открыта; и прямой север никоим образом не был большой массивной скалой, которые возвышались над нами и закрывали от остального мира. Далеко за заливом виднелись дрожащие огни замка, а кое-где берега берега - слабый свет рыбацкого окна. В остальном обнаруживаются темно-синие пятна с редкими вспышками света, когда мерцание звезд падает на склоны вздымающихся волн.

Когда ужин был закончен, мы все перешли в комнату, которую мистер Трелони отвел под свой кабинет, так как его спальня находилась рядом с ней. Когда мы вошли, первое, что я заметил, был большой сейф, чем-то похожий на тот, что стоял в его комнате в Лондоне. Когда мы были в комнате, мистер Трелони подошел к столу и, вынув свой бумажник, положил его на стол. При этом он надавил на нее ладонью. Странная бледность проступила на его лице. Дрожащими фактами он открыл, говоря при этой книге:

"Его масса не кажется прежней; Хоть ничего и не случилось!"

Все трое из нас, мужчины, столпились вокруг него. Одна только Маргарет остается спокойной; она стояла прямо и безмолвно, и все еще как опухоль. Как будто она не знала и не заботилась о том, что происходит вокруг нее.

Отчаянным жестом Трелони распахнул мешочекника бумажный, который положил Драгоценность Семи Звезда. Опустившись на стул, стоявший рядом с ним, он сказал хриплым голосом:

"О Господи! это прошло. Без него Великий Эксперимент не может закончиться ничем!"

Его слова, естественно, пробудили Маргарет от задумчивого настроения. Мучительная судорога охватила ее лицо; но почти на мгновение она была спокойна. Она почти улыбнулась, когда сказала:

- Вы могли оставить его в своей комнате, отец. Возможно, он выпал из бумажника, пока вы переодевались. Не говоря ни слова, мы все отправились в соседнюю комнату через открытую дверь между кабинетом и личной. А потом внезапное спокойствие опустилось на нас, как облако страха.

Там! на столе лежит Драгоценность Семи Звезд, сияющая и сверкающая зловещим светом, как будто каждая из семи точек каждая из семи звезд сияла кровью!

Каждый из нас робко проверил назад, а затем друг на друга. Маргарет теперь была такой же, как и все мы. Она потеряла свое душевное спокойствие. Вся интроспективная жесткость ушла от нее; и она сцепила руки так, что костяшки пальцев побелели.

Не говоря ни слова, мистер Трелони поднял Камень и поспешил с ним в соседнюю комнату. Так тихо, как только мог, он открыл дверь сейфа его ключом, прикрепленным к запястью, и поместил Камень вход. Когда тяжелые двери были закрыты и заперты, он, естественно, дышал свободнее.

Каким-то образом этот эпизод, хотя и тревожный во многих отношениях, вернулся к нам по-прежнему "я". С тех пор, как мы покинули Лондон, мы все были перенапряжены; и это было своего рода облегчением. Очередной шаг в нашем странном предприятии был сделан.

Обратное Превращение в Маргарет было заметнее, чем в любом из нас. Возможно, дело было в том, что она была женщиной, а мы мужчинами; может быть, дело было в том, что она была моложе остальных; возможно, обе причины были эффективны, каждая по-своему. Что произойдет, произойдет перемена, и я был счастливее, чем в этом долгом путешествии. Вся ее жизнерадостность, ее нежность, ее глубокое чувство, уверенность, снова засияли; время от времени, когда глаза ее отца останавливались на ней, его лицо, естественно, светилось.

Пока мы ожидали встречи с повозками, мистер Трелони провел нас на дому, указывая и объясняя, где должны быть размещены предметы, которые мы привезли с собой. Только в одном месте он не доверял. Положения всего того, что было отношение к Великому Эксперименту, не указывалось. Ящики с ними нужно было оставить во внешнем зале.

К моменту времени, когда мы сделали обзор, телеги начали прибывать; и шум и суматоха имущества ночи возобновились. Мистер Трелони стоял в холле у массивной окованной железной двери и давал указания, как link каждый из крупных упаковочных ящиков. Те, в которых было много предметов, были помещены во внутренний зал, где их предстояло распаковать.

В высшей степени завершена была доставлена вся партия; и люди ушли с douceur на каждого, выданным через своего мастера, что научило их рассыпаться в своей благодарности. Потом мы все разошлись по своей комнате. Всех нас охватила странная уверенность. Я не думаю, что кто-то из нас сомневался в спокойном прохождении оставшейся ночи.

Вера оправдалась, мысль, собравшись утром, мы поняли, что все спали хорошо и мирно.

В этот день все диковинки, за исключением полезных для Великого Эксперимента, были оставлены по назначению для них мест. Затем было решено, что все слуги должны вернуться с миссис Грант в Лондон на следующее утро.

Когда все ушли, мистер Трелони, увидев, что двери заперты, провели нас в кабинете.

"Теперь, - сказал он, когда мы сели, - я должен поделиться секретом; но, согласно давнему обещанию, которое не распространяется на меня свободно, я должен просить каждого из вас, что мне выделяют обещание не раскрывать его. По мере того, как в течение трехсот лет такое обещание требовалось от каждого, кому оно было сказано, и не раз жизнь и безопасность транспортировались верным охватом обещания. Даже если и так, то я нарушаю букву, если не дух традиции; потому что я должен вспомнить об этом только с близкими от моей семьи ".

Мы все дали чрезмерное обещание. Затем он вернется:

"В этом доме есть потайное место, пещера, находится поблизости, но отделная трудом, под этим домом. Не возьмусь утверждать, что она всегда использовалась по закону. Во время кровавого судебного разбирательства в немецком убежище несколько корнуоллцев; и позже, и ранее, я ни в чем не сомневаюсь, он был основан для хранения контрабандных товаров. "Тре Поль и Пен", как я полагаю, вы знаете, всегда были контрабандистами; и их родственники и друзья и соседи не удержались от предприятия. По всему этому надежное укрытие всегда высоко оценивается ценным имуществом; и так как глава нашего Дома всегда выявлял тайны, связанные с ней. Позже, если все будет хорошо, я, конечно, расскажу тебе, Маргарет, и тебе тоже, Росс, при тех условиях, которые я должен поставить.

Он встал, и мы все раскрываемся за ним. Оставь нас в передней части, он ушел на несколько минут один; и, вернувшись, поманил нас следовать за собой.

Во внутренней залежи мы нашли отодвинутым целый участок выдающегося угла, а из-за присутствия увидели большую дыру, смутно темную, и начало грубой лестницы, вырубленной в скале. очевидно, были не исключены какие-то средства естественного освещения, поэтому мы без паузы раскрывались за нашим хозяином, когда он происходил. Пройдя около сорока или пятидесяти шагов по извилистому проходу, мы подошли к большой пещере, дальний конец которой ушел во тьму. Это было огромное помещение, тускло многочисленное множество неправильных щелей причудливой формы. Очевидно, это были разломы в скале, которые легко открывались замаскировать окно. Рядом с каждым из них висели ставни, которые можно было легко перекинуть с помощью болтающейся веревки. Звук непрекращающегося биения волны доносился приглушенно откуда-то из глубины. Мистер Трелони тотчас же начал говорить:

"Это место, которое я выбрал, насколько мне известно, для сцены нашего Великого Эксперимента. Сотнями различных он занимается условиями, которые, как мне кажется, являются первичными в отношении следствия. Тера была бы в своей скальной гробнице в Долине Волшебника и все еще в скальной пещере. К добру или к худу, здесь мы должны искать свои шансы и добиваться результатов. Если мы добьемся успеха, мы сможем выйти в современный мир. Если мы терпим по неудачу, то даже знание о нашей оценке умрет вместе с нами. Я верю, что мы готовы к этому и всему остальному, что может быть путешественником!" Он сделал паузу. Никто не говорил, но мы все серьезно склонили голову на август. Он возвращается, но с некоторой нерешительностью:

"Еще не поздно! Если у кого-то из вас есть сомнения или опасения, ради Бога, скажите об этом сейчас! Кто бы это ни был, он может уйти отсюда беспрепятственно. Остальные из нас могут идти своим путем в одиночку!"

Он снова сделал паузу и, как ожидается, в свою очередь. мы проверили друг на друга; но никто не дрогнул. Что касается меня, то, если бы у меня были хоть какие-то сомнения относительно продолжения, выражение лица Маргарет меня успокоило бы. Это было бесстрашно; это было устойчиво; он был полоненного спокойствия.

Мистер Трелони глубоко вздохнул и вернулся более бодрым и решительным тоном:

"Поскольку мы все единодушны, прежде чем мы примем соответствующие меры, тем лучше. Позвольте мне сказать вам, что это место, как и весь дом, можно испытать электричеством. Мы не могли подключать провода к электросети, чтобы не разъединялась наша тайна, но у меня здесь есть кабель, который мы соединяем в холле и замыкаем цепь!" Говоря это, он начал подниматься по ступенькам. Рядом с входом он взял трос конца; он выдвинулся вперед и прикрепил к выключателю в стене. Затем, открыв кран, залил светом всю сводную и лестницу внизу. Теперь я мог видеть в источнике света, льющемся в коридор, что дыра рядом с лестницей ведет прямо в пещеру. Над ним был шкив и масса крепкой снасти с умножающимися блоками порядка Смитона. Мистер Трелони, увидев, что я смотрю на это, сказал, верно истолковав мои мысли:

"Да! Это новое. Я специально повесил его туда.

Мы сразу согласились на работу; и до начала наступления темноты опустили, отцепили и определили места обнаружения, осмотры для каждого Трелони, все большие саркофаги, все диковинки и другие предметы, которые мы взяли с собой.

Странное и причудливое было дело - размещение этих чудесных памятников ушедшего века в этой зеленой пещере, представлявшей по своей огранке и предназначению, постепенному и электрическому механизму, и электрическому средневековию и старому миру, и новому. Но время прошло, и я все больше и больше осознал мудрость и правильность выбора мистера Трелони. Я был очень встревожен, когда Сильвио, который держался в пещере в руках его хозяйки и который спал на пальто, который я снял, вскочил, когда кошачья мумия была распакована, и бросился на него с та же свирепостью, которую он ранее обнаружил. Инцидент показал Маргарет в новой фазе, которая получила мое сердце сжаться. Она стояла совершенно неподвижно у края пещеры, опираясь на саркофаг, в одном из тех припадков рассеяния, которые в последнее время настигали ее; но, услышав звук и увидев яростный натиск Сильвио, она, кажется, впала в настоящий приступ яростности. Его глаза сверкали, это было жесткое, жестокое напряжение, что было для меня новым. Инстинктивно она шагнула к Сильвио, словно желая помешать атаке. Но я тоже шагнул вперед; и когда она поймала мой взгляд, на ней случился странный спазм, и она была направлена. Его наступление скоро затаит дыхание; и я поднял руку, чтобы прочистить глаза. Когда я это сделал, к тому же тотчас же вернулось спокойствие, и на ее лице проявилось выражение краткого изумления. Со всей своей прежней грацией и нежностью она опрокинула и подняла Сильвио, как делала в прошлые разы, и держала его на руках, лаская его и обращаясь с ним, как с маленьким ребенком, который заблудился.

Пока я смотрел, странный страх охватил меня. Маргарет, которую я знала, язык, менялась; и в глубине души я молился о том, чтобы тревожная причина скорее подошла к концу. В этот момент я больше, чем когда-либо, желал, чтобы наш ужасный эксперимент завершился благополучно.

Когда все было устроено в комнате так, как желал мистер Трелони, он повернулся к нам, одному за другим, пока не сосредоточил на себе все мысли. Затем он сказал:

"Теперь все готово в этом месте. Мы должны только дождаться подходящего времени, чтобы начать.

Мы говорим время молчали. Доктор Винчестер заговорил первым:

"Что такое правильное время? Есть ли у вас какое-либо приближение, даже если вы не уверены в точности?" Ончас тот же ответил:

"После самой тревожной мысли я зафиксировал 31 июля!"

- Могу я спросить, почему именно эта дата? Он медленно придумал ответ:

"Королева Тера в рассматриваемой степени присутствует под властью мистицизма, и существует так много свидетельств, что она ожидала воскресения того, что, естественно, она выбрала период, предусмотренный правилами Бог, предназначенный для этой цели. Итак, четвертый месяц сезона наводнения управлялся Гармахисом, что было имя "Ра", бога Солнца, при его восходе утром и, следовательно, олицетворяло пробуждение или подъем. Это явление часто связано с физической жизнью, поскольку оно относится к случаям повседневной жизни. Теперь, когда этот месяц начинается 25 июля, седьмым днем будет 31 июля, потому что вы уверены, что несчастная Королева не выбрала какой-либо другой день, кроме седьмого или какой-либо степени семи.

"Смею сказать, что некоторые из вас задавались обязательно, почему наши приготовления были предприняты так преднамеренно. Вот почему! Мы должны быть готовы ко всем возможным способам, когда придет время; но количество бесполезно ждать ненужных дней.

Итак, мы ждали только 31 июля, предпоследнего дня, когда будет проведен Великий Эксперимент.

ГЛАВА XVII

Сомнения и страхи

Мы о великих вещах из маленького опыта. Как бесконечное повторение истории часов. Запись души - это всего лишь краткая история моментов. Ангел-Записчик пишет в Великой Книге без всяких радужных оттенков; перо окунается не в краску, а его в свет и тьму. Для глаз бесконечной мудрости нет нужды в тенях. Все вещи, все мысли, все чувства, все вызывают, все сомнения, надежды и страхи, все намерения, все желания, предполагаемые к низшим слоям их конкретных и структурных элементов, в конце концов совпадают с прямыми противоположностями.

Если бы-какой-нибудь из людей пожелал бы воплотить жизнь, в которой были бы собраны и сгруппированы все плоды, которые могут иметь дитя Адама, история, и откровенно построенная собственным разумом в течение сорока восьми часов, дала бы ему все это. что можно было бы хотеть. И Регистратор мог бы работать, как обычно, в солнечном свете и в тенях, которые можно рассматривать как проявления Рая и Ада. Ибо на высочайшем Небе находится Вера; и Сомнение висит над зиной черной Ада.

Были, конечно, и солнечные дни в два эти дня; мгновения, когда при осознании нежности Маргарет и ее любви ко мне все сомнения рассеялись, как утренний туман перед солнцем. Но равновесие времени - и это было подавляющее равновесие - мрак нависал надо мной, как пелена. Час, с приходом, я попал, приблизился так быстро и уже был так близок, что меня охватывает чувство, которое неизбежности! Вопрос был, возможно, жизнью или смертью для любого из нас; но к этому мы все были готовы. Мы с Маргарет были едины в том, что касается риска. Вопрос о моральной стороне дела, который касается религиозной веры, в котором я был воспитан, меня не беспокоил; выявление проблемы и причины, лежащие в их основе, были не в моей власти, даже понять. Сомнение в успехе Великого Эксперимента было таким же сомнением, как и во всех предприятиях, исключительных возможностей. Для меня, чья жизнь прошла в череде интеллектуального мышления, эта форма подозрения была частым стимулом, чем сдерживающим фактором. Что же тогда причиняло мне тревогу, когда мои мысли долго пребывали в этом, построилось в тоску?

Я уже начал сомневаться в Маргарет!

В чем я сомневался, я не знал. Это не было ее любовью, или ее честью, или ее правдой, или ее добротой, или ее рванием. Что же это было?

Это была она сама!

Маргарет менялась! Временами в течение последних нескольких дней я не узнал ее как ту девушку, которую я встретил на пикнике и показал бдения, которую я почти разделял в комнате ее больного отца. Тогда, даже в моменты ее присутствия, печали, страха или беспокойства, она была вся жизнь и мысль и проницательность. Теперь она вообще была рассеяна, а временами находилась в каком-то отрицательном состоянии, как будто её разум - само её существование - отсутствовало. В такие моменты она полностью обладала наблюдательностью и памятью. Она будет знать и помнить все, что делалось и практиковалась вокруг нее; но ее возвращение к прежнему "я" основывается на мнении, что в комнату входит новый человек. До моего отъезда из Лондона я был доволен ее присутствием. Меня охватывает восхитительное чувство безопасности, которое приходит вместе с сознанием того, что любовь взаимна. Но теперь его место заняло беспокойство. Я так и не узнал, была ли присутствующая личность моей Маргарет - прежней Маргарет, которую я выбрала с первого взгляда, - или другую Маргарет, которую я встретила слабой интеллектуальной и чья интеллектуальная отчужденность поставлена между нами неосязаемой преграду. Иногда она как бы сразу просыпалась. В таких случаях, хотя она говорила мне о милых и приятных вещах, которые она часто говорила в первую очередь, она казалась совершенно непохожей на себя. Это было почти так, как если бы она говорила как попугай или под диктовку того, кто мог читать слова или действия, но не мысли. После одного или двух опытов такого рода мои собственные намерения начали создавать барьер; потому что я не мог говорить с обнаружением и свободой, которые были мне свойственны. И так час за часом мы расходились. Если бы не несколько полных странных моментов, когда прежняя Маргарет вернулась со мной, своего обаяния, я не знаю, что бы случилось. Как бы то ни было, каждый такой момент давал мне новое начало и не давал моей любви измениться.

Я бы отдал мир за наперсницу; но это было невозможно. Как я могу высказывать сомнения относительно Маргарет кому-либо, даже ее отцу! Как я могу высказывать сомнения Маргарет, когда речь шла о самой Маргарет! Я могу только терпеть - и ожидать. И двух из выносливости была меньшей болью.

Я думаю, что Маргарет, случилось быть, временами оказалась, что между нами какое-то облако, потому что к концу первого дня она начала немного сторониться меня; а может быть, дело было в том, что она стала более застенчивой, чем обычно, в отношении меня. До сих пор она искала возможность быть со мной, как и я думала быть с ней; так что теперь произвольное уклонение от другого причиняло новую боль нам обоим.

В этот день дом казался очень тихим. Каждый из нас был занят своим делом или был занят своими мыслями. Мы встречались только во время еды; а потом, хотя мы и разговаривали, все казались более или менее обеспокоенными. В доме не было даже шума рутинной службы. Предусмотрительность мистера Трелони, приготовившегося для каждого из нас по три комнаты, избавила нас от необходимости в работниках. Столовая основа была приготовлена с провизией на несколько дней. Ближе к вечеру я вышел один прогуляться. Я искал Маргарет, чтобы попросить ее пойти со мной; но когда я нашел ее, она была в одном из своих апатичных настроений, и очарование ее очевидно мне утрачено. Разозлившись на себя, но не в силах подавить необеспеченное имущество, я пошел один через скалистый мыс.

На утесе, где передо мной открывалась широкая гладь чудесного моря, и не было слышно ни звука, кроме плеска волн внизу и резких криков чаек наверху, мои мысли бежали свободно. Что бы я ни делал, они постоянно возвращались к одному предмету - разрешению сомнения, охватившего меня. Здесь, в объединении, среди широких кругов сил и ограничений Природы, мой разум заработал по-настоящему. Неосознанно я поймал себя на том, что задаю вопрос, на который не позволю себе ответить. Наконец настойчивость работающего разума восторжествовала; Я оказался лицом к лицу со своим подозрением. Привычка жизни начала утверждаться, и я проанализировал улики перед моей мной.

Это было так поразительно, что мне пришлось заставить себя подчиниться взаимодействию с напряжением. Мое исходное положение было таким: Маргарет изменилась - каким образом и каким образом средства? Был ли это ее характер, или ее ум, или ее природа? ее внешний вид остался прежним. Я начал группировать все, что когда-либо слышал о ней, с ее рождением.

Это было странно в самом начале. Согласно заявлению Корбека, она родилась от мертвой матери в то время, когда ее отец и его друг присутствуют в трансе в гробнице в Асуане. Этот транс предположительно был осуществлен женщиной; женщина, мумифицированная, но сохраняющая, как мы используем все случаи применения из опыта, астральное тело, подчиненное свободной воле и активному разуму. С этим астральным телом пространство перестало существовать. огромное расстояние между Лондоном и Асуаном превратилось в ничто; и какая бы сила некромантии ни была у Волшебницы, она могла быть применена к мертвой матери и, возможно, к мертвому ребенку.

Мертвый ребенок! Возможно ли, что ребенок был мертв и снова ожил? Откуда же тогда пришел животворящий дух - душа? Логика указывала мне путь теперь с удвоенной ценностью!

Если египетская вера была верна для египтян, то "Ка" мертвой царицы и ее "Ху" могли оживить то, что она выберет. В таких случаях Маргарет вообще не была бы личностью, а была бы просто частью самой королевы Теры; астральное тело, послушное ее воле!

Здесь я восстал против логики. Каждая фиброй моего возникновения возмущался такой вывод. Как я мог общаться, что Маргарет не было; всего лишь слегка анимированный образ, используемый Двойником женщин сорок веков назад в своих приложениях...! Почему-то перспективы стали для меня ярче, несмотря на новые сомнения.

По случаю, у меня была Маргарет!

Назад снова качнулся эпизодй маятник. Тогда ребенок не был мертв. Если да, то имеет ли Колдунья хоть какое-то отношение к ее рождению? Было очевидно - я снова взял это у Корбека, - что между Маргарет и изображениями королев Теры есть странное сходство. Как это взрослый взрослый? Это не образовалось родимое пятно, воспроизводящее то, что было в уме матери; миссис Трелони никогда не видела картин. Более того, даже ее отец не видел их, пока не нашел путь в гробницу всего за несколько дней до ее рождения. От этой фазы я не мог отделаться так легко, как от отдельных; свойственны моей неизменной спокойности. В меня входят ужасные сомнения. И даже тогда, так странно умным человеком, Само Сомнение приняло конкретный образ; обширный и непроницаемый мрак, видящий беспорядочный и судорожно мерцали опасные точки мимолетного света, который, естественно, оживлял тьму к положительному существованию.

Оставалась возможность отношений между Маргарет и мумией Королевы, что каким-то оккультным образом Волшебница могла поменяться местами с другими. Этот взгляд на вещи нельзя было так легко бросить. Было слишком много подозрительных случаев, чтобы оправдать это, теперь, когда мое внимание было приковано к этому, и я признал такую возможность. Тут мне стали приходить в голову все странные и непонятные вещи, пронесшиеся в нашей жизни за последние несколько дней. Они все столпились надо мной беспорядочной массой; но снова преобладала привычка моей трудовой жизни, и они взяли порядок. Мне стало легче контролировать себя; возбуждение нужно было за что-то захватить, какую-то работу; хотя это было жалко, потому что это было антагонистическим по отношению к Маргарет. Но на карте была поставлена сама Маргарет! я думал о ней и боролся за нее; а между тем, если бы я работал в темноте, я мог бы даже причинить ей вред. Моя первая потребность в ее защите была правда. я должен знать и понимать; Тогда я мог бы действовать. Конечно, я не мог бы действовать благотворно без справедливого раскрытия и признания фактов. По порядку они были затронуты:

Во-первых: странное сходство королев Теры с Маргарет, родившейся в другой стране за тысячу лет, от нее, где ее материя не могла иметь места даже для случаяного представления о ее внешности.

Во-вторых: исчезновение книги Ван Гюйна, когда я дочитал до описания звездчатого рубина.

В-третьих: нахождение светильников в будуаре. Терапевт своим астральным телом мог бы отпереть дверь комнаты Корбека в гостинице и снова запереть ее после выхода с лампами. Точно так же она могла бы открыть окно и поставить лампу в будуаре. Необязательно было, чтобы Маргарет лично приложила к этой руке; но... но это было странно.

В-четвертых: здесь подозрения Сыщика и Доктора вернулись ко мне с большими нагрузками и с большим пониманием.

В-пятых, были случаи, когда Маргарет точно предсказывала грядущие случаи затишья, как будто она была уверена или знала о намерениях Королевы в астральном телевидении.

В-шестых она предложила найти Рубина, который потерял ее отца. Теперь, когда я вновь обдумывал этот эпизод в свете подозрений, в были завершены ее собственные силы, которые привели, к тому, что я мог реализоваться, - всегда предполагая, что теория астральной силы королевы верна, - что королева Тера беспокоилась о том, чтобы все Путешествие из Лондона в Киллион было благополучно получено, она по-своему взяла Драгоценность из бумажника мистера Трелони, найдя в ней какую-то пользу для своей сверхъестественной опеки над путешествием. Затем каким-то таинственным образом она через Маргарет внушила ему его возникновение и обретение.

В-седьмых, и наконец, было странное двойственное действие, которое Маргарет, язык, в последнее время вела; и что в случае появления очевидного или очевидного всего того, что было ранее.

Двойственное положение! Это был именно тот вывод, который преодолел все трудности и примирил противоположности. Если бы Маргарет и в самом деле не была во всех свободных отношениях, а могла бы быть принуждена говорить или действовать в соответствии с указаниями; или если бы все ее существование сложилось иначе без возможности того, чтобы кто-либо заметил это, тогда все было бы возможно. Все зависело бы от духа индивидуальности, виды, которые она могла бы так руководствоваться. Если бы эта индивидуальность была справедливой, доброй и чистой, все сложилось бы хорошо. Но если нет!.. Слишком ужасна для слов. Я стиснул зубы в тщетной ярости, когда меня пронзила мысль об ужасных возможностях.

К случайным утратам переходов новое Маргарет в ее "я" были немногочисленны и почти незаметны, за исключительными случаями, когда ее отношение ко мне было увеличено странной для меня осанкой. Но сегодня было наоборот; и перемена предвещала плохое. Может быть, эта другая индивидуальность была низшего сорта, а не лучшего! Теперь, когда я подумал об этом, у меня были причины опасаться. В истории мумии, окружающей с того времени, когда Ван Гюйн проник в гробницу, список смертей, о которых мы знали, предположительно вызывал ее волей и действиями, был поразительным. Араб, укравший руку у мумии; и тот, кто взял это из его тела. Вождь арабов, который раскрыл Драгоценность у Ван Хюйна, и у которого были следы от семи пальцев. Двое мужчин были найдены мертвыми в первую ночь, когда Трелони забрала саркофаг; и трое по возвращении в гробницу. Араб, открывший тайну сердаба. Девяти мертвецов, один из них случайно выбранной королевой! И кроме этого снова несколько жестоких нападений на мистера Трелони в собственной комнате, в которых она с помощью своего фамильяра обнаружила сейф и извлекла драгоценный камень Талисмана. Его способ закрепить ключ на запястье с помощью стального браслета, хотя и удался в конце, чуть не стоил ему жизни.

Если же королева, стремящаяся к сознательному воскресению в своих возможных условиях, так сказать, пробралась к сознательной крови, что она могла бы сделать, если бы ее намерение было сорвано? Какой ужасный шаг мог бы ожидать, чтобы исполнить свое желание? Нет, каковы были ее желания; какова была ее конечная цель? До сих пор у нас было только изложение их Маргарет, переданное во всем славном потоке ее возвышенной души. В ее послужном списке не было ни одного выражения любви, которое можно было бы искать или найти. Все, что мы знали, наверняка, это то, что она поставила перед собой цель воскресения и что в немецком Севере, который, как выяснилось, должен был играть особую роль. Но то, что воскресение должно было осуществляться в одиночной гробнице в Долине Волшебника, было очевидно. Все приготовления были выполнены для исхода и для ее неизбежного выхода в ее новой и живой форме. Саркофаг был открыт. Сосуды с маслом, хотя и были закрыты, должны были быть легко доступны вручную; и в них была предусмотрена усадка в течение периода периода времени. Даже кремень и сталь были предоставлены для производства пламени. Яма для мумий была оставлена открытой в нарушение правил ее использования; а рядом с каменной дверью на склоне утеса была прикреплена нетленная цепь, из-за чего она могла в безопасности спуститься на землю. Но что касается ее намерений, мы не имеем в виду. Если дело было в том, что она собиралась снова начать жизнь скромной личности, в этой мысли было что-то очень благородное, что она даже согрела мое сердце к ней и удалила мои пожелания к ее успеху.

Сама эта идея, вероятно, вызвала великолепную дань Маргарет ее цели и помогла успокоить мой беспокойный дух.

Маргарет и ее отец о страшных возможностях; и ожидаем, что мог бы быть удовлетворен своим невежеством, развитием событий, над ожидаемым отсутствием власти.

Я вернулся в дом в другом расположении духа, чем то, куда я вышел из него; и был удивлен, обнаружен, что Маргарет - прежняя Маргарет - ждет меня.

После обеда, оставшись в Греции наедине с отцом и дочерью, я начал тему, хотя и с большими колебаниями:

"Не было бы хорошо принять все возможные меры предосторожности на случай, если Королева может не понравиться тому, что мы делаем, в отношении того, что может быть путешественником до Эксперимента; и во время или после ее пробуждения, если она оторвется? Ответ Маргарет пришел быстро; так быстро, что я был уверен, что она, его должно быть, приготовила для кого-то:

- Но она одобряет! Наверняка иначе и быть не может. Отец со всем своим умом, со всем своим великим мужеством делает именно то, что устроила великая Королева!

-- Но, -- ответил я, -- вряд ли это возможно. Все, что она устроила, было в гробнице высоко в скале, в пустынном уединении, всеми мыслимыми средствами, отрезанными от мира. Она, кажется, зависит от этого коронавируса, чтобы застраховаться от случайного заражения. Несомненно, здесь, в других странах и в других эпохах, с другими совсем ситуациями, она может в своей беспокойстве ошибаться и встречаться с каждым из вас - из нас - так же, как она поступила с другими в прошлые времена. Девять мужчин, о которых мы знаем, были убиты ее собственной рукой или по ее наущению. Она может быть безжалостной, если захочет. Теры как факт Прежде чем я заговорил, я боялся, что оскорбит мистера Трелони; но, к моему приятному удивлению, он весьма добродушно страдает, когда ответил мне:

- Мой дорогой друг, в чувстве вы абсолютно правы. Королева, несомненно, обнаружилась изолироваться; и, в общем, было бы лучше, если бы ее эксперимент был проведен так, как она устроила. Но только подумайте, это стало невозможным, когда исторический голландский исследователь проник в ее могилу. Это было не мое дело. Я невиновен в этом, хотя это и было причиной моего нового открытия гробницы. Заметьте, я ни на мгновение не говорю, что не поступил так же, как Ван Гюйн. Я пришел в гробницу из любопытства; и я забрал то, что я сделал, загоревшись рвением стяжательства, которое воодушевляет коллекционера. Но помните также, что в то время я не знал о намерениях Королевы воскресить; Я понятия не имел о полной ее подготовке. Все это пришло намного позже. Но когда это произошло, я сделал все, что мог, чтобы полностью исполнить ее желание. Единственное, что я опасаюсь, это то, что я могу неверно истолковать некоторые из ее загадочных указаний, что-то упустить или упустить из. Но в этом я уверен; Я ничего не могу сделать не сделанным, что я могу вообразить; и я не сделал ничего, что, как мне известно, противоречило бы плану королевы Теры. Я хочу, чтобы ее Великий Эксперимент удался. Для этого я не жалел ни труда, ни времени, ни денег, ни себя. Я терпелия и выдерживал опасности. Все мои мозги; все мои знания и учения, каковы они есть; все мои усилия, какие бы они ни были, были, есть и посвящены этой цели, пока мы либо не выиграем, либо не проиграем большую поставку, ради которой играем".

- Большая ставка? - повторил я. "воскресение жены и жизнь жены? Доказательство, что воскресение может быть совершено того; магическими силами; протяженность знанием; или с помощью какой-то силы, которую в настоящее время мир не знает?"

Затем г-н Трелони содержит надежды своего сердца, которые до сих пор он проявлял, чем проявлял. Раз или два я слышал, как Корбек говорил об огненной энергии своей юности; но, если не считать благородных слов Маргарет, когда она говорила о надежде на королевы Теры, которая исходила от его дочери и была возможной вера в то, что ее сила в наличии чувства обязанности наследственности, я не видел никаких проявлений признаков этого. Но теперь его слова, пронесшиеся перед собой, как поток, все враждебные мысли, дали мне новое представление об этом человеке.

"Жизнь женщины!" Что такое жизнь женщины в масштабе того, на что мы надеемся! Ведь мы уже рискуем жизнью женщин; самая дорогая мне жизнь во всем мире, и она становится с каждым часом. Мы также рискуем жизнью четырех человек; ваше доверие и ваше доверие, а также два других подтверждения. "Доказательство того, что воскресение возможно!" Это много. Удивительная вещь в нашем веке науки и скептицизма, которая порождает знание. Но жизнь и воскресение сами по себе не являются чем-то иным, как события того, что может быть достигнуто в результате осуществления этого Великого Эксперимента. Вообразите, что будет с мыслями в мире - истинным миром человеческого прогресса - существенной способности к Звезде, itur ad astra Древних, - если из неведомого прошлого вернуться к тому, кто сможет уступить нам знания, хранящиеся в великой Александрийской библиотеке и потерянные в ее всепожирающем пламя. Можно не только исправить историю и сделать научные учения истинными с самого начала; но мы поставили на путь познания потерянных искусств, потерянного образования, потерянных наук, чтобы наши ноги могли идти по указанному пути к их окончательному и полному исходу. Ведь эта женщина может узнать нам, каким был мир до того, что называется "Потопом"; может дать нам всеобъемлющего поразительного мифа; может вернуться разум к размышлению о вещах, которые в настоящее время существуют нам первобытными, но которые были старыми историями до дней патриархов. Но это не конец! Нет, даже не начало! Если история этой женщины - это все, что мы думаем - во что некоторые из нас твердо верят; если ее силы и их восстановление окажутся эффективными, как мы стремимся, тогда мы все же организуем достижение высоких достижений, превосходящих все, что когда-либо стало известным веку, - сверх того, что сегодня доступно для детей. Если действительно возможно это воскресение, то как же мы можем сомневаться в старом знании, в старой магии, в старой вере! И если это так, мы должны считать, что "Ка" этой великой и ученой Королевы извлекла из своего окружения среди звезд секреты более чем смертной ценности. Эта женщина в своей жизни добровольно сошла в живую могилу и снова вернулась, как мы иностранцы из записей в ее гробнице; она приняла решение о своей смертной смерти, чтобы при своем воскресении в случайном порядке приблизиться, после транса бесчисленных масштабов, она могла бы прийти к своей могиле во всей полноте и великолепии своей юности и силы. У нас уже есть уверенность в том, что, хотя ее тело терпеливо спало на протяжении многих столетий разума, ее никогда не исчезал, что ее решимость никогда не ослабевала, что ее воля оставалась превыше всего; и, самое главное, что ее память не изменилась. О, какие возможности есть в приходе такие в нашем окружении! Тот, чья история началась до дальнейшего учения нашей мысли; опыт предшествовал формулировке Богов Греции; кто может связать воедино Старого и Новое, землю и Небое и исповедовать мирам мысли и физической активности тайну Неизвестного - Старого Мира в его юности и Миров за защиту сознания!"

Он неожиданно, почти подавленный. Маргарет взяла его за руку, когда он сказал, что она так дорога ему, и крепко сжала ее. Пока он говорил, она продолжала держать его. Что я так часто видел в последнее время; та таинственная вуаль ее личности, которая давала мне тонкое чувство отделенности от нее. В своем отце страстной горячности ее не замечал; но когда он оказался, она вдруг снова стала самой собой. В ее великолепных наблюдениях появился дополнительный блеск непролитых слез; и жестом страстной любви она наклонилась и поцеловала руку отца. Потом, повернувшись ко мне, она тоже сказала:

"Малькольм, вы против смерти бедной королевы; или, скорее всего, это справедливо произошло от вмешательства в ее планы и срыва ее цели. Не думаешь ли ты, что, говоря так, ты поступил несправедливо? Кто бы не поступил так же, как она? Помните, она боролась за свою жизнь! Да, и больше, чем ее жизнь! За жизнь, и за любовь, и за все славные возможности того туманного будущего в неведомом мире Севера, возлагавшего на такие чарующие надежды! Не думаете ли вы, что она, при всей учености своего времени и при всей великой и непреодолимой силе своей могучей природы, надеялась шире распространять высокие стремления своей души! Что она надеялась передать неизвестным мирам и использовать на благо своего народа, что она завоевала благодаря сну, смерти и времени; все это шло и шло уничтожение безжалостной ручной убийцы или вора. Будь это вы, в некоторых случаях вы бы не боролись со всеми средствами для достижения вашей цели жизни и надежды; вероятность возможности роста и роста по прошествии этих бесконечных лет? Можешь ли ты подумать, что этот активный мозг отдыхал все эти утомительные века, пока ее свободная душа порхала из мира в мире среди бескрайних просторов звезд? Если эти звезды в их бесчисленных и высоких жизненных силах не послужили на уроке; так же, как они сделали для нас с тех пор, как мы шли славным маршрутом, который она и ее люди использовали для нас, когда они отправили свои крылатые кружки среди фонарей ночи!

Тут она остановилась. Она тоже была потрясена, и по ее щекам потекли наворачивающиеся слезы. Я сам был более чем тронут, чем сказать. Это действительно была моя Маргарет; и по мнению ее мнения, мое сердце подпрыгнуло. Из моего счастья пришла смелость, и я осмелился сказать сейчас то, чего боялся, будет невозможным: что-то, что привлекло бы внимание мистера Трелони к тому, что я воображал, было двойственное влияние его дочери. Взяв руку Маргарет в свои и поцеловав ее, я сказал ее отцу:

"Почему, сэр! она не могла бы говорить более красноречиво, если бы сам дух королевы Теры был с ней, чтобы оживлять ее и наводить на мысли!"

Ответ мистера Трелони просто поразил меня. Мне стало ясно, что он тоже прошел через такой же мыслительный процесс, как и я.

"А что, если бы это было так; если это! Я хорошо знаю, что в ней живет дух ее матери. Если бы вдобавок был дух той великой и дивной Царицы, то она была бы мне не менее дорога, а дорога вдвойне! Не бойтесь за нее, Малкольм Росс; по случаю, бойтесь за нас не больше, чем вы можете бояться! Маргарет подхватила тему, говоря так быстро, что ее слова казались продолжением слов отца, а не их прерыванием.

- Не бойся за меня особенно, Малькольм. Королева Тера знает и не причинит нам вреда. Я знаю это! Я знаю это так же верно, как теряюсь в глубине своей любви к тебе!

В ее голосе было что-то такое странное для меня, что я быстро рассмотрел ее в глазах. Они были явными, как всегда, но скрытыми от меня, чтобы я мог видеть усиление мысли за ними, как глаза льва в эффекте.

Затем вошли двое других мужчин, и тема изменилась.

ГЛАВА XVIII

Урок "Ка"

В ту ночь мы все легли спать рано. Следующая ночь будет тревожной, и мистер Трелони подумал, что мы все должны подкрепиться тем сном, который сможет получить. День тоже будет насыщенным. Все, что связано с Великим Экспериментом, должно быть пересмотрено, чтобы, в конце концов, мы не потерпели неудачу из-за какой-либо непредвиденной ошибки в нашей работе. Мы, конечно, приняли меры для вызова помощи в случае необходимости; но я не думаю, что кто-либо из нас реально опасался опасности. Конечно, мы не боялись такого преступления, которое было выявлено для остерегаться в Лондоне во время интенсивной транса мистера Трелони.

Что до меня, то я неповторимое странное облегчение. Я согласился с доводом мистера Трелони о том, что если бы королева том действительно была такой, как мы обнаруживали - такой, какую мы теперь считаем самой разумной, - с ее стороны не было бы никакого сопротивления; поскольку мы выполнили ее собственное желание до самого последнего. До сих пор я был спокоен - значительно спокоен, чем раньше в тот же день, как мне кажется возможным; но были и другие источники неприятностей, которые я не мог выбросить из головы. главное среди них было странное состояние Маргарет. Если бы она действительно имела место у себя двойное присутствие, что у мужчин было бы слишком много, когда два случая были бы единственными? Снова, и снова, и снова я прокручивал это в уме, пока не закричал от нервного беспокойства. Меня не утешило то, что Маргарет сама была довольна, а ее отец молчалив. В конце концов, любовь эгоистична; и он бросает черную тень на все, между чем и светом он стоит. Мне кажется, что я слышу, как быстро вращаются циферблатные часы; Я видел, как тьма превратилась во мрак, а мрак - в серое, а серое - в свет, без остановки и появления для чередования моих жалких чувств. Наконец, когда это стало возможным, не опасаясь побеспокоиться других, я встал. Я прополз по коридору, чтобы узнать, все ли в порядке с энергетикой; мы договорились, что дверь каждой из наших комнат должна оставаться приоткрытой, чтобы любой шум был легко и отчетливо слышен.

Все как один спали; Я слышал абсолютное дыхание каждого, и сердце мое радовалось, что эта жалкая ночь тревоги благополучно миновала. Когда я преклонил колени в своей комнате в порыве благодарственной молитвы, я понял в глубине своего сердца меру своего страха. Я нашел выход из дома и спустился к воде по длинной лестнице, вырубленной в скале. Купание в прохладном ярком море укрепляет мои нервы и сделало меня снова прежним.

Когда я вернулся на вершину ступеней, я увидел солнечный свет, поднимающийся из-за моей спины, превращающий скалы через заливку в мерцающее золото. И все же я чувствовал себя как-то встревоженным. Все было слишком ярко; как это иногда бывает перед приходом бури. Когда я неожиданно, чтобы посмотреть на это, я изысканно мягкую руку на моем плече; и, повернувшись, нашел Маргарет рядом со мной; Маргарита такая же яркая и сияющая, как ипомея солнца! Маргарет! Моя старая Маргарет, без примеси какой-либо другой; и я обнаружил, что, по последним событиям, этот последний и роковой день был хорошо начат.

Но увы! радость не продлилась. Когда мы вернулись с прогулки по скалам, возобновился тот же старый вчерашний распорядок: уныние и тревога, надежда, приподнятое настроение, глубокая депрессия и апатичная отчужденность.

Но это должен был быть рабочий день; и мы все приготовились к этому с приговором, который привела к собственному спасению.

После завтрака мы все отправились в пещеру, где Трелони пункт за пунктом перечислил расположение каждого предмета из наших записей. Он объяснил, как он продолжал, почему каждая часть была так размещена. У него были с собой большие рулоны бумаги с обмеренными планами, знаками и рисунками, которые он сделал из своих и черновых заметок Корбека. Как он сказал нам, в них содержались все иероглифы на стенах, потолках и полугробницы в Долине Волшебника. Даже если бы измерения, сделанные в масштабе, не зафиксировали положение каждого предмета мебели, мы могли бы в конечном итоге определить их местонахождение, изучая загадочные письменность и символы.

Мистер Трелони описывает некоторые другие вещи, не возвращаемые в таблицу. Таких, например, как то, что полая часть таблицы точно изымается дну Волшебного сундука, который, следовательно, был оправдан для размещения на нем. Соответствующие ножки этого стола заражены уреями разной формы, очерченными на полу, причем головка каждой была извлечена в перенос таких же уреев, обвитых вокруг ножки. Кроме того, мумия, уложенная на приподнятую часть дна саркофага, естественно бы, изготовленная по форме, будет лежать головой на западе, а ногами на востоке, таким образом получая естественные земные токи. "Если так и задумано, - сказал он, - как я предполагаю, то я понимаю, что реализуемая сила имеет какое-то отношение к магнетизму или электричеству, или к существу и другому обществу. Можно, конечно, применить какую-нибудь необычную силу, такую, например, как сила, исходящая от радия. Я экспериментировал с происшествиями, но только в таком малом количестве, какой мог получить; но, насколько я могу судить, камень Сундука его абсолютно непроницаем для исследования. В природе должны быть какие-то такие невосприимчивые вещества. Радий, по-видимому, не проявляет себя при распределении через урановую смолу; и, несомненно, есть другие подобные субстанции, в которых он может заключать сделки. Возможно, они несут ответственность за класс "инертных" элементов, открытых или выделенных сэром Уильямом Рамзи. Поэтому возможно, что в этом Ларце, сделанном из аэролита, и, следовательно, содержится какой-то неизвестный элемент в нашем мире, может быть установлена какая-то могущественная сила, которая должна быть высвобождена при его открытии".

Это естественное согласие с переходом этого предмета; но так как он все еще сохранял неподвижный вид человека, занимающегося какой-то темой, мы все молча ждали. После паузы он вернулся:

"Есть одна вещь, которая до сих пор, признаюсь, задавала меня. Это может не иметь первостепенного значения; но в таких случаях, когда все неизвестно, надо считать, что все важно. Я не думаю, что в деле, с такой необычайной надежностью, можно выпустить такое. Как вы можете видеть на плане гробницы, саркофаг стоит у северной стены, а Волшебный сундук - к югу от него. Пространство, охватываемое первым, совершенно лишенным каких-либо символов или украшений. На первый взгляд могут быть выводы, что рисунки были получены уже после того, как саркофаг был поставлен на место. Но более надежное исследование показывает, что символизация на полу устроена таким образом, что производит специальный эффект. Видите, здесь надписи идут в правильном порядке, как будто они перепрыгнули через пропасть. Только по некоторым результатам становится ясно, что есть какой-то смысл. Каким образом мы можем это знать. Наблюдайте за верхним и нижним пустым пространством, лежащим на западе и повторяющимся, проявляющимся изголовью и изножью саркофага. В есть дублирование одной и той же символизации, но расположено так, что части каждого из них являются составными частями какого-то другого письма, идущего крест-накрест. Только когда мы встречаемся с переворотом либо головой, либо ногой, вы признаете наличие символизации. Видеть! они в трех экземплярах по углам и в центре как сверху, так и вокруг. В каждом случае разрез солнца пополам линии саркофага, как горизонтом. Рядом с каждым из них и рядом с ним, как бы принадлежащим к нему, находится ваза, которая в иероглифическом письме символизирует сердце - "Ав", как называли его египтяне. За каждым из них снова стоит фигура пара широко раскинутых рук, повернутых вверх от локтя; это особенная "Ка" или "Двойник". Но его относительное положение различно вверху и внизу. В изголовье саркофага вершина "Ка" вызывает к горлышку вазы, а у подножия вытянутые руки направлены в сторону от него.

"Символизация, по-видимому, означает, что во время прохождения Солнца с запада на восток - от заката до восхода или через Подземный мир, иначе ночь - Сердце, материальное даже в могиле и не могущее покинуть ее, просто может вращаться, так что он всегда может опираться на "Ра", Бога-Солнце, источник всего хорошего; но что Двойник, представляющий активное начало, идет, куда хочет, и ночью, и днем. Если это так, то это предупреждение - предостережение - напоминание о том, что осознание мумии не отдыхает, но с ним нужно считаться.

"Или это может быть предназначено для того, чтобы передать, что после определенной ночи воскресения "Ка" полностью покинет сердце, таким образом прообразуя, что в своем воскресении Царица будет восстановлена к более низкому и чисто установленному статусу. Что стало бы в случае с ее памятью и получением ее широко странствующей души? Самая главная клетка ее воскресения будет потеряна для мира! Однако это меня не тревожит. В конце концов, это всего лишь лишь догадки, интеллектуальные веры противоегипетской теологии в том, что "Ка" является частью человечества". Он сделал паузу, и мы все ждали. Тишину нарушил доктор Винчестер:

- Но не означает ли все это, что королева опасается вторжения в ее могилу? Мистер Трелони встречается и ответил:

- Мой дорогой сэр, она была к этому готова. Расхититель могил - не ожидал появления приложения; он, вероятно, был обнаружен в собственности королевы. Она не только была готова к вторжению, но, как было представлено множество случаев, ожидавших его. Сокрытие светильников в середабе и установленное мстительное "казначея" показывает, что видимая защита, как положительная, так и отрицательная. В самом деле, из многих указанных, содержащихся в ключах, изложенных с завершенной самой мыслью, мы можем почти исключить, что она рассматривает это как возможность того, что другие - такие, как мы, например - могли бы со всей серьезностью взяться за работу, скорая помощь. для ее возможной руки, когда время пришло. Тот самый вопрос, о котором я говорил, является привлечением. Подсказка для зрячих!

Мы снова молчали. Говорила Маргарет:

"Отец, можно мне эту карту? Я хотел бы изучить его в течение дня!

"Конечно, моя дорогая!" - сердечно ответил мистер Трелони, передавая ей письмо. Он возобновил свои наставления другим тоном, более деловым, направленным на практическую тему, в которой не было никакой тайны:

- Я думаю, вам всем лучше понять, как работает электрическое освещение, на случай, если возникнет какая-нибудь внезапная непредвиденная ситуация. Осмелюсь сказать, вы заметили, что у нас в каждой части дома полный запас, так что нигде не было темного поворота. Это я специально устроил. Он передается в наборе вращения турбины, приводимых в движение приливами и отливами, получаемыми турбинами на Ниагаре. Таким образом, я надеюсь свести на нет резерв и всегда имеет наготове полный запас. Пойдемте со мной, и я объясню вам систему электрических цепей и покажу вам краны и предохранители. Я не мог не заметить, когда мы наблюдали с ним по всему дому, насколько совершенна была система и как он оберегал себя от любого бедствия, которое могло предвидеть человеческую мысль.

Но самый из полностью выехал страх! В таком случае границы человеческого мышления были лишь узкими. За ним лежит безбрежность Божественной мудрости и Божественной силы!

Когда мы вернулись в пещеру, мистер Трелони поднял другую тему:

"Теперь мы должны точно установить точный час, который должен быть проведен Великий Эксперимент. Что касается расследования и механизма, если подготовка завершена, все следственные органы. Но так как нам приходится иметь дело с приготовлением, сделанным женщиной необычайно тонкого ума, полностью верившей в магию и имевшей во всем загадочном смысле, мы должны поставить себя на ее место, прежде чем принять решение. Теперь очевидно, что закат занимает важное место в аранжировках. Эти солнечные лучи, столь математически вырезанные краем саркофага, были признаны полностью замыслу, мы должны исходить из этого. Опять же, мы все время обнаруживаем, что число семи имеет важное значение для каждой фазы мыслей, рассуждений и действий Королевы. Логическим следствием является то, что седьмой час после захода солнца был устойчивым временем. Это было реализовано тем фактом, что в каждом случае, когда в моем доме предпринимались действия, было выбрано именно это время. сегодня в Корнуолле солнце садится в восемь, наш час должен быть три часа ночи! Он говорил по существу, хотя и с большой серьезностью; но в его словах и манерах не было ничего таинственного. Тем не менее, мы все имели дело в степени впечатлены. Я мог видеть это в других мужчинах по бледности, которая появилась у некоторых из их лиц, и по неподвижности и беспрекословному молчанию, с предметами было принято решение. Единственной, кто хоть как-то полностью непринужденной, была Маргарет, которая впала в одно из своих настроений рассеянности, но, естественно, проснулась от нотки радости. Его отец, наблюдавший за ней, наблюдался; ее настроение было для него верным подтверждением его теории.

Для себя я был почти побежден. Точно установленный час казался голосом Дума. Когда я думаю об этом сейчас, я понимаю, что подвергся отрицательному приговору или при приближении последнего часа, который он должен услышать.

Теперь пути назад не образовались! Мы были в руках Божьих!

Руки Бога...! И все еще...! Какие силы были собраны?... Что становится со всеми нами, бедными атомами земной пыли, кружащимися на ветру, который приходит откуда и исчезает, куда никто не может знать. Это было не для меня... Маргарет...!

Я напомнил твердый голос мистера Трелони:

"Теперь мы позаботимся о лампах и закончим нашей варке". Итак, мы приступили к работе и под его надзором за египетскими светильниками, убедившись, что они хорошо питаются кедровым маслом, а фитили отрегулированы и находятся в хорошем состоянии. Мы зажигали и тестировали их одну за другой и оставляли готовыми, чтобы они загорались сразу и неожиданно. Когда это было сделано, мы осмотрелись; и зафиксировали все в ожидании нашей ночью.

На все это ушло время, и я думаю, что все мы были удивлены, когда, выходя из пещеры, услышали, как ощущаемые часы в холле пробили четыре.

У нас был поздний обед, что вполне возможно в нынешнем состоянии комиссара комиссариата. После этого, по совету мистера Трелони, мы расстались; каждый, чтобы по-своему подготовиться к напряжению грядущей ночи. Маргарет выглядела бледной и несколько взволнованной, поэтому я наблюдала ее лечь и заметно заснуть. Она обязательна, что будет. Отвлечение, которое беспокойно преследовало весь день, на время рассеялось; со всей своей прежней нежностью и любящей деликатностью она поцеловала меня пока на прощание! С чувством счастья, которое это дало мне, я отправился прогуляться по скалам. я не хотел думать; и у меня было чувствительное ощущение, что свежий воздух и Божий солнечный свет, и миры красот творений Его рука лучшая подготовкой стойкости к тому, что грядет.

Когда я вернулся, вся компания собиралась на поздний чай. Освежившись от восторга природы, мне представились смешными, что мы, приближающиеся к концу столь странного, почти чудовищного, предприятия, все почти охватившие и привычки нашей жизни.

Все мужские партии были серьезными; время уединения, даже если оно дало им отдых, также дало возможность для размышлений. Маргарет была весела, почти жизнерадостна; но я не встречал в ней чего-то особенного. По выявлению ко мне был какой-то призрачный вид сдержанности, что вернуло мне восприимчивость. Когда чай кончился, она вышла из комнаты; но вернулся через минуту с рулоном рисунков, который она взяла с собой ранее днем. Подойдя к мистеру Трелони, она сказала:

"Отец, я внимательно обдумал то, что ты сказал сегодня о скрытом значении этих солнц, сердец и "Ка", и снова просмотрел рисунки".

- И с чем это связано, дитя мое? - с определением мистер Трелони.

"Возможно другое прочтение!"

- И что? Теперь его голос дрожал от беспокойства. Маргарет говорила со странным звонком в голосе; кольцо, которое не может быть сознанием истины:

"Это означает, что на закате "Ка" должно войти в "Аб"; и только на рассвете он покинет его!"

"Продолжать!" - хрипло сказал ее отец.

"Это означает, что на эту ночь Двойник Королевы, в остальном свободный, принадлежит в ее сердце, который смертно и не может покинуть своего заточения в мумии-саване. Это означает, что когда солнце уйдет в море, Королева Терпада перестанет существовать как сознательная сила до восхода солнца; если только Великий Эксперимент не вернет ее к бодрствующей жизни. Это означает, что ни вам, ни другим нечего будет бояться ее, как мы имеем в основе все помнить. Какие бы изменения ни произошли в результате работы Великого Эксперимента, их не может быть несчастной с бедной, беспомощной мертвой женщиной, которая все эти ждала этой ночи; отдавший грядущему часу всю свободу вечности, возвратную старым путем, в надежде на новую жизнь в новом мире, о том, что она записана...!" Она внезапно случилась. Пока она продолжала говорить, в ее словах появился странный патетический, почти умоляющий тон, тронувший меня до глубины души. Когда она внезапно отвернулась, я увидел, что ее глаза были полны слез.

На этот раз сердце ее отца не ответило на ее чувство. Он выглядел торжествующим, но с мрачной властностью, которая напомнила мне о застывшем выражении его сурового лица, когда он принимал участие в трансе. Он не предлагает утешения в ее сочувственной боли. Он только сказал:

"Мы предлагаем проверить достоверность ожидаемых результатов и ее чувств, когда придет время!" Сказано, что он поднялся на каменную лестницу в свою комнату. На лице Маргарет появилось выражение, когда она смотрела ему вслед.

Как ни странно, ее беда, как обычно, не затронула меня за живое.

Когда мистер Трелони ушел, воцарилась тишина. Я не думаю, что кто-то из нас хотел говорить. Вскоре Маргарет ушла в комнату, я вышла на террасу над морем. Свежий воздух и красота всего, что было раньше, помогло восстановить хорошее настроение, которое я испытал ранее днем. Вскоре я красивая, что на самом деле радуюсь, веря, что опасность, которая я опасался жестокости королевы в наступающей ночи, устранена. Я так твердо придерживаюсь убеждения Маргарет, что мне и в голову не пришло оспаривать ее доводы. В приподнятом настроении и с ожиданием, чем я столкнулся в течение многих дней, я пошел в свою палату и лег на диван.

Меня разбудил Корбек, торопливо окликнул меня:

- Спускайся в пещеру как можно быстрее. Мистер Трелони хочет видеть нас всех сразу. Торопиться!"

Я вскочил и сбежал в пещеру. Все были там, кроме Маргарет, которая пришла сразу после меня, неся Сильвио на руках. Когда кот увидел своего старого врага, он изо всех сил боялся слезть; но Маргарет крепко держала его и успокаивала. Я смотрю на часы. Было около восьми.

Когда Маргарет был с нами, ее отец прямо сказал:

- Вы верите, Маргарет, что королева Тера добровольно согласилась на свободу ради этой ночи? Стать мумией и больше ничего, пока эксперимент не завершится? Удовлетвориться тем, что она будет бессильна ни при каких обстоятельствах, пока все не закончится и акт не будет завершен или попытка не потерпит неудачу? Помолчав, Маргарет тихо ответила:

"Да!"

В паузе все ее существа, вид, выражение лица, голос, манеры изменились. Даже Сильвио заметил это и с усилием вырвался из ее объятий; она, естественно, не заметила этого действия. Я ожидал, что кот, достигнув свободы, набросится на мумию; но в этом случае он этого не сделал. Он казался слишком напуганным, чтобы приблизиться к нему. Он отпрянул и пожаловался "мяу" подошел и потерся о мои лодыжки. Я взял его на руки, и он уютно устроился там. Мистер Трелони снова заговорил:

- Ты уверен в том, что говоришь! Вы верите в это всей душой? Лицо Маргарет утратило рассеянный вид; теперь он казался оименованным преданностью того, кому дано говорить о великих вещах. Она ответила голосом, хотя и тихо, но звучит убедительно:

"Я знаю это! Мои знания невелики! Мистер Трелони снова заговорил:

"Тогда ты так уверен, что будь королевой Тера, ты был бы готов найти это доступным способом, который я мог бы предложить?"

- Да как угодно! - бесстрашно прозвучал ответ. Он снова заговорил голосом, в чем не было ни тени сомнения:

"Даже если вы бросите своего Хранителя на смерть - назаражение".

Она замолчала, и я увидела, что она страдала - ужасно страдала. В ее глазах был затравленный взгляд, какой ни один мужчина не может равнодушно видеть в глазах своей во многом уязвимой. Я хотел прервать ее, когда глаза ее отца, оглядывавшиеся с яростной решимостью, встретились с моими. Я молча стоял, почти завороженный; так и другие мужчины. Что-то практиковали перед нами, чего мы не умеем!

Несколькими высокими шагами мистер Трелони прошел к западной стороне пещеры и сорвал ставни, закрывавшие окно. Дул прохладный воздух, и солнечный свет струился над ними обоими, потому что Маргарет была теперь рядом с ним. Он указал туда, где солнце тонуло в море в ореоле золотого огня, и лицо его было твердым, как кремень. Голосом, чью абсолютную бескомпромиссную твердость я буду иногда слышать в своих ушах самой до смерти, он сказал:

"Выбирать! Говорить! Когда солнце опустится за море, будет слишком поздно!" Великолепие умирающего солнечного лица, естественно, осветило Маргарет, пока оно не засияло, например, из-за истинно благородного света, когда она ответила:

"Даже то, что!"

Затем подошла к тому факту, что на маленьком столике стояла мумия кошки, и положила на руку. Теперь она покинула солнечный свет, и тени казались темными и исчезали над ней. Чистым голосом она сказала:

"Если бы я был Терой, я бы сказал: "Возьми все, что у меня есть! Эта ночь только для богов!"

Пока она говорила, солнце скрылось, и холодная тень падения на нас. Мы все время стояли неподвижно. Сильвио выпрыгнул из моих рук и подбежал к своей любовнице, прижимаясь к ее платью, словно прося, чтобы его подняли. Теперь он не обращал внимания на мумию.

Маргарет была великолепна со всей своей привычной нежностью, когда она грустно сказала:

"Солнце зашло, отец! Увидит ли кто-нибудь из нас его снова? Ночь ночей пришла!"

ГЛАВА XIX

Великий Эксперимент

Если какой-либо е Если бы нам потребовалось подтверждение того, что все и каждый раз из нас пришли к вере в духовное присутствие египетской царицы, то его можно было бы найти в той перемене, которая несколько минут повторялась в нас после заявления о добровольном отказе, сделанном что через Маргарет. Несмотря на грядущее страшное испытание, смысл которого невозможно было забыть, мы выглядели и действовали так, как будто к нам пришло великое облегчение. Мы действительно имели место в таком состоянии террора в те дни, когда мистер Трелони попал в трансе, что это чувство глубоко вонзилось в нас. Пока он не испытал этого, никто не знает, что значит постоянно бояться какой-то неизвестной опасности, которая может появиться в любое время и в любой форме.

Изменение проявлялось по-разному, в соответствии с каждой природой. Маргарет было грустно. Доктор Винчестер был в приподнятом настроении и очень наблюдателен; мыслительный процесс, служивший противоядием от страха, теперь освобожденный от этой обязанности, усилил его интеллектуальный ресурс. Мистер Корбек, естественно, был в настроении ретроспективно, а не спекулятивно. Я сам был склонен к веселью; облегчения умеренного настроения у Маргарет было достаточно для меня на время.

Что же касается мистера Трелони, то он, видимо, изменился меньше всех. Может быть, это было только естественно, так как он уже столько лет имел в виду намерение сделать то, чем мы сегодня вечером занимались, что любое событие, связанное с этим, возникло казаться ему только эпизодом, шаг к концу. У него была та властная природа, которая до конца предприятия выглядит так, что все остальное имеет второстепенное значение. Даже сейчас, хотя его ужасная суровость и ослабла под облегчением напряжения, он ни на мгновение не колебался и не колебался в своей цели. Он думал, что мы, мужчины, ходим с ним; и, оказавшись в холле, мы неожиданно опустим в пещеру довольно длинный и не слишком широкий дубовый стол, стоявший у стены в холле. Это мы разместили под сильным кластером электрической огней в середине пещеры. Маргарет Французский время смотрела на него; вдруг ее лицо побледнело, и взволнованным голосом она сказала:

- Что ты собираешься делать, отец?

"Развернуть мумию кота! Сегодня в королеве Тере не скоро ее фамильяр. Если она захочет его, это может быть опасно для нас; поэтому мы предоставили его безопасный код. Вы не встревожены, дорогая?

"О, нет!" она ответила быстро. "Но я думала о Сильвио и о том, как бы я себя чувствовала, если бы он был мумией, которую нужно было разоблачить!"

Мистер Трелони приготовил ножи и ножницы и поставил кошку на стол. Это было мрачное начало нашей работы; и у меня сжалось сердце, когда я подумал о том, что может быть одиноким в этом одиноком доме среди мрака ночи. Чувство одиночества и оторванности от усиления мира камнями ветра, который теперь угрожающе усилился, и биением волн о скалы внизу. Но перед нами выступила слишком серьезная задача, чтобы поддаться презентации: началось воздействие мумии.

Там было невероятное количество бинтов; и рвущийся звук - они были прочно приклеены друг к другу битумом, камедью и специями - и маленькое облачко красной едкой пылью, которая поднялась, давило на чувства всех нас. Когда убрали последнюю обертку, мы увидели сидящего перед нами животного. Он весь сидел на корточках; его волосы, зубы и когти были увеличены. Глаза были закрыты, но веки не выглядели свирепо, как я и ожидал. Бакенбарды были придавлены бинтами по бокам лица; но когда давление было снято, они выделялись, как и в жизни. Он был великолепным существом, пойманным котом-тигром. Но когда мы обнаружили на него, наш первый взгляд заинтересовался страхом, и дрожь пробежала по каждому из нас; здесь было подтверждение страхов, которые мы пережили.

Его рот и когти были перепачканы грубыми красными пятнами недавней крови!

Доктор Винчестер выздоровел первым; кровь сама по себе имеет небольшое тревожное качество. Он достал лупу и стал размерами пятен на пасти у кота. Мистер Трелони громко задышал, как будто с ним сняли напряжение.

"Все именно так, как я и ожидал", - сказал он. "Это обещает хорошие перспективы для того, что последует".

К этому времени доктор Винчестер уже смотрел на окрашенные в красный цвет лапы. "Как я и рассматриваю!" он сказал. - У него тоже семь когтей! Открыв записную книжку, он достал лист промокательной бумаги, помеченными когтями Сильвио, на котором карандашом была отмечена схема порезов, сделанных на запястье мистера Трелони. Он положил бумагу под лапу мумии кошек. Метки точно совпали.

Однако, когда мы тщательно осмотрели кожу, не обнаружили, однако, в ней ничего странного, кроме прекрасной охраны, мистер Трелони поднял ее со стола. Маргарет бросилась вперед, крича:

"Береги себя, отец! Заботиться! Он может ранить тебя!

- Не сейчас, моя дорогая! - ответил он, направляясь к лестнице. Его лицо упало. "Куда ты идешь?" - определена она избирательным голосованием.

- На кухне, - ответил он. "Огонь уберет все опасности на будущее; даже астральное тело не может материализоваться из пепла!" Он дал нам знак следовать за ним. Маргарет с рыданием отвернулась. Я пошел к ней; но она поманила меня назад и прошептала:

"Нет нет!"

На кухне был уже разложен костер. К этому мистеру Трелони поднес спичку; через несколько секунд растопка вспыхнула, и пламя взметнулось. Когда костер полностью разгорелся, он бросил в него кота тело. Несколько секунд оно охватило темное массовое пламя, и комната наполнилась запахом паленых волос. Потом загорелось и сухое тело. Горючие вещества, используемые при бальзамировании, стали новым топливом, и пламя взревело. Несколько минут яростного пожара; и тогда мы вздохнули свободно. Фамильяра королев Теры больше нет!

Когда мы вернулись в пещеру, мы нашли Маргарет сидящей в темноте. Она выключила свет, и все узкие щели пробивался лишь слабый свет вечернего света. Ее отец быстро подошел к ней и с любовью обнял ее. Она положила ему голову на плечи на минуту и, естественно, успокоилась. Вскоре она позвала меня:

- Малькольм, включи свет! Я выполнил ее приказ и обнаружил, что, хотя она и плакала, глаза ее теперь были плотными. Его отец тоже это видел и обрадовался. Он сказал нам серьезным тоном:

"Теперь нам лучше подготовиться к нашей великой работе. Не годится оставлять что-либо напоследок!" Маргарет, должно быть, догадывалась о том, что грядет, потому что задана упавшим голосом:

"Что ты будешь делать сейчас?" Мистер Трелони, должно быть, тоже заподозрил ее чувства, потому что ответил тихим голосом:

"Развернуть мумию королевы Теры!" Она подошла к нему и умоляюще сказала шепотом:

"Отец, ты не собираешься раздеваться с ней! Все вы, мужчины...! И в сиянии света!"

- Но почему бы и нет, моя дорогая?

"Подумай, отец, женщина! В полном одиночестве! В таком случае! В таком месте! Ой! это жестоко, жестоко!" Она была заметно сильно подавлена. Щеки ее пылали румянцем, а глаза были полны негодующих слез. Отец видел ее страдания; и, сочувствуя, стал ее утешать. я ушел; но он подписал мне остаться. Я понял, что по обыкновению мужчины он хотел в таких случаях и по-мужски хотел переложить на кого-то другую ширину границы с женщиной, находящейся в немдовании. Однако он стал вздыхать сначала к ее разуму:

"Не женщина, дорогая; мумия! Она умерла почти пять тысяч лет назад!

"Какое это имеет значение? Секс - это не вопрос лет! Женщина есть женщина, если бы она умерла пять тысяч веков! И вы ожидаете, что она восстанет из этого долгого сна! Это не может быть реальной смертью, если она захочет подняться из нее! Вы встретите меня, что она оживет, когда столкнется!

"Я сделал, моя дорогая; и я в это верю! Но если не смерть предотвратила ее все эти годы, то что-то необычайно вероятное на самом деле. Опять же, просто подумайте; бальзамировали ее мужчины. В Древнем Египте не было прав женщин и женщин-врачей, дорогая! Кроме того, - продолжал он более свободно, видя, что она принимает его доставку, если не уступает ему, - мы, мужчины, к таким вещам привыкли. Корбек и я развернули сотни мумий; и среди них было столько же женщин, сколько и мужчин. Доктору Винчестеру в своей работе удалось получить дело не только с мужчинами, но и с женщинами, пока обычай не придет его забыть о сексе. Даже Росс Внезапно в своей работе адвокатом... - он замолчал.

- Ты тоже собирался помочь! - сказала она мне с возмущенным взглядом.

я ничего не говорил; Я думал, что лучше всего молчать. Мистер Трелони торопливо продолжал; Я видел, что он был рад прерывания, так как часть его доводов относительно работы адвоката становилась заметно слабой:

"Дитя мое, ты сам будешь с нами. Сделали бы мы что-нибудь, что возникло бы причинить вам боль или оскорбить вас? Приходите сейчас! будь благоразумен! Мы не на вечеринке удовольствия. Все мы серьезные люди, серьезно приступающие к эксперименту, который может раскрыть мудрость настоящего времени и бесконечно расширять человеческое знание; которые могут редактировать умы людей на новые пути размышлений и исследований. Эксперимент, - по мере того, как он продолжался, его голос становился все ниже, - который может быть чреват смертью для каждого из нас - для всех нас! Из того, что было, мы знаем, что нас ждут большие и неизвестные опасности, предметы сегодня никто в доме никогда не увидит конца. Поймите, дитя мое, что мы не легкомысленно водим; но со всей серьезностью глубоко серьезных людей! Кроме того, моя дорогая, какие бы чувства вы ни испытывали по этому поводу, для успеха эксперимента необходимо ее распеленать. Я полагаю, что в любом случае необходимо будет сниматься, чем она снова живёт у человека, а не одухотворимым трупом с астральным телом. Если бы ее предполагаемое намерение осуществилось, и если бы она обрела новую жизнь в своей мумийной оболочке, это могло бы быть обменом гроба на могилу! Она умрет смертью погребенной заживо! Но теперь, когда она добровольно отказалась на время от своей астральной силы, в этом не может быть никаких сомнений".

Лицо Маргарет прояснилось. - Хорошо, отец! сказала она, целуя его. "Но о! это кажется унижением для королев и женщин.

Я уже отошел к лестнице, когда она позвала меня:

"Куда ты идешь?" Я вернулся, взял ее руку и погладил ее, отвечая:

"Я вернусь, когда завершится развертывание!" Она долго смотрела на меня, и слабый намек на улыбку появился на ее лице, когда она сказала:

- Может, тебе тоже лучше остаться! Это может пригодиться вам в вашей адвокатской деятельности!" Она улыбнулась, встретилась со мной взглядом, но в одно мгновение она растворилась. Это лицо стало тяжелым и болезненным. Она сказала дальновидным голосом:

"Отец прав! Это опасное событие; нам нужно, чтобы все серьезно относились к этому. Но все же... нет, именно поэтому вам лучше остаться, Малькольм! Вы можете быть рады, позже, что вы выглядели сегодня вечером!

Мое сердце упало вниз, вниз, в ее словах; но я подумал, что лучше промолчать. Страх уже довольно открыто бродил среди нас!

К этому времени мистер Трелони с помощью мистера Корбека и доктора Винчестера поднял крышку железного саркофага, в котором находилась мумия королевы. Это был большой; но он был не слишком большим. Мумия была и длинной, и широкой, и высокой; и был такого веса, что даже вчетвером удобно было его поднять. Под руководством мистера Трелони мы разложили его на приготовленном для него столе.

Тогда, и только тогда, весь ужас всего происходящего обрушился на меня! Там, в ярком свете, всякая материальная и грязная сторона смерти казалась поразительно реальной. Внешняя обертка, разорванная и ослабевшая от грубого прикосновения, цвет которой либо потемнел от пыли, либо потускнел от признаков, казался помятым, казался от грубого обращения; зазубренные края оберточной ткани выглядят бахромчатыми; картина была неоднородной, лак скололся. Покрытий, очевидно, было много, потому что масса была велика. Но насквозь показала ту скрытую человеческую фигуру, которая, когда она частично скрыта, кажется более ужасной, чем в любое другое время. Перед нами была Смерть, и ничего больше. Вся романтика и ощущения возникают. Двое старших мужчин, энтузиасты, часто проделывавшие такую работу, не смутились; и доктор Винчестер, кажется, держал себя в деловой позе, как чувствовал себя перед операционным столом. Но мне было и грустно, и жалко, и стыдно; кроме того, я был огорчен и встревожен ужасной бледностью Маргарет.

Затем началась работа. Раскатывание мумии кошек но это было предельно больше и бесконечно сложнее, что верит другим. К тому же, кроме вездесущего ощущения смерти и человечности, во всем этом было ощущение чего-то более тонкого. Кошка была забальзамирована более грубым материалом; здесь все, когда внешние покрытия были удалены, было сделано более деликатно. наблюдается, что при бальзамическом обследовании только лучшие смолы и специи. Но было то же самое окружение, та же сопутствующая красная пыль и едкое присутствие битума; раздался тот же звук разрыва, были обнаружены разрывы бинтов. Их было огромное количество, и масса их преобразовывалась, как была велика. По мере того, как мужчины проявляли их, я становился все более и более возбужденным. Сам я в этом не участвовал; Когда я отпрянул, Маргарет с благодарностью посмотрела на меня. Мы сплели руки и крепко держали друга друга. По мере разматывания обертки становились тоньше, и запах был менее битумным, но более резким. Мы все, я думаю, почувствовали его, как будто оно каким-то особенным захватывало или трогало нас. Это, однако, не мешает работе; это продолжалось постоянно. На некоторых внутренних упаковках были символы или изображения. Иногда они были выполнены полностью в бледно-зеленом цвете, иногда во многих цветах; но всегда с преобладанием зеленого цвета. Время от времени мистер Трелони или мистер Корбек указывал на какой-то особый рисунок, чем прежде всего развивается грудная клетка после них, которая продолжала расти до чудовищной высоты.

Наконец мы поняли, что обертывания к концу. Пропорции уже были обнаружены к пропорциям естественного роста явного роста королевы, которая была выше среднего роста. И чем ближе конец, тем росла бледность Маргарет; и ее сердце билось все сильнее и сильнее, пока ее грудь не вздымалась так, что я испугался.

Как отец в тот момент, когда ее сняли последний бинт, он случайно поднял голову и увидел болезненное и тревожное выражение ее бледного лица. Он помолчал и, приняв ее озабоченность по поводу оскорбления скромности, успокаивающе сказал:

"Не тревожься, дорогая! Видеть! нет ничего, чтобы навредить вам. Королева в мантии. Да, и в королевской мантии!

Обертывание охватывает всю совокупность тел. Когда его сняли, пышная белая льняная одежда, покрывающая тело от горла до ног.

И такое белье! Мы все наклонились, чтобы посмотреть на него.

Маргарет перестала заботиться о своем женском интересе к изысканным вещам. остальные из нас рассматривались с рассмотрением; извлечение, конечно, такого материала никогда не было видно нашего века. Оно было таким же самым содержанием, как самый лучший шелк. Но никогда не было пряденого или сотканного шелка, который содержался бы в таких изящных складках, хотя они были стянуты плотной оберткой из мумии и закрепились в твердость с течением тысячелетий.

Вокруг обороны он был изящно вышит чистым золотом с опасными веточками платы; и вокруг ног, точно так же обработанных, была бесконечная линия лотоса разной высоты и со всей тонкой непринужденностью естественного роста.

Поперек тела, но явно не окружающий его, был поясом из драгоценностей. Чудесный пояс, который сиял и светился всеми формами, фазами и красками неба!

Пряжка обнаружила большой золотой камень с обнаруженными очертаниями, яркими и изогнутыми, как будто придавили податливый шар. Он сиял и светился, как будто внутри содержится настоящее солнце; лучи его света, естественно, ударили и осветили все вокруг. По бокам от него стояли два множества лунных камней меньшего размера, чье сияние, кроме великолепия солнечных камней, вероятно, на серебристое сияние лунного света.

А затем по обеим сторонам, сочетая золотыми застежками изящной формы, была линия пылающих драгоценных камней, цвета охвата, прозрачные, сияли. Каждый из этих камней, естественно, содержит живую звезду, которая мерцала в каждой фазе меняющегося света.

Маргарет в экстазе подняла руки. Она наклонилась, чтобы рассмотреть поближе; но внезапно отпрянула и выпрямилась во всей своей массивной высоте. Она, естественно, говорила с убежденностью в абсолютном знании, когда сказала:

- Это не цемент! Он не сохранился для смерти! Это брачная одежда!"

Мистер Трелони наклонился и коснулся льняного халата. Он приподнял складку на шее, и по его быстрому вдохновению я понял, что его что-то удивило. он поднял еще немного; а потом он тоже отступил и занялся, говоря:

"Маргарет права! Это платье не предназначено для ношения мертвецами! Видеть! ее фигура не облачена в него. Это всего лишь возложено на него. Он поднял пояс с драгоценностями и передал его Маргарет. Потом обеими руками он поднял широкое платье и положил его на руки, которые она протянула в естественном порыве. Вещи такой красоты были слишком примечательны, чтобы обращаться с ними как с подозрительной осторожностью.

Мы все замерли в благоговении перед красотой фигуры, которая, если не считать повязку на лице, теперь относится перед нами совершенной. Мистер Трелони наклонился и слегка дрожащими руками поднял льняную ткань, которая была такой же тонкой, как и мантия. Когда он отступил назад и перед ним предстала вся великолепная красота Нехорошо было нам быть там, глядеть непочтительными глазами на такую обнаженную красоту: это было неприлично; это было почти кощунственно! И все же о белом чуде этой прекрасной формы можно было только мечтать. Это было совсем не похоже на смерть; это было похоже на статую, вырезанную из слоновой кости руки Праксителя. Не было ничего от того ужасного сморщивания, которое породило фабрику. Не было морщинистой твердости, которая, по-видимому, является ведущей характеристикой большинства мумий. Не было ссохшегося тела, высохшего в песке, как я прежде видел в музеях. Все поры тела как будто чудесным образом сохранились. Плоть была полной и круглой, как у живого человека; и кожа была гладкой, как атлас. Цвет показался необыкновенным. Вероятно, на слоновую кость, новую слоновую кость; за исключительным случаем, когда правая рука с раздробленным, окровавленным запястьем и отсутствующей кистью пролежала обнаженной в саркофаге столь же прежнего.

С женским порывом; Маргарет набросилась на тело красивое платье, лежавшее у нее на руке. Только лицо тогда было видно. Это поразило даже больше, чем тело, видимо, не мертвым, живыма. Веки были закрыты; но длинные черные курчавые ресницы лежат на щеках. Ноздри, сжатые в серьезной гордости, необходимы, необходимы покой, который, когда он видел в жизни, больше, чем покой смерти. Полные, красные губы, хотя рот не был открыт, заказали тончайшую белую полоску жемчужных зубов внутри. Волосы ее, роскошные и глянцево-черные, как вороново крыло, были уложены на белом лбу, по приходу торчали, как усики, несколько вьющихся прядей. Я был поражен сходством с Маргарет, хотя мой разум был подготовлен к этому цитированию мистером Корбеком заявление ее отца. Эта женщина - я не мог думать о ней как о мумии или трупе - была Маргарет, когда я впервые увидел ее. Сходство усиливалось украшением из драгоценных камней, которые она носила в волосах, "Диском и перьями", использовала же, какие носила и Маргарет. Это тоже была великолепная жемчужина; благородная жемчужина лунного блеска, окруженная резными кусочками лунного камня.

Мистер Трелони был потрясающим своим видом. Он совсем сломался; и когда Маргарет подлетела к нему, крепко обняла и утешила, я услышала, как он прерывисто пробормотал:

- Похоже, ты умер, дитя мое!

Наступило молча продолжительное. Я мог слышать без рева ветра, поднявшегося теперь до бури, и яростного плеска волны далеко внизу. Голос мистера Трелони разрушил чары:

"Позже мы должны дождаться продолжения процесса бальзамирования. Он не похож ни на один из тех, что я знаю. По-видимому, не было никакого разреза для извлечения внутренностей и органов, которые, по-видимому, остались нетронутыми внутри тела. Затем, опять же, в плоти нет влаги; но его место занимают что-то другое, как будто воск или стеарин попали в жилы каким-то образом вызывают процесс. Интересно, возможно ли, чтобы в то время они могли использовать парафин? Возможно, каким-то неизвестным нам образом он попал в вены, где затвердел!"

Маргарет, накинув на тело королевы белую простыню, попросила нас вернуть ее в ее комнату, где мы положили ее на ее кровать. Потом она отослала нас, сказал:

- Оставь ее наедине со мной. Прошло еще много часов, и мне не хотелось бы оставлять ее лежать здесь, всю застывшую в ярком свете. Это может быть невеста, к чему она готовилась - невеста смерти; и, по своим местам, она будет носить красивую одежду.

когда она неожиданно пришла в мою комнату, мертвая королева была одета в платье из тонкого льна с золотым шитьем; и все ее прекрасные драгоценности были на месте. Вокруг были зажжены свечи, а на груди лежали белые цветы.

Взявшись за руки, мы часто стояли, глядя на него. Затем со вздохом Маргарет накрыла ее одну из своих белоснежных простыней. Она отвернулась; и, тихонько притворив дверь комнаты, пошел вместе со своей копытной, которые уже вошли в столовую. Здесь мы все начали говорить о том, что было и что должно было быть.

Время от времени я обнаружил, что кто-то из нас навязывает разговор, как будто мы не уверены в себе. Долгое ожидание начало сказываться на наших нервах. Мне было очевидно, что мистер Трелони страдал в этом странном трансе больше, чем мы подозревали или чем он хотел показать. Правда, его воля и решимость были так же сильны, как и прежде; но чистота возникновения была его несколько ослаблена. Это было действительно естественно, что так и должно было быть. Ни один человек не может пережить четырехдневный период абсолютного отрицания жизни, не ослабев при этом каким-либо образом.

Шли часы, время текло все замедляется и замедляется. Другие мужчины, естественно, бессознательно впали в сонливость. Я задавался вопросом, что в случае мистера Трелони и мистера Корбека, которые уже находятся под гипнотическим запретом королев, тот же сон. У доктора Винчестера были периоды рассеянности, которые с течением времени становились все более продолжительными и частыми.

Что же касается Маргарет, то на нее сильно влияет напряжение, которое ожидается от ожидаемого. Она становилась все бледнее и еще бледнее; пока, наконец, около полуночи, я начал серьезно разговаривать о ней. Я предложил ее пойти со мной в поисках и предложил уложить ее ненадолго на диван. г-н Трелони решил, что эксперимент должен быть проведен ровно в седьмом часу после захода солнца, это должно было быть как можно ближе к трем часам утра, когда должно было быть проведено великое исследование. Даже выделив целый час на последние назначения, у нас назначено еще два часа ожидания, и я честно жду ее в любое время, когда она назовет. Однако она и слышать об этом не хотела. Она нежно поблагодарила меня и при этом улыбнулась мне; но она уверяла меня, что ей не хочется спать и что она вполне способна терпеть. Что только ожидание и волнение дочери ее побледнеть. Я принят волей-неволей; но я выбрал ее говорить о многих вещах в библиотеке большего количества часов; так что, наконец, чтобы помочь ей скоро томить время.

Мы нашли троих мужчин, терпеливо сидящих в тишине. С мужественным мужеством они довольствовались тем, что оставались неподвижными, когда чувствовали, что сделали все, что было в их силах. И так мы ждали.

Пробой двух часов, естественно, всех нас освежил. Какие бы тени ни нависали над нами в горизонтальных часах, горизонтальные, тотчас рассеялись; и мы приступили к его обязательности с готовностью и рвением. Мы проверили на окно, чтобы убедиться, что они закрыты, и приготовили свои респираторы, чтобы надеть их, когда придет время. Мы с самого начала договорились использовать их, потому что не знали, что не возникнет какой-нибудь ядовитый дым из волшебного сундука, когда его откроют. Почему-то никому из нас не приходило в голову, что есть сомнения относительно ее открытия.

Затем под оценкой Маргарет мы перенесли мумию Теры из ее комнаты в ее комнату отца и положили на кушетку. Мы слегка накрыли ее простыню, чтобы, если бы она проснулась, она могла бы сразу выскользнуть из-под нее. Отрубленная рука была помещена на его истинное место на ее груди, под ней Драгоценность Семи Звезд, которую мистер Трелони достал из большого сейфа. обнаружил, что он вспыхнул и запылал, когда он поставил его на место.

Это было странное зрелище и странный опыт. Группа серьезных молчаливых мужчин носила белую неподвижную фигуру, которая выглядела как рост из слоновой кости, когда от нашего движения простыня упала назад, скрыта от зажженных свечей и белых цветов. Мы положили его на кушетку в другой комнате, где большое сияние стандартной лампы саркофага, установленного случайной комбинацией, готовой к последнему эксперименту, крупному эксперименту, ставшему следствием исследований, проведенных в ходе всей жизни этих двух путешествовавших людей. наук Опять же, поразительное сходство между Маргарет и мумией, усиленное ее необычайной бледностью, усиление странности всего здорового. Когда все было наконец улажено, прошло три четверти часа, потому что мы были обдуманы во всех наших делах. Маргарет поманила меня, и я пошел с ней за Сильвио. Он пришел к ней мурлыка. Она взяла его и передала мне; а затем сделал то, что меня тронуло до странности и остро осознало всю безнадежность предприятия, на которое мы затеяли. Одна за другой осторожно задула свечи и поставила их на другие зимние места. она сказала мне:

"С ними покончено. Что бы ни случилось - жизнь или смерть, теперь в их употреблении не будет смысла". Потом, взяв Сильвио на руки и прижав его к своей груди, где он громко мурлыкал, мы вернулись в комнату. Я осторожно закрыл за собой дверь, чувствуя при этом странный трепет, почти завершение. Теперь уже не было пути назад. Затем мы надели респираторы и заняли свои места, как и было условлено. Я должен был поставить у дверей, чтобы включить или выключить электрическое освещение, как при мистере Трелони. Доктор Винчестер должен быть за кушеткой, чтобы он не оказался между мумией и саркофагом; он должен был внимательно следить за тем, что случилось с королевой. Маргарет должна была быть рядом с ним; она держала Сильвио наготове, чтобы положить его на кушетку или рядом с ней, когда она сочтет нужным. Мистер Трелони и мистер Корбек должны были зажечь лампы. Когда часы были близки к часу, они стояли наготове со своими перекладинами.

Бой серебряного колокола часов, символ, поразил наши сердца роковым звоном. Один! Два! Три!

Перед частым ударом фитили ламп заедали, и я выключил выключив свет. В полумраке бьющихся ламп и после яркого отблеска плотности света комната и все, что в ней было принято, приняли причудливые очертания, и все, очевидно, в одно мгновение изменилось. Мы ждали с бьющимся сердцем. Я знаю, что я слышал, и мне кажется, что я слышу пульсацию других.

Секунды, горизонты, летели со свинцовыми крыльями. Словно весь мир остановился. Фигуры остальных смутно выделялись, только белое платье Маргарет отчетливо виднелось во мраке. Толстые респираторы, которые мы все носили, добавляли странного типа. В слабом свете лампы виднелись квадратная челюсть и сильный рот мистера Трелони, а также смуглое, выбритое лицо мистера Корбека. Их глаза, естественно, сверкали на свету. На другом конце комнаты глаза доктора Винчестера мерцали, как звезды, а глаза Маргарет сияли, как черное солнце. Глаза Сильвио были похожи на изумрудам.

Чтоб лампы никогда не горели!

Всего через несколько секунд они вспыхнули. Медленный, ровный свет, становящийся все ярче и меняющий цвет от голубого до кристально белого. Так они просто провели пару минут без сдачи в сундуке; пока, наконец, не стало появляться на всем его тонком свечении. Это росло и росло, пока не стало сверкающим драгоценным камню, а затем возникло живому Существованию, сущностию жизни, которая была светом. Мы ждали и ждали, наши сердца, отправлены, отправлены.

Внезапно раздался звук, похожий на тихий приглушенный взрыв, и крышка приподнялась на ровной поверхности на несколько дюймов; Теперь уже нельзя было ни в чем ошибаться, потому что вся комната была полна яркого света. Потом крышка, держась крепко с одной стороны, поднималась с медленной стороны, как бы поддаваясь какому-то давлению равновесия. Сундук все еще продолжался светиться; из него начал воровать слабый зеленоватый дым. Я не чувствовал себя полностью из-за респиратора; но даже при этом я ощущал странный резкий запах. Потом этот дым стал сгущаться и расползаться всеми более плотными клубами, пока вся комната не стала темнеть. У меня возникло острое желание броситься к Маргарет, которую я видел, как дым, все еще стоящей прямо за диваном. Затем, взглянув, я увидел, что доктор Винчестер использует. Он не был без сознания; потому что он махал рукой назад и вперед, как бы запрещал кому-либо приближаться к нему. В это время фигуры мистера Трелони и мистера Корбека становились неясными в дыму, клубящемся вокруг них густыми волнистыми облаками. В конце концов, я совсем потерял их из виду. Сундук все еще продолжался светиться; но лампы начали тускнеть. Я подумал, что их свет поглощается густым черным дымом; но вскоре я увидел, что они один за другим сгорают. Должно быть, они быстро сгорели, чтобы уменьшить такое яростное и яркое пламя.

Я ждал и ждал, каждую минуту ожидая ожидаемого возможного света; но никто не пришел. Я все еще ждал с мучительной чувствительностью смотрел на катящиеся клубы дыма, все еще вырывавшиеся из пылающего гроба, в то время как лампы опускались и гасли одна за другой.

Наконец загорелась только одна лампа, и она была тускло-голубой и мерцала. Единственный случайный свет в комнате исходил от светящегося гроба. Я не сводил глаз с Маргарет; это было для нее теперь, что все потери были востребованы. Я мог видеть только ее белое платье за все еще белой фигурой в саване на диване. Сильвио был задержан; жалобное мяуканье было замечено в его комнате. Черный туман становился все глубже и гуще, и его едкость начинала атаковать мои ноздри так же, как и глаза. Теперь объем дыма, выходящего из сундука, как будто уменьшился, сам дым стал менее плотным. Через комнату я увидел, как что-то белое шевельнулось там, где стояла кушетка. Было несколько движений. я мог только уловить быстрый отблеск белого увидеть плотный дым в угасающем свете; на данный момент свечение сундука начало быстро утихать. Я все еще мог слышать Сильвио, но его мяуканье доносилось из частоты; через мгновение я почувствовал, как он жалобно припал к моей ноге.

Затем последняя искра света исчезла, и я смог разглядеть слабую белую полосу вокруг оконных жалюзи. я понял, что пришло время говорить; поэтому я стянул респиратор и крикнул:

- Мне включить свет? Ответа не было; поэтому, прежде чем густой дым задушил меня, я снова позвал, но уже громче:

"Г-н. Трелони, включает свет? Он не ответил; но с другой стороны комнаты я услышал голос Маргарет, звучащий так сладко и ясно, как колокольчик:

- Да, Малькольм! Я повернул кран, и лампы погасли. Но они были лишь тусклыми точками света, возникшими из-за этого мутного шара дыма. В этой плотной атмосфере было мало возможностей для освещения. Я сбежал к Маргарет, ведомый ее белым платьем, схватил ее и взял за руку. Она заметила сообщение и сразу сказала:

"Я в порядке."

"Слава Богу!" Я сказал. "Как остальные? Быстро, давайте откроем все окна и избавимся от этого дыма!" К моему удивлению, она ответила случайно:

"С ними все будет в порядке. Они неприемлемы никакого вреда". Я не стал спрашивать, как и на каком основании у него сложилось такое мнение, а откинул нижние створы всех окон, а верхние опустил. Тогда я распахнул дверь.

Через несколько секунд из окон повалил густой черный дым. Когда огни начали набирать силу, я смог увидеть. Все мужчины были побеждены. Возле кушетки доктор Винчестер лежит на спине, как будто он осел и перевернулся; а с другой стороны саркофага, где они стояли, занимали мистер Трелони мистер и Корбек. Я с облегчением увидел, что, хотя они и были без сознания, все трое тяжело дышали, казалось, в ступоре. Маргарет все еще стояла за диваном. Она казалась частично ошеломленной; но с резким мгновением очевидно, что она все больше владеет собой. Она шагнула вперед и помогла мне поднять ее отец и поднять его к окну. Вместе мы расставили так же и остальные, и она слетела в столовую и вернулась с графином коньяка. Это мы приступили к администрированию их всех по очереди. Через несколько минут после того, как мы открыли окно, все трое с трудом пришли в сознание. В это время все мои мысли были сосредоточены на их восстановлении; но теперь, когда это напряжение было снято, я оглядел, чтобы увидеть комнату, каков был результат эксперимента. Густой дым почти рассеялся; но комната была еще туманна и полна странного едкого едкого запаха.

Большой саркофаг остался таким же, как прежде. Сундук был открыт, и в нем, по обвинению в делении или барьерах, выкованных из его собственного вещества, содержится россыпь черного пепла. На всех, на саркофаге, сундуке и, собственно, на всем, что находилось в пределах территории, принадлежащей какой-то черной налетжирной копоти. Я подошла к дивану. Белая простыня все еще лежит на его частях; но она была откинута назад, как может быть, когда кто-то получил с получением.

Но королевы Теры не было видно! Я взял Маргарет за руку и повел ее к себе. Она неохотно оставила отца, к которой прислуживала, но пришла достаточно послушно. Я прошептал ей, держа ее за руку:

"Что стало с королевой? Скажи-ка! Вы были рядом и должны были видеть, если что-то случилось! Она ответила мне очень тихо:

"Не было ничего, что я мог видеть. Пока дым не стал слишком густым, я не сводил глаз с дивана, но изменений не было. Потом, когда все стало так темно, что я ничего не мог видеть, мне показалось, что я услышал движение рядом со мной. Это мог быть доктор Винчестер, который сдался; но я не могу быть уверен. Я подумал, что это могло быть королевой, и уложил беднягу Сильвио. я не видел, что с ним стало; но я услышала его мяуканье у двери. Надеюсь, он не обижается на меня!" Словно в ответ, Сильвио бежал в комнату и приподнялся над ее платьем, дергая его, как бы требоваля, чтобы его сняли. Она наклонилась, взяла его и начала гладить и утешать.

Я подошел и внимательно посмотрел на диван и все вокруг него. Когда г-н Трелони и г-н Корбек достаточно поправились, что они сделали быстро, хотя доктору Винчестеру принадлежало больше времени, чтобы собраться в себя, мыили это заново. Но все, что мы смогли найти, это что-то похожее на гряды неосязаемой пыли, от которой исходил странный мертвый запах. На кушетке лежит драгоценный камень в виде диска и перьев, которые королева носила в волосах, и Звездный драгоценный камень, на которые были слова, повелевающие богам.

Кроме этого, мы так и не получили ни малейшего представления о том, что произошло. Было только однократно, что разрешило идею о восстановлении мумии. В саркофаге в заражении, куда мы поместили мумию кошек, было немного пятнышко такой же пыли.

* * * *

Осенью мы с Маргарет поженились. По этому случаю она надела мантию мумии и пояса, а также драгоценность, которую королева Тера носила в волосах. На ее груди, оправленной в золотое кольцо, похоже на искривленный стебель лотоса, она носила странный Драгоценный камень Семи Звезд, который содержит слова, чтобы повелевать Богу всех миров. На свадьбе на него падал солнечный свет, струившийся через окно алтаря, и он, естественно, светился, как живое существо.

Высеченные слова могли быть эффективными; посвящение Маргарет держится за них, и нет другой жизни во всем мире более счастливой, чем моя обрести.

Мы часто думаем о великой королеве и свободно говорим о ней. Однажды, когда я сказал со вздохом, что мне жаль, что она не могла очнуться для новой жизни в новом мире, моя жена, взяв обе руки в свои и глядя мне в глаза темным красноречивым мечтательным взглядом, иногда который приходит в себя, ласково

"Не горюй по ней! Кто знает, может быть, она нашла искомую радость? Любовь и терпение - вот все, что создает счастье в этом мире; или в прошлом или будущем; живых или мертвых. Ей приснился ее сын; и это все, о любой чем из нас может просить!"

ТАЙНА МОРЯ

ближе тайну моря,

собирают секреты, которые сочетаются,

Соберите в этих странностях три:

Золотая луна на приливе;

Ламмас наводняет, чтобы заклинание выжидало;

И смерть его невесты.

- гэльский стих

ГЛАВА I

ЯСНОВИДЕНИЕ

Я только что прибыл в залив Круден со своим ежегодным визитом и после позднего завтрака сидел на высокой стене, которая была продолжением откоса моста через реку Круден. Напротив меня, через дорогу и стоящую под единственной в этом месте кучей деревьев, стояла высокая, худая старуха, которая все смотрела на меня. Пока я сидел, прошла небольшая группа, состоящая из мужчин и двух женщин. Я наблюдал, что мои глаза следят за ними, потому что после того, как они прошли мимо меня, мне встретились, что две женщины шли вместе, а один мужчина впереди нес на плече маленькую коробочную черную - гроб. Я вздрогнул, как я думал, но спустя мгновение я увидел всех троих в ряду, как они были. Старуха теперь смотрела на меня горящими глазами. Она перешла дорогу и сказала мне без предисловия:

"Что же вы тогда увидели, что у вас такой благоговейный вид?"

Мне не говорят, поэтому я не ответил. Очень большие глаза смотрели на меня, как будто просматривая меня насквозь. Я так думаю! Даже я не видел того, что видел он".

"ЧАС что ты имеешь в виду? - определил я.

Она ответила двусмысленно: "Подождите! Вы, может быть, узнаете завтра до этого часа!

Я запросил ответ, и я попросил ее сказать больше; но она не хотела. Она отошла от большого величавым движением, которое, допустимо, имеет значение ее большой изможденной формы.

После обеда, пока я сидел перед гостиницей, в деревне поднялось большое волнение; много бегающих туда-сюда мужчин и женщин с грустными лицами. Расспросил их, я заметил, что в маленькой гавани внизу утонул ребенок. В этот момент мимо пробежали с дикими взглядами женщина и мужчина, те самые, что днем раньше проходили по мосту. Один из прохожих с сожалением о рассмотрении дела им вслед и сказал:

"Пуир души. Печально им возвращаться домой ночью.

"Кто они?" Я посоветовал. Мужчина благоговейно снял шапку и ответил:

"Отец и мать утонувшего ребенка!" Пока он говорил, я оглянулся, как будто меня кто-то звал.

Там стояла изможденная женщина с торжествующим выражением лица.

* * * *

Изогнутый берег залива Круден в Абердиншире окружен пустошью песчаных холмов, в дуплах которых водоросли, мох и дикие фиалки вместе с красивой "парнасской травой" густой зеленой растительностью. Обычно холмы скреплены согнутой травой и вечно колеблются, когда ветер уносит мелкий песок туда и сюда. Все позади зелено, от лугов, заражающих южную окраину залива, до вздымающихся нагорий, простирающихся все дальше и дальше вдаль, до голубого тумана. Горы в Бремаре видят своего рода преграду. В центре залива самая высокая точка земли, которая с распространением к морю, выглядит как миниатюрный холм, известный как Ястребиный Лап; с этого момента и далее до крайнего юга земля поднимается вверх с уклоном вниз.

Грубые пески широкие и твердые, а море распространяется на значительное количество. При шторме с ветром на берегу вся бухта представляет собой массу прыгающих волн и вздымающейся воды, которая ежеминутно уничтожает грозовые сети, раскинувшиеся там и сям вдоль берегов. Немало судов, которые были потеряны для оценки расстилающихся песках, и, возможно, именно рев мелководья и ужас, который они внушали, отправили экипажи в комнату духа, тела из них, которые позже прибыли на берег. дальше, к церковному двору на холме.

Если Круден-Бей фигурально понимает как рот, с песчаными холмами вместо мягкой неба и зеленым ястребиным клешнем за языком, то скалы, работающие на конечностях, суть его зубов. К северу скалы из красного гранита возвышаются зубчатыми и разбитыми. К югу, в полутора милях по прямой, природа, кажется, проявила свои самые дикие силы. Уиннифолд, особенно здесь, встречаются многие большие костные особенности костёла Абердина. Красный сиенит севера реки с черным гнейсом юга. Этот союз, должно быть, был диким; есть потрясения, которые должны быть потрясениями земли до самого центра. То здесь, то там массивная масса того или иного вида породы выбрасываются вверх во всевозможных формах, иногда слитых или спрессованных вместе, так что невозможно точно сказать, где кончается гнейс или начинается сиенит; но, вообще говоря, здесь неправильная линия выбора. Эта линия проходит морскую войну ds на восток, и его сила проявляется в его покрытии. На полмили и более скалы возвышаются над морем поодиночке или разрозненными массами, оканчивающимися опасным скоплением, раскрываются как "Скарес" и охватывают в течение столетий полный ущерб от крушения и бедствий. Если бы море удержало своих мертвецов там, где они падали, дно вокруг Скариса побелело бы от их костей, и из нагромождения обломков могли бы выстроиться новые острова. Временами здесь можно увидеть океан в самом яростном настроении; именно тогда, когда буря надвигается с юго-востока, море трещит среди скалистых скал и выбрасывает свои пены на сушу. Скалы, которые в более спокойное время поднимаются темными из соленых глубин, на мгновение из виду в возникновении натиске волны. Чайки, которые обычно их белили, теперь порхают вокруг с криком, и звук их крика переходит на ветру почти постоянной нотой, одиночные крики сливаются в многократный гул моря и воздуха.

Деревня, приютившаяся рядом с устьем реки Круден на северной стороне залива, достаточно проста; несколько рядов рыбацких домиков, две-три большие сушильни, выложенные красной черепицей, прижались к куче песка за рыбацкими домами. В остальном это место таким, каким оно было, когда я увидел его: небольшую смотровую площадку с высоким водохранилищем на северном утесе, несколько разбросанных ферм по растительному проспекту, одну маленькую гостиницу на западном берегу реки Круден с бахрома ив, защищающую его затонувший сад , который всегда был полон фруктов и цветов.

От самой южной части сплава Круден до деревни Уиннифолд всего несколько сотен ярдов; сверхкрутой подъем по поверхности скалы; а отсюда ровный путь, у частично герметичный крохотный ручеек. Слева от этой тропы, ведущей к Уиннифолду, земля резко поднимается вверх, а затем снова падает со всех сторон. , образуя своего рода широкий миниатюрный холм около восемнадцати или двадцати акров. Его южная сторона отвесна, черная скала погружается в воду маленькой бухты Уиннифолд, в центре которой находится живописный каменный остров, круто изменяющийся к воде с северной стороны, как и все остальные гнейс и гранит в этой части. Но к востоку и к северу есть отверстия или отверстия неправильной формы, так что самые дальние точки мыса натянуты, как пальцы. На их оконечности выделяют рифы из затонувших скал, падающих на глубокую воду, о которых можно заподозрить только в плохую погоду, когда течение внизу поднимает водовороты или клубящиеся массы пены. Эти маленькие в основном изогнутые бухты зарастают зеленью, где падающая или дрейфующая пыль скрыли крайнюю сторону скалы и дали точку опоры водорослям и клеверу. Когда-то здесь были или другие большие пещеры, ныне обрушившиеся, либо заиленные песком, либо стертые землей, либо подвергшиеся возгоранию водами во время либо затяжных дождей. В одной из этих бухт, Брод-Хейвен, принадлежащей прямо к Скаресу стоит, изолированный каменный столб, выделенный "Пуир-мон", в основании которого время и непогода проделали дыру, через которую можно пройти всухую.

Сквозь большую скалу, сбегающих к морю со стороны и всех сторон этой бухт, естественные проходы с прямыми краями, как будто нарочно прорезанные для приема булыжников, принадлежащих рыбакам Уиннифолда.

Когда я впервые увидел это место, я влюбился в него. Если бы было возможно, я провел бы лето там, в собственном доме, но отсутствие жилья не переносится мне Имеет такую возможность. Так что я попал в маленьком отеле Kilmarnock Arms.

На следующий год я приехал снова, и на следующий, и на следующий. А потом я устроил Я решил подраться в Уиннифолде и построить для себя дом с видом на Скары. Детали этого заставляли меня постоянно ходить в Уиннифолд, и мой будущий дом всегда был в моих мыслях.

До сих пор моя жизнь была беспрецедентной. В компании я был хоть и тайно честнолюбив, но скучен в отношении протокола. В колледже мне было лучше, потому что мое крупное телосложение и спортивные способности давали мне высокие оценки, в которых я должен был повысить свою природную застенчивость. Когда мне было около двадцати восьми лет, я являлся признанным барристером, совершенно не разбираясь в юридической практике и лишь немногим меньше в теории, и с комиссией в Собственности Дьявола - непочтительное название, ограниченное постоянными дворами волонтеров. . У меня было немного родственников, но солидное, хотя и не большое состояние; а я объездил весь мир, дилетантская мода.

ГЛАВА II

ГОРМАЛА

Все т В ту ночь я подумал о мертвом ребенке и о странном видении, которое явилось мне. Спать или бодрствовать было все равно; мой разум не мог оставить родителей в процессе в воображении или их растерянное выражение лица в реальности. К ним примешивалась большеглазая, орлиная, худая старуха, которая так интересовалась этим делом и моей частью его. Он почти знал всех на много миль вокруг. Он сказал мне, что она здесь чужая. Затем он добавил:

- Не могу привести, что взял ее сюда. За последнее время она два или три раза приезжала из Питерхеда; но ей, кажется, вообще нечего делать. Ей нечего продавать, и она ничего не покупает. Она не путешественница, и не попрошайка, и не воровка, и никакая не работница. Она все равно странная на вид. Мне кажется по ее речи, что она с запада; вероятности, с каких-то отдаленных островов. По тому, как она говорит, я могу сказать, что у вас есть гэльский".

Позже в тот же день, когда я гулял по берегу возле Ястреба, она подошла, чтобы поговорить со мной. Берег был довольно пустынным, потому что в эти дни редко можно было увидеть кого-нибудь на пляже, кроме тех случаев, когда рыбаки ловили лосося во время отлива. Я шел к Уиннифолду, когда она молча подошла ко мне сзади. Она, должно быть, привет среди изогнутой травы песчаных холмов, потому что, если бы она была где-нибудь в поле зрения, я должен был бы видеть ее на этом пустынном берегу. Очевидно, она была очень властной встречей; она час тот же обратилась ко мне таким тоном и манерой, что я прекрасна в чем-то низшим и в чем-то виноватым:

- Зачем ты не сказал мне, что видел вчера?

Инстинктивно я ответил:

"Я не знаю, почему. Возможно, потому, что это кажется таким смешным". Его суровые признаки застыли в презрении, когда она ответила:

"Неужели Смерть и Гибель так восхитительны, что доставляют вам удовольствие до тишины?" Я как-то цветок, что это уже черещур, и хотел было дать резкий ответ, как вдруг мне поразила замечательную вещь, которую она уже потеряла. Исполненный удивления, я тут же выбрал ее:

- Откуда ты знаешь? Я никому не говорил.

Я случайно, потому что почувствовал себя в море; здесь была какая-то тайна, которую я не мог понять. след, она читала мои мысли, как открытую книгу, потому что продолжала смотреть на меня, пока говорила, испытующе и со странной походкой.

"Э! приятель, разве ты не знаешь, что у тебя есть тот, кто может видеть? Разве вы не понимаете, что у вас есть те, кто может говорить? Это тот, у кого есть дар второго взгляда, не понимает этого. Да ведь твое лицо, когда ты увидел знак Судьбы, вероятно, было на печатной книге, а не на моем.

"Вы хотите сказать мне, - уточнил я, - что можете сказать, что я видел, просто взглянул на мое лицо?"

"На! на! парень. Не все это, хотя я и Провидец; но я знал, что ты видел Дум! Это не так уж и важно, что должна быть какая-то ошибка. Ведь Смерть всего одна, как бы мы ни убили!" После пау Подумав, я выбрал ее:

"Если у тебя есть сила второго взгляда, почему ты сам не видел видения или чего бы то ни было?"

"Э! малыш, - ответила она, качая голова, - мало ли ты знаешь о кознях Судьбы! Узнай же тогда, что Голос говорит только тогда, когда он встречается в избранных уши, и Видение приходит только к избранным. Никто не может желать слышать или видеть удовольствие".

- Тогда, - сказал я, и я счастливица, что в моем тоне была мера торжества, - если никого, кроме избранных, дано знать, то почему вы, которые, по-видимому, не были избраны в этом случае, в последующем случае все равно знает? Она ответила с оттенком нетерпения:

"Знайте, что вы, юный сэр, что даже смертные Среди множества видят, если за ними есть, знание и опыт, чтобы вести их правильно. Как же, думаю, вы, некоторые могут многое увидеть и многое узнать во время шайки; в то время как другие слепы, как слякоть, в конце пути, как и до него?

- Тогда, может быть, вы расскажете мне, сколько вы видели и как вы это видели?

"Ах! тем, кто видел Гибель, нужно лишь небольшое руководство к своим вещам. слишком часто я видел ковчег смерти, часовую свечу и глухую яму, чтобы не знать, когда их увидят. На, на! приятель, то, что я понял, ты увидел не благодаря Дару, только благодаря тому, что я обладал собственными силами. Я не знал ни грамма того, что вы видели. Не было ли это из гарниров мертвых; но я знал, что это была смерть.

"Тогда, - задан я вопрос, - второе заключение - дело заражения?"

"Шанс! шанс!" повторила она с презрением. "На! молодой сэр; когда Голос заговорил, нет больше шансов, что ночь последует за ним. день".

"Вы ошибаетесь, - сказал я, чувствуя себя превосходным теперь, когда поймал ее на получение, - я ни на мгновение не был в виду, что Рок - чем бы он ни был - не является истинным Предтечей. Я имел в виду, что это, по-видимому, дело выявления, в чье ухо говорит Голос - чем бы он ни был; когда это происходило, чтобы это звучало в чьем-то ухе". Она снова ответила с презрением:

"На, на! нет никаких шансов на гибель. Те, кто посылают Голос и Зрение, хорошо знают, кому это посылается и зачем. Неужели вы не понимаете, что все это происходит не для детских развлечений? Когда Голос говорит, за ним в основном следы слезы, горе и причитания! Не! и это не единичное выделение, которое стоит на своих дорожках, удаленное и изолированное от всех остальных. Воистину, это лишь часть великой схемы вещей; и будьте уверены, что тот, кто избран видеть или слышать, выбрал хорошо, и должен иметь свою пару в том, что случилось, до самого конца".

"Должен ли я принять это, - сказал я, - что ясновидение - это всего лишь небольшая часть какой-то великой цели, которая должна быть достигнута с помощью многих средств; и что тот, кто видит Видение или слышит Голос, есть не что иное, как слепой бессознательный инструмент Судьбы?"

"Да! парень. Мы хотим, чтобы Судьбы знали об их желании и их действиях, и не нуждались в мыслях или мыслях о помощи какого-либо человека - слепого или зрячего, здравомыслящего или глупого, ошибочного или бессознательного".

На протяжении всего ее выступления меня поражало использование старухой слова "судьба", особенно когда она использовала его во множественном числе. Было очевидно, что хотя бы она могла быть христианкой - а на Западе они, как правило, набожно соблюдают обязанности своего вероучения, - ее вера в этом отношении относится к какому-то исследователю языческой мифологии. Я хотел бы расспросить ее по этому поводу ; но я боялся сомкнуть ее губы против меня. Вместо этого я определил ее:

"Расскажи мне, если ты не против, о каком-нибудь случае, когда ты сам был знаком с Ясновидением?"

"Не хвастаться и не хвалиться тем, кому дано увидеть дело руки Судьбы. Но поскольку ты сам Провидец и хочешь, тогда я могу говорить. Я видел, как беспричинно рябило море в том месте Верра, где позже должна была приплыть лодка, я слышал на одинокой вересковой пустоши стук гробовщика, когда мимо меня проходил тот, кто скоро должен был уйти. Я видел, как ковчег смерти обвился вокруг призрака утонувшего, во снах, которые я сплю и просыпаюсь. Я слышал, как наступает гибель Спайков, и я видел Плакальщиков на шедшей стае. Да, и другими способами я видел и слышал Пришествие Судьбы.

- Но все ли видения и слухи сбылись? Я посоветовал. "Бывало ли такое, что вы слышали странные звуки или известные странные образы, но ничего из этого не вышло? Я понимаю, что вы не всегда знаете, с кем что-то случилось; а только то, что смерть идет к кому-нибудь!" Она не рассердилась на мой вопрос и сразу же ответила:

"На дуот! но бывают случаи, когда увиденное или услышанное не имеет явного следствия. Но подумайте, юный сэр, сколько денег, которые все еще ждут, лежат в морских глубинах; как деньги лежат на склонах холмов или упали в места, где их кости белеют, растрескавшись. Нет! того, до скольких Смерть пришла таким образом, что люди думают, что это дело природы, когда ее поспешно исходит от рук человека, не сообщалось". На этот вопрос было трудно ответить, поэтому я изменил или, скорее, изменил тему.

"Сколько времени прошло, чем прежде предупреждение сбудется?"

"Вы знаете, что вы, но вчера вы видели, как Смерть может неуклонно следовать за Гибелью; но быть временами, да чаще всего так оно и есть, когда случаются дни или недели, прежде чем гибель исполняется".

- Это так? Я спросил: "Когда вы знаете человека, в отношении которого говорится о Роке". Она обоснована с уверенностью, в которой каким-то образом скрывалась убежденность.

"Несмотря на это! Я знаю того, кто сейчас ходит по воздуху, гордится своей жизненной необходимостью. Но о немецом уничтожении о Роке. Я видел, как он с абсолютной верой основывался на камнях, и вода стекала с его волосами. И снова я услышала. мельчайшие звоночки, когда он шел мимо меня по дороге, где на десятки миллионов не слышно звонка.

Это действительно был случай, когда можно было проверить второе зрение; поэтому мне пришлось столкнуться с тем, что произошло странное отвращение:

"Можно ли это найти? Разве это не было бы великолепным случаем, чтобы сделать его известным; так что, если бы смерть наступила, это действительно доказано наличием таких вещей, как ясновидение". Мое предложение не было хорошо воспринято. Она ответила с медленным презрением:

"Больше всего! Дут! Что там, что решает быть в Doom? Узнай и ты, юный сэр, что рок и все, что с ним связано, не предназначено для торговли с темами, кто заботится только о любопытстве и публичности. "Голос и Видение Провидца" не для прекрасных дам и праздничных джентльменов, которые проводят время в игршечных притворствах!

Я сразу спустился.

"Простите!" Я сказал: "Я говорил, не думая. Я не должен был так говорить - тебе, в будущем случае. Она приняла мои извинения с каким-то царственным наклонением; ночас тот после того, как она сама сказала, что она была лишь всего лишь женщиной!

"Я скажу вам; так что в свое время вы не можете иметь doot yersel'. Для вас Являются Провидцами, и поскольку Имеющие силу дали вам Дар, таким, как я, не мешает их деяниям. Знайте же и хорошо помните, как Гормала МакНил сказал вам, что Локлейн Маклеод с Внешних островов был назначен; хотя Голос еще не прозвучал в его ушах, а только в моих. Но вы увидите время...

Она внезапно вызвалась, как будто ее осенила какая-то мысль, и впоследствии потребовалась:

"Когда я увидел его лежащим ничком на скалах, кто-то склонился над ним, и я не понял в ночи, что это было, хотя лунный свет был вокруг него. Мы увидим! Мы увидим!"

Не говоря больше ни слова, она повернулась и ушла от меня. Она не слушала моего зова после нее; но большими шагами прошел по берегу и затерялся среди песчаных холмов.

ГЛАВА III

ДРЕВНЯЯ РУНА

На следующий день я поехал на велосипеде в Питерхед и прогулялся по пирсу. Был ясный ясный день, дул свежий северный ветер. Рыбацкие лодки были готовы к отплытию. т поворот прилива; и когда я подошел, из них начал проходить через устье гавани. Их движение было прекрасно видно; сначала медленно, затем все быстрее, по мере того, как поднимались паруса, пока, наконец, они не прошли через узкий проход со шпигатами внизу, выпрямляясь, покачиваясь под ветром в море. Время от времени запоздалый шофёр торопился успеть на свою лодку, чем прежде она отчалит от причала.

Восточный пирс Петерхеда охраняет массивная стена из гранита, построенная в нескольких ступенях или ярусах, которая разбивает шторма. Когда бушует северная буря, это дикое место; волны набегают на него сплошными зелеными стенами, увенчанными гористыми массами пены и брызг. Но сейчас, когда палило июльское солнце, это был наблюдательный пункт, с которого можно было видеть всю гавань и море. Я взобрался наверх, сел на вершину, посмотрел с увлечением и лениво курил в тихом наслаждении. Вскоре я заметил, что кто-то очень похож на Гормалу спешит обсудить пирса и время от времени приедет за одним из причальных столбов. Я ничего не сказал, но продолжал наблюдать за ней, так как предположил, что она занята своей обычной игрой в наблюдении за кем-то.

Вскоре мимо неторопливо шагнул высокий мужчина, и по наблюдаемому движению женщины я мог видеть, что он был потерян ее наблюдением. Он подошел к такому случаю, где я сидел, и был убит там с спокойным темм беззаботным терпением, которое ich является характеристикой рыбака.

Это был симпатичный парень с более шестиногими ногами, со спутанной массой густых рыжевато-желтых волос и вьющейся густой бородой. У него были блестящие, дальновидные золотисто-карие глаза и массивные, тонко очерченные черты лица. Его штаны из пилотной ткани, сплошь усыпанные серебристой селедочной чешуей, были заправлены в высокие сапоги. Он был одет в тяжелую синюю куртку и шапку из кожи хорька. Я думал об упадке сельди из-за действий траулеров в водах, и подумал, что это будет хорошая возможность узнать жителей. Вскоре я подошел и присоединился к этому сыну викингов. Он дал это, и это было восприимчиво, бескомпромиссно против траулеров и неожиданно, которые возвращаются им делать свою гнусную работу. Он говорил каким-то старомодным библейским языком, умершим и лишенным эпитетов, но полным подходящих иллюстраций. Когда он указал, что некоторые рыболовные угодья, ранее приносившие рыбакам наибольшую прибыль, теперь совершенно бесполезны, он закончил свой аргумент:

- И, конечно же, добрый хозяин, это стоит лучина. почву, вы выращиваете, и когда вы подготовите свою землю и удобрите ее, вы сеете семена, вспахиваете гребни и покрываете все это от ветра и опустошительной бури. Если, когда зеленая кукуруза взойдёт на воздух, вы возьмете свою борону и протащите её по яровым семенам, где же тогда было обещано ваше золотое изъятие?"

На мгновение или две красоты его голоса, глубокая, его звучная, серьезность тона и великолепная, чистота этого человека увели меня от сцены. судя по всему, я просмотрел его насквозь и нашел, что он полностью стоит золота. Возможно, это была образ его собственной речи и цвет его глаз, волос и шапки, но на мгновение он показался мне маленькой фигуркой. проецируется на фоне холмистой возвышенности, одетой в спелое зерно. Вокруг его ног были собраны складки больших белых простыней, края которых растворялись в водопаде. Через мгновение изображение исчезло, и он предстал передо мной во весь свой рост.

Я чуть не задохнулся, потому что сразу за ним, куда она безмолвно подошла, стояла Гормала, глядя не на рыбака, а на мои глаза, в прямом попадании горело какое-то зловещее рвение. Она смотрела прямо мне в глаза; Я понял это, когда поймал ее взгляд.

Рыбак продолжал говорить. Я, однако, не слышал, что он говорил, потому что опять какая-то таинственная перемена произошла в нашем окружении. синее море таило в себе тайну ночной тьмы; полуденное солнце утратило свою огненную силу и сияло бледно-желтым великолепием полной луны. Вокруг меня, спереди и по обе стороны, была пустая трата воды; самый воздух и земля казались пропитанными движущейся водой, и звук падающей воды стоял у меня в ушах. И снова золотой рыбак на мгновение предстал передо мной, не как движущаяся точка, а в полном росте, теперь он компенсирует ничком; вялый и безжизненный, с восковыми холодными щеками, в красноречивом бездействии смерти. Белая простыня - теперь я мог видеть, что это был саван - была вокруг него до самого сердца. Я, кажется, почувствовал, как глаза Гормалы прожигают мой мозг, пока я смотрел. Внезапно все, естественно, вернулось в свои пропорции, и я спокойно проверил разглагольствования викинга.

Я восприимчиво повернулся и посмотрел на Гормалу. На мгновение ее глаза, естественно, торжествующе вспыхнули; затем она поплотнее натянула шаль, которую носила на плечах, и жестом, полной скромности и почты, отвернулась. Она взобралась на выступы гавани и села, глядя на море, теперь усыпанное мириадами коричневых парусов.

Немного поздно флегматическое равнодушие ко времени сразу выскользнуло у рыбака. Он был чутьем жизни и действия, и с прикосновением его кепки и "Прощай, добрый Мастер!" стояли на краю пирса, готовые прыгнуть на аккуратный, обветренный шлепок, который, действительно, несся вперед, почти задев каменную грубую кладку. У нас забилось сердце, когда он вскочил на борт и, взяв руль из рук руля, повернул лодку носом к операции морю. Когда она выбежала из устья гавани, мы услышали позади голос себя старого рыбака, который подковылял к нам:

"Он будет делать это слишком часто! Лохлейн Маклауд такой же, как все эти люди из Уисты и доступны дальних островов. Их не волнует "ничего о пустяках".

Лохлейн Маклеод! Тот самый человек, охо пророчествовал Гормала! Само упоминание его имени, естественно, сделало меня холодным.

После обеда в отеле я играл в гольф на линках, пока не наступил вечер. Потом я сел на велосипед, чтобы вернуться домой. Я медленно поднимался по длинному холму к каменоломне Стирлинга, когда увидел Гормалу, сидящую на обочине дороги на большой валуне из красного гранита. Она, очевидно, высматривала меня, потому что, когда я подошел, она встала и нарочно встала на мостовой на моей пути. Я спрыгнул с руля и определил ее в упор, чего она так хочет от меня, что она направила меня на дорогу.

Гормала, естественно, была впечатляющей фигурой, но сейчас она выглядела странно и почти неземно. Ее высокая, изможденная фигура, в том месте, где мы стояли, к зубчатой линии утеса, проецировалась на серость темнеющего моря, мрачность которой подчеркивалась блестящей изумрудной зеленью.

Одиночество этого места было привлекательным. В том месте, где мы стояли, не было видно ни одного дома, г темнеющее море было пустой парусов. установлено, что мы были обнаружены живыми существами на бескрайних просторах природы. Для меня это было немного круто. Первое таинственное приветствие Гормалы, когда я увидел траур у ребенка, и ее настойчивое преследование меня с тех пор начало действовать мне на нервы. Она стала для меня каким-то вынужденным состоянием, и внешний вид ли она во плоти или нет, ожидание или опасение ее прихода - я едва ли узнал, что это было - охватили мои мысли на постоянном интересе к ней. Теперь ее странное, статное отношение и сцена вокруг нас закончили мое интеллектуальное подчинение. Погода изменилась до невообразимой степени. Яркое чистое утреннее небо стало мрачно-таинственным, а ветер утих, перейдя в зловещее затишье. Природа казалась вполне разумной и желала говорить особо с человеком в собственном восприимчивом настроении. Женщина-Провидица, очевидно, знала это, потому что перед тем, как заговорить, она почти минуту молчала, чтобы сработало природное обаяние. Она сказала:

"Время летит мимо нас; Прилив Ламмас близок". Слова заключаются в моем впечатлении, почему я не знаю; хотя я и слышал о приливе Ламмас, у меня не было ни малейшего представления о том, что под этим обнаруживается. У Гормалы определенно были быстрые глаза - у него было это цыганское качество в замечательной степени - и она, выражала, читала мое лицо, как открытую книгу. В ее назначении было скрыто нетерпение, как у женщин, которое должно быть связано с каким-то важным делом, чтобы объяснить ребенку, какая помощь сейчас необходима:

- Ты не знаешь, почему? То ли вы не обращаете внимания на Ламмас-прилив, то ли вы не ведаете о пророчестве о Тайне Моря и о сокровищах, в нем сокрытых. Я оказался более чем когда-либо сконфуженным, и что я должен был давно знать тех, нги, о которых говорила изможденная женщина, возвышавшаяся надо мной, когда я опирался на руль. Она пришла:

- А ты не знаешь, тогда слушай и учись! и она задумала это руну в странной отрывистой интонации, которая, допустима, подвергает опасности окружение и так глубоко засела в моем сердце и памяти, что забыть ее было невозможно:

"Чтобы ближе Тайну моря,

"Узнай секреты, которые вызывают,

"Собери в одной странности три:

"Золотая луна на приливе,

"И Ламмас наводняет, чтобы заклинание выжидало;

- И дар на смерть его невесте.

нами повисла долгая пауза молчания, и я почувствовал себя очень странно. Море передо мной принято странную, неопределенную форму. предполагается, что оно было кристально чистым, и откуда я его смотрел, я мог видеть все тайны. Я даже не мечтаю о том, что есть тайны. Прошлое, настоящее и будущее как будто смешались в один дикий, хаотичный, кружащийся сын, из массы которого и мысли то и дело вылетали неожиданно во все стороны, как стороны искры из раскаленного железа под молотом. В определении моего сердца росли смутные неопределенные стремления, стремления, возможности. Пришло ощущение силы, настолько первостепенной, что я инстинктивно выпрямился во всем своем росте и осознал выделение силы внутри себя. Сделав это, я огляделся и, кажется, очнулся ото сна.

Ничего вокруг меня, кроме плывущих облаков, безмолвной темной земли и задумчивого моря. Гормалы нигде не было видно.

ГЛАВА IV

НАВОДНЕНИЕ ЛАММАСА

Когда я добрался до Крудена, было довольно темно к. Я задержался, думая о Гормале МакНил и обо всей той странной тайне, в которую она, естественно, опутывала меня. Чем больше я думал, тем больше я был озадачен; для самых странных главное для меня было то, что я понял часть того, что естественно загадкой. Например, я был плохо знаком с мнением женщины-провидца о том, что случилось с девушкой в результате ее наблюдения за Локланом Маклеодом. Я знал, конечно, из ее слов при нашем первом разговоре, что она узнала в нем человека, обреченного на близкую смерть по проявлению ее собственной силы ясновидения; но я знал то, чего она, видимо, не знала, что это действительно был золотой человек. Из того мимолетного взгляда, который я увидел в этом странном трансе или чем бы то ни было, пришедшим ко мне на вершину пирса, я, естественно, узнал в нем золотого человека, во всем состоящем из конституционого серебра. Дело было не только в том, что его волосы были красно-золотыми, и что глаза можно было справедливо назвать золотыми, но все его строение сформировалось только таким образом; так что, когда Гормала заговорила, старая рифма сразу же показалась особенно популярной в группе трех сил, которые должны присоединиться перед постижением Тайны Моря. Поэтому я решил поговорить с женщиной-Провидицей и захотел ее объяснить. Меня интересует интеллектуальное отвращение к делу. Я не был скептиком, я не думал; но я думаю, что мой разум повис в равновесии. Конечно, мои симпатии склонялись к таинственной внешности, подкрепляемой каким-то пониманием внутренней природы вещей, которая была скорее эмоциональной или непреднамеренной. фиксированный.

Всю эту ночь мне естественно, что я сплю, мой разум вечно работал над данными дня; передо мной вращались сотни различных отношений между Гормалой, Лаукланом Маклеодом, Ламмас-приливом, луной и тайнами моря. Было серое утро, чем я заснул случайно чириканье первых птиц.

Как иногда случается после ночи беспокойных грез на какую-нибудь тревожную тему, утрата несла с собой забвение. Было вдруг уже далеко за полдень, когда я вспомнил о подчинении ведьмы, в этом качестве я начал думать о Гормале. Эта мысль сопровождалась чувством угнетения, которое не было вызвано страхом, но, несомненно, ожидаемым. Возможно ли, что женщина каким-то образом или в какой-то степени загипнотизировала меня. Я с легким нервным чувством вспомнил, как накануне вечером я совершил преступление на проезжей части, повинуясь ее воле, и как в ее обнаружении я потерял обнаружение своего окружения. Внезапная идея поразила меня; Я подошел к окну и выглянул. На мгновение мое сердце, как предполагается, было направлено.

Прямо напротив дома неподвижно стояла Гормала. Я сразу же вернулся и присоединился к ней, и мы чувствительно повернули к песчаным холмам. Пока мы шли, я сказал ей:

- Куда ты пропал весомой ночью?

"О том, что должно было быть сделано!" Ваши губы и ее лицо были установлены; Я знал, что продолжаю эту ветку темы бесполезно, поэтому снова задано:

- Что ты заметил под темами стихами, которые ты мне рассказал? Его ответ был дан торжественным тоном:

"Только те, кто их сделал, может сказать; пока не придет время!"

- Кто их сделал?

"Теперь Нэнэ может сказать. Они такие же громкие, как сами скалистые острова. ".

- Тогда как вы с ними познакомились? В ее ответе была отчетная нотка гордости. Такая записка, которую можно ожидать от принца, говорящего о своем происхождении:

"Они пришли ко мне через века. От отца к доктору, и снова от отца к доктору, без перерыва в языковой линии рассказа. Знай, юный мастер, что я из расы Провидцев. Я беру свое имя той Гормалы о'Уист, которая на протяжении долгих лет предвидела кончину денег. Та Гормала, которого боялись все люди на всех островах запада; та Гормала, чья мать мать и снова мать мать, ушла назад, во тьму времени, когда корабли ползли к закату над морем и не возвращались, держала в своих руках судьбу мужчин и женщин и управляющих мистером Море. Имеет в своем уме какое-то значение пророчества, или заклинания, или чего бы то ни было, я снова определил ее:

- Но вы должны понять кое-что из смысла, иначе вы не придали бы такого значения?

"Я не знаю ничего, кроме того, что видна материя и внутреннее ощущение, что говорит душа то, что она видит!"

- Тогда почему ты предупредил меня, что близится праздник Ламмас? Мрачная женщина на самом деле улыбнулась, когда она ответила:

"Разве вы не вняли утверждения, сказанным о потоках Ламмас, которые относятся к Силам, управляющим Заклинанием?"

- Ну, дело в том, что я ничего не знаю о "Ламмас-тайде!" Мы не храним его в английской церкви, - добавил я, подумав, объясняя свое невежество. Гормала было достаточно умен, чтобы тем, кто застал меня в слабом месте; поэтому она воспользовалась этим, чтобы повернуть разговор так, как она сама себе желала:

-- Что вы видели, когда Лохлейн Маклеод подрос и снова подтянулся?

"Просто то, что он сразу показал отражением самого себя на фоне пустыря спелой кукурузы". Тут мне пришло в голову, что я еще не рассказал ни ей, ни кому другому о том, что видел. Откуда же она это знает? Я разозлился и определил ее. Она пренебрежительно ответила:

"Как я это понял, ведь я Провидец из расы Провидцев! Являются ли проснувшиеся производители тусклыми или производителями наград, что я не могу прочесть мысли людей по их взглядам. Разве я не видел, как ты смотришь близко и так же быстро, как и ты? Но что же вы видели потом, когда смотрели обеспокоенно и глядели из стороны в сторону, как будто на лежащего ничком? Я еще больше рассердился и ответил ей в каком-то оцепенении:

"Я видел, как он лежал мертвым на камне, а мимо бежал быстрый прилив; а над водами изломанная дорожка золотые луны". Она издала звук, похожий на крик, который напомнил мне самого себя, когда я смотрел на себя. Она пылала. Она возвышалась во всем росте с властным ликующим выражением лица; свет в ее глазах был более чем человеческим, когда она сказала:

"Мертвый, как я только что видел его пены приливной гонки! И слава, всегда слава ему в преддверии этого великого Провидца. Гауден-кукуруза, и гауден-луна, и гауден-море! Да! и теперь я вижу это, птичка-задница, которой я был; настоящий голубоглазый мон, с его рыжеватым лицом и рыжеватыми волосами, и со всей правдой своей рыжеволосой жизни! Потом, повернувшись ко мне, сказала яростно:

"Почему я предупредил вас, что Ламмас близок? Иди спроси тех, кто ценит месяцы и дни их, когда будет Ламмас, и что это важно для верующих. Посмотрите, какие они; узнать о приходе луны и лет Приливы и отливы!

Без лишних слов она повернулась и ушла от меня.

Я сразу же вернулся в гостиницу, решив отправиться в Ламмас-тайд; его факты и конституции, а также верования и традиции, которые висели вокруг него. Также узнать часы приливов и возрасты о времени прилива лун Ламмас. Несомненно, я мог бы узнать все, что хотел, от некоторых служителей различных собраний, держащихся в Крудене; но я не хотел, даже до сих пор, предать гласности тайну, которая смыкалась вокруг меня. Моим чувством было отчасти спасительное чувство юмора или боязнь насмешек, а отчасти искреннее отвращение начинается в разговоре с кем-либо, кто мог бы не воспринимать это так серьезно, как мне хотелось бы. Из последнего я сделал вывод, что все это дело стало вплетаться в структуру моей жизни.

Быть может, какая-то черта, или склонность, или сила, индивидуальная для меня организации, замыкания и нахождения средств своего выражения. В своем тайном сердце я не только ощущаю, но и знаю, что какой-то инстинкт во мне каким-то странным образом направляет мои мысли. Чувство оккультной силы, столь жизненно важное значение гадания, росло во мне и утверждало свое господство, а с ним пришло столь же сильное желание тайны. Провидец во мне, так долго латентный, начал осуществлять свою силу и завидовать ей.

В это время, по мере роста чувства, силы и сознания, оно как бы теряло часть своей силы именно по этой причине. Постепенно мне внушили, что для проявления той способности, которую я мог бы реализовать, требуется какая-то абстракция или самоотдача. Даже несколько часов опыта научили меня многому; сознание теперь, когда мой разум был сосредоточен на явлениях ясновидения, весь живой и движущийся мир вокруг меня превращается в настоящую диораму возможностей. В течение двух дней Благодаря эпизоду у мыса Пирс у меня был более значительным опытом оккультной силы, чем обычно бывает у человека на протяжении всей жизни. Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что все силы жизни и природа предстали перед моим взором. Тысячи вещей, которые до сих пор казались просто фактами, были чреваты новым смыслом. Я начал понимать, что вся земля, и море, и воздух - все то, что люди обычно обычно воспринимают, - это не то, что иное, как пленка или корка, скрывающее более важные движущие силы или силы. Благодаря прозрению я начал понимать великие догадки пантеистов, как язычников, так и христиан, которые по своей духовной, нервной и интеллектуальной чувствительности начали проявляться, что где-то существует исходная причина универсального действия. Действие, проявляющееся в сознании природы вообще и в мире элементов ее космогонии.

Вскоре я узнал, что день Ламмаса приходится на первое августа и так часто сопровождается непогодой, что наводнения в Ламмасе повторяются почти ежегодно. Накануне дня или меньше связано с оборотом суеверий.

Это дало мне еще больше желать прогноза, и с помощью случайного друга, которого я откопал в Абердине, ученого профессора, который сразу дал мне всю информацию, которую я желал. В самом деле, он был чрезвычайно полон астрономических знаний, что мне пришлось время от времени останавливать его, чтобы прояснить некоторые моменты, легко объяснимые для тех, кто владеет его терминологией, но окутывали мои пеленальные знания собственной тайной. Для кого слово "сизигия" не имеет особого значения.

Однако я докопался до фактов и понял, что в ночь на 31 июля, в канун праздника Ламмас, луна зайдет. уль в полночь. Я также узнал, что по некоторым астрономическим случаям приходится начинать свое развитие вскоре после полуночи, в начале наблюдений сразу после удара. эти вопросы волновали меня, я пошел с новым чувством благоговения перед собой. обнаружено, что небо, так же как и земля, склонялось к ослаблению или расширению старого пророчества. В то время, когда моя потеря может быть связана со мной, или как она может быть использована на меня лично, даже не тайно приходиться мне в голову. Я был доволен тем, что следил за пунктом в общем порядке вещей.

Сейчас было 28 июля, так что, если бы это произошло в Ламмасе приливе приближающегося года, мы скоро обнаружили бы полную меру развязки. Было только одно желание согласовать условия пророчества. Погода стояла аномально сухая, и наводнения в Ламмасе сложились и не были. Однако сегодня небо было затянуто тучами. С запада надвигались желтые черные тучи, которые, казалось, катились, кувыркаясь снова и снова, как парус затонувшей лодки по течению. Воздух стал сгущаться, и дышать было трудно. Какая-то дрожь прошла по широкой полосе открытой местности. Небо становилось все темнее и темнее, пока оно не стало настолько вероятно на ночь, что птицы в немногочисленных низменных перелесках и скудных людях из городов перестали петь. Блеяние овец и мычание крупного рогатого скота, казалось, раздавались в неподвижном океане глухим звуком, словно доносившимся издалека. Невыносимая тишина, предшествующая буре, стала такой гнетущей, что я, ненормально восприимчивый к капризам природы, едва не закричал.

Потом вдруг разразилась буря. Вспышка молнии была такой яркой, что осветила всю страну вплоть до гор, окружающих Бремар. Последовали яростный грохот и широкий раскат грома. с невероятной быстрой скоростью. А потом полил ливень жаркий, обильный летний дождь.

Весь тот день шел дождь, лишь изредка светило яркое солнце. Всю ночь он падал, естественно, не переставая, потому что всякий раз, когда я просыпался, - что я часто ощущал ощущение чего-то надвигающегося, - я слышал быстрый, тяжелый стук по крыше и гул и бульканье перегруженного желоба.

Следующий день был сплошным мраком. Дождь лил не переставая. Ветер был слабый, едва достаточный, чтобы покатить на северо-восток чувствительные массы пропитанных дождем облаков, нагроможденных Гольфстримом на скалистых горах западного побережья и скалистых островах. Целых два дня шел такой дождь, и тогда можно было не сомневаться в силе Ламмасского паводка в этом году. Все широкие нагорья Бьюкена блестели от ручейков воды всякий раз, когда на них падал солнечный свет. И Вода Крудена, и Бэк Бёрн были на пределе. Со всех сторон дотянули, что наводнение в Ламмасе было самым большим из когда-либо падений на память.

Все это время постоянно росло мое духовное и интеллектуальное взыскание. Все данные для работы пророчества были зафиксированы с поразительной памятью. Выражаясь театральным пространством, "сцена была установлена" и все готово к грядущему действию. По прошествии нескольких часов стирка значительно увеличилась, и опасения смешались в странную смесь суеверия и экзальтации. Я с нетерпением ждал ожидания времени.

День 31 июля был печальным. Солнце ярко светило; воздух был сух и на время года охлажден. наблюдается, период дождливой погоды закончился, и жаркий август снова вступает в права. Однако последствия Ливня были очевидны. Не только ва Все ручьи, ручьи и реки на севере разливались, но горные болота были достаточно пропитаны влагой, что должно было пройти много дней, прежде чем они перестанут посылать свою порцию для наполнения ручьев. Горные долины обычно обнаруживаются у озера в миниатюре. Когда-то ехал по стране, журчание или шум падающей воды навсегда остановился в ушах. Я полагаю, что в собственном случае от частей, потому что я был заинтересован в простом захвате наводнений Ламмаса, вся природа казалась столь стойкой в этом вопросе. Звук движущейся воды во всем его многообразии так постоянно звучал в моих ушах, что я никак не мог от особняться от него. В тот день мне предстояла долгая прогулка по дорогам, еще слишком мокрый и тяжелый для езды на велосипеде. К обеду я вернулся совершенно уставшим и рано лег спать.

ГЛАВА В

ТАЙНА МОРЯ

Я не помню, что меня разбудило. У меня есть смутное представление, что это был голос, но то ли вне дома, то ли внутри меня, я не знаю.

На моих часах было одиннадцать часов, когда я покинул Килмарнок-Армс и пошел по песчаным холмам, направляясь к Ястребиному Лагу, ярко выделенившемуся в ярком лунном свете. я шел по извилистой овечьей тропе среди дня, покрытой мокрой пологой травой, время от времени натыкаясь на кроличьи норы, в те дни пронизывали песчаные холмы залива Круден. Наконец я добрался до Ястреба и, поднявшись по крутому террасированному краю у моря, сел на вершину, чтобы подышать после подъема.

Сцена была одной из изысканной красоты. Его яркость была усилена мягкостью полного желтого лунного света, который, естественно, заливал небо и землю. К юго-востоку возвышался унылый мыс Уиннифолд, суровый и черный, как бархат, а скалы Скаресались казашки черными точками в дрожащем золотом море. Я встал и пошел своей дорогой. Прилив был далеко, и, спотыкаясь по неровной тропинке над валунами, я изящна, что опоздаю. Я поспешил дальше, пересек небольшой ручеек, который обычно струился только на зигзагообразной тропе рыбаков в задней части Уиннифолда, но теперь превратился в бурный поток - снова шум падающей воды, голос притока Ламмас - и взял тележку. тропа, которая шла по утесу вниз к приятному отдыху, который смотрела прямо на Скарес.

Когда я достиг самого края утеса, где длинные морские травы и густой клевер ощущались под ногами роскошным ковром, я не удивился, увидев сидящую Гормалу, смотрящую в море. Широкая дорожка луны лежат прямо ss крайняя скала Skares и, упав на некоторые из зазубренных скал, которые казались клыками, поднимаются из глубокой воды, когда волнение безволнового моря отступило, и белая вода струилась вниз, подошла к воздействию, где мы стояли, и, видимо, омой и женщине -Провидицу, и себя в свете. Нигде не было течения, а только безмолвные подъемы и опускания воды в вечном движении моря. Гормала обернулась, и исчезло терпеливое спокойствие с ее лицом. Она быстро поднялась и приземлилась на маленькую лодку, которая, плывя с юга, теперь приближалась к нам и, естественно, шла как можно ближе к берегу, как раз превосходящая внешний бастион Скареса.

"Смотреть!" - сказала она. Вокруг него скалы, и его гибель близка!"

В таких путях не было никакой травмы; ветер был нежным, прилив был между приливом и отливом, а гладкость воды за скалой, текстурой, массивом ее огромной массы.

В другой лодке остановилась, - мы были слишком далеко, чтобы услышать даже в такую тихую ночь. Мачта наклонилась вперед и оборвалась, паруса безвольно повисли в воде, а вершина паруса торчала большим треугольником, как плавник гигантской акулы. Через несколько секунд по воде зашевелилось темное пятнышко; было видно, что пловец приближается к берегу. Я пошел бы помочь ему, если бы это было полезно; но это не так, видимая скала была в полумиле отсюда. В самом деле, хотя я и знал, что это бесполезно, я уже собирался плыть к нему, когда голос Гормалы стал причиной моего убийства:

"Разве ты не видишь, что встретил его среди скал вон там, ты не прогнозируешь, когда приступишь к приливу, не помочь Любые. Если он сможет победить, вы можете помочь ему, если останетесь здесь.

Совет был хорошим, и я остался на ногах. Пловец, очевидно, знал об опасности, потому что он отчаянно спешил, отвоевать безопасное место, чем прежде прилив повернет вспять. Но скалы Скарес смертельно опасны; они поднимаются из воды отвесно последовательно, и карабкаться по ним с моря - дело безнадежное. Снова и снова пловец предполагает найти щель или щель, куда он мог бы залезть; но каждый раз, когда он управляет поднятием, он снова падал в воду. Кроме того, я мог видеть, что он был ранен, потому что его левая рука висела без дела. Он, естественно, понял безнадежность и отчаянно повернулся к последствиям, где мы стояли. Теперь он возникает в чрезвычайном месте во всем мире Скарес. Вода везде большая глубина и иглы поднимаются почти до самой поверхности. Только тогда, когда волны бушуют при отливе, их вообще можно увидеть, когда падают волны волн их голыми; но с поверхности в безветренную погоду их не видно, так как невидим водоворот прилива вокруг них. Здесь также прилив, огибая мыс и прерывая объединение масс с невероятной скоростью, катится с невероятной скоростью. Я слишком часто наблюдал за приливом с мыса, где должен находиться мой дом, чтобы не знать об опасности. Я закричала так громко, как только могла, но он почему-то меня не услышал. Моменты, прежде чем прилив должен был измениться, казались веками; и все же я был потрясен, когда услышал бульканье движущейся воды, за ощущение плеск, плеск, плеск, ускоряющийся с каждой секундой. Где-то в глубине страны часы пробили двенадцать.

Прилив изменился и начал течь.

Через несколько секунд пловец ощутил его воздействие, хотя, видимо, не замечал его. Потом его понесло на север. Внезапно раздался приглушенный крик, который, вероятно, медленно достиг того места, где мы стояли. и пловец перевернулся на мгновение. То, что произошло, было слишком очевидно; он ударился вручную об один из затоннувших камней и повредил ее. Затем он начал отчаянную борьбу за жизнь, плывя без одной руки в этом смертоносном течении, которое с каждой минутой становилось все быстрее и быстрее. Он задыхался, и время от времени его голова опускалась; но он продолжал доблестно. В конце концов, в одном из таких падений, под захватом инерцией собственной силы и силы течения, он ударил головой о другой затонувший камень. Внезапно он поднялся, и я увидел, как он покраснел в сиянии лунного света.

Затем он затонул; с высотой, на которой я находился, я мог видеть, как тело снова и снова перекатывалось в яростном течении, которое достигло точки зрения к северо-востоку от мыса. Я сбежал так быстро, как только мог, Гормала следовал за мной. Когда я подошел к скале, которая здесь уступала, я нырнул вслух и после нескольких ударов случайно наткнулся на катившееся вверх тело. С отчаянным усилием я довел его до земли.

Борьба за то, чтобы поднять тело из воды и поднять его на скалу, утомила меня, так что, когда я достиг вершины скалы, мне пришлось сделать паузу на несколько секунд, чтобы тяжело вздохнуть. С тех пор как бедняга начал бороться за жизнь, я ни на мгновение не подумал о пророчестве. Но теперь, вдруг, когда я оказался мимо фигуры, лежавшей передо мной безвольно с бедными руками, неестественно вывернутыми и повернутой головой, мимо залитого лунным светом моря и большого золотого шара, чей след был морщинистым над мчащимся приливом, вся сила его обрушилась на меня, и я избранный своего рода духовную трансформацию. Воздух казался полным трепещущих крыльев; и море, и суша кишели жизнью, о которой я до сих пор пор и не написал. Я впал в свой духовный транс. Но открытые глаза были на мне; Я боялся, что этот человек мертв, но, как британец, я не принял обвинительного приговора с усилие. Поэтому я поднял тело на плечи, полная решимость мчаться к Уиннифолду со всей возможной скоростью, где огонь и готовые руки могли бы помочь в восстановлении. Когда я положил обмякшее тело себе на плечи, размером две руки в правой руке, чтобы приподнять ношу, а левую стянул часть одежды, я поймал взгляд Гормалы. Она случайно мне не помогла, хотя я не раз в беде позвала ее. Так что теперь я сказал сердито:

"Отойди, женщина! Вам должно быть стыдно никогда в такое время, - и я пошел своим путем без внешней помощи. Я не ответил тогда на ее ответ, но впоследствии он вспомнил мне:

"Должен ли я воин против Судьбы, когда Они говорят! Мертвые действительно мертвы, когда Голос прошептал им в уши!"

Теперь, когда я проходил мимо, держал в своих руках мертвеца - истинную оболочку человека, чей дух мог быть лишь на небольшом расстоянии, пока неподвижная кровь в венах была еще теплой, - начали отдельные странные вещи. Мне кажется, что духи земли, моря и воздуха обретают форму, и все мириады звучат разумом, ночи обретают причину для воплощения. Пока я задыхался и боролся, мои физические нагрузки боролись по сравнению с новым духовным опытом, кроме того, что не осталось ничего, разума и памяти, я мог видеть, как Гормала идет рядом со мной ровными шагами. Ее глаза злобно сверкнули яростным разочарованием; ни разу она не оставляла своего зоркого, острого взгляда, который, язык, проникал мне в территорию души.

На короткое время в ней появилось что-то враждебное; но это незаметно угасло, и я не заботился и не думал о ней, за исключением тех случаев, когда мое внимание привлекалось к ней. Меня окутывает осознание более сильных сил вокруг меня.

Как раз там, где переулок от скалы имеют строение с W Крутая зигзагообразная тропинка сбегает далеко внизу к каменистому берегу, где рыбаки держат свои лодки и которые почти защищены от самых бурных волн большой черной скалой - кодманом, - который занимает середину маленькой бухты, охватывающей каналы захвата рук. Когда я пришел на это место, внезапно все звуки ночи, видимо, распространились. Сам воздух неподвижным стал, так что травы не шевелились и не шелестили, а вода бурлящего прилива перестала в мрачной тишине бежать своим курсом. Даже для того внутреннего чувства, которое было для меня так ново, что оно переменилось во всем, к чему оно было восприимчиво, сразу стало замечено, все направлено. Словно духи земли, воздуха и воды затаили дыхание в ожидании какого-то редкого знамения. В самом деле, когда я осматривал поверхность моря, я заметил, что лунный след на время больше не был волнистым, а располагалась широкой блестящей полосой.

Единственными живыми существами на всем белом свете была, как мне кажется, фигура Гормалы, которая, опустив глаза и затаив дыхание, стояла и смотрела на меня с бескомпромиссной, стойкой суровостью.

Это должно быть отправлено, чтобы стать частью мрачной тишины ожидающих сил мира. я не испугался; Я даже не удивился. Все вполне естественно подходящее господствующему влиянию времени, что я не испытал ни минуты удивления.

Вверху по крутой тропе шла безмолвная процессия призрачных фигур, настолько туманных очертаний, что виднелась серая зелень их призрачного бытия были видны скалы и залитое лунным светом море, и даже бархатная чернота теней скалы не утратила своей мрачности. Все же отдельные фигуры были определены так точно, что можно было различить каждую черту, каждую особую форму или снаряжения. Даже блеск их глаз в этом мрачные пустыни призрачной серости были подобны мерцающим вспышкам фосфорного света в пене движущейся воды, расколотой быстрым носом. Мне не нужно было судить по поводу размеров их одежды или по какому-либо слуху; Сердцем я знал, что это были призраки мертвых, утонувших в воде Круден Скарес.

В самом деле, мгновения их ухода - а их было много, потому что скоро была тошнота длинной - стали для меня уроком длительного бегства времени. Первыми были покрыты шкуры дикари со спутанными ожиданиями растрепанными волнами; от других в грубой, первичной сути. И далее так в оценке мужчин, да, кое-где женщины из многих стран, были обнаружены разные покроя и ткани. Рыжие викинги и черноволосые кельты и финикийцы, светловолосые саксы и смуглые мавры в развевающихся одеждах. Полезная фигура, главным образом варваров, была немного тем или иным образом; но по тому, как печальный процесс, я мог видеть, как каждый последующий год приносил свою постоянно растущую историю потерь и потерь, добавляя все больше и больше к мрачной жатве моря. Огромное количество призраков прошло, когда возникла большая группа, которая сразу же привлекла мое внимание. Все они были смуглы и гордо держались под своими кирасами и кольчугами или в своей большой роли морских воинов. Они были испанцами, я знал по их мнению, и три века назад. На мгновение мое сердце подпрыгнуло; это были люди великой армады, поднявшиеся с обломков какого-нибудь потерянного галеона или паташа, чтобы еще раз увидеть проблески Луны. Они были барского вида, с исчезновением орлиных черт лица и надменными глазами. Когда они прошли, один из них повернулся и повторился на мне. Когда его глаза зажглись на мне, я увидел, как они прыгнули в них, как будто он был быстр, ужасен, и ненавистен, и страх.

До сих пор я был впечатлен, благоговейно, безразличие проходящих призраков. Они никуда не смотрели, но с ровная, молчаливая, ровная поступь прошла их путь. Но когда это случилось на меня, это был взгляд из духовного мира, который пробрал меня до самой души.

Но и он прошел. Я стоял в начале извилистой тропы, неся мертвеца на пороге и с замиранием сердца глядя на печальное множество жертв Круден Скарес. Я заметил, что большинство из тех, кто пришел сейчас, были моряками, кое-где среди них были сосредоточены группы матросов и несколько женщин. Рыбаков было много, и все они носили большие морские сапоги. И вот с каким терпением я ждал конца.

Наконец он появился в виде смутной фигуры роста, обе руки которой безвольно свисали. Кровь из раны на лбу хлынула на его золотую бороду, и глаза смотрели вдаль. С содроганием я увидел, что это был призрак того человека, чье тело, теперь меньше теплое, удерживало у меня на плечах; и поэтому я знал, что Лохлейн Маклеод мертв. Я увидел, что он даже не смотрит на меня; хотя, когда я шел, следуя за процессом, он шел рядом со мной, останавливаясь шагами, останавливаясь и двигаясь, как я останавливался и двигался.

Молчание смерти повисло над маленькой деревушкой Уиннифолд. Не было особенностей жизни; ни одна собака не залаяла, когда мрачная крутая процесс двинулась вверх по тропинке или теперь гуськом пересекла бегущий ручей и двинулась по тропинке к Крудену. Гормала жадными глазами следила за мной; и по прошествии через несколько минут я начал восстанавливать свое двойное действие мысли, потому что я мог видеть по ее лицу, что она страдала, понимая по моему собственному выражению что-то из того, на что я смотрел. По мере того, как мы шли дальше, она теперь яростным шепотом начала внушать мне, очевидно, надеясь, что она узнает что-то из моего молчаливого открытия или отрицания ее мыслей. Через эту призрачную тишину исторически ее живой голос резал резкостью скорости.

"Разрезаю тишину ночи оборванным лезвием".

Возможно, это было к лучшему; оглядываясь назад на этот ужасный опыт, я знаю, что ни один человек не может сказать, что его разум может пострадать в будущем, кто ходит наедине с Мертвыми. То, что я был взвинчен до какого-то удивительного чувства, проявилось в том, что я, видимо, не признал особой тяжести, лежавшей на моих плечах. У меня от природы огромная сила, и спортивные тренировки моей юности сильно развили ее. Но вес обыкновенного человека слишком велик, чтобы его удержать или нести даже короткое время, а тело, которое я носил, было почти телом великана.

Путь через перешеек, который превращается Скарес в мыс, плоский, с кое-где крупными расщелинами, похожими на миниатюрные овраги, где вода с возвышенности устремляется во время половодья вниз к морю. Все эти ручьи теперь сильно бежали, но я не слышал ни журчания воды, ни всплесков, когда ручьи прыгали с края утеса на скалы внизу белеющими брызгами. Призрачная процессия не останавливалась ни у одного из этих ручьев, а бесстрастно тронулась с дальней трансмиссией, где тропа вызвалась к пескам заливки Круден. Гормала на мгновение остановилась, наблюдая за моими глазами, пока они скользили по длинной линии, проходящей за углом, так что я мог видеть их всех сразу. То, что она что-то угадала, было видно из ее речи:

"Их много; его глаза широко освещают!" Я вздрогнул, и она поняла, что угадала правильно. Одно это предположение, предполагает, снабжало ее безграничными сведениями; она, очевидно, кое-что о духовном мире, хотя и не может заглянуть в его тайны. Возможности

"Это натуральные духи; они идут по пути, проложенному ногами людей!"

Это было так. Процессия не плыла над поверхностью поля или песка, но с трудом производился по зигзагу утеса и по каменистой тропе через звуковые валуны береговой полосы. Когда вершина его достигла песка, он прошел по вершине хребта, точно так же, как и каждое воскресенье ночью рыбаки Уиннифолда и Коллистона возвращались к своей лодке для ловли сельди в Питерхеде.

Бродить по пескам было долго и тоскливо. Часто, когда я совершал эту прогулку под дождем или в бурю, когда ветер почти сбивал меня с ног, песчаный нанос с наклонными холмами почти резал мне щеки и уши, я никогда не видел, что путь может быть таким ожидаемым или около того. тяжело путешествовать. Хотя я и не осознавал этого в то время, вес мертвеца начал сильно сказываться на мне. За заливом я мог видеть несколько огней в деревне Порт-Эрролл, которые можно было увидеть в такое время ночи; и далеко над водой появился холодный серый свет, который является признаком угасания ночи, а не прихода утра.

Когда мы подошли к Ястребиному Лагу, процесс головы повернулся обратно через песчаные холмы. Гормала, глядя мне в глаза, увидела это, и в ней произошла необыкновенная перемена. На мгновение она была как бы поражена, и стояла неподвижно. Потом она удивленно подняла руки и сказала благоговейным шепотом:

"Святой колодец! Они идут к колодкам Святого Олафа! Потоп Ламмас сослужит им хорошую службу.

Я поспешил возглавить процесс. Двигаясь по неровной тропинке среди песчаных холмов, я почувствовал, как тяжесть ног на моих плечах становится все тяжелее и тяжелее, так что мои ноги волочили ноги, как в кошмарном сне. Двигаясь дальше, я вызывающе огляделся и увидел, что тень Локлана Маклауда больше не держится. идти со мной, но обнаружил свое место в процессах. Злой глаз Гормалы снова был на мне, но она со своей дьявольской хитростью разгадала тайну моего озирания. Она шла, но не со мной, а с той готовностью, с которой шла, как будто ей нравилось или она ожидала оставаться рядом с тенью мертвеца; какая-то ее цель должна быть реализована.

По мере того, как я шел дальше, тени вокруг меня, казалось, становились все тусклее и тусклее; пока, наконец, я не мог видеть не более чем пленку или дымку. Когда я подошел к колодцу Святого Олафа - тогда это была всего лишь неровная лужица у подножия высокогорья, которая тянется назад от Ястребиного Когтя, - призрачный туман начал растворяться в воде. Я стоял рядом, и тяжесть на моих плечах стала ужасной. я едва мог стоять; Однако я решил продержаться как можно дольше и посмотреть, что происходит. Мертвец тоже становился холоднее! Я не знал, было ли помутнение теней по этой причине или потому, что дух человека был далеко. Возможно, по мере приближения безмолвной печальной процесса я мог видеть все отчетливее. Когда призрак испанца повернулся и посмотрел на меня, он как будто еще раз взглянул на глаза из живой души. Затем последовало тоскливое ожидание, пока остальные подошли, спустились в жуткой тишине в колодец и исчезли. Тяжесть на моих плечах стала на мгновение невыносимой. Наконец, я не выдержал и, наполовину согнувшись, изменил состояние соскользнуть на землю, размеры рук только для уменьшения. Гормала была теперь против меня и, увидев, что я сделал, прыгнул ко мне с громким криком. На одно смутное мгновение призрак мертвеца стоял над своей земной оболочкой; потом я больше не видел призрачного видения.

В этот момент, когда Гормала уже собирался коснуться мертвого тела, раздалось громкое шипение и бормотание. воды. Весь бассейн взорвался фонтаном, разбрызгивая песок и воду в большом пространстве. Я бросился назад; Гормала сделала то же самое.

Затем вода снова отступила, и когда я обнаружила, труп Локлана Маклауда исчез. Он был поглощен Святым Колодцем.

Преодолевая усталость и странный ужас перед восприятием, я опустился на мокрый песок. Сцена закружилась вокруг меня... Больше я ничего не помню.

ГЛАВА VI

МИНИСТРЫ СМЕРТИ

Когда, наконец, я огляделся, я не удивился ничему, что увидел; даже на тревожном лице гормалы, видели глаза, блестящие в свете полные луны, всматривались в мое еще жаднее, чем когда-либо. Она склонилась надо мной так близко, что ее лицо почти касалось моего. Это было очевидно даже для моей полусонной чувствительности. s, что она внимательно слушала, чтобы не пропустить ни одного моего шепота.

Ведьма была еще как бы вся в огне, но в то же время на ее лице и в переноске выражалось разочарование, которое меня утешало. Я подождал несколько минут, пока не вытянулся, что мой мозг прояснился, а тело отдохнуло от невыносимого напряжения, которому оно подверглось, неся это острое бремя из Уиннифолда.

Когда я снова подняла голову, Гормала заметила перемену во мне, и выражение ее лица изменилось. Зловещий блеск ее глаз померк, и слепая, беспричинная ненависть и гнев заменялись повышенным вопрошанием. Теперь она была не просто сбита с толку в своих надеждах и оказалась лицом к лицу с бессознательным мужчиной; когда она говорила:

"Значит, ты вернулся со мной и луной. Куда пошли вы, когда легли на песок. Вернулись ли вы назад или ушли; с гаистами в Святой Колодец и дальше в их многообразном пути; или вернуться к их comin'frae море и все, что там можно было сказать? Ой! Мон, какое мне дело до того, что кто-то может вот так шайкой попасть в страну, а мне приходится ждать здесь, у моих переулков; заламывать себе руки и мучить волосы разбитыми надеждами!"

Я ответил на ее вопрос другим:

- Как ты имеешь в виду, что призраки уходят в колодец и дальше? Ваш ответ был в первый был дан строгим тоном, который, однако, становился все мягче по мере, как она продолжала того.

"Не знали вы, что потоки Ламмас являются носителями мертвых; что на Lammas nicht Мертвые могут проложить себе путь, куда им благоразумится, под воздухом, везде, где журчит вода. Счастливы те, кто может обрести Святого Источника и пройти в недра воздуха туда, куда они захотят".

- А как и когда они возвращаются?

"Не шутите с Судьбой и Мертвецами. Они по сознанию размаху могут группироваться и возвращаться снова; Кроме твоего разума, о человеке или Провидце, никто не видел хороших их махинаций. Никто, даже твой, не увидит, как они снова украдут в ночи, когда избранные могилы, которые они искали, забрали у них выбросы воздуха. Я обнаружил, что говорить дальше было бы неразумно, поэтому, не говоря ни слова, повернулся и пошел домой по овечьим тропам среди песчаных холмов. Время от времени я спотыкался в кроличей норе, и когда я падал вперед, мокрый изгиб касался моего лица.

Обратный путь в сумерках рассвета казался бесконечным. Все это время мой разум был в смятении. Я даже не помнил ничего определенного и не думал последовательность; но факты и фантазии пронеслись в моей голове хаотическим вихрем. Добравшись до дома, я быстро разделся и лег в постель; Должно быть, я провалился в глубокий сон.

На следующий день я пошел на берег в Уиннифолд. Было почти невозможно проникновение, что я смотрю на то же место, что и ощутимое. Я сидел на скале, где сидел весом, жаркое августовское солнце и прохладный бриз с морем очень успокаивали меня. Так я думал, думал... Недостаток сна накануне вечером и усталость от перенесенного физического напряжения - плечи еще болели - сказал мне, и я заснул. п.

Когда я проснулся, передо мной стояла Гормала.

После долгой паузы она сказала:

- Я вижу, ты помнишь, иначе ты бы говорил со мной. Неужели вы не расскажете мне обо всем, что видели? Тогда, с помощью твоего Провидца и моих знаний, мы сможем вместе узнать великую Тайну Моря. Я избранница сильнее, чем когда-либо, чувствительное убеждение, что я должен оставаться с ней настороже. Так что я ничего не сказал; ожидая таким образом, я должен узнать что-то, будь то из ее слов или ее молчания. Она не могла этого вынести. Я видел, как она покраснела, пока ее лицо не загорелось красным румянцем, посрамившим закатом; и, наконец, гнев вспыхнул в ее глазах. Она говорила опасным тоном, хотя сами слова были достаточно примирительными:

"Тайны моря должны быть выиграны; и нам с тобою дано победить их. То, что было, есть залог того, что будет. Веками другие обнаруживают поражение, но безуспешно; и если мы тоже потерпим неудачу из-за обусловленности цели или из-за того, что я вам не нравлюсь, то к ним со временем придет великая награда. Ибо секреты там, и сокровища ждут. Путь кому открыт для тех, дары. Не отказывайся от благосклонности Судьбы. Ибо если они будут добры дать, где хотят, им трудно помешать, и их месть неизбежна! Должен признаться, что ее слова начали ослаблять мою цель. С одной стороны, неумолимая логика была на ее стороне. Силы, такие мои, несомненно, были даны с какой-то целью. Не ошибусь ли я, отказавшись их использовать? Если бы Конечная Причина моей силовой структуры была, то не образовалось бы взыскание с меня за то, что я сорвал проект. Гормала со своей дьявольской хитростью, очевидно, следовала за работой моего разума, потому что ее лицо просияло. Как она узнала, я не знаю, но я знаю, что ее глаза не отрывались от моих. Я полагаю, может быть, что глаза, способные иногда видеть внутренняя сущность вещей обладает какой-то ненормальной потребностью выражать мысли, стоящие за ними. Однако я оказался в опасности. Все мои восприимчивости подсказывали мне, что, оказавшись во власти Гормалы, я должен пожалеть об этом, поэтому я восприимчив прямо сейчас:

- Я не буду с тобой ничего общего. Прошлой ночью, когда вы отказались помочь мне с раненым человеком, за предметы, которые вы, помните, преследовали неделимы, надеясь на его смерть, я увидел вас в конечном итоге цветущим; и я не хочу иметь с вами ничего общего. Лютая злоба снова вспыхнула в ее глазах; но она опять овладела собой и говорила со спокойным видом, хотя и с большим усилием, как я видел по напряжению ее мускулов:

"И чтобы вы осудили меня, что я не помогу вам снова оживить Мертвых! Я знал, что Лохлейн мертв! Да! и вы поняли это так же хорошо, как и я. Не нужно было Провидца, чтобы это, когда вы подняли его по скалам во время прилива. Потом, когда он умер, почему вы не использовали его? Сами Мертвые возражают против того, чтобы они могли использовать живых до конца, пока в них еще горяча кровь? Это вы возражаете против силы Мертвых? Вы, вероятно, имеете вероятность предсказания быстрых; вам, кому открылись сами небеса, и воздух, и воды под воздухом, когда дух мертвых, который вы несли, шел рядом с вами Святого, когда вы стремились к колодцу Олафа. А что до меня, что я сделал, что вы должны возражать. Я видел, как и вы, что пески Локлана были изрыты. Мы с тобой в этом похожи. Нам было дано знание увидеть, которые века сделали священными, что Судьба говорила ему в уши, хотя он сам не слышал Голоса. Более того, мне было дано только увидеть, что Голос заговорил. Но тебе было показано, как, и когда, и где пришел Гибель, хотя ты и знаешь, что умеешь читать будущее, как нет его. та, что сбор, не может читать прошлое; и поэтому не мог сказать, что меньший догадался бы в lang syne. Я следовал за Думом; Выходит за Думом. я своей хитростью; тебя, когда ты проснулся ото сна, следуя своим убеждениям, пока мы не встретились вместе из-за смерти Лохлейна, среди наводнений Ламмас и под пасмурной луной на гуденском море. Благодаря его помощи - да, молодой сэр, - заражение без свежего отряда на помощь ни один провидец не смог бы увидеть так, как вы, ту длинную картину гейстов, которую вы видели в сознании. С помощью вам открылись чудеса небес и бездны, его воздух и воздух. Что же вы осуждаете меня за то, что увидели только знамение и раскрытие за ним? Джин я виноват, а ты что?"

Невозможно описать то грубое, дикое, естественно красноречие, с животными это было сказано. На закате худощавая женщина, естественно, возвышалась надо мной; и когда она двигала руками, длинные тени от них тянулись по зелени вниз перед нами и дальше по морщинам к морю, как будто ее жесты были огромными, обращаясь ко всей природе.

Я был явно впечатлен, потому что все, что она сказала, было совершенной правдой. На самом деле она не сделала ничего. Смерть Лохлейн никогда не встречалась с ее действиями. она только наблюдала за ним; а так как он даже не знал, что она наблюдает, то ни она, ни она ни на нем не могли использовать средства. Что касается моей части! Мои слова дали мне новый свет. Зачем я встал ночью и вышел в Уиннифолд? Была ли это интуиция или зов ведьмы, которая в случае необходимости имела на меня какое-то гипнотическое событие? Или это было...?

Я стоял, ошеломляюще высказал мысль. Силы Природы, явившиеся мне в страшный час, нужны не только смыслу, но и цели!

Розетка, что мой тон стал более примирительным, когда я ответил ей:

"Я не хотел винить вас ни в чем, что вы Выполнено. Теперь я вижу, что твоя ошибка была лишь пассивной.

Я обнаружил, что мои слова были обнаружены, и мое чувство было подчеркнуто презрением ее ответа:

"Мой вранг был только пассивным! Мой вранг! Что я сделал не так, что вы должны судить меня. Могла ли я помочь ему, когда Локлейн встретил свою смерть среди скал во время прилива? Почему вы сами сидели здесь, рядом со мной, и вы не помогли ему и не обнаружили, хотя вы и сильный человек, который мог бы изобразить его труп здесь, к колодцу Святого Олафа; Вы знали, что никакая живая рука не сможет помочь ему в тот роковой час. Да! приятель, Судьбы знают, что делают все возможное, для достижения такого улучшения своих планов! И ты думаешь, что можешь помешать цели Судьбы. Вы еще молоды и должны учиться; тогда узнай сейчас, пока можешь, что, когда Слово произносится, все следует, как предопределено. Да! хотя министров судьбы много и они разные, и пусть они собираются вместе из многих веков и из самых дальних уголков земли!"

Логика Гормалы и точность ее предположений были для меня слишком велики. Я обнаружил, что должен ей что-то разместить, и сказал ей об этом. Она приняла его в свою изможденной манере с достоинством императрицы.

Но на это ее достоинство было остановлено; увидев, что у вас в руках рычаг, она тотчас, по-женски, начала им пользоваться. Без малейшего выживания или промедления Прямота ее вопросов была использована моей помощью; мое сердце ожесточилось, и мои губы сомкнулись. Она увидела мой ответ до того, как я его придумал, и отвернулась красноречивым жестом отчаяния. Она обнаружила, что ее последняя надежда исчезла; что ее последний болт был напрасно разгонялся.

Когда она ушла, связь с существенным телом, возникла, оборвалась, и по мере того, как она шла по дороге, все это странное переживание становилось все тусклее и тусклее.

Я шел домой по Круден-Сэндс в каком-то сне. Холод и напряжение значимости ночи, ощущения, действовали на меня все больше и больше с каждым часом. Чувство усталости и сонливости, легкое на кровати и тяжелое, летаргический сон.

Последнее, что я помню, это звук обеденного гонга и смутная решимость не ловить на его зов...

* * * *

Спустя несколько недель, когда лихорадка прошла, я покинул свою койку в Килмарнок-Армс.

ГЛАВА VII

ИЗ ДРУГИХ ЭПОХ И КОНЦОВ ЗЕМЛИ

Последняя неделя июня следующего, 1898 года, застала меня снова в Крудене. Мой собственный дом может быть в процессе строительства. Я нарочно договорился со строителями, что подгонка и то, что перевозчики называются "благоустройством", не важны для тех пор, пока я сам не приеду на место в последующем году, со всеми составовались обо всем. Каждый день я ходил, чтобы увидеть это место и ознакомиться с ним, чем прежде планы по украшению должны были быть г взять в руки. И все же не было никакого удовольствия промокать каждый раз, когда я ходил и ходил, или оставался в мокрой симптоматике, так что мой день в основном провоцировался дома.

Один из моих первых визитов был в Петерхед, который, естественно, был в состоянии абсолютной активности, потому что ловля была сельди проверена, а торговля была у всех видов. На рыночной площади, которая была наполовину заполнена киосками, можно было иметь почти все необходимые для жизни потребности или комфорт, как это может быть на рыбацкой лодке. Фруктов и всех видов летней роскоши было в избытке. Были обнаружены субботы, вернулись рано и унесли свои сети на сушилку, а мужчины успели побриться и отпрятно одеться. Женщины тоже рано потом переоделись - сначала рыба, а себя.

Некоторое время я бесцельно бродил среди палаток, обнаруживая на себе то чувство неудовлетворенности, которое в последнее время было прелюдией ко многим проявлениям силы ясновидения. Это было точно так же, как если бы что-то во мне безуспешно искали или искали что-то неизвестное, стабильное, приходящее с реализацией цели поиска.

Вскоре я подошел к странствующему аукционисту, который имел дело с небольшой тележкой всякой всячины, очевидно собранной в разных местах. Его аукцион или "рауп" был по "голландскому" плану; экстравагантная цена ce, в соответствии с его собственной идеей, встречается на каждой статье, и предложение об исключении в случае присутствия участников торгов. Аукционист был готов с его языком; его идеи скороговорки были предложены, насколько хорошо он снабжался потребностями и классом, к которым обращался.

"Вот сочинения преподобного Роберта Уильяма Макалистера из Троттермавериша в двух томах, за исключительно первые два и два последних; три повреждения в результате использования, но все еще полны силы, чтобы в пределах территории с духовными выявленными людьми, проводившимися в великую пучину на кораблях. Проповедь на каждый день в году, на гельском для них, как и на английском, и хорошо на английском для них, как есть. Сколько два стоит тома, а три хочется? Ни одна баба моложе девяти обстреливает, уходит. Что говорит восемь обстрелов за партию. Семь обстрелов и не меньше. Собираюсь на шесть. Пять обстрелов за вас, сэр. Любой участник торгов в четыре обстрела. Ни одна баба меньше трех обстрелов. Полкрона. Любой участник торгов на два обстрела. Ушел за вас, сэр! томов были переданы серьезному старику, а два шиллинга, которые он достал из тяжелого холщового мешка, должным образом были помещены в карман.

Все, что у него было, нашло покупателя; даже синяя книга, допустим, имеет свою привлекательность. Странность некоторых нечетных лотов иногда была забавной. Обойдя бассейны гавани и увидев разделку и бочонки рыбы, я снова наткнулся на торговцев на рыночной площади. Он, очевидно, хорошо использовал свое время, потому что телега была почти пуста. Он как раз отдал последний предмет, старый дубовый сундук, который до сих пор служил ему чем-то вроде стола, на который он выставил предмет на продажу. Старый дубовый сундук всегда очаровал меня, и я собирался обставить дом. Я подошел, открыл крышку и заглянул внутрь; на день было брошено несколько бумаг. я выбрала Если бы содержимое пошло вместе со сундуком, я бы хотел посмотреть на замок, который казался очень старым из стали, хотя он был сильно поврежден и не имел ключа. Мнение обосновано потоком речей в законе об аукционной манере:

- Да, хороший хозяин. Примите партию такую, какая она есть. Дубовый сундук сто лет назад и до сих пор подходит для отдыха в доме любого человека, в котором есть имущество для охраны. Ему нужен ключ, по правде говоря; но замок хороший, и к нему можно легко подобрать ключ. Более того, содержимое, каким бы оно ни было, также принадлежит вам. Видеть! много писем на каком-то иностранном языке - кажется, на французском языке. Желтый от старости и корова выцвели. Я думаю, что есть какие-то любовные письма. Ну же, молодые люди, вот шанс. Вы можете получить некоторые намеки на это. Они могут научить тебя, ручаюсь!

Я был не совсем непривычен к аукционам, поэтому я оскорбил беспечность, которая не была обнаружена. Действительно, я был необъяснимо взволнован. Могло случиться так, что мои чувства и воспоминания были возбуждены тем, что я снова увидел пирс, где я впервые встретил Локлану Маклеода, и бурную жизнь, которая тогда окружала его. Я выделяю, как на меня надвигающееся, то странное неосязаемое влияние или развитие, которое было частью моей природы в дни, значительными утоплениями Чужого острова. Даже когда я смотрел, я, казалось, чувствовал, что видел, устремленные на меня злобные глаза человека в призрачной процессе в тот канун Ламмас. Меня вернул к себе голос аукциониста:

"Сундук и его содержимое будут проданы за гинею и ни бабой меньше".

"Я беру это!" - импульсивно воскликнул я. Аукционист, который даже в самых смелых мечтах не надеялся на такую цену, выглядел, вздрогнул и на мгновение замолчал. Он быстро оправился и сказал: "Кисть твой, добрый барин; и это заключение группа!

Я огляделся, чтобы увидеть, нет ли среди присутствующих кого-нибудь, кто мог бы хоть как-то намекнуть на появление человека в призрачной процесса. Но такого человека не было. Я встречал только mirabile dictu, жадные глаза Гормалы МакНил.

В тот вечер в своей комнате в "Килмарнок Армс" я как можно тщательнее изучил бумагу при свете лампы. Они были написаны старомодным стилем, с ожиданием хвостиков и обнаружением завитков, что было составлено мне дополнительным набором. Язык был испанский, какого языка я не знал; но с помощью французского языка и той небольшой латыни, которую я мог вспомнить, я тут и там разобрал несколько слов. Даты оборотлись между 1598 и 1610 годами. Письма, которые были восемь, были выявлены неважными, значительными заметками, направленными: "Дон де Эскобан" и просто назначениями встречам. Затем было несколько страниц какого-то печатного фолианта, использовавшихся, возможно, для подсчета или, возможно, шифра, поскольку они были сплошь помечены точками. Лот дополняла тонкая узкая полоска бумаги, исписанная цифрами - возможно, счетом. Бумаги трехсотлетней давности были ценны, если бы не стиль письма. Поэтому я тщательно запер их все перед тем, как лечь спать, с полным намерением когда-нибудь уверенно их изучать. Появление Гормалы как раз в то время, когда я им овладел, очевидно, каким-то таинственным образом связывало их с прежними странными явлениями, в ходе которого она играла такую заметную роль.

В эту ночь я видел сны, как обычно, но сон мой был рассеянным и бессвязным. Навязчивое присутствие Гормалы и все, что произошло в течение дня, особенно покупка сундука с тайными бумагами, а также то, что произошло с моментами встречи в Крудене, смешались в постоянно повторяющихся образах. с началом моего Ясновидения и смерти Лохлейна Маклеода. Снова, и снова, и снова я вижу фрагменты воспоминаний, фрагментарно видел возникновение фигуры рыбака, стоящего в сиянии золота, из пробивающегося сплошным золотым морем, единственные поверхности которых были разбросаны груды черных камней и бледное лицо, залитое кровью. Снова, и снова, и снова призрачная процесс поднималась по тропинке из крутых морских глубин и медленно и безмолвно входил в колодец Святого Олафа.

Слова Гормалы становились для меня правдой; что надо мной и вокруг меня была какая-то сила, которая толкала к концу все, что я мог узнать, в том числе и меня самого. Тут я внезапно остановила мысль, что это сама Гормала вырастила меня в этом файле; Витсеннан:

" Когда Слово произносится, все следует, как предопределено. Да! Хотя Министров Судьбы может быть много и разных, и хотя им, возможно, удастся собрать воедино из многих веков и с самыми дальними последствиями земли! "

Следующие несколько дней были восхитительно насыщены, и жизнь превратилась в одно продолжительное удовольствие. В понедельник вечером был закат, который я никогда не забуду. Все западное небо, яркое, пылало красным и золотым; громадные массы свернувшихся облачных масс казахскими малиновыми балдахинами, увенчанными золотыми петлями, над солнцем, возвышаясь над западными горами. Я стоял на Ястребином Лоу, откуда мог хорошо видеть; рядом со мной был пастух, чье стадо латало крутой зеленый склон холма, как снегом. Я ответил к сожалению и сказал:

- Разве это не великолепные зрелище?

"Да! 'Это вознико. Но, как и вся красота о мир исчезает в ничто; это всего лишь маска для дурака.

- Вы, кажется, не слишком оптимистичны для всех. Он намеренно налил себе табаку, прежде чем ответить:

"Я ни оптимист, ни пессимист, ни ичи, ни очи. Я думаю, что оптимист и пессимист одинаково учатся; принимая пару за целое, и таким образом виновен в логическом грехе специально для универсального применения. они неправильно соответствуют софизм; как будто в искажении фактов было что-то кроме подветренной стороны. Фак - хороший энеух для меня; и вот, разрешите мне вам, почему я сказал, что великолепие заката - всего лишь маска для дури. Смотри! Облака все в золоте и славе, как пол, идущего в бой. Но подождите, пока солнце не выпустится не только за горизонт, но и за угол преломления. Тогда что ты видишь? Все мрачно и серо, и пустынно, и мрачно, и уныло; как армия, возвращающаяся из боя. Есть люди, которые думают, что, раз солнце прекрасно заходит ночью, оно обязательно будет хорошо вставать и утром. Они, кажется, не подозревают, что прежде чем вернуться, он должен пересечь половину мира; и что значения тонкого и грязного, светлого и темного должны всегда поддерживаться. Может случиться так, что друзья прекрасные дни сменяют друг друга быстро; или что грязные времена также затягиваются. Но, в конце концов, цифры прекрасного и грязного складываются в соответствии с их упорядоченной суммой. Какой же тогда смысл не обращать внимания на факты? Я знаю, что завтрашний день будет отличаться от факта этой ночи. Не напрасно я видел мудрость и славу Господа в закатах и рассветах, не изучая уроков, которые они преподают. Мон, я говорю вам, что вся эта слава пышности и роскоши, вся сладострастная роскошь цвета и великолепия являются предвестниками бедствия. Разве вы не видели полосы ветра, бегущего по небу с востока на запад? Знаете ли вы, что т эй предвещает? Говорю вам, что до того, как солнце сядет завтра, во всей этой части Шотландии наступят разруха и бедствие. Буря не начнется здесь. Возможно, это бушует далеко на производстве. Но это Становится быстро, скорее всего, с приливом; и им тогда, потому что они не убереглись от всего, что могли. Внемлите тишине!"

Подобно пастуху, он не обращал внимания на своих овец, чье беспрерывное блеяние, звучащее в каждой ноте гаммы, нарушало всеобщее безмолвие природы. - Я думаю, это всего лишь затишье перед бурей. Weel сэр, я маун банда. Ребята говорят, что пора идти домой. И заметьте, колли! Он смотрит на меня укоризненно, как будто я забыл йоуэс! Приветствую вас, сэр!

"Спокойной ночи, - ответил я, - надеюсь, мы еще встретимся".

- Я думаю о том же маслах. Мне очень понравилась ваша приятная беседа. Я надеюсь, что это еще не все! И вот мой философский эгоист достижения домой, блаженно не осознавая того, что встречается мой вклад в "приятный разговор" было замечанием, что он не выглядит оптимистом.

Вся масса его подопечных двигалась домой равномерным его шагом, колли происходила бешеные рывки со стороны в сторону, чтобы стадо двигалось в правильном направлении. Вскоре я увидел стадо, льющееся, как белая пена, шумной рекой по узкому мосту через реку Круден.

Следующее утро было печальным, очень жарким и необычайно тихим. Обычно я бы радовался такому дню; но предостережение эрудированного и философского пастыря вызвало во мне недоверие. Для меня самым нежелательным в пророчестве было то, что оно становится беспокоящим риском. Сегодня, волей-неволей, поскольку все было хорошо, я должен был ожидать, что это плохо кончится. Около полудня я подошел к Уиннифолду; была суббота, я знал, что рабочие уходят рано, и хотел, чтобы использовать для себя, чтобы я мог спокойно пройти мимо и, наконец, установить схему окраски. Я пробыл там несколько часов, а, приняв решение, добраться до гостиницы.

За эти несколько часов погода чудесным образом изменилась. Занятый в дверях и думавший о чем-то другом, я не заметил изменений, которые, должно быть, были постепенными, хотя и быстрыми. Жара усиливалась до такой степени, что стала невыносимой; и все же через все это время от времени возникала холодная дрожь, которая почти заставляла меня раздражаться. Все было тихо, настолько неестественно тихо, что случайные звуки, естественно, тревожили слух. Крики чаек в основном распространены, и звук разбивающихся о скалы и берег волны расходился с тишиной над морем; овцы и крупный рогатый скот были так тихи, что время от времени "мычание" коров или блеяние овцы казалось странно единым. Пока я стоял, глядя в сторону моря, кажется, поднимался холодный ветер; Я не мог точно определить это, но я знал, что это было там. Когда я шел по дорожке над пляжем, мне показалось, что я услышал чей-то зов - слабый далекой звук. Это не может быть кто-нибудь, кто зовет меня; но когда я нашел, что это продолжается, я оглянулся. По мере возникновения, в каждом из нас есть достаточное количество любопытных, чтобы заставить нас оглянуться, когда есть функции. я не мог найти его; но тут на помощь пришел взгляд, и я увидел на скале двух женщин, размахивающих платками. Призвание явно исходило от них. Нехорошо быть одиноким на скале во время приближающихся бури; и я хорошо знал скалы, среди которых были эти женщины. Я поспешил так быстро, потому что до них можно было добраться.

У южной оконечности залива Круден есть скопление скал, выступающих из берегов, что-то вроде петушиной шпоры. За пределами этого диапазона охватывают ро cks, многие из них невидимы во время прилива. Они представляют собой часть каменистой системы Скарес, раскинувшейся веером от точки зрения Уиннифолд. Среди этих скал море бежит большой с возможностью использования прилива; не раз, купаясь там, меня чуть не унесло. Что значит быть унесенным среди скал Скариса, я слишком хорошо знал из судьбы Локлана Маклеода. Я сбежал так быстро, как только мог, по крутой тропе и с учетом усыпанного валунами богатства, пока не пришел к Песчаным Крейгам. Пока я бежал, я мог видеть по быстрому набеганию волн, которые, хотя и не так сильно в то время, набирали силу с каждой настоящей минуты, которую буря, которую предсказал пастух, быстро надвигается на нас. В таких случаях каждое мгновение было драгоценно. Действительно, это может передать жизнь; и поэтому в запыхавшейся спешке я карабкался по скалам. За частью основных Песчаных Крейгов находятся две поверхности скалы, вершины которых открываются только во время прилива, но которые омываются каждой волной. Ближайший из них при отливе не отделяется от основной массы, а лишь характеристика узким перешейком длинной в нескольких ногах, по беспокойству проявляет себя первыми волнами прилива, он находится в прямом течении прилива. За ним, примерно в девяноста или ста футах и обнаруженный островным каналом, находится наблюдаемый скала, всегда имеющая форму. С этого места при открытии открывается лучший вид на обнаружение скалы Скариса. Со всеми сторонами они возвышаются вокруг вас, когда вы стоите, гранит кажется желтым от морской воды между линией прилива и отлива; надглазничные червеобразные водоросли перестают расти. Этот остров настолько скрыт повышенными скалами вокруг него, что его невозможно увидеть ни из какой части залива Крудена, ни из Порт-Эрролла через него; его можно увидеть только с тропы, ведущих к Уиннифолду. Повезло, что кто-то был как раз в это время, иначе бедные женщины, обращающиеся к себе, могли быть напряженными.

Когда я добрался до Песчаных Крейгов, я сразу же вскарабкался на территорию дальней точки скалы и оказался в пределах одинокой скалы. К счастью, была вода. Прилив только недавно изменился и начал быстро течь сквозь скалы. Когда я вскарабкался на предпоследний камень, я был всего в тридцати ярдах от самого дальнего и мог ясно видеть двух женщин. Один был толстый и пожилой, другой, высокий и необычайно красивый. Пожилой был в почти исступленном состоянии испуган; но младшая, хотя лицо ее было мертвенно-бледным, - а я видел по тревожным взглядам, которые она то и дело бросала вокруг себя, что она была далеко не в себе, - была внешне спокойна. На мгновение возник любопытный эффект, когда ее бледное, обрамленное темными облаками, возникает на фоне пены прилива, взбивающего дальние скалы. встреча, ее голова была украшена белыми цветами. Так как терять времени было нельзя, я скинул пальто и туфли и приготовился искупаться. При этом я крикнул: "Что стало с вашей лодкой?" Ответ пришел ясным молодым голосом с повышенной интонацией:

"Оно уплыло. Он взорвался среди тех скал на мысе.

На мгновение, чтобы у меня возникла мысль, что мой лучший план, возможно, состоит в том, чтобы использовать первое, но взгляд вдаль и на состояние моря принесет мне увидеть тщетность любой такой надежды. Волны уже поднимались так быстро, что читатели захлестывают гребни скалы. Даже то, что передо мной, где стояли женщины, теперь было покрыто почти каждой волной. Без европейских промедлений я прыгнул в море и переплыл его. Девушка протянула мне руку вверх по скале, и я встала рядом с ними, пожилая женщина крепко держала меня, а я держала молодую. r один поднимаются волны омывают наши ноги. На мгновение или два я обдумал ситуацию, а затем выбрал их, умеет ли кто-нибудь из них плавать. Ответ был отрицательным. - Тогда, - сказал я наблюдателям, - вы должны исключить себя из числа вас по очереди. Старушка застонала. Если мы приедем сразу, это не составит труда, так как небольшое расстояние и волны еще не докучают. Я рассматриваю этот эпизод как приятному праздничному эпизоду, чтобы поддержать их настроение; но все же я сильно волновался. Расстояние, которое нужно было плыть, составляет всего около тридцати ярдов, но канал был обнаружен, и прилив был замечен. К тому же поднимались волны, и нам нужно было закрепиться на скользкой, покрытой водорослями скале. Однако ничего не задерживается делать, как поторопиться; и пока я обдумывал, как мне лучше перекормить старуху, я сказал:

"Как жаль, что у нас нет даже крепкой веревки, а то можно было бы перетянуть друга друга". Девушка ухватилась за эту мысль и сказала:

"В лодке было много, но, конечно, его больше нет. Все-таки здесь должен быть короткий кусок. Я позаботился прикрепить маляра к скале; но как женщина забыла проследить, чтобы конец был прикреплен к лодке, так что, когда прилив изменился, ее унесло течением. Фаст-энд должен быть еще здесь.

Когда волна накатила, она вызвала короткий кусок веревки, выделяемый к выступающему утесу; его свободный конец раскачивался назад и вперед с каждой волной. Тотчас же ухватился за это, потому что увидел возможный выход из нашего затруднения; даже если бы была веревка короткой, расстояние было бы таким же, и ее распущенные нити не могли бы быть скрыты от канала. Я развязал веревку так быстро, как только мог. Это была непростая задача k, потому что волны лишали возможности работать, за исключением нескольких секунд за раз; Тем не менее, я наконец восстановил его и вытащил. Это был всего лишь фрагмент около тридцати наблюдаемого в виде; но мое сердце подпрыгнуло, потому что теперь я ясно видел свой путь. Девушка тоже увидела это и сразу сказала:

"Давай я тебе помогу." Я дал ей один конец веревки, и мы одновременно приняли решение распутывать сваи. Это было немного трудно сделать, стоя на неровной поверхности скалы, когда волны набегали на наши ноги, старая леди рядом с нами охала и охала и умоляла нас поторопиться. В основном она обращалась ко мне как к deus ex machina и, таким образом, превосходила тот случай, когда речь шла о беспомощных женщинах; но иногда вопль адресовался ее спутнице, которая тогда, даже в это время стресса и спешки, нашла минутку, чтобы утешить ее, когда она говорила:

"Тише! о тише! Ничего не говори, дорогая. Вы только напугаете себя. Быть храбрым!" и такие фразы доброты и нежности. Анита!

Наконец мы распутали четыре нити веревки, и я начал их связывать. В результате получилась веревка, достаточно длинная, чтобы тянуться от камня к камню, хотя местами она была очень сомнительной прочности. Я сделал большой петлю на одном конце и накинул ее на голову толстой дамы под ее подмышки. Я предупредил производство женщин, чтобы они не слишком сильно напрягали пуповину или внезапным натяжением. Пожилая дама возражала против того, чтобы сразу пойти первой, но молодая леди же отвергла ее, подозрения по этому поводу для меня были предварительно решены. я взял вот Один конец веревки и, нырнув в воду, переплыл к другой скале, на вершину которой я вскарабкался с очевидностями труда, потому что волны, хотя сами по себе еще не были опасны, возможно любое движение, подвергшее меня их силе. . Я сделал знак старушке спуститься в море, что она с помощью девушки сделала очень смело. Она задыхалась, булькала и мертвой хваткой вцепилась в петлю; но я постоянно и неожиданно натягивал веревку, в силу которой не доверял. Через несколько секунд она благополучно переправилась, а я схватил ее за руки вверх по скале. Когда она была надежно закреплена, я дал ей свободный конец веревки, чтобы она удерживала ее, и поплыли обратно с петлей. Девушка не задержала и не доставила хлопот. Когда она помогла мне взобраться на скалу, я не мог не обнаружить, какая у нее была сила; ее хватка моей мокрой руки была надежной и надежной, и в ней не было ни капли беспокойства. Я обнаружил, что она не заботится о себе теперь, когда ее спутник в безопасности. Я дал знак старушке быть готовой; девушка соскользнула в воду, я в то же время вошел и плыл рядом с ней. Старушка усердно тянула. Она была так поглощена своей работой, что не услышала своего предупреждения слишком сильно. Она тянула так, как будто на ее силе зависел вопрос жизни и смерти; в результате не случайно прошли мы и трагедии пути, как веревка оборвалась, и она упала, сидя на камне позади. На какое-то мгновенье случилась в воде и выдохлась, задыхаясь. В судорожном порыве, обычно в такие минуты, она так сильно схватила меня за шею, что я прелесть, что мы оба в опасности. Чем раньше мы собрались, я вырвал, хотя и с некоторым трудом, ее руки от себя, так что, когда мы поднялись, я держал ее на расстоянии вытянутой руки. Несколько секунд я ожидал ее, чтобы она могла отдышаться; и когда я это сделал, я мог слышать старую даму крича в отчаянии:

"Марджори! Марджори! Марджори!" С ее дыханием к неприятностям вернулся наблюдатель, и она пассивно отдалась мне. Когда я держал ее за плечо, мы подхватили волну, прокатившуюся по скале, и в моей внезапной задержке удержали ее я разорвал платье у ее горла. Было совершенно очевидно, что ее мысли сейчас заняты, потому что она вдруг вскрикнула:

"О, моя брошь! моя брошь!" Не было потери времени и не было времени на вопросы. Когда мужчине приходится плыть за двоих в неспокойном море, а другой - полностью одетая женщина, мало что можно растратить впустую. Так что я поплыл, как раньше раньше, и подвел ее к скале, где старушка помогла ей вскарабкаться на ноги. Отдышавшись, я выбрал ее о броши. Она ответила:

"Я бы ни за что на свете не потерял бы его. Это семейная реликвия".

- Это было золото? - спросил я, потому что хотел узнать, как он выглядел, потому что обнаружился нырнуть за ним.

"Да!" - сказала она, и, не говоря ни слова, я снова прыгнул в канал, чтобы плыть к внешней скале, потому что она близко там, она, должно быть, потерялась, и я мог нырнуть оттуда. Канал между скалами имеет песчаное дно, и золото было бы легко увидеть. Когда я ушел, она кричала мне, чтобы я вернулся, не думая, что она лучше тысячу разразит его, чем допустит, чтобы я подверглась какому-либо риску, и так далее; вещи, очень приятные для слуха, когда они производятся с использованием устами. Для себя у меня было только ликование. Обеих женщин я потерял без происшествий, а море было еще не таким, чтобы беспокоить хорошего пловца. Я нырнул со скалы и легко добрался до дна, глубина которого была всего десять или двенадцать футов; и через несколько секунд оглядываясь по сторонам д Я увидел блеск золота. Когда я встал и поплыл к внутренней скале, две женщины подняли меня на ноги.

Когда я отдал ей брошь, барышня прижала ее к губам и, повернувшись ко мне со слезами на глазах, сказала:

"О, храбрый человек! Ты добрый, смелый человек! Я бы не потерял это ни за что, что я называю своим. Спасибо, что вы спасли нам жизнь; и что вы поняли это для меня. Потом с девичьей порывистостью и необдуманностью подняла лицо и поцеловала меня.

Тот момент, когда ее мокрое лицо было напротив, было самым счастливым в моей жизни.

ГЛАВА VIII

ПРОБЕГ ПО ПЛЯЖУ

Поцелуй девушки был крайне спонтанным и последовательным. Это было явное выражение благодарности, и только. Тем не менее, это произошло из-за того, что мое сердце биться чаще, а вены - покалывать от восторга. С этого момента я не чувствовал себя совершенно чужим для дарителя; и я никогда не мог почувствовать себя как совершенно незнакомец снова. Что-то из того же возникло у головы обратившейся, потому что она заметила и застенчиво огляделась кругом; но, гордо подняв голову и слегка стукнув ногой по скале, она на время оставила это дело позади. Старушка, в середине заботясь о своей спутнице и о себе, бросив на меня неодобрительный взгляд, как будто я сделал что-то дурное; откуда я понял, что младшая дама была не только очень дорогой, но и пользовалась каким-то необыкновенным уважением. Странно, что она в своем нынешнем состоянии могла подумать о таких поздних вещах. И хотя смерть не смотрела ей в лицо, она была холодной и красивой; скала, на которой она стояла, была твердой и скользкой, и пена разбивающихся волн и теперь клубилась у ее ног.

Она с опаской огляделась; она не знала, были ли мы на другой изолированной скале. Я успокоил ее на этом счете, и мы так быстро, как только могли, карабкались по скалам на пути к берегу. Пожилая дама заняла большую часть моего времени. Кое-где в трудном месте, идея уже дул так сильно, что трудно было удержать равновесие, как это необходимо при ходьбе по скалам, я помогу младшему свою руку. Она твердо отказалась; но затем, очевидно, почитав это грубым, она уступила и оказала мне помощь. Этот поцелуй явно не давал результатов.

Обе женщины вздохнули свободнее, когда мы достигли берегов и стали в безопасности от моря. И действительно, к этому времени вид, когда мы оглядывались назад, был достаточно пугающим. Мало того, что мы могли видеть, набегать волн с белыми вершинами; мчащийся по скале с, взмывая то тут, то там белые столбы брызг, или совещим ревом, накатывая на плоский берег перед нами. Кроме того, кто может обнаружить в одиночестве сейчас на какой-нибудь скале за его пределами; его сметут и разобьют о камни. Старушка застонала, увидев это, а затем громко вспомнила благодарственную молитву. Даже девушка на мгновение побледнела; потом, к моей тайной радости, она бессознательно приблизилась ко мне. Я взял на себя управление партией.

- Пойдем, - сказал я, - ты не должен стоять здесь в своей мокрой проблеме. Спешите в отель и высохнуть. Ты получишь смерть от холода. Мы все должны убежать! Или поторопитесь, в будущем случае! - добавил я, изучая размеры пожилой дамы.

"Мы нашли нашу ловушку в отеле", - сказала девушка помоложе, когда мы быстро отправились в сторону Порт-Эрролла.

Когда мы случайно тронулись с места, мне пришло в голову, что Гормала видела случай спасения. Одна мысль об этом наполнила меня таким смятением, что я громко застонал. Ни за что на свете я не оказался бы приложен к этой руке; это было слишком священно - слишком восхитительно - слишком далеко от обычных вещей! Пока я съел в задумчивость невыразимой сладости всего, может быть, на две-три секунды, меня вернул к голосу себе подошедшей ко мне девушки:

"Вы ударились? Пожалуйста, скажите мне, если вы.

"Повредить?" - уточнил я, удивившись. - Вовсе нет. Что тебя так заставляет думать?

- Я слышал, как ты стонешь!

-- О, это... -- начал я с улыбки. Затем я вызвался, потому что снова навязчивый страх перед вмешательством Гормалы сомкнулся над моим сердцем, как влажный туман. Однако со страхом пришло решение; Меня бы не мучили сомнения. Окинув взглядом берег, когда мы сошли со скалы на берег, я никого не заметил. А В этой части берегов песчаные холмы превратились в узкую наблюдаемую, покрытую пологом травы, за которой земля складывается прямо к более широкому кругу наблюдаемых. Не было ни места, ни места, где можно было бы спрятаться; даже один, лежащий среди длинных излучин, можно было увидеть с первого взгляда сверху. Не говоря ни слова, я повернул налево и убежал так быстро, как мог только берег, через пляж и вверх по крутому песчаному плато. С некоторыми опасностями, с бьющимися, как отбойным молотком, сердцем - я, конечно, отнесся к этому делу с большим значением, - я огляделся. Потом я вздохнул свободно; Каким образом я мог видеть, никого не было видно. Ветер, свирепо душящий теперь с моря, трепал высокую пологую траву, пока она не легла набок, обнажая более бледную зелень с нижней; сине-зеленое металлическое мерцание, обнаруженное у художника, так трудно воспроизводимое, исчезло под значительным стрессом.

Я побежал обратно, чтобы получить доступ к дамам. Старшая продолжала невозмутимо идти по берегу, оставляя на полусухом песке мокрый след; но младший задержался и подошел ко мне, когда я приблизился.

- Ничего страшного? - выбрана она наиболее часто.

- Нет, - сказал я, не подумав, потому что в этой жалобе было что-то такое, что предсказуемо мне ощущалось, будто мы старые друзья, и я бессознательно заговорил с ней в этом тоне. "Все нормально. Там ее нет!"

"Кто?" - определена она с беспамятством любого arrière pensée, бессознательною, вероятной на мою.

"Гормала!" Я ответил.

- А кто такая Гормала? Минуту или две я шел молча, потому что хотел подумать, чем прежде ответить. Я почувствовал, что будет трудно объяснить, каким странным образом женщина-Провидица стала загорелой. влился в мою жизнь; и все же я хотел сказать этой девушке. Я боялся, что она может посмеяться надо мной; что она может считать меня смешным; что она может презирать меня; или даже то, что она может считать меня жертвой! Затем снова может прийти Гормала и собрать ей что-нибудь. Не было счета за то, что женщина могла сделать. Она могла произойти в любой момент; она может быть здесь даже сейчас! Эффект ее следования или наблюдения за мной начал сказываться на мою привычку; ее значение предшествовало мне. Я с тревогой огляделся и вздохнул свободно. Не было признаков ее. Мой взгляд наконец наткнулся на лицо девушки... красивые темные глаза были устремлены на меня с интересом и удивлением.

"Что ж!" - сказала она после паузы. - Я не думаю, что я более любознательна, чем мои соседи, но мне просто хочется знать, прямо здесь, что с тобой. Вы оглядывались в то время так, как будто вас преследовали! Почему вы тогда убежали и рыскали вокруг, как будто кто-то выстрелил в вас в упор, и вы хотели найти его? Почему ты ушел, чем ушел, и вернулся, напевая? Кто такая Гормала? и почему ты был рад, что не видел ее? Почему ты не ответил мне, когда я спросил, кто она такая? Почему ты ходил с высоко поднятой головой и глядел глазами, как будто видел видения? И почему--"

Вдруг она остановилась, и быстро румянец покрыл ее лицо и даже шею. -- О, -- сказала она тихим голосом с ноткой пафоса в голосе, -- прошу прощения! мой непослушный язык убежал со мной. Я не имею права задавать столько вопросов, да еще и от незнакомца! Она случилась так же внезапно, как и началась.

- Ты мог бы избавить меня от этого! Я сказал: "Я знаю, что поступил грубо, задержав ответ на ваш вопрос о Гормале; но ф Дело в том, что с ней так много странных вещей, что я действительно думал, сочтете ли вы меня дураком или жертвим, если я расскажу вам о них. И вы, конечно, не поняли бы, почему я не хотел ее видеть, если бы не хотел. И, возможно, даже если бы я это сделал, - добавил я, подумав. Неловкость девушки соскользнула с нее, как халат; румянец перешел в улыбку, когда она повернулась ко мне и сказала:

"Это самое интересное. О! расскажи мне, если не возражаешь.

"Я буду в восторге", - сказал я и только что вспомнил свою мысль. - Гормала, - начала я; но как раз в этот момент идущая впереди нас толстая дама, которая была уже далеко впереди, обернулась и позвала нас. Я могу слышать только "мисс Анита"; но девушка, видимо, поняла, потому что крикнула:

"Хорошо! Мы и немедленно! И она поспешила дальше. Меня доставило удовольствие, что она сказала "мы", а не "я".

"Вы должны рассказать мне все об этом; Я не буду счастлива, пока не выслушаю всю историю, какая бы она ни была. Все это слишком мило и захватывающе. Я и думаю, что не ожидал, когда сегодня утром мы случайно вышли из дома, что потом будет так много всего, о чем нужно будет подумать". Женщину, которая взяла свое мужество обеими руками, когда сказал:

- Вы оба поужинаете со мной в отеле, не так ли? Вы пропустили обед и, должно быть, проголодались, так что мы поужинали пораньше. Это будет таким истинным удовольствием для меня; и я могу рассказать вам все обо всем после, если мы сумеем уединиться на минутку.

Она сделала паузу, и я ждал с тревогой. С очаровательной походкой:

- Должно быть, так миссис говорит Джек. Но посмотрим!"

Этим мне пришлось пока довольствоваться.

Когда мы подошли к ней, миссис Джек горестно сказала: да:

- О, мисс Анита, я не знаю, что делать. Песок такой тяжелый, и моя одежда тяжелая от сырости, а мои ботинки так хлюпают от воды, что я начинаю думать, что никогда больше не согреться или высохнуть; хотя я и достаточно теплая, и достаточно сухая в других отношениях". Говоря это, она двигала ногами, как танцующий медведь, так что ее мокрые сапоги скрипели. Я хотел бы посмеяться, хотя мне было очень жаль бедняжку; но взгляд на лицемерие Аниты преследует меня. Очень ласково она стала девушкой и утешать старуху и смотрела на меня умоляюще помогать ей. "Дорогая, - сказала она, - неудивительно, что тебе трудно ходить в такой мокрой луже", - и она опустилась на колени на мокрой песке и начала ее выжимать. Я огляделся, чтобы увидеть, чем я могу помочь. Как раз напротив того места, где мы стояли, выступающие скалы, на которых стоит Ястребинный Лап, поднималось на поверхность прямо под изогнутыми холмами. Я указал на это, и мы подвели к нему старушку и усадили ее на высокий камень. Потом мы начали ее выжимать, а она все время протестовала против того, что из-за нее столько хлопот. Мы стянули с ней весенние сапоги, опорожнили их и с большим трудом надели снова. Потом мы все встали, и мы с девушкой взяли ее под руки и повели на берегу; мы все знали, что ничего нельзя сделать для настоящего комфорта, пока мы не доберемся до отеля. Пока мы шли, она говорила с благодарностью каждой нотой своего голоса, и слова вырывались из нее, когда она шла вперед:

- О, мои дорогие, вы очень добрые ко мне.

И снова использование многократного числа доставило мне удовольствие. Однако, это была моя голова, а не мое сердце , который был затронут; Не только удовольствие, но и надежду.

Со мной дела пошли быстрее.

Когда мы добрались до Крудена, там царило сильное волнение, и хорошие люди отеля много бегали туда-сюда за сухой одеждой для незнакомых дам. Никто из нас не сообщил подробностей о том, как произошло смачивание; по какому-то общему согласию просто стало известно, что их настигло течение. Когда незаконченная идея была начата, я позаботился о том, чтобы не развить ее. Я ясно видел, что хотя старшая дама и желала обильно выражать мне свою признательность, младшая не молчала, но изредка только сдерживала свою спутницу предостерегающим взглядом. Излишне говорить, что я могу вещам идти своим путем; для меня было слишком сладким удовольствием поделиться с моим новым другом чем-то вроде секрета, чтобы поставить под защиту такое блаженство нарушением молчания. Дам отвели в спальни переодеться, и я посоветовал обедать на троих был подан в мою комнату. Переодевшись, я ждал в комнате прихода моих гостей. Пока накрывали стол, я, что обе дамы приехали в гостиницу рано утром на собачьей тележке, которую везла младшая. Они не давали никаких указаний, кроме того, что лошадь должна быть включена в порядок и о ней хорошо заботиться.

Вскоре появились дамы. Миссис Джек начала выражать свою благодарность. Я предпочел отвернуться, потому что, хотя он и немного тронул меня своей искренностью, мне было как-то неловко, как показалось я похвалу под ложным предлогом. Такая услуга, которую я мог бы вызвать, хотя и использовалась для них первостепенное значение, была так проста в экстренных случаях. для меня это более чем мимолетное выражение благодарности языку неуместным. В конце концов, я принял мочеиспускание только от имени двух дам, поставленных в неловкое положение. я был хорошим пловцом; и моя часть всего процесса не сопровождалась какой-либо опасностью, я подумал, конечно, если бы это произошло позже, во время прихода бури, все произошло бы совсем иначе. Здесь я содрогнулся, когда мое воображение обнаружило меня двух беспомощных женщин, борющихся с бушующим морем среди этих мрачных скал и уносимых тем мчащимся приливом, который унес беднягу Локлана Маклауда насмерть. Словно для того, чтобы вызвать мою опасность, налетел страшный порыв ветра, который, видимо, пронесся над домом ужасающей силы. Он выл и ревел над нами, так что каждое окно, труба и дверь, естественно, доносили этот звук прямо до нас. Наверху, в промежутках между взрывами, от сотрясавшихся окон и дверей, был слышен тот неясный, гулкий звук, который лучше передает ощущение высвобожденных сил природы, чем даже конкретно выражено их неистовство. В этом новом ощущении возможностей бурения я понял обоснованность и истинность благодарности, которую проповедуют дамы; и я также понял, какая ужасная трагедия могла бы случиться, если бы я или кто-то другой не пошел по дороге из Уиннифолда, как раз в тот момент, когда я это сделал.

Меня вернуло к задержанному выражению лица миссис Джек:

"Посмотрите, как он побледнел. Я очень надеюсь, что он не вернулся". Машинально я ответил:

"Повредить!

"Ах! Я понимаю. Он не боялся за себя; но он начинает чувствовать, как это было опасно для нас". Полнота понимания со стороны прекрасной девушки, ее совершенство и готовность сочувствовать, точность ее сочетания с моими доставили мне невыносимое удовольствие.

Когда я сказал миссис Джек, что осмелился объявить свою собственную честь, пообедав со мной, она рассмотрела свою спутницу тем же вопросительным взглядом, который я уже заметил. Я не мог видеть лица молодой леди в тот момент, когда оно было отвернуто от меня, но ее одобрение было очевидным; ответ был сделан с удовольствием. Когда они ни пожелали, чтобы они почувствовали себя спокойными, оставшись до тех пор, пока полностью не восстанавливаются после усталости. Я добавил, что, возможно, это пойдет на использование мисс Аните. Миссис Джек слегка приподняла брови, и мне показалось, что в ее голосе была нотка отстраненности, как будто она втайне возмутилась, что я упомянул имя:

"Мисс Анита!" она сказала; и было то бессознательное напряжение в спине, включающее в себя том, что человек настороже. Я видел себя несколько неловко, как будто я увидел себе вольность. Младшая леди увидела несчастье и быстро бросилась на помощь.

"О, миссис Джек, - сказала она, - я совсем забыла, что мы никогда не были представлены; но, конечно, он слышал, как вы упомянули мое имя. Наша встреча была довольно поспешной; не так ли? Мы должны установить его прямо сейчас". Потом очень скромно добавил:

- Дорогая миссис Джек, не подарите ли вы мисс Аните, мистер... - она вопросительно вычислила меня.

"Арчибальд Хантер", - сказал я, и презентация была официально завершена. Тогда мисс Анита ответила на мой вопрос о карете:

"Спасибо за любезное предложение, мистер Арчибальд Хантер, - подумала я, что она направлена на ваше имя, - но мы поедем обратно, как и приехали. ул. Внутри страны дела обстоят не так уж плохо, и, поскольку дождя не будет, с телегой все будет в порядке; у нас много накидок. Фонари хороши, и я знаю дорогу; Я хорошо это заметил, когда мы пришли. Не правда ли?" - добавила она, обращаясь к своему спутнику.

- Совершенно верно, моя дорогая! Делай, что хочешь", и так было устроено их движение.

Затем мы поужинали; вкусная, уютная еда. Огонь вспыхивал всякий раз, когда ревел ветер; а так как мрак бури как бы мимоходо сгущался, это придавало всему приятный, домашний вид. После обеда мы жили у костра, и я думаю, что какое-то время мы все были довольны. Для меня это было так похоже на сына. Сидеть рядом с прекрасной незнакомкой и думать о романтическом начале этого знакомства было неописуемо наслаждением. Пока еще я не смел бросить взгляд вперед; но я был доволен ждать этого. У меня было убеждение, что я принял решение.

Мы все замолчали. Миссис Джек начала дремать в своем кресле, и мы, двое молодых людей, увлеченно объединились в своем юношеском превосходстве над сном и усталостью. я неподвижно сидел; было что-то такое сладкое в этом организованном товариществе молчания, что оно приводило меня в восторг. Мне не требуется осторожного взгляда мисс Аниты, чтобы оставаться спокойным; что-то было в ее лице, какая-то сила или качество, столь же красноречивое, как речь. я начал думать об этом; и привычка к самоанализу, ставшая теперь частью моей природы, реализовалась. Сколько этого качества, как я думал, было в ее лице, сколько в моих возможностях и в мозгу, которое стояло за них. Я вернулся к себе шепот:

- Я на мгновение подумал, что ты собираешься спать тоже. Хш!" она на мгновение припала к губе, а потом на цыпочках подошла к дивану; взяв мягкую подушку, она подложила ее под голову миссис Джек, которая теперь упала набок на подлокотник кресла. Потом она снова села рядом со мной и наклонившись, тихо сказала:

"Пока она спит, не мог бы ты спуститься на пляж, я хочу посмотреть на волны. Они уже должны быть большими; Я слышу их рев отсюда".

"Я пойду с удовольствием". Я сказал: "Но ты должен как следует одеться. Не стоит рисковать простудой.

"Хорошо, о мудрец! Я повинуюсь, царь Соломон! Я подожду, чтобы одеться, пока не вернусь; и вы можете одолжить мне пальто из маки, если хотите. Я купил для себя одну из своих, зарегистрированную новую; и мы пошли по песчаным холмам к пляжу.

Ветер яростно дул. Он никогда не пропадал ни на мгновенье; но время от времени случались всплески такого преступления, что нам было трудно устоять на ногах. Мы прижимались друг к другу в такие минуты, и само чувство силы, которое несколько раз мне оградило ее от буйства бури, вызывало новое чувство любви - я не мог теперь скрыть его от себя. Что-то перешло от меня к ней; какое-то тонкое чувство, которое, я полагаю, должно было как-то проявляться, не знаю как, чувство я остерегался самого себя. На одно блаженное мгновение, может быть, признание чивости, она прильнула ко мне, как слабый цепляется за сильного, цепляние самоотдачи, которое одинаково дорого и слабому, и сильному, и женщине, и мужчине. И тут она резко отстранилась от меня.

Не было непонимания движения; это было преднамеренно и остро, и мотивом, стоящим за обоями, была тайна ее женщины. Я мало что знал о женщинах, но не мог ошибиться, потому что к этому. Провидение сочло нужным в своей мудрости сделать мужчину и женщину, это также хорошо, что каждый должен использовать свои собственные возможности для своей защиты и продвижения. Вот в чем заключается истинная польза обнаружения противоестественной цивилизации. мы обнаруживаем потерянные в раннем возрасте о подозрительных дичи, хищных животных или враждебных людей, наши даже инстинкты приспосабливаются к окружающей среде. Многие действия, которые впоследствии возникают, являются следствием долгого и достоверного обдумывания, при размышлении предполагаются просто предполагаемые формы формирования импульса, в результате чего представляет собой слепое подчинение некоторым знаниям наших предков, полученным через болезненный опыт. Какой-то защитный или боевой инстинкт, чье нынешнее существование есть не что иное, как вариант его частичного использования. На мгновение мужчины и женщины были антагонистичны. Женщина сжалась, следовательно, мужчина был заинтересован в том, чтобы продвигаться вперед; Вдруг человек во мне заговорил со стыдливостью и молчаливостью:

"Почему ты от меня отворачиваешься? Я что-нибудь сделал?

"О, нет!"

"Почему?" Горячий румянец записал ее лицо и шею. Будь она англичанкой, я, вероятно, не получил прямого ответа; она бы перевела разговор на более безопасное русло или, после некоторой перепалки, вообще запретила бы тему. Однако обучение этой девушки было другим. Ее равное общение в учебе с мальчиками в школе и научило ее тщетности поднимать вопрос, когда ее противником был мужчина; а природная смелость и властность - утверждение индивидуальности, являющееся частью прав женщин по рождению, - воспитали ее гордость. Все еще краснея, но держалась с высоким достоинством, она заговорила. Если бы она была более застенчивой и могла бы она увидеть, что он Сама в данный момент, она бы в полной мере осознала, что с такой гордостью и достоинством вполне может себе позволить обсудить любую тему, которую выберете.

"Вина не твоя. Это или было моей собственностью.

- Ты имеешь в виду, когда я вернул твою брошь? Кровь все углублялась и углублялась до болезненной области. Тихим голосом, тоном речи, но только устойчивостью шепота она ответила мне:

"Да!" Это был мой шанс, и я сказал со всей серьезностью, которая у меня была и которую я чувствовал в полной мере:

"Позвольте мне сказать кое-что. Я никогда больше не буду упоминать об этом, если вы не пожелаете. Я воспринял это сладкое воскресенье вашей благодарности именно так, как оно было замечено. Верьте, что я джентльмен. К сожалению, у меня нет сестры, но если бы она была, я не возражал бы против того, чтобы она поцеловала незнакомца при обнаружении. Это был милый и женственный поступок, и я уважаю и люблю вас больше за это. Я бы, конечно, не стал, если бы вы этого не сделали; и я никогда этого не забуду. Но, скорее всего, я никогда не забуду себя из-за этого. Если бы я это сделал, я был бы воющим хамом, и... вот и все.

Когда я говорил, ее лицо просветлело, и она облегченно вздохнула. Румянец почти сошел, и на ее лице появилась яркая улыбка. С обостренным взглядом в глазах, блестевших на глазах у ее улыбки, она протянула руку

- Вы хороший человек, и я благодарю вас от всего сердца.

Мне кажется, что я иду по воздуху, когда мы пробивались сквозь песчаные холмы к морю. С ликованием, от которого у меня закружилась голова, я заметил, что она идет со мной в ногу.

ГЛАВА IX

ДОВЕРИЯ И СЕКРЕТНОЕ ПИСЬМО

Берег был чудом бурной воды и белой пены. Когда дуэт ветер в заливе Круден нет ни конца, ни предела неистовству волн, которые, кажется, набирают силу, когда охватываются по ровному пространству берегов. Прилив был только наполовину, и в обычное время между дюнами и морем была бы большая полоса голого песка. Однако сегодня ночью нагромождение воды вызвало неестественный прилив, который с жесткостью захлестнул плоский берег. Рев был нескончаемым, и когда мы стояли на берегу, нас окутывала струя летающей пены. Яростные взрывы раздавались в моменты таких сил, что мы физически не могли развиться у них. Немного погодя мы укрылись за погодой из одних деревянных купальных ящиков, под песчаными холмами. Здесь, защищенный от прямого буйства бури, убежище естественно затишьем, из которого мы слышали рев ветра и волны как издалека. В убежище царило ощущение уюта, которое вызывало нас инстинктивно сближаться. Но я боялся, что это произойдет в любой момент. Поэтому я услышал голос с наслаждением Аниты, повышенный в соответствии с требованиями заболеваемости:

"Теперь, когда мы одни, не расскажешь ли ты мне о Гормале и странных приходах?" Я предложил заговорить, но шторм был слишком силен для запасного. Поэтому я предложил зайти за песчаную горку. Мы пошли соответственно и устроили гнездо в глубокой лощине за внешней грядой холмов. Здесь, притаившись среди высоких изгибов, которые разлетались, как хлысты, когда разражались более дикие порывы бури, и среди нескончаемого бича мелкого песка, сметаемого с вершины песчаных холмов, я рассказал ей обо всех своих приключениях на Гормале и на Второе Зрение.

Она слушала с напряженным вниманием. Временами я не мог разглядеть ее лица, потому что близился вечер, и надвигались облака над головой, которые посещались западными массами, собирались вдоль горизонта, заслоняли остатки дня. Однако, в паузах между зыбучим песком и летающей пекой я мог бы как следует ее разглядеть, я наблюдал, что ее лицо прямо озарилось нетерпеливым интеллект. На протяжении всего времени она временами волновалась и то и дело подкрадывалась ко мне поближе; как, например, когда я рассказал ей о мертвом ребенке и об ужасной борьбе Локлана Маклеода за жизнь в гонке прилива среди скаров. Временами ее вопросы проясняли меня, потому что ее быстрая женская интуиция улавливала возможности, от которых уклонялись мои обычные свойства. Помимо всего занимаемого, ее интересовало шествие призраков в канун Ламмас. Только один раз во время моего рассказа об этом эпизоде она прервала меня; непреднамеренное прерывание, а мимолетный комментарий, высказанный искренностью. Вот тут-то и появился отряд вооруженных людей; на что она сказала с помощью шипящих шипов, вздымающихся до зубов:

"Испанцы! Я знал это! Они были с какого-то потерянного корабля Армады! Когда я говорил о той, которая повернулась и посмотрела на меня глазами, как бы проницательными, она выпрямила спину и расправила плечи и, настороженно оглядываясь вокруг себя, как будто в поисках какого-то затаившегося врага, стиснула руки и сильно сжала губы. . Большие темные глаза, глаза, сверкали; затем она снова успокоилась через мгновение.

Когда я закончил, она молча сидела молча, устремив глаза прямо перед собой, как у человека, чей ум занят самоанализом. Внезапно она сказала:

- У этого человека был какой-то секрет, и он боялся, что вы раскроете. Я все это вижу! Он, выйдя из могилы, мог видеть своими мертвыми глазами то, что вы могли видеть своими живыми. Нет, больше; он мог бы, может быть, увидеть не только то, что вы провели, и то, что вы провели, но и то, где жила вас это знание. Это, безусловно, великая идея Гормалы - завоевать Тайну Моря!

Помолчав несколько минут, она продолжала, вставая при этом и беспокойно расхаживая назад и вперед со сжатыми руками и сверкающими глазами:

"А если были бы любые тайны моря, почему бы не близко их? Если они испанцы и испанцы, почему бы в тысячу раз больше не завоевать их. Если испанца будет секретом, будьте уверены, что он не принесет пользы нашей расе. Почему... - она взволнованно задвигалась, продолжая: - Почему это невероятно интересно. Если бы его мертвые глаза могли на мгновение стать быстрыми, то почему бы это время не продлится долго? Он может материализоваться вообще. Она неожиданно неожиданно оказалась и сказала: "Вот! Я становлюсь взбалмошной, как обычно. Я должен все обдумать. Это все слишком прекрасно и слишком захватывающе для чего бы то ни было. Вы наверняка мне расспросите об этом подробнее, не так ли, когда мы встретимся снова?

Когда мы встретимся снова! Потом мы встретимся снова. Эта мысль доставила мне удовольствие; и только через несколько восторженных секунд я ответил:

"Я расскажу вам все, что знаю; все. Вы можете помочь мне раскрыть Тайну; возможно, работая вместе, мы сможем определить тайну моря".

- Это было бы слишком очаровательно! - сказала она импульсивно и неожиданно внезапно, как будто вспомнила себя. Помолчав, она степенно сказала:

- Боюсь, напора возвращаться. Нам предстоит долгий путь; и в любом случае будет достаточно поздно.

Джек благополучно вернулся домой. Я мог бы взять лошадь в отеле и покататься с ними. Она слегка рассмеялась и ответила:

- Вы действительно очень добры. Но ведь нам никто не понадобится! я хороший водитель; лошадь идеальна лампы и яркие. У вас здесь нет никаких "задержек", как у нас на Западе; и поскольку я не нахожусь в сфере исследования Гормалы, я не думаю, что мне есть чего бояться! Потом после паузы добавила:

- Кстати, с тех пор ты когда-нибудь видел Гормалу? Это было со странным чувством, которое не могло быть выявлено впоследствии, содержало определение пропорции. я от ликования ответил:

"О, да! Я видел ее два дня назад... Тут я выстрелил, потому что меня поразило новое ощущение связи вещей.

"Расскажи мне все об этом!" Итак, я рассказал об аукционе в Питерхеде, о сундуке и бумагах с таинственными знаками и о том, что, как я думал, это может быть своего рода отчетом - "или, - добавил я, когда меня осенила новая мысль, - ". Когда я дошел до этого места,

"Я совершенно уверен, что это так. Вы должны ожидать этого. О, ты должен, ты должен!"

-- Я сделаю это, -- сказал я, -- если вы этого желаете. Она ничего не сказала, но румянец записал ее лицо. Затем она возобновила движение к отелю.

Мы шли молча; или, вернее, мы убежали и спотыкались, потому что свирепый ветер позади нас гнал нас вперед. Подъемы и спуски на поверхность были покрыты туманом летящего песка, выметаемого из согнутой травы на вершинах песчаных холмов. Я хотел бы помочь ей, но рассудительный страх показал себя назойливым - и таким образом потерял хоть шаг в ее благосклонности - удержал меня. Я обнаружил, что расплачиваюсь воздержанием за этот поцелуй. Пока мы шли, молчание между нами плавно нелепо; поэтому, чтобы этим совладать, я сказал, подыскав в свою тему, которая не закроет ее симпатии ко мне:

- Кажется, тебе не нравятся испанцы?

- Нет, - быстро ответила она, - я их ненавижу! Подлые, жестокие, коварные негодяи! Посмотрите, как они относятся к Кубе! Посмотри на Мэн ! Потом вдруг добавила:

- Но откуда ты знаешь, что я их не люблю. Я ответил:

"Твой голос сказал мне, когда ты говорил сам с собой, пока я Расскажу вам о призраках и о человеке с глазами.

- Верно, - сказала она задумчиво. Я так сильно себя выдаю. за волосок.

Вскоре я понял разумное молчание. Доверие дам к благоразумию восстановилось, и она по собственной инициативе заговорила. Она говорила о шествии призраков; Внезапно остановившись, однако, как будто что-то вспомнил, она сказала мне:

- Но почему вы так беспокоились, чтобы Гормала не увидела, как вы спасаете нас от скалы?

"Потому что, - ответил я, - я не хотел, чтобы она имела к этому какое-то отношение".

"Что ты этим имеешь ввиду"? Что-то в тоне ее будущего будущего меня насторожиться. Это было неискренне; в нем не было естественной интонации, даже на всем протяжении, которая характеризует вопрос, заданный с простой верой. Скорее всего это было в тоне того, кто спрашивает, хорошо знающий ответ, который будет или может быть дан. Как я уже сказал, я о женщинах, кокетствах, но бы милым, как бы просто душным, каким бы милым он ни был, не может быть перепутан малой красной кровью в каких жилах! Втайне я ликовал, потому что чувствовал, что в половой борьбе есть преимущество. Это знание придало мне хладнокровия и помогло моему разуму помочь сердцу. Ничто не доставило бы мне в тот момент большего удовольствия, чем бросить, как в прямом, так и в переносном смысле, к ногам девушки. Я решил завоевать ее; моя единственная мысль сейчас была средство для достижения этой цели. Я замужем, что было несколько сентенциозен, когда ответил на ее вопрос:

- Под "этим" я подразумеваю весь эпизод моей встречи с вами.

- И миссис Джек, - добавила она, перебивая меня.

-- И миссис Джек, конечно, -- продолжала я, радуясь тому, что она дала мне возможность сказать, что иначе я бы не осмелился сказать. - Или, может быть, лучше, встреча с миссис Джек и ее подругой. Мне было очень приятно встретиться с миссис Джек; и я могу честно сказать, что этот день был самым счастливым в моей жизни".

- Тебе не кажется, что нам лучше поладить? Миссис Джек будет ждать нас! сказала она, но без какого-либо упрека в ее манере.

- Хорошо, - ответил я, взбегая по крутой песчаной отмели и протягивая руку, чтобы помочь ей. Я не отпустил ее руки до тех пор, пока мы не сбежали с другой стороны, не поднялись и не спустились по другому холму и не вышли на плоскую песчаную пустыню, которая лежит между нами и стоит и над которой плыло какое-то призрачное облако песка. .

Прежде чем мы покинули песок, я серьезно сказал:

"Присутствие Гормалы, кажется, всегда означает мрак и печаль, плач и скорбь, страх и смерть. Я бы не встретился ни с одним из них, чтобы приблизиться к вам. Вот почему я благодарю Бога тогда и благодарю Его сейчас за то, что в нашей встрече Гормала не участвовала!"

Она импульсивно протянула мне руку. Когда на нежной ее мягкой ладонь легла на мою ладонь, а ее совершенство пальцы сомкнулись на моих, я заметил, что между нами находится связь, которая когда-нибудь мне позволяет ее клиентам от вреда.

Когда миссис Джек и "ее подруга" выходили из отеля, я подошел к двери, чтобы провести их. Она сказала мне тихим голосом, когда я прощался:

- Мы, полагаю, скоро увидимся. Джек собирается снова приехать. Спасибо за всю вашу доброту. Спокойной ночи!" Вздрогнул поводья, топот ног по твердой дороге, размашистые лучи света фонаря, когда телега качнулась на старте под рывком породистой лошади и покатилась вверх по крутой внутренней дороге. Последним, что я увидел, была темная закутанная фигура в шапке из тэм-о'шентера, выступавшая на фоне тумана движущегося света лампы.

На следующее утро я был несколько рассеян. Полночи я не спал и думал; другая половина мне приснилась. И сны, и сны наяву были смешаны, от полной ясности надежды на мучительные возможности смутного, неопределенного страха.

Сны во сне означают от дневных снов тем, что возможность на время становиться достоверностью, и, таким образом, добро и зло, удовольствие или страдание умножают радость или страдание. Однако, несмотря ни на что, остается одна непоколебимая надежда, всегда граничащая с верой, что я снова увижу мисс Аниту - Марджори.

Ближе к вечеру я получил письмо, написанное незнакомым почерком, красивым и твердым, с характерными чертами и хорошо начертанными буквами, и ровно столько неровностей, что это меня успокоило. Я никогда не был полностью доволен писателем, чей почерк точен, буква за буквой, слово за словом, строка за строкой. Так много можно сказать по почерку, подумал я, глядя на письмо, лежащее рядом с моей тарелкой. Рука, не имеющая характеристики, - это рука человека безвкусного; рука, которая слишком отмечена и слишком разнообразна, сбивает с толку и ненадежна. На этом моем размышлении подошли к концу, открытие я вскрыл конверт и, не знаю почерка, взглянул на подпись: "Марджори Анита".

Я надеялся, что за табльдотом меня никто не заметит, потому что я чувствовал, что то краснею, то бледнею. Я положил письмо, позаботившись о том, ge был самым верхним; со всей небрежностью, которую я мог, я продолжал со своим копченым хедди. Потом я положил письмо в карман и подождал, пока окажусь в своей комнате, меня не побеспокоили, чем прежде прочитал его.

Можно поцеловать письмо перед прочтением, особенно если оно первое, полученное от любимой девушки.

Оно не было ни датировано, ни адресовано. Быстрая интуиция подсказала мне, что она не назвала имя, потому что не хотела называть адрес; отсутствие было менее наблюдаемым, чем присутствие одного. Он обратился ко мне как "Уважаемый мистер Хантер". Она, конечно, мое имя, потому что я сказал ей его; это было на конверте. В самом конкретном случае миссис Джек попросила ее передать горячую благодарность за оказанную большую услугу; к чему она осмелилась добавить выражение собственной благодарности. Что в спешке и смятении ума, вызвало их неожиданное положение, они оба совершенно забыли о лодке, которую они наняли и которая была потеряна. Что его владелец, несомненно, произойдет, и что они оба будут благодарны, если я увижусь с ним - он жил в одном из коттеджей недалеко от гавани Порт-Эрролла - и узнаю от его стоимости лодку, чтобы миссис Джек могла заплатить ему, а также разумную потерю за счет использования ее до тех пор, пока он не сможет достать запас. Что миссис Джек осмелилась доставить ему столько хлопот, а мистер Хантер уже был так добр, что она осмелилась посягнуть на его доброту. И было "с уважением, Марджори Анита". Конечно, был постскриптум - это было женское письмо! Это рабочий совет:

- Вы расшифровали эти бумаги? Я думал над ними, как и над другими вещами, и я убежден, что они содержат какой-то секрет. Вы должны рассказать мне обо всем свяжусь с ними, когда увижу тебя во вторник.

М."

Боюсь, что логика, как ее распространенность в книгах, имеет мало общего с моим поцелуем при чтении; обсуждение показало, что оно имеет важное значение для обсуждения, и в дальнейшем. Не было в постскриптуме ни одной мысли, которая не доставила бы мне радости - радости полнейшей и невыразимой; и чем больше я думал об этом и чем чаще читал, тем больше, казалось, утоляла какую-то но пустоту в моем сердце: "Неужели вы расшифровали бумагу?" - бумаги, о задержании знали только мы с ней! Было восхитительно так много общего секрета. Она "думала над ними" - и прочее! "Другие вещи!" - я думал о других вещах; думать о них так часто, что каждая деталь их бытия или происходящего фиксировалась не только в моей памяти, но и, естественно, в самой моей душе. И из всех одна "прочих вещей" была!!...

Увидеть ее снова; услышать ее голос; смотреть ей в глаза; видеть, как шевелятся ее губы, и следить за отдельными проявлениями, которые могут проявляться на этом прекрасном лице, вызывать мысли, которые мы должны разделять; прикоснуться к ее руке...

Сидел я в Греции время, как в восторженном сне, где видишь, как все надежды сердечные исполняются в полной и бесконечности. И все это должно было состояться в следующий вторник - всего шести выходных!..

Я импульсивно вздрогнул, подошел к дубовому сундуку, стоявшему в районе моей комнаты, и вынул бумагу.

Внимательно просмотрев их, я занялся их минутным изучением. Я обнаружил, что мое поручение заключалось в том, чтобы проверить, не встречается ли они какие-либо секретные записи. Письма я отложил в сторону, по мере того, как произошло время. Они были прозрачно просты и написаны плавным почерком, что делало все необходимое борация невозможна. Я кое-что знал о секретном письме, поскольку в детстве это было моим любимым развлечением. В свое время я долго был инвалидом и взял из отцовской библиотеки книгу епископа Уилкинса, зятья Оливера Кромвеля, под названием "Меркурий, или Тайный и Быстрый Вестник". Здесь были даны описания многих методов связи, шифров, записей, скрытых характеристик и многих механических устройств, использовавшихся в наружных стенах, когда тайная переписка послов, шпионов и секретных агентов велась в основном с помощью таких средств. Этот опыт несколько раз настраивал меня на секретное письмо, и с тех пор, когда в ходе разнопланового чтения я натыкался на что-нибудь, обращающееся к этому предмету, я делал пометки об этом. Теперь я просмотрел бумагу, чтобы увидеть, ли я найти следы какого-либо из методов, с возможностью просмотра я был знаком; Вскоре у меня появилась идея.

Это была лишь рудиментарная идея, предположения, возможность; но все же стоило зайти. Это не было поводом для повышенной гордости, поскольку явилось следствием установленного результата, а не завышенного умозаключения, полученного на основе проницательного наблюдения. Даты письма приходятся на конец шестнадцатого века, когда был придуман один из лучших шифров времени - "двубуквенный шифр" Фрэнсиса Бэкона. К этому моему вниманию привлекла работа Джона Уилкинса, и я внимательно следил за ней. я нашел этот принцип и метод его шифра, я смог выявить признаки взлома; а раз это так, то у меня сразу же появилась большая надежда найти ключ к ней. Двулитеральный шифр имеет большое преимущество в том, что его можно используется в любом обычном письме, и что его формы и методы просто бесконечны. Все, что для этого требуется в первую очередь, - это определенный метод, установленный между писателем и читателем для различения различных форм одной и той же буквы. У меня на столе лежала машинописная копия монографии на тему двубуквенного шифра, в котором я наполовину предположил, что, возможно, идея Бэкона может быть разработана более полно, так что было достаточно меньшего количества символов, чем его пять. Оставь на мгновение свое теперешнее занятие, я пошел и взял его; потому что, прочитав его, я мог бы получить подсказку, которая поможет мне. Какая-то мысль, которая уже пришла мне в голову, или какое-то заключение, к которой я уже пришла, могла вести меня в этом новом лабиринте цифр, слов и символов.

Внимательно миссис прочитав газету, время от времени обратившись к лежащим передо мной документам, я сел и письмо написала Аните, сообщила ей, что я взялся за это задание сразу же по ее предложению и что я предположил положил, что методного письма принято, если таковые имеются, вероятно, это был вариант двубуквенного шифра. Поэтому я отправил ей свою редкую монографию на тему, чтобы, если она того пожелает, изучить ее и быть готовым раскрыть этот вопрос, когда мы встретились. Я старательно избегал говорить что-либо, что могло бы напугать ее или создать барьер между нами; дела складывались слишком ясно, чтобы я мог себе позволить впасть в безрассудство напряженной поспешности. Только когда я положил письмо с приложением в конверт и написал имя Марджори - мисс Аниты - я вспомнил, что у меня нет ее адреса. Мы положили его в карман, чтобы сохранить для себя, пока мы не встретились во вторник.

Когда я возобновил свою работу, я начал с двух оставшихся экспонаты. Первым обнаруживается стопку из тридцати страниц, вырванных из какого-то свода, очевидно, написанного черным шрифтом. Только р Было примечательно, что каждая страница, раздраженная, была поражена точками - сотни, может быть, захватывает, точки на каждой странице. Второй был совсем другим: узкий клочок бумаги, чуть длиннее половины листа современной бумаги для заметок, исписанный бесконечным набором цифр ровными линиями, написанными мелко и с точностью. Бумага была как раз такого размера, чтобы ее можно было положить маркером в обычном квартале; о том, что он использовал таким образом, арествало обесцвечивание его частей, которое заметно торчало в верхней части тома. К счастью, во время долгого пыльного отдыха на книжной полке лицевая сторона с надписью была направлена вниз, так что цифры, хотя и затененные пылью и выцветшие на свету и на берегу, все же можно было разобрать. Эту бумагу я точно изучил под микроскопом; но не обнаружено в нем никаких признаков, за исключением того, что воспроизводится в расположении тайных собственных чисел. Я взял лист бумаги и сделал увеличенную форму, старо оставил приличное расстояние между рядами рисунков и между самими рисунками.

Затем я назначил дозировку рисунков и начал их изучение.

Я обратил внимание в основном на бумагу с цифрами, так как мне пришло в голову, что это будет по необходимости более просто из двух систем для чтения, поскольку символы должны быть самодостаточными. Возможно, в буквах с точками зрения более одного элемента, назначение значащих мышц бесконечным разнообразием, и сама новизна метода, к глазам и чувствам не привыкли, заложила его трудно следовать сначала. Я почти не сомневался, однако, что в конце концов найду точечный шифр более ценных из двух, когда я узнаю его секрет и привыкну к его форме. Его обычная масса водопада, что на самом деле он был просто; В такой трудоемкой форме используется два листа сложного шифра.

Снова и снова и снова я перечитывал числа сценариев. Вперед и назад; вертикально; вверх и вниз, потому что линии, как горизонтальные, так и вертикальные, были полны и точны, я прочитал это. Но ничтожность не представляется мне достаточно важной, чтобы начать с этого.

Конечно, кое-где повторялись одни и те же записи фигур, иногда по две, иногда по три, иногда по четыре вместе; но из более крупных комбинаций случаев были редки и не давали мне никакого намека на разгадку!

Так что я стал практиковать и эффективно использовать свое рабочее время в день, что привело к заражению с помощью моего микроскопа точна, но увеличенную увеличенную, но латинскими буквами, с первой из печатных страниц.

Тогда я воспроизвел точки так точно, как только мог. Это была действительно кропотливая работа. Когда страница была закончена, полуслепой я взял шляпу и пошел вдоль берегов в сторону Уиннифолда. Я хотел поехать в Санд Крейгс; но даже про себя я сказал "Уиннифолд", что складывао дальше.

"Люди всегда обманщики", - пел Бальтазар в пьесе: они иногда даже самого себя. Или делают вид, что известно, что это новое и усовершенствованное раскрытие того же обмана.

ГЛАВА X

ЧИСТЫЙ ГОРИЗОНТ

Если какой-нибудь обыкновенный человек одержим скукой и хочет, чтобы что-нибудь отвлечь его мысли от заметных разностей о собственной усталости, разрешите мне порекомендовать ему заняться толкованием тайнописей. Может быть, он отнесется к этому делу легкомысленно и будет склонен улыбнуться его тривиальности. хоть какая-то настойчивость или упрямство, которые есть и должны быть частью похожей натуры, он свойств, что субъект овладевает им почти полностью включает все остальное. Отвернуться от него, как он хочет; никогда не принимайте так много решений, чтобы оставить этот вопрос позади; Как бы он ни старался найти какую-нибудь более захватывающую тему, он все равно обнаружит ускользающую тайну, которая всегда была рядом с ним. Со своей стороны, я могу сказать честно, что я ел, пил, спал и видел во сне секретное письмо в течение всех дней и ночей, прошло между моим принятием та ск и приход Мисс Анита в Круден Бэй. Целый день сокровенная тайна была до меня; где бы я ни был, в своей комнате, сидящий или корчящийся; прогулки по пляжу; или на мысе, где ветер пел в ушах, а волны плескались у меня под ногами. До сих пор в моей жизни возникал опыт аллергии; но даже этот опыт потерпел неудачу перед всегда обнадеживающим, всегда сбивающим с толку злоупотреблений криптограммой. Худшее из моих чувств и то, что делало его еще более зависимым, заключалось в том, что я был твердо уверен не только в том, что существует криптограмма, но и в том, что мой разум уже идет по следу. Время от времени, иногда, когда MS. или его копия была передо мной, и иногда, когда я выходил на улицу, на мгновение совсем не думая об этом, ко мне приходило какое-то вдохновение; какая-то коренная идея, полное значение которой мне было трудно уловить.

Первое облегчение пришло ко мне во вторник, когда в полдень я увидел, как высокая тележка промчалась мимо ворот и остановилась против почты.

Я, не теряя времени, добрался до телеги, чтобы помочь дамам спуститься. Марджори протянула мне обе руки и легко подпрыгнула, но пожилой женщине держалась большая помощь. всегда; опыт каждого молодого человека одинаков. Всякая женщина, старая или молодая, кроме той, которую он нежно поднимает или любит нести, желает, чтобы ее поднимали или несли самым неторопливым или самоотверженным образом.

Когда миссис Джек и "ее подруга" вошли в в гостиной отеля последний сказал мне:

- Надеюсь, ты простишь нас за все неприятности, которые мы тебе причинили.

- Ничего страшного, - ответил я, - и о! это звучит так пресно - "только удовольствие!"

- Спасибо, - серьезно вернулась она, - это очень мило с вашей стороны. Теперь мы хотим, чтобы вы добавили к своей доброте и снова вывели нас на ту скалу. Я еще не закончил свой набросок и не хочу, чтобы меня сбивали с толку".

- Закончила свой набросок, дорогая, - сказала миссис Джек тоном, явно показывающим, что все это было для нее в новинку. "Почему, Марджори, его смыло в море до того, как мистер Хантер пришел нам на помощь!" Легкий, быстрый румянец, вспыхнувший на ее лице, показал, что она понимает ложное положение, в котором ее поставило это неуклюжее замечание; но она продолжала смело:

- О да, дорогая, я знаю! Я имею в виду, что, поставив перед собой цель сделать этот выбросок, я хочу это сделать; даже если моя первая попытка пошла не так. То есть, дорогая миссис Джек, если вы не возражаете, если мы снова отправимся туда.

"О, моя дорогая, - сказала пожилая дама, - конечно, я сделаю все, что вы пожелаете. Но, я полагаю, подойдет, если я сяду на скалу поблизости? Каким-то образом, после нашего там опыта, я, полагаю, предположил, что имел место случай причинения вреда, где вам, возможно, может угрожать опасность, чтобы уйти от него.

Марджори улыбнулась мне и сказала ей:

"Это будет отлично. Вы можете оставить корзину с обедом; и все время смотри на меня и на прилив".

Так что я отправил в Уиннифолд приготовить лодку, когда мы должны будем переправиться. Пока дамы готовились к плаванию, я пошел к себе в комнату и взял в карман бумагу из сундука и свои рескрипты. Я взял также письмо, которое не смог доставить.

В Уиннифолде мисс Анита и я взяли крутой зигзаг к Джек через горловину пляжа мыса к Сэнд-Крейгс мальчикам.

Когда мы произошли по крутой тропе, ко мне вернулось видение процесса призраков, неуклонно движущейся по ней в канун Ламмас; наблюдательно я оглянулся, увидел, что наблюдает ли Гормала. Я вздохнул свободнее, когда увидел, что ее нет рядом.

Аниту в лодку одну, но я боялся, что это небезопасно. Грести среди скал Скарес и лучшее время не детская забава, а я был хранителем слишком больших сокровищ, чтобы рисковать. Янг Хэй и я тянули, мальчик был на носу и рулил. Такое дело, которое было превыше всего у депутата, потому что оно занимало положение рядом с моей спутницей и лицом к ней. Мне всегда доставляло удовольствие, как и впоследствииму мужчине, наблюдать за ее лицом; но сегодня ее страстная радость от красоты всего, что ее окружало, досталась мне затрепетать от восторга. День был для этого места; ясный, ясный день, только рябь ветра от воды, которая убрала край от июльской жары. Море дрожало, как будто оно было усыпано бриллиантами, линиями бегущего прилива, прокладывая путь среди окружающего мира, были обнаружены звуки интереса. Мы гребли медленно, что является наиболее безопасным способом продвижения в этих водах, особенно когда, как сейчас, приблизился к концу отлива. Так как мальчик, кажется, знал каждую из бесчисленных скал, возвышающихся над водой, и по какому-то инстинкту даже те, что лежат внизу, мы пошли окольным курсом. Он сказал, что он провел нас вокруг наружных скал, из-за охвативших океанов поднимающихся с криком, когда мы приближались; и когда мы ползли в унде В самом большом из них мы испытали то таинственное чувство никчемности, которое приходит к человеку в глубокой воде под тенью скалы. Я мог видеть, что у Марджори было чувство подозрения или возможной опасности, которая заставляла ее изо всех сил вцепляться в каждую планширную лодку, пока ее костяшки пальцев не побелели. Когда мы обогнули Рейви-о-Пиркаппи и почувствовали, что прилив крутится среди остроконечных скал, она так смертельно побледнела, что я встревожился. Мне хотелось расспросить ее, но, узнав по опыту ее мужества, что она, вероятно, предпочла бы, чтобы я молчал, я сделал вид, что не заметил. Мужское притворство не имеет большого значения для женщин. Она сразу увидела меня насквозь и постепенно приближалась, которая озарила бледность ее лица, как солнечный свет на снегу, сказала таким тихим шепотом, что он не дошел до рыбака:

- Я думал, что было бы для нас в тот день - только для тебя.

- Я был рад, - ответил я таким же тихим голосом, - что могу оказать любую помощь... миссис Джек и ее подруге.

Я вижу, что она полностью восстановила свое мужество, так как невольно убрала руки с бортов лодки. вода и вскоре увидели Песчаные Крейги. все птицы поднялись и закружились с мириадами криков;

Мы слонялись вокруг большой остроконечной скалы, пока не увидели миссис Джек, осторожно пробирающуюся вдоль камней. Мы сразу же поплыли к на камень и поставил корзину с ланчем в безопасном месте. Затем мы приготовили для миссис Джек небольшой укромный уголок с ковриками и подушками, чтобы она обнаружила себя совершенно непринужденно. Мисс Анита сама заняла место. Я должен сказать, что это было не так, как я должен был выбрать; обнаружение, когда она села, ее спина искала к скале, с которой ее спасли. Несомненно, юная девушка предусмотрительно отвлеклась от места, чреватого столь неприятными ощущениями.

Когда она благополучно установилась, мы отпустили детей до половины прилива. Миссис Джек несколько утомилась, бредя по песку, и даже когда мы ушли от нее, она кивала головой, предчувствуя приближение сна. Затем мисс Анита достала свой маленький мольберт, который я починил для нее по ее указанию; когда ее походный табурет был правильно настроен и палитра подготовлена, я сел на камень у ее ног и посмотрел на нее, пока она читает свою работу. Некоторое время она рисовала молча; Вдруг, потом повернувшись ко мне, сказала:

"А как же те бумаги? Вы уже нашли что-нибудь? Только тогда я вспомнил о письме в кармане. Не говоря ни слова, я вынул его и протянул. Когда она взяла его, на ее лице был легкий румянец, а также улыбка. Увидев, она импульсивно сказала:

"Почему я не получил его раньше?"

- Потому что у меня не было твоего адреса, и я не знал, как с тобой связаться.

"Я понимаю!" - рассеянно ответила она, начав читать. Она протянула его мне и сказала:

"Теперь ты читаешь мне это вслух, пока я рисую; и разрешите мне задавать вопросы, чтобы я мог понять". Итак, я прочитал; и время от времени она задавала мне поисковые вопросы. Два или три раза мне пришлось перечитывать меморандум; но с каждым разом она стала понимать лучше и ставить тер, и наконец сказал с жаром:

- Вы когда-нибудь отрабатываете такие сокращения?

- Пока нет, но я мог бы это сделать. Я был так занят расшифровкой секретного письма, что у меня не было времени самому попробовать что-то захотелось".

- Удалось ли вам что-нибудь сделать?

"Нет!" Я ответил. "К сожалению, я должен сказать, что у меня пока нет ничего определенного; хотя я должен сказать, что я удовлетворен тем, что шифр существует.

"Вы пробовали и цифры, и точки?"

- Оба, - ответил я. - А пока мне нужен плацдарм.

"Вы действительно думаете, исходя из того, что вы изучили, что шифр является двубуквенным или основан на двубуквенном шифре?"

Я не могу точно, как я пришел к такому выводу; но я, конечно, знаю.

"Есть ли содержание из пяти?"

- Не то, чтобы я мог видеть.

"Есть ли попадание меньше пяти?"

"Может быть. Конечно есть.

"Тогда почему бы вам не восстановить с передачей двубуквенного шифра до очень малых размеров, с соблюдением вы можете иметь доступ? Вы можете наткнуться на что-нибудь таким образом.

Меняется начало прозревать, и я решил, что моя задача - как только мои друзья уедут из Крудена - будет заключаться в сокращении двубуквенности Бэкона. Аните ответила:

- Твоя женская интуиция быстрее, чем рассуждение моего мужчины. "Я буду во всем вам подчиняться, мадам!"

Некоторое время она стабильно рисовала. Я смотрел на нее украдкой, но внезапно, когда ко мне пришла странная вспышка воспоминаний; не думая я сказал:

"Когда впервые я увидел вас, когда вы и миссис Джек стояли на камне, а далеко за вами скалы были окаймлены пеной, ваша голова выглядела как если бы она была украшена цветами". На минуту или две она помолчала, прежде чем спросить:

- Какие цветы?

Еще раз в нашем кратком знакомстве я стоял на страже. Что-то в ее голосе получило место жительства. Этому способствует мой мозг тоже закружиться, но было предостережение. В этот раз, черт его знает, мне не хотелось никаких шпор. Я был по уши влюблен в эту девушку и боялся только одного: как бы я не испортил все своей поспешностью. Ни за что на свете я не отменил бы надежду, зародившихся во мне и наполнивших меня лихорадочной тревогой. Когда я ответил:

"Белые цветы!"

"Ой!" - импульсивно сказала она, а затем, краснея, вернулась, сильно рисуя:

"Вот что надевают на мертвых! Я понимаю!" Это был ответный удар с отмщением.

"Есть еще одна функция "первого столбца", в которой также используются белые цветы. Кроме того, они не кладут цветы на голову трупа.

- Кого тогда? Нота предостережения снова прозвучала в кротости голоса. Но я не прислушался. Я не хотел прислушиваться к этому. Я ответил:

"О невестах!" Она ничего не ответила - фраза. Она просто подняла глаза и бросила взгляд на один быстрый взгляд, а затем вернулась на свою работу. Этот взгляд был в степени ободряющим; но это было в значительно большей степени опасно, так как было полное предостережения. Несмотря на то, что мой мозг кружился, я обнаружил, что произошло изменение разговора со всей кротостью, на которую был назначен руководитель.

Соответственно, мы вернулись к шифру. Она дала мне много вопросов, и я обещал показать ее секретные письма, когда мы вернемся в отель. Тут она вмешалась:

"В мы заказываем ужин в отеле; и ты будешь обедать с нами. Стараясь не дрожать, я ответил:

"Я буду в восторге".

-- А теперь, -- сказала она, -- если мы собираемся здесь обедать сегодня, нам лучше пойти и разбудить миссис Джек. Видеть! волна поднималась все время, пока мы разговаривали. Пора кормить животных".

Миссис Джек удивилась, когда мы ее разбудили; но она тоже была готова к обеду. Мы получили огромное удовольствие от еды.

В половине прилива вернулся мальчик Хэя. Мисс Анита подумала, что им и нести корзинку, и девочке миссис Джек вернуться в карету достаточно работы. - Ты ведь заранее грести, не так ли? - сказала она, обращаясь ко мне. "Теперь ты знаешь дорогу и умеешь управлять. Я не буду бояться!"

Когда мы оказались далеко за скалой и увидели, что фигура миссис Джек и мальчики отдаляются с точностью до шага, все дальше, я обеими руками взял себя в руки; Я стал безрассудным и сказал ей:

"Когда человек очень беспокоится о чем-то и боится, что только из-за того, что он не скажет то, что он хотел бы, он может потерять что-то, что он отдал бы всему остальному миру, чтобы получить шанс получить - делайте - Как вы думаете, он должен молчать? Я видел, что он тоже мог осознать предупреждение. В ее голосе была чопорность и отсутствие обычной реальности, когда она ответила мне:

"Молчание, говорят, золото". Когда ответил:

"Тогда в этом мире золото действительного счастья только для немых!" она ничего не сказала, но проверка с каким-то твердым перспективное рвение над миллионами сверкающих бриллиантов моря; Я греб изо всех сил, радуясь чему-то. Вскоре она повернулась ко мне и, со всеми сиянием своего духа на лице, сказала со сладостью, которая пронзила меня:

"Ты не слишком сильно гребешь? Кажется, тебе не терпится добраться до Уиннифолда. Боюсь, мы окажемся там слишком рано. Спешить некуда; мы столкнулись с опытами там в свое время. Не лучше ли держаться подальше от условного скала. Паруса не видно; ни одного, насколько я знаю, на всем горизонте, так что можно не бояться никакого столкновения. Помните, я не советую вам терять грести; заключение, в конце концов, течение может унести нас, если мы просто пассивны. Но грести легко; и мы сможем добраться до Гавани благополучно и вовремя!

Его речь наполнила меня потоком чувств, предметов нет имени. Это была не любовь; это не было уважением; это не было поклонением; не было, спасибо. Но оно было составлено из них всех. В последнее время я так усердно отправил нопись, что теперь во всем, что я читал, мог быть тайный смысл. Но о! скудость письменных слов рядом с благодатным богатством речи! Ни один человек, обладающий сердцем, чтобы чувствовать, или мозг, чтобы понять, не мог ошибиться в том, что она имеет в виду. Она давала предупреждение, и надежду, и мужество, и совет; все, что могла дать мужу или другу дать другу. Я только посмотрел на себя и молча протянул руку. Она откровенно поместила туда свою; на краткий миг блаженства моя душа слилась с сиянием моря и неба.

Там, в том месте, где я видел, как Лохлейн Маклауд спустился в самом деле, моя жизнь обрела новое воплощение.

ГЛАВА XI

В СУМЕРКАХ

Я не без опаски взбирался по крутому зигзагу в Уиннифолде, потому что на каждом повороте я полуожидал Я хотел увидеть перед собой непрошеное лицо Гормалы. Едва ли возможно возможно, чтобы у меня все было так хорошо и чтобы ее присутствие все-таки не беспокоило меня. Мисс Анита, я думаю, заметила мое обращение и догадалась о его случае; Я видел, как она следила за моими взглядами, а тоже потом не терпеливо смотрела на сознание. Однако мы выиграли первое место и без происшествий сели в ожидающий вагон. В гостинице она попросила меня использовать в их гостиную бумагу с секретным письмом. Она шепотом объяснила, что следует побыть наедине, так как миссис Джек по возможности всегда вздремнет перед ужином.

Она долго и тревожно ломала голову над бумагами и над моей увеличенной частью копирования. Наконец она почала голову и отказалась от этого на время. Далее я рассказал о главных из своих предположений относительно средств, с использованием двубуквенного шифра, если таковой существует, мог бы быть выражен. Было очевидно, что это должны быть какие-то знаки; но кто из тех обнаружение для этой цели, я еще не мог разобрать. Когда я исчерпал свой запас догадок, она сказала:

"Больше, чем когда-либо, я убежден, что вы должны восстановить с уменьшением двубуквенного шифра. Всякий раз, когда я думаю об этом, мне все более очевидным, что Бэкон или кто-либо другой, использующий такую систему, заметил бы ее, если бы это было возможно. А теперь забудем об этом пока. Я уверен, что вы должны отдохнуть от размышлений о шифре, и я представляю, что хочу. Обед готов; после этого, если позволите, я бы еще раз спустился на пляж.

" Еще один " бег на пляже! потом вспомнила нашу бывшую как некую неподвижную точку. Мое сердце переполняло меня, и моя решимость идти своим путем, даже если он был неразумным, росла.

После обеда мы двинулись по песчаным холмам и берегам к Ястребиному Лагу, держась линии твердого песка чуть ниже плотной прилива.

Солнце село, и уже читательница сумерки. В этих северных широтах сумерки длинные и вначале мало стоят от полного дневного света. На всей поверхности мягкая мягкость, и все серо на земле, и в море, и в бассейне. Света, правда, там в избытке на первом. Тайна сумерек, как ее знают южане, приходит позже, когда ночь наползает из-за моря и тени превращаются во мрак. Все же сумерки есть сумерки в любом размере ee его изменяющегося участия; и чувство сумерек одинаково во всем мире. Это время само по себе; между напряжением и осторожностью дня и безмолвным забвением ночи: Это время, когда все живые существа, как звери, так и люди, ограничиваются своими собственными делами. Постепенно релаксацией приходит что-то вроде самоотдачи; душа склоняется к душе и разуму к разуму, как тело к телу в моменты более крупного и полного намерения. Как в момент после захода солнца, когда земля озаряется не узким диском солнца, а великолепием высоких небес наверху, близнецовые тени сливаются в одну, так и в сумерках две природы, родственные друг другу, сближаются. личность одного. Между дневным светом и тьмой мириады звуки жизни замирают один за другим, чириканье птицы, мычание крупного рогатого скота, блеяние овец, лай собак, а также естественные звуки, такие как шелест деревьев, плеск падающей воды или рев прибоятся пробуждать к новой силе, которая ударяет по ушам с чувством намерения или чувством силы. Как будто в природе никогда не бывает таких явлений, как застой; ни мгновения уравновешенности, за редкими случаями, когда духи природы провозглашают ненормальное молчание, возможно, что царило, когда земля стояла "на взоре, как луна исследования Навина на Аджалоне".

Духи моего спутника и меня уступили этому молчаливому влиянию наступающей ночи. Бессознательно мы шли близко друг к другу и в ногу; и молчали, окутанные красотой вокруг нас. Для меня это был легкий экстаз. Быть с ней наедине таким образом, в таком месте было благом всего неба и всей земли в одном лице. И так в течение многих минут мы медленно шли своим путем по пустынному песку, слушая музыку шумящего моря и гулкого берега.

Но даже на Небесах был свой бунт. Кажется, что будь то на E на земле или на Небесах разум не удовлетворяется присутствием в состоянии равновесия. Всегда есть высоты, которые нужно завоевать. Из самого моего счастья и стремления, которое оно мне дало, возникло дикое желание взобраться на новую высоту и сделать нынешнюю высоту, которой я достиг, стартовой площадкой для еще большей высоты. Все аргументы, естественно, переполняли мой разум, доказывая, что я имел полное право просить Марджори стать моей женой. Другие мужчины просили женщин, которые знали, что скоро выйдут за них замуж; и с плодами. Было видно, что по этому поводу она не поняла ко мне неприязни. Я был джентльменом, благородным и состоятельным; Я мог бы предложить настоящее и целое сердце. Она, которая, вероятно, была единственной компаньонкой богатых женщин, не могла обидеться на то, что мужчина приветствовал всех, что у него было. Я уже подошел к этому предмету, и она не предупредила меня об этом; она лишь дала мне сладко-искусный совет, в надежде, что заняла свое место. Прежде всего, дни, часы и мгновения летели незаметно. Я не знал ни ее адреса, ни когда увижу ее снова, и увижу ли вообще. Эта последняя мысль решила меня. Я хотел бы говорить прямо сегодня вечером.

О, но мужчины тупы рядом с женщинами в смысле интуиции. Эта девушка как будто смотрела на море, и все-таки с каким-то точным применением взгляда, который бывает у женщин, она, естественно, все время смотрела прямо насквозь меня и черпала какое-то представление о себе по моему переменному взгляду. выражение. Я полагаю, вид решимости испугал ее или насторожил, потому что она вдруг сказала:

- А не пора ли нам вернуться домой?

"Еще нет!" - умоляла я, очнувшись от своих снов. - Несколько минут, и тогда мы сможем вернуться.

- Очень хорошо, - потом сказала она с похода, а скромно прибавила; - Мы не должны задерживаться. И сказал порывисто:

"Марджор ты будешь моей женой? Выговорив слова, я убил. Мое сердце билось так сильно, что я не мог больше говорить. Несколько секунд, которые мне показались веками, мы оба молчали. Осмелюсь заболеть, что она может быть к чему-то подготовлена; из того, что я знаю сейчас, я убежден, что ее собственным намерением была предстоящая трудность. Внезапность и смелость неожиданности ее и смутили ее до молчания. Она остановилась, и пока она стояла неподвижно, я мог видеть, как вздымается ее грудь - как и моя. Затем с питанием усилием, которое включает в себя тональное глубокое дыхание, приподнятие фигуры и расправления плеча, она заговорила:

- Но ты ничего обо мне не знаешь!

"Я знаю всех вас, что хочу знать!" Эта случайная хибернская речь позабавила ее, даже несмотря на ее явное волнение и неловкость, если можно применить это слово к одному договору из стольких граций. Я увидел улыбку, и она, успокоила нас.

"Это звучит очень грубо, - сказала она, - но я понимаю, что вы имеете в виду, и примите это к сведению". Я сразу же прыгнул. Она слушала, как бы не рассердившись на мои слова; но в целом рада минутной паузе, чтобы собраться с мыслями, прежде чем снова заговорить:

"Я знаю, что ты прекрасна; самая красивая и грациозная девушка, которую я когда-либо видел. Я знаю, что ты смелая, милая, нежная и заботливая. Я знаю, что вы умны, находчивы и тактичны. Я знаю, что ты хороший товарищ; что вы художник с душой поэта. Я знаю, что ты для меня единственная женщина на всем свете; что, увидев тебя, никто не может ожидать твоего места в моем сердце. Я знаю, что скорее всего умру с тобой на руках, чем буду жить королем с любой другой королевой!

- Но вы только в Америке. Как ты можешь знать столько хорошего обо мне. Я хочу, чтобы все они были правдой! я всего лишь девушка; и я должен сказать, что приятно слышать их, правдивы они или нет. Как вы могли их узнать?

Надежда шагала рядом со мной. Я вернулся:

"Мне не нужна была вторая встреча, чтобы узнать так много. Сегодняшний день был всего лишь повторением моей радости; подтверждение моего суждения; новое клепание моих пут!" Она невольно улыбнулась и ответила:

"Ты оставляешь меня немым. Как я могу ответить или поспорить с таким убеждением". Потом она нежно положила руку мне на плечо и вернулась:

- О, я знаю, что ты имеешь в виду, мой друг. Я принимаю все это в простой истине; и, вероятно, по этому мне, я горжусь, хотя это также заставляет меня чувствовать себя несколько недостойным такой большой веры. Но есть еще одна вещь, которую вы должны принять. По справедливости надо мной.

Она сделала паузу, как мое сердце похолодело. "Что это?" Я посоветовал. Я говорил естественно, но чувствовал, что мой голос охрип. Ответ пришел медленно, но он, похоже, был преобразован в лед:

- Но я тебя не знаю!

В ее глазах была радость, которая утешила меня, хотя и не сильно; человек, чья душа взывает о любви, не хочет жалости. Любовь - это славная самоотдача; вся спонтанность; всякая радость, всякое ожидание, в котором нет места сомнению и предусмотрительности. Жалость - это сознательный акт ума; в чем состоит знание собственной безопасности опоры. Эти два не смешиваются больше, чем вода и масло.

Шок пришел, и я приготовился к нему. Я понял, что теперь, если когда-либо, я должен начать как джентльмен. Моей обязанностью и этой привилегией была женщина от ненужной потребительской боли и унижения. Ну, я знал, что ей было больно говорить мне такие вещи; и исходила от моего собственного эгоистического импульса. Она предупредила меня ранее в тот же день, и я нарушил ее предупреждение. Теперь она была поставлена в ложном из-за положения моей поступки; Мне было необходимо сделать ее чувства менее болезненными. У меня уже тогда была какая-то смутная мысль, что мой лучший план состоялся бы в том, чтобы обнять ее и поцеловать. Будь мы оба постарше, я бы так и сделал; но моя любовь не была построена таким образом. Страсть так смешалась с уважением, что другое направление, принц и повиновение, ее желание казались всем, что было открыто для меня. Кроме того, мне пришло в голову, что она может принять это за то, что я полагаюсь на ее получение императивного действия на скале. Я мог:

"Это аргумент, который невозможно решить в настоящее время. Я могу только ожидать, что время выстоит, мой друг. Только, - прибавил я, и мой голос срывался, - верю, верю, что я совершенно серьезен; что на карту поставлена вся моя жизнь; и что я только жду, и я буду преданно ждать, со всем терпением, на что я возглавил, повинуясь твоей воле. Мои чувства, и мое желание, и... и моя просьба спрятать, пока я не умру! Она не сказала ни слова, но слезы выступили в ее прекрасных глазах и потекли по ее покрасневшим щекам, когда она протянула мне руку. Она не возражала, когда я поднес ее к губам и всей душой в поцелуй вложил!

Мы захвативно развернулись и пришли домой. Я чувствовал себя подавленным, но не сломленным. Пыль показалась мне пылью для ног; но когда через язык я заметил, что моя спутница ходит с несвойственной даже ей жизнерадостностью, я тоже снова повеселел. Мы вернулись в отель в том же духе, отправились.

Мы нашли миссис Джек одетой, во всем, кроме верхней плаща, и готовой к дороге. Она ушла с Марджори, чтобы закончить свой туалет, но вернулась своей младшей спутницы. Когда мы остались вдвоем, она сказала мне после нескольких минут мычания, мычания и неловкой подготовки речи:

"О, мистер Хантер, Марджори сказал мне, что собирается поехать на велосипеде в Абердин из Бремара, куда мы едем в пятницу. Я должен ехать из Бремара в Баллатер, а затем ехать поездом, чтобы быть заранее, хотя я должен уехать позже. Но я опасаюсь, что девушка проделает такое путешествие в одиночку. У нас здесь нет друга-джентльмена, и было бы будьте так любезны с вашей стороны взять на себя заботу о ней, если вы оказались где-нибудь поблизости. Я знаю, что могу доверить тебе заботу о ней, ты уже был так добр к ней и ко мне.

Мое сердце подпрыгнуло. Вот и обнаружился мне неожиданный шанс. Время уже заказано, что он мой друг.

-- Будьте уверены, -- сказал я как можно спокойнее, -- я буду искренне рад выразить хотя бы малейшую услугу. И в самом деле, это как раз в соответствии с моими планами, так как я надеялся очень скоро поехать в Бремар на своем велосипеде и может осуществить движение так, как вам будет удобно. Но вы, конечно, понимаете, что я не должен идти, если мисс Анита не пожелает этого. Я не могу осмелиться навязаться ей.

- О, все в порядке! она ответила быстро, так быстро, что я понял, что она уже обдумала этот вопрос и осталась им довольна. - Марджори не будет возражать. В этот момент в комнату вошла юная леди, и миссис Джек, повернувшись к ней, сказала:

- Я спросила мистера Хантера, моего дорогого, съездить с вами из Бремара. и он говорит, что, поскольку это приближается к его планам, поскольку он собирался туда, он будет очень счастлив, если вы спросите его". Она улыбнулась, когда сказала:

- О, раз уж вы определили его, и он сказал "да", мне и не нужно спрать; но я буду очень рад! Я поклонился. Когда миссис Джек вышла, Марджори, повернувшись ко мне, сказала:

- Когда ты собирался отправиться в Бремар?

- Когда миссис Джек сказала мне, что вы уезжаете, - уверенно ответил я.

"Ой!

- Это будет только для вашего удобства. Ты напишешь и сообщишь мне?" Она раскусила мою уловку с получением письма и с похода предостерегающе поднялся дисплей.

Пока мы шли по дороге, ожидая, пока повезут повозку, она сказала мне:

"Теперь ты можешь быть хорошим товарищем, я знаю; и вы сказали, что, между прочим, я был хорошим товарищем. Так я; и между Бремаром и Абердином мы оба должны быть хорошими товарищами. Это и ничего больше! Что бы ни случилось после, к добру или к худу, это время нужно держать в стороне".

"Согласовано!" - сказал я и ощутил ликование, когда мы присоединились к миссис Джек тай. Прежде чем они начали, Марджори сказала:

Я подумал, что ему будет приятно, если мы оба спросим его, ведь он такой застенчивый и не импульсивный!

С похода она попрощалась и помахала хлыстом, когда они тронулись.

ГЛАВА XII

ШИФР

я пошел стра Я получаю в своей комнате и снова начал работать над двубуквенным шифром. Больше, чем когда-либо, я был убежден, что чтение секретного письма становится первым шагом к моим желаниям относительно Марджори. Поэтому было бы странно, если бы я сначала не попробовал метод, который она сама предложила, сведение бэконовского шифра к его низкому элементу.

В течение многих часов я трудился над этой работой, и, наконец, когда я забрал пять бэконовских символов до трех, я ювелир, что сделал все, что было возможно таким образом.

Когда я пришел к этому результату, и испытал его точность в работе, поэкспериментировав с ее превосходством в старом цифровом шифре. Я написал свой метод редукции в качестве своего дополнения к статье, которую я написал для журналиста Марджори. Затем я сделал ключ для шифрования и один для расшифровки. К этому времени ночь уже наступила и серость раннего утра начала прокрадываться до края жалюзи; Однако мне не хочется спать; Я слишком взволнован, чтобы думать о сне, потому что решение проблемы, очевидно, было почти в пределах моей досягаемости. Возбужденный до состояния, которое почти напугало меня своим появлением, я приготовил свою форму прямого шифра и свой только что приготовленный ключ. С усилием, отнявшим у меня всю мою решимость, я продолжал неуклонно писать надлежащим образом письмо под каждую комбинацию без оглядки; обнаружение, которое я обнаружил, что даже если некоторые буквы неуместны в ключе, шансы обнаружения значительно увеличиваются, если обнаруживается значительное количество букв вместе.

Затем я просмотрел все случаи появления множества необычных букв. С такой основой для работы все остальное было только работой. Несколько пробных вариантов, и я неправильно исправил ключ, чтобы использовать некоторую комбинацию в шифре.

Я наблюдал, однако, что только кое-где открывались буквы; как бы я ни старался, я не мог разобрать промежуточные символы. Наконец мне пришло в голову, что в документе может быть два или более шифра. При рассмотрении этой идеи стало очевидным, что в шифре было рассеяно по одному из нескольких упоминаний количества мешающих чисел. Их можно использовать только для того, чтобы сбить с толку погоню, как я рассматриваю, когда делал шифр; или у них может быть более определенная цель. В работе случаются, они прерывают мою работу, поэтому я вычеркнул их на ходу. Это я продолжал, пока не исчерпал весь список чисел в сценариях.

Таким образом, очевидно, я наблюдал, к моей невыразимой радости, что последовательность и смысл были почти завершены. Перевод гласил следующее:

"Для прочтения истории Треста використовуйте шифро. Бекон. Чувства и образы менее достойны, чем Троица Б. де Э.".

Еще один шаг, и моя работа была сделана. Я изъял число брошенных по порядку на другом листе бумаги и, к моему глубокому удовлетворению, обнаружил, что они приняли участие в записи, читаемой и тем же ключом. "Закрытыми" фразами, по выражению Бэкона, были:

"Пещера Сокровищ скала на полтора градуса к северу от востока от внешней скалы.

Тогда и только тогда я потерял усталость. Солнце взошло хорошо, но я упал в постель и через мгновение уснул.

Когда я проснулся, звонил гонг к завтраку. После завтрака, когда я возобновил работу, я решил сконструировать вариант моего частотного ключа, чтобы он подходил к буквам с точками, потому что теперь, когда я был на пути, мой лучший шанс был сконструировать, а не расшифровать. После упорной работы я наконец собрал шифр по этому плану.

Затем я начал применять свой новый ключ к получению шифра на печатных страницах.

Я упорно работал и закончил всю, записав только ответы на те замечания, которые указали уложились в схему, и поставил о всех сомнительных вопросах незаполненными. Затем я отложил ключ и с бьющимся сердцем просмотрел результат.

Это более чем удовлетворило меня, так как в разбросанных письмах, хотя и было много пробелов, было явно связное наборние. Затем я взял бланки и работал над ними, изменяя свой ключ в соответствии со схемой предполагаемого автора, пока постепенно не овладел секретом построения шифра.

С того дня, пока я не перевел шифрованное письмо от начала до конца, я не знал исхода, которого мог бы избежать. Мне показалось, что есть время от времени выкрашивать несколько часов сна; работа по переводу была очень быстрой и медленной, а напряжение моих глаз было слишком велико, чтобы поддерживать его постоянно; однако с каждым часом я приобретал все большую легкость в работе. Однако был вечер четвертого дня, чем раньше моя работа была завершена. я тогда был аб решительный хозяин писательского замысла.

Все это время я ничего не слышал от Марджори, и уже однократно это делало чрезмерную работу по выявлению. Если бы у меня не было долгой и подавляющей заботы о том, чтобы не думать о нескончаемом разочаровании, я не знаю, что бы я сделал. Я полностью ожидал письма с последней почтой той ночью. Я знал, что Марджори убила где-то в Графстве; именно по этой почте мы получили зарубежные папки. Однако не пришел, и эту ночь я провел за точным переписыванием всего перевода.

Первая его часть была в форме письма и гласила:

"Мой дорогой Сонн, Это из города Абердейн в Шотландии, где я лежу больным, и до того, как я отправлюсь на поиски своего Доверия. Я писал полный рассказ о том, что было; дабы вы знали все, как если бы ваши собственные уши слышали и ваши собственные глаза. Все, что я написал, направлено на одну цель: вы, мой старший, и остальные мои дети, могли бы, если я потерплю неудачу, - сын цели я слаб телом, чтобы стремиться к этому, - продолжить Доверие, которое я дал вам как обещание. как и я; так что, пока это Доверие не будет полностью передано, ни я, ни вы, ни они не свободны для любого, кто может столкнуться с целью, которая отныне посвящена нашей расе. Но чтобы моя клятва не позволяла слишком сильного давления на многих детей, и, если, возможно, на их детей и детей их детей до конца, будет достаточно, если один человек во все времена будет держать себя в обязательствах выполнять Доверие. С этой целью я искренне поручаю всей своей крови и расе, чтобы сын старшего поколения уважал себя приверженным цели Треста, если только кто-либо не Если прямой потом берет на себя это от его имени. В случае возникновения этого или если такой принят Траст терпит неудачу, тогда обязанность возвращается назад и назад к техническому пору, пока не будет тот найден, чья обязанность является приоритетом наследования, если только какой-либо другой представитель прямого распространения не возьмет на себя Траст от его имени. И кому помните всем и каждому, принадлежит этот священный долг его, что секретность является самой сущностью. Большое доверие было оказано мне в первую очередь тем, что его Святейшество Папа Сикст Пятый и мой добрый родственник, как известный испанский кардинал, милостиво посчитали меня тем, в чьем сердце древняя честь нашей дорогой Испании поселилась настолько надежно, что время само по себе не удалось стереть ни его, ни его продолжения в сердцах моих детей. Итак, для целей этого великого Доверия Его Святейшество сам дал мне и наделен всеми полномочиями, чтобы иметь дело с функциями, которые могут увеличить мощность, чтобы работать, которую мы предприняли, во всех случаях, которые могли быть доведены до завершения. Квитанцию, которая будет сосуществовать с Трастом и которая очищает от естественного греха любого, у кого проявляется при исключительной Траста может быть какой-либо инициативой. Но поскольку Траст является секретным и неуместной публикацией такого Киттанса, может быть, обратите внимание на его присутствие, такой документ обнаруживается в секретном реестре Ватикана, где в будущем, если возникнет предложение, его можно будет найти. Святым Отцом, который может присутствовать в кафедру Святого Петра по заявлению, переданному ему от имени любого, кто может таким образом нарушить правила закона или расходы, обслуживаются дети Христа. И я обвиняю тебя, о! мой сын никогда не замечает, что, хотя в наличии и есть некоторые странные вещи, в моих возможностях они верны во всех смыслах, хотя вам могут быть обнаружены, что Они не согласуются с тем, что впоследствии говорят об этом люди.

"И о, мой сын, и все мои дети, примите это мое благословение, а вместе с ним и мой совет, чтобы вы всегда ходили в Вере и Праведности, в Чести и Добре, всегда выполняя свой долг перед Святой Церковью и перед Королем в верной службе. Прощальный привет! Бог и Пресвятая Дева, Святые и Ангелы наблюдают за вами и обращаются к вам исполнить свой долг.

"Твой отец во всей любви,

"Бернардино де Эскобан".

"Они будут доставлены надежной рукой, потому что я боюсь, как бы они не попали в руки английской королевы или кого-либо из ее эретического окружения. Доверия - как может быть теперь, когда цель нашей великой Армады проверена - может быть хорошо, что тот, кому принадлежит Доверие, может прийти сюда и остановиться на этих берегах, чтобы он мог наблюдать для Треста и быть под рукой для его выполнения, когда это будет удобно. Но всегда помнит, о сын мой, что тот, кто так охраняет Доверие, всегда будет окружен врагами, язычниками и безжалостными, чья жадность, если она когда-либо пробудится для этой цели, будет фатальной для всего, чем мы дорожим. Дикси".

След за этим пришло:

"Рассказ о Бернардино де Эскобане, кавалере Креста Святого Престола и вельможе Испании.

В нем была подробно изложена история великих сокровищ, собранных папой Сикстом Ф. для покорения Англии, и который он доверил автору сбора, который за свой счет собрал и укомплектовал экипажем одно из судов армады "Сан-Кристобальф". флагман эскадры кастильских галеонов. Папа, утомленный требованием Филиппа Испанского и вызванный его назначением на должность епископа нового владения, а также разгневанный неосторожной дерзостью графа де Оливареса, испанского посла в Риме, решил сделать это тайным доверием и по предложению испанского кардинала, избранного для службы дона Бернардино де Эскобана. В продолжение своего проекта он отправил ему для своей новой галеоны "носовую фигуру", выкованную из серебра и золота для его собственных галеров Бенвенуто Челлини. Также он ему в качестве сувенира брошь, изготовленную тем же мастером, с носовой фигуркой, выкованной в технике петто. Дон Бернардино рассказывает о поражении Армады и рассказывает, как он возник, заболел, и он, опасаясь захвата вверенного ему сокровища, закапывает его и заветную фигуру в водной пещере на мысе залива на берегу Абердейн. Он взорвал вход в пещеру для безопасности. В накоплении были некоторые поучительные фразы, например, когда Папа говорит:

"С этой целью я отдаю вам огромное сокровище, какого еще не видел ни один народ". Который должен был наблюдать только к продвижению Истинной Веры, а тот, что в случае аварии предприятия Армады, должен был быть отдан под опеку пирата, который после смерти Сикста В сядет на трон. И опять:

"Пещера была большой на южной стороне заливки с покрытием изгибов и глухих выступов..." Черный камень с одной и стороны красного с другой стороны излучали свет фонаря "".

Меморандумы, которые происходят, рассказывают о предстоящей истории

"Рассказ моего отца, великого и доброго дона Бернардино де Э. scoban, я поставил в настоящее время вид на заседание тайны. найти карту, которую можно найти в этой стране в соответствии с положениями Треста, и, следовательно, должен говорить по-английски, как если бы это был родной язык. и руки, которые должны нести весть и дать мне бумагу и карту, больше нет, она лежит, как думает, рядом с моей отцом. среди волн Скайреса. Так что только краткая записка, указывающая на содержимое дубового сундука, где я их нашел, хотя и неполная, всем, чем я мог руководствоваться. Умолк навсегда.

"Франсиско де Эскобан".

"23 октября 1599 года".

"Рассказ моего деда вместе с запиской моего отца я верно перевел на английский язык и дал эту тайную форму для доставки тех, кто может последовать за мной и чья жизнь должна пройти в этих суровых условиях до тех пор, пока священное Доверие не будет передано нам Папа Сикст Пятый будет развиваться. Когда после смерти моего старшего брата я получил всего лишь избранного сына, был посланником к отцу в Абердейне, я был высокопоставленным, чтобы нести бремя, возложенное на нас Трестом, и так выучил английский язык, что теперь мой родной язык. Затем, когда мой отец, завершил строительство своего замка, прибыл к отысканию пещеры, тайна которой утеряна, в результате чего он произошел, моя деду, погибла среди воды Скайра Крудена. Вы, которые можете следовать за мной в доверии, хорошо отнеситесь к этому секретному письму, сделанному для замешательства. ции любопытных, а к сохранению нашей тайны. Всегда помните, что не все, что есть, проявляются даже в простых словах. Шифр моего деда, едущего о. У Бэкона, ныне верховного канцлера Англии, много ртов, и все они могут говорить, если есть что сказать.

"Бернардино де Эскобан".

"4 июля 1620 года".

В дополнение к зашифрованному обнаружению я обнаружил при внимательном рассмотрении, что был отдельный шифр, проходящий через примечания на полях на более ранних из печатных страниц. В переводе это выглядело так:

"Устье пещеры к северу от внешней скалы на один градус и преимущественно севернее востока. Риф лежит от берегов в три с половиной градусах к югу от юго-востока.

ГЛАВА XIII

ПОЕЗДКА ЧЕРЕЗ ГОРЫ NS

Я читал Дона Эскоба накопление о d снова, пока я полностью не освоил каждую деталь этого; потом я выучил ключ числового шифра, пока не выучил его наизусть. У меня было чутье, что память об этом предмете мне поможет и спасет меня сейчас или в будущем. Меня начали одолевать новые сомнения. То, что я обнаружил, на самом деле было государственной тайной и имело возможные последствия или случайности, которые, несмотря на то, что прошло три события, могли оказаться далеко идущими и опасными. Сокровище, о чем идет речь, было так велико, его предназначение было так определено, а его охрана так ревностно охранялась от времени и случайностей, что было мало шансов забыть о нем. Меня никоим не одолевали моральные угрызения совести. Сокровища были собраны и посвящены уничтожению Англии; и о тех, кто его собрал и разослал, я не беспокоился. То, что оно было спрятано в Британии врагами Британии во время войны, безусловно, лишало их права на восстановление правовыми средствами. Каким может быть закон по этому поводу, я не знал, а пока не узнал, что меня это мало заботило. Это был случай с "нашедшими хранителями его", и если я мог бы найти первый случай использования его в своих целях. Тем не менее я решил проверить закон о Сокровищнице, которая, как я смутно присутствую, находится в довольно неопределенном состоянии. Поначалу ни один из вопросов меня не беспокоил. Они действительно были второстепенными проблемами до тех пор, пока сокровища не были найдены; когда они приобретут первостепенное значение. Я обнаружил, что первым шагом к тому, чтобы завоевать руку Марджори Аниты, было чтение шифра. Это я сделал; и при этом открыла такую природу, которая могла бы поставить меня за пределы мечтаний алчности и в положение, позволяющее просить девушку в будущем в мире выйти за меня замуж. Я считаю, что это уже его сокровище; как если бы я уже извлек его из недр земли.

Рано утром я пришел в Уиннифолд, взяв с собой карманный компас, чтобы точно определить место, где вход в пещеру был закрыт. Я, конечно, знал зиму, что даже гранитные скалы не могут выдержать нетронутые биение трехвекового бурного моря, пустыню трехсот лет и захватов, ночей лютого мороза и дней палящего солнца, прошедших с момента входа в пещеры были так грубо потрясены. Но я, признаюсь, не был готов к полному уничтожению всех его следователей. Раз за разом море вгрызалось в землю; и падающие камни, и стелющаяся зелень, и зыбучий песок изменили берег моря до неузнаваемости.

Однако я сделал все, что мог, чтобы взять пеленг на месте, указанном доном де Эскобаном, пройдя по вершине утеса, приближаясь к самому краю мыса Витсеннан, пока не достиг места, где южный конец охватывал скала Скариса.

Затем, к собственному удивлению, я наблюдал, что он был как можно ближе к своему собственному дому. На самом деле, когда я рассматривал план моего дома, составляющий пространственный геодезизм, я наблюдал, что северная стена идет прямо к южному концу главной скалы Скарес. Было очевидно, что то, что произошло, было входом в пещеру, обрушилось, частично было изношено и разрушено, моя память Была надежда, что сама пещера находится под частью моей земли, если не под собственным домом. Это придало всему делу новую черту. Если бы мое предположение было верным, мне бы не нужно было бы торопиться; самое безопасное, что я мог бы сделать, это тихо проделать из входа в мой дом в пещеру и обнаружить ее на досуге. Все понятно для этого процесса. Рабочие, строившие здание, ушли, а приход декораторов еще не был назначен. Таким образом, я мог бы получить дом для себя. Возвращаясь в отель, я мысленно обдумывал, как мне достать из Глазго или Абердина подходящие инструменты для копания и прорубания скалы в доме; их пришлют в футлярах, чтобы никто не заподозрил, что я затеваю. Если бы я хотел сохранить тайну, эту работу пришлось бы делать самому. Теперь мне нужно было так много рассказать Марджори, когда мы столкнулись, что я обнаружил, что едва ли знаю, с чего начать, и деловая часть моего разума начала планировать и устраивать так, все лечили в должном порядке и с настройками с эффектом.

Когда я добрался до гостиницы, меня ждало письмо от Марджори, пришедшее с последней почтой. Я унесла его в свою комнату и заперла дверь, чем прежде открыла ее. На нем не было ни адреса, ни даты, и он был определен по характеру:

"Мой дорогой сэр, миссис Джек просит меня написать ей, что мы уезжаем из Бремара во вторник. Мы остановимся в отеле "Файф Армс", и она будет очень рада, если вы позавтракаете с нами в непредсказуемые часы. М. Комната No 16. Это все, конечно, на случай, если вы воспользуетесь съездить в Абердин. Мы завтракаем так рано, так как путь долгий, шестьдесят миллионов миль, и миссис Джек считает, что я должен отдохнуть в районе международного пути. Как я полагаю, вы знаете р Да, она будет рада, если вы любезно устроите нам место для остановки. Миссис Джек покинет Бремар около трех часов и поедет в Баллатер, чтобы успеть на поезд в половине пятого. Она требует меня передать, что она надеется, что вы простите ее заслуживают, что она вам доставляет, и вшивает вам, что в случае, если вы предпочитаете не приезжать или что-нибудь помешает вам, она вполне пойметграмм телеу с одно слово "сожаление ". Кстати, она будет вам очень признательна, если вы любезно не будете упоминать ее имя - ни фамилию, ни ее христианское имя - в предполагаемых кого-либо из людей - по внешним или в гостинице, в Бремаре или во время путешествия - или даже днем. Поверьте мне,

Искренный ваш,

"Марджори Анита".

PS - Как насчитать шифра? Вы получили двулитерал или уже получили какую-то подсказку?

- PPS - я не думаю, что что-то, кроме очень серьезного, помешает вашему приезду. Миссис Джек так ждет, когда я покатаюсь на велосипеде.

"PPPS - вы уже видели какие-нибудь корабли? Или еще какие-нибудь белые цветы - для Мертвых?

Долго я сидел с письмом в руке после того, как перечитал его снова и снова, много-много раз. Каждый раз, когда я читал ее, ее цель казалась мне все более ясной. Может быть, ко мне вернулась моя старая год назад привычка находить во всем тайный смысл. Я думал и думал; и интроспективная привычка предложила мне довод о причинах даже возникновения воображаемых полетов. "Может быть, - подумал я, - возможно, что сочетание второстепенных форм ясновидения; Day Dreams, основанные на большом усилии правды. В мире есть проявления жизни как в низших, так и в высших формах; и тем не менее все в равной степени накопления чем-то из высшего уровня, который разделяет людей и мертвых. тайные голоса мозга не всегда должны говорить громом; художнику сновидений внутри нас не обязательно всегда Обладает полным холстом для осуществления своего мастерства".

Во вторник утром, когда в счет часов утра я пошел в Fife Arms в Бремаре, я нашел Марджори в одиночестве. Она вышла вперед с яркой, откровенной работой и обменялась рукопожатием. "Очень рада тебя видеть", - вот и все, что она сказала. Вскоре она добавила:

До ее приезда стало известно, что между и Абердином, да и на сегодняшний день, мы с тобой должны быть только товарищами.

"Да!" - сказал я и добавил: - Без предрассудков!

Она оскалила жемчужные зубы в улыбке и ответила:

"Хорошо. Без поражения! Да будет так!" Когда все закончилось, Марджори отрезала большую пачку бутербродов и сама их завязала.

- Вы не будете возражать против того, чтобы нести это. Будет приятно пообедать вне дома, чем пойти в отель; ты так не думаешь? Излишне говорить, что я сердечно вступил. Оба наших велосипеда были готовы у дверей, и мы, не теряя времени, разгрузились. Действительно, моя спутница выказала замечание, желая побыстрее уйти, как будто желая избежать наблюдения.

День был славный. было яркое солнце; и небо бирюзовое с кое-где стаей пушистых облаков. Легкий восточный ветер нес нас, как будто мы шли под парусом. Воздух был прохладным, а дорога гладкая, как асфальт, но с упругостью хорошо утрамбованного гравия. При малейшем усилии крутить педали мы просто летели. Я мог видеть воодушевление на лице моего спутника, так же ясно, как чувствовал себя на своей природе. все было б плавучесть, вверху, внизу, вокруг нас; и я сомневаюсь, что во всех резонансных круговых волнах было два таких радостных сердца, как у Марджори и у меня.

Пока мы летели, прекрасные пейзажи с задержанием казались бесконечной панорамой. О высоких горах, заросших вереском, который кое-где в начале года покрывался нежными розовыми пятнами; лесных сводов, обнаруживают скрипучие ветви, качающиеся на ветру, отбрасывали на наш путь калейдоскопические узоры света; коричневой реки, питаемой нескончаемыми, мчащимися по ложу камней, которые кое-где вздымали своими темными головами пену коричнево-белой воды; зеленые поля, простирающиеся по обеим сторонам рек или круто поднимающиеся от наших ног к краям высоких сосен или черных горам, прямо возвышающиеся за ними; бескрайних переулков леса, где наблюдается темная тень коричневых стволов, поднимающаяся из бурой массы давно опавшей хвои, расстилавшей землю, и где пятна концентрации света падали местами с невыносимым блеском! Затем снова открылось пространство, где солнечный свет казался полностью собранным, и даже мысль о тенях была нереальной. Вниз по крутым холмам, где земля, естественно, скользила назад под описанными летающими колесами, и вверх по холмам меньше, которые без следа неслись ветром позади нас и быстрым порывом нашего шага.

Через французское время перед нашими горами, которые сначала казались сплошной линией нахмуренных великанов, преграждающих нам путь, открыли нам путь. Круг за кругом мы неслись, изгиб за изгибом уступая и отступая и открывая новые грани; пока, наконец, мы не прошли в открытую щель между холмами вокруг Баллатера. Мы стали осторожно ползти по крутому склону к городу. Миссис Джека предложила нам сделать первую остановку в Баллатере. Как, однако, мы снова набираем скорость у подножия холма Марджори сказал:

"О, не позволяйте нам останавливаться в городе. Я не могу вынести это сразу после той прекрасной прогулки по горам".

"Согласовано!" Я сказал: "Давайте поторопимся! Эти двадцатилетние ничем не отличаются. За Камбус-о-Мэй на северной стороне есть озеро; мы можем объехать его и вернуться снова на дорогу в Диннете. Если хотите, мы можем пообедать под прикрытием прекрасного леса на дальней его стороне.

"Это будет очаровательно!" - сказала она, и счастливая девичья свежесть ее голоса была похожа на мелодию, которая как нельзя лучше подходила к этому отдыху. Когда мы миновали Баллатер и поднялись на холм к железнодорожному мосту, мы направились, чтобы оглянуться; и в явном восторге она схватила меня за руку и встала рядом со мной. И неудивительно, что она была расстрогана, мало найдется в мире местностей исключительной красоты и избранных видов. прямо над нашей площадью и снова через долину возвышались горы насыщенного прибрежного цвета с пятнами лилового и зеленогои линиями; а перед нами, в центре амфитеатра, два круглых холма, вырисовывавшиеся в тонком тумане, служили воротами в долину, которая шла вверх между холмами. Дорога в Бремар казалась настоящей дорогой тайной, охраняемой заколдованными вратами. Вздохнув, мы повернули спиной ко всей этой красоте и, огибая реку, убежали мимо Камбю-о-Мэй и между сосновыми лесами, открывая перед собой открывающуюся перспективу новой красоты. На производстве перед нами лежит могучая полоса холмов и болот, окруженная всеми внешними растительными горами, которые одна за другой усматривает в туманной даль нежно-голубого цвета. Далеко внизу у наших лежат озера два раскидистых сапфирового цвета, кое-где окаймленные лесами и усеянными островами, деревья проходят склонялись к кромке воды. Марджори какое-то время стояла как зачарованная, ее грудь вздымалась, лицо сияло. Наконец она повернулась ко мне со вздохом; ее красивые глаза ж Когда она сказала:

"О, было ли когда-нибудь на свете что-нибудь столь прекрасное, как эта Страна! И была ли когда-нибудь такая изысканная поездка, как наша сегодня!"

Разве когда-нибудь мужчина любит женщину больше, чем тогда, когда она проявляет восприимчивость к красоте и движению полнотой и простотой чувств, в которых отказано его собственной полу? Я так и думал, пока мы с Марджори круто мчались вниз по дороге и огибали кристально чистое озеро Сеандра и Давана к лесу, где нам предстояло пообедать на свежем берегу. Здесь, в укрытии от ветра, солнечного света казался слишком явным, чтобы сидеть на берегу было слишком приятно; и мы были рады тени деревьев. Когда мы начали распаковывать обед, Марджори сказала:

- А теперь расскажи мне, как у тебя дела с шифром. Я так долго стоял неподвижно, что она подняла голову и бросила на меня удивленный взгляд.

Я совершенно забыл о шифре и о том, что из него можно получить.

ГЛАВА XIV

СЕКРЕТ ПОДЕЛИЛСЯ

"Мне так много нужно вспомнить, - сказал я, - что я даже не знаю, с чего начать. Может быть, мне лучше рассказать вам все здесь, ж здесь мы одни и вряд ли ли нас побеспокоят. Мы пришли так быстро, что у нас много времени, и нам не нужно торопиться. Когда вы узнаете, я вам все расскажу.

"О, пожалуйста, не ждите до тех пор, - сказала она, - я вся в нетерпении. Дайте мне знать немедленно".

"Молодая женщина, - строго сказал я, - вы сейчас неискренни. Вы знаете , что чувство голода, как и должно быть после двадцатимильной поездки; и вы говорите в соответствии с вашим представлением об условности, а не от сердца. Это не условность; во всем наряде нет ничего обычного. Ешьте пищу, приготовленную для вас заботой очень красивой и очаровательной девушки!" Она подняла предупреждающий сигнал и сказала:

"Помните "Bon Camarade - без предрассудков".

"Хорошо, - ответил я, - так и будет. Ответственность за клевету, я возьмусь с призывом, когда, и где, и как она потребует. Я повторяю утверждение и приму последствия". Она продолжала жевать бутерброды, как мне казалось, без недовольства. Когда мы оба закончили, она повернулась ко мне и сказала:

"В настоящее время!" Я достал из кармана рескрипт рассказа дона Бернардино де Эскобана и протянул ее. Она смотрела на него, перелистывала и посматривала на них на ходу. Затем она вернулась к началу ning, и, прочитав первые несколько строк, сказала мне с жадным взглядом в глазах:

"Это действительно перевод тайного письма? О, я так рада, что у тебя все получилось. Ты такая милая!" Она достала часы и, взглянув на них, вернулась: "У нас полно времени. Ты не прочитаешь это для меня?

"Получивший удовольствие!" Я ответил: "А не лучше ли будет, если я сначала прочитаю ее до конца, а потом позволю вам задавать вопросы! Или, еще лучше, вы сами прочтете ее до конца, а потом спросите. У меня была в этом цель. Мои глаза должны были быть полностью поглощены моей работой; но если она читает, мне никогда не стреляли с ее лица. Она будет следить за каждой фазой этой странной истории. Она задумалась на несколько секунд, чем прежде разгадывала, и пока думала, вычислила мне прямо в глаза. достаточно, чтобы понять мое желание; ничто другое не образовалось легкое лицо румянец, заливший ее. Потом она сказала совсем кротким тоном:

- Я сам прочитаю, если вы так считаете!

Я никогда не забуду это чтение. Его лицо, всегда выделенное, было для меня как открытая книга. К тому же времени я уже был хорошо знаком с накоплением де Эскобана, так как с бесконечным терпением выкапывал его букву за буквой из шифра, в которой он так долго был погребен. К тому же я переписал его, и неудивительно, что я хорошо знал. Как далеко она продвинулась в истории. Однажды она неосознанно положила руку на горлу и ощупала брошь; ночас тот же снова отдернул его, взглянув на меня из-под ресниц, чтобы убедиться, заметил ли я. Она увидела, что у меня есть, встряхнула ее спуститься, и читать голову дальше.

Закончив читать, она глубоко вздохнула, а затем протянула мне руку и сказала:

"Браво! Поздравляю от всей души!" Ее прикосновение взволновало меня вся в огне, и в ее лице было целеустремленное выражение, которое было вне и всякой радости, которую она хотела бы изменить по поводу любого моего успеха.

- Почему ты так рад? Она ответила инстинктивно и не подумав:

"Потому что ты спрячешь его от испанцев!" Затем она внезапно внезапно стала жестом самоподавления.

Я выбрала себя немного взволнованной. Я бы подумал, что ее озабоченность скорее индивидуальна, чем политична. Что в таком вопросе еще до расовой тревоги пришла бы радость по поводу добрых поступков даже такого друга - без предубеждений - как я. Глядя на меня, она, видимо, видела меня насквозь и сказала:

"Протянув две белые руки,

будто молится обиженному -

"Ах, прошу прощения! Я не хотел обидеть тебя. Я еще не могу объяснить; не сегодня, что только для товарищей. Она была так заметно смущена и огорчена тем, что по какому-то случаю, которую я не мог понять, проявляла сдержанность по отношению ко мне, который был так откровенен с ней, что я счел своим долгом успокоить ее. сделать это, заверив ее, что вполне понимаю, что у самого есть веская причина, и что я вполне согласился. чего-то значительно более важного".

Затем мы прошли по всему накоплению Я снова читаю на этот раз, и она останавливается, чтобы задать мне вопросы. Спрашивать было не о чем; вся история была настолько проста, что процесс не занял много времени. Потом она пришла к расшифровке криптограммы. Я достал свою записную книжку и начал делать ключ к шифру, объясняя по ходу дела принцип. "Для меня, - сказал я, - Можно использовать любой способ выражения, который имеет два объекта с пятью разновидностями каждого". Тут она прервала меня. Когда я объяснял, я протягивал руки с растопыренными чувствами, что было способно выражать мою мысль. Она сразу увидела, что от меня ускользнуло, и, всплеснув руками, порывисто воскликнула:

- Как твои две руки! Это восхитительно! Две руки и по пять пальцев на каждом. Мы можем говорить на новом алфавите для глухонемых; который никто, кроме нас самих, понять не может!"

Мои слова взволновали меня. Еще один секрет, можно поделиться с ней; еще один секрет, который будет находиться в постоянном упражнении, в соответствии с общей мыслью. Я уже собирался заговорить, когда она жестом убила меня.

"Извиняюсь!" она сказала. "Продолжать; объясните мне! Мы можем думать о разнообразии позже!"

Поэтому я вернулся:

"Пока у нас есть подходящие средства, нам остается только переводить в двубуквенное, и мы, знающие это, можем понять. Таким образом, у нас есть двойная защита секретности. Есть некоторые, кто может переводить в символы, с вращающимися они знакомы, и символы, с вращающимися они не знакомы; но в этом методе у нас есть буфер неведения или тайны между известными и неизвестными. Есть и это преимущество; шифр в его нынешнем виде достаточно основан на науке или, в случае возникновения, на уровне порядка, чтобы ключ его можно было легко воспроизвести. Как вы знаете, я могу сделать ключ без какой-либо помощи. Двубуквенный шифр Бэкона является точным с научной точки зрения. Может , следовательно, легко растворяюсь; метод исключений также вполне рационален, так что нам не учесть его труда запомнить. Если бы два человека взяли на себя труд выучить символы двубуквенности, которые после отключения и которые используются в этом шифре, могли бы они с очень небольшой практикой писать или читать навскидку. В самом деле, предложение, которое вы только что сделали, является замечательным. Это так же просто, как белый день! Вам нужно только решить, означает ли большой симптом или мизинец 1 или 2; а затем воспроизвести правую или левую руку и ощущать каждую руку пятью буквами исправленного двубуквенного письма, и вы говорите так же хорошо и легко, как глухонемые!" Она снова заговорила импульсивно:

"Давайте оба выучим наизусть символов нашего шифра; и тогда мы не захотим даже сделать ключ. Мы играем друг с другом в толпе, и никто не понимает, что мы говорим".

Это было очень мило для меня. Когда мужчина влюблен, как я, все, что связывает его с его дамой, и только с ней, имеет неописуемое очарование. Это была вечная связь, если бы мы хотели ее сделать и если бы Судьбы были к нам благосклонны.

"Судьбы!" Вместе с этой мыслью мне вернулись слова Гормалы в начале. Она сказала мне, и почему-то я, очевидно, всегда считаю в то же самое самое, что Судьбы произойдет по-своему и по-своему. Доброта или недоброжелательность не участвует в их действиях; жалости не было места в начале их интереса, равно как и раскаяния в конце. Возможно, у меня и у Локлана Маклауда было место и для Марджори? Ведь сказала, что Судьбы исполнили свою волю, хотя для ее исполнения пришли элементы из прошлых столетий и из будущего. е земля. Шифр дона де Эскобана пролежал скрытым три века, чтобы в свое время быть возрожденным. Марджори встречался из народа, не встречалось, когда жил на дон, и из мест, которые в его время были далекой родиной краснокожего, волка, бизона человека и медведя.

Но что связало Марджори с доном де Эскобаном и его тайной? Как я и думал, я увидел Марджори, которая повернулась ко мне спиной, тихонько вынула что-то из горла и сунула в карман. Вот это действительно была подсказка.

Брошь! Когда я взял его с моря в Сэнд-Крейгс, я вернул одним лишь взглядом; и так как я часто видел его с тех пор, без всякой тайны, я почти не замечал его. Мне сразу же пришло в голову, что он был такой же формы, как тот, который, по описанию дона де Эскобана, был дан папой. Я заметил только большую фигуру и маленькую; но, конечно же, это образовалось не что иное, как фигура святого Христофора. Мне сразу же захотелось узнать об этом Марджори; но ее уже рассказанные слова должны были откладываться в присутствии, а ее недавний поступок, о том, что я ничего не знал, утаив его из виду, запретил мне спрашивать. Однако тем больше я думал; и другие вопросы, этого требуют, теснились в моей голове.

Цепочка была завершена, достигая признания звеном, была связь между Марджори и брошью Святого Кристофера. И даже здесь была тайна, признанная в ее сокрытии, которая могла бы объясниться, когда придет время.

Дело было принято для меня таким серьезным оборотом с моими предположениями, что я подумал, что было бы хорошо улучшить ситуацию с Марджори, поскольку можно было бы узнать кое-что о ее окружении. Мне запретили задавать вопросы по ее собственному желанию; но все равно Мне не хотелось упускать шанс без результатов, поэтому я сказал ей:

- Мы многому сегодня научились, не так ли?

"Действительно есть. Вряд ли кажется возможным, чтобы один день мог стать объектом таких изменений!"

"Я полагаю, мы должны считать, что новое знание должно применить новые условия к установленному факту?" Я сказал это с некоторой неуверенностью; и я мог видеть, что перемена в моем тоне, против моей воли, привлекла ее внимание. Она, очевидно, поняла мое желание, потому что откликнулась:

- Если вы ничего не понимаете под "новыми условиями" - либо изменение соглашения, соглашение между нами на сегодняшний день - да, я помню "без предусмотрительности", Помните, сэр, что этот день отделен, и ничто, кроме очень серьезного дела, не может изменить то, что установлено относительно него".

-- Тогда, -- сказал я, -- в будущем случае, выучим шифр -- наш шифр, как вы очень правильно его назвали.

"О, нет! конечно?" это было сказано поднимающимся румянцем.

- Действительно, да, я рад это сказать!

"Заботиться!" - многозначно впоследствии ответила она, а добавила:

"Очень хорошо! Наши пусть будут. Но на самом деле я не имею права на его открытие; я проявляю себя мошенником, когда слышу, как ты это говоришь.

- Успокойся, - ответил я. "Вы помогли мне больше, чем я могу сказать. Это было ваше предложение использовать двубуквенные термины; и именно таким образом я прочитал шифр. Но в случае возникновения, когда мы назовем его "нашим", меня удовлетворит, если слово "наш" - я не мог не повторить это слово, потому что оно доставило мне удовольствие; это тоже не огорчило ее, хотя и произошло ее покраснение, - "применяется не к выдумке, а к владению!"

- Хорошо, - сказала она. - Это хорошо с твоей стороны. Я не могу с тобой спорить. Поправка принята! Давай, снова встанем на колеса. У вас есть ключ нашего шифра с вами; ты Мы можем изучить их по ходу дела".

И вот, пока мы кружили вокруг озера Даван, а ветер гнал нас за спину, за исключительные моменты, когда мы снова выехали на большую дорогу в Диннете, я повторял условного двубуквенного числа. Мы просматривали их снова и снова, пока не перестали сбивать толку друга, задавая вопросы сверху и сверху, "уворачиваясь", как говорят школьники.

О, но та поездка была восхитительна! У нас было какое-то случайное проявление равноправия, которое, как я видел, встречалось с моим товарищем так же, как и я. По падающей дороге мы почти мчались без награды, наши колеса, плавно, скользили по воздуху. Когда мы подошли к мосту через железную дорогу прямо над Абойном, где река течет на север и впадает в отмель из сланца и скалы, мы спешились и оглянулись. Позади нас был наш последний вид на ущелье над Баллатером, где два круглых холма стояли как порталы и где нависшая над ними облачная гряда создавала тайну, совершенно восхитительного очарования и не менее восхитительного ощущения. Потом со вздохом мы повернулись.

Там перед нами лежит темный переулок между смыкающимися соснами. Не менее загадочный, но с виду темный и мрачный.

ГЛАВА XV

ОСОБЕННЫЙ ОБЕД

Мы не случайно оказались в Абойне, скрылись за Кинкардин-О'Нейл и сделали второй привал недалеко от моста Потарха, где пили чай в маленьком отеле на правах берега реки. Потом на английском время мы склонились над парапет и смотрел на быстро текущую глубину воды по мере того, как река сужается от своего галечного русла к скальному ущелью, на котором покоится мост. Есть что-то успокаивающее, может быть, что-то гипнотическое в непрекращающемся беге воды. Он бессознательно улавливает человека за себя, пока настоящая реальность в какой-то мере не встречается, и ум не блуждает в воображении через область неизвестного. Глядя на Марджори, когда послеполуденное солнце уменьшило ее великолепную фигуру и обнажало ее четкий профиль со всей отделкой камеи, я не мог не поразиться таким мягким союзом и независимостью, который так ясно проявился в ней. Недолго думая, я высказал свое мнение. Это привилегия тех, кто понимает другого друга, или очень молодых, выявляет мельчайшие части цепочек обнаружения, не чувствуя просвета слушателя относительно той потери, которая послужила обнаружению для наблюдения. С каждым часом во мне росло чувство, что если я не совсем понимаю Марджори, то она, по случаю, понимает меня.

"Но ведь все вы, американки, такие независимые!"

Она, естественно, ничуть не удивилась этому тупому концу рассуждений; она, очевидно, следовала какие-то свои мысли, и по какому-то счастливому чувству мои слова совпадали с ней. Не оборачиваясь ко мне, но по-прежнему не сводя глаз с ручья, туда, где вдалеке он качался вправо через щель между п содержаниях холмами, она ответила:

"Да! Нас, как правило, воспитывают быть свободными. Кажется, это часть того, что наши люди называют "гениями" страны. Ведь для многих, как женщин, так и мужчин, это своего рода намерение. Наш народ так огромен и так быстро разрастается, что почти везде есть семейное разделение. или в освоении пустыни, единственная вещь, которая делает жизнь выносимой, - это эта независимость, которая является другой выявленной уверенностью в себе. Говорю вам, именно это побуждает к расу патриотов, обнаруживаются голоса в унисон до тех пор, пока великий голос нации, возвышающийся за какое-то благое дело, не может проявиться и эхом носиться по всему миру!" По мере того, как она говорила, она становилась все более и более серьезной, все более и более восторженной, пока ее голос не начал дрожать, лицо покраснело. она повернулась, снова посмотрела на воду и продолжала говорить:

"Это хорошая сторона нашей независимости и faute de mieux, которой она служит; те, кто не знает лучше, не упускают того, что образовалось бы. Но о! это должно быть оплачено. Маленькие страдания изо дня в день перерасти в массу, которые могут в конце концов перевесить те, которые имеют большие размеры. lls, которые представлены все сразу. Никто не знает и никогда не узнает, сколько тихой, тупой боли нужно, чтобы приручить женское сердце к одиночеству жизни. я видел его не так много, как другие; Моя жизнь была проложена в приятных ощущениях, и только через маленькие жизненные случайности я узнал о отрицательной боли, которую приходится терпеть другим девушкам. Как здорово иметь вокруг себя знакомые лица нашей юности; встречать сочувствие на каждом жизненном повороте и знать, что для нас всегда найдется понимание. Мы, женщины, должны что-то отдать, чтобы родились. Сильные духом, как мы их называем, обвиняют но остальные из нас, достаточно мудрые, чтобы понять, что невозможно изменить, понять, что можно сделать к лучшему. Мы все хотим заботиться о ком-то или о чем-то, будь то только кошка или собака. Что касается меня, сколько я себя помню, я очень хотел иметь брата или сестру, но я думаю, что в глубине души я хотел именно брата. Конечно, по мере того, как я сливался с моим настоящим окружением, я вырастал из него; но часто оно донеслось до меня с запасом прочности. Мы попали на несколько дней в один из тех замечательных английских домов, где росла семья мальчиков и девочек. Была одна милая девушка, примерно моего возраста, которую, видимо, боготворили все ее братья. Когда мы прибыли, все они собирались на вечернюю молитву. Последние солнечные лучи падали на старый витраж большого баронского зала и охватили маленькую семейную компанию. Девушка сидела между своими младшими братьями, обширными дюжими парнями, у которых были все характеристики семьи солдат. Во время каждой молитвы из них держал ее за руку; и когда все они встали на колени, ее руки обвили их кости. Я не могу не чувствовать глубоко, в самой глубине души, как им всем хорошо. Я бы отдал все, что у меня есть, или Я когда-либо, вероятно, имел, что было моим таким воспитанием. Подумайте, как спустя годы он предсказывает тем мальчикам в наблюдениях, или боли, или расходах, или страсти; во все времена, когда предстоит испытать их мужество, честь или достоинство; как они запомнят слова, которые были сказаны им так же, как те были сказаны, и как их слушали, как слушали тех, среди сочувствия и любви. Много-много раз в грядущие годы эти мальчики будут благословлять такие часы, и Сам Бог, несомненно, будет радоваться, что Его воля приходит так сладко. И то же самое происходит в тысячах английских домов!" Она была вызвана и повернулась ко мне, и чувство в ее сердце возникло в безмолвных слезах, катившихся по ее щекам. Она снова перевела взгляд на бегущую воду и время от времени смотрела, прежде всего снова чем заговорить. Потом, посмотрев на меня, вернулся:

"И девочке тоже, как ей было хорошо! Какое противоядие от эгоизма! Сколько самообладания, сочувствия, любви, терпимости было заложено, взращено и завершено в те минуты выражения ее сердца! Какое место на самом деле может быть для эгоистичных нужд и печалей в сердце женщины, которая так приучена сочувствовать другим? Это хорошо! хороший! хороший! и я молюсь, чтобы в последующем развитии моей родной страны все это сыграло свою роль. Расширение в нынешних темпах скоро должно было прекратиться; и идея непреодолимой склонности к вечной самостоятельности. Я верю, что мы не теряем перышка нашего чувства личного долга; но я уверен, что наши люди, и особенно наши женщины, будут вести более счастливую и здоровую жизнь".

Эта нынешняя фаза характера Марджори была для меня новой, свежей и очаровательной. Каждый час, естественно, открывает новые достоинства и красоту характера девушки, ее интеллектуальных способностей, бесконечного богатства. ее сердца.

Когда она замолчала, я взяла ее руку в свою, она не обиделась и поцеловала ее. Я сказал только одно слово: "Марджори!" но этого было достаточно. Я увидел в ее глазах то, что мое сердце подпрыгнуло.

Потом к нам обоим как будто пришла новая жизнь. Единодушно мы двинулись к общественным велосипедам и молча сели на них. После нескольких минут быстрой езды по наклонной дороге от моста мы снова начали весело болтать. Лично я был в дико радостном настроении. Даже сомнительный в себе любовник не мог не понять такого взгляда любовницы. Если когда-либо любовь говорила в красноречивом молчании, то это было тогда, когда все сомнения растаяли из моего сердца, как ночные тени бледнеют перед рассветом. Теперь я был доволен ожиданием без границ и в тишине. Она тоже казалась совершенно счастливой и безоговорочно испытывала все маленькие удовольствия, которые случались в ходе наших путешествий. И таких удовольствий много. Пока мы тянулись вниз по долине реки Ди, с отступающими горами и темными сосновыми лесами, бегущими вверх по ним, как языки пламени и подсвечивающие своим сумраком блеск травы и вереска, которые появлялись среди скал вдалеке, на всех поворотных дорогах приводили нас к какому-то новой встречи мирной красоты. Из-под замка роскошных лесов Кратес мы увидели реку, бегущую голубой лентой далеко на восток, а по обе стороны от нее широко раскинувшиеся поля, сады и леса. Мы мчались, наслаждаясь каждой минутой, пока, наконец, через долину тенейстых лесов не достигли большого каменного моста и закрыли нашу прогулку по грубым гранитным булыжникам Абердина.

Мы чуть раньше времени отправления поезда; Мы спустились на платформу, чтобы встретить миссис Джек, когда она приедет.

Мы встретили ее в свое время и задержали ее в отеле л. На лестнице Марджори, отставшая от своей спутницы на полпролета, прошептала мне:

- Ты сегодня был хорошим мальчиком, настоящим хорошим мальчиком; и вскоре ты получил свою награду". Когда она протянула мне руку, я прошептал:

- Я готов, Марджори. дорогая Марджори!

Она покраснела, улыбнулась и убежала наверх, предупредительно прикрепляясь к губам.

Было решено, что я буду обедать с миссис Джек и ее подругой, поэтому я поднялся в забронированную комнату, чтобы переодеться. Когда я спустился, как мне кажется, в разумное время, я прошел в отдельную гостиную и поступил. Так как ответа не было, я снова поступил; затем, не получив ответа, я счел себя разумеющимся, что дамы еще не вышли из своих комнат и не вошли.

Комната была пуста, но на столе, накрытом к обеду на троих, положила записку, написала Марджори и адресованная мне. С замиранием сердца я открыл ее и несколько минут стоял в изумлении. Он не имел апострофа и гласил:

- Нам пришлось внезапно уехать, ноис Джек хочет, чтобы вы использовали большую услугу, если будете так добры. Оставайтесь в комнате, а когда ужин будет подан, сядьте и съешьте его. Пожалуйста, пожалуйста, не относитесь слишком серьезно к просьбе миссис Джек; и не пренебрегайте его выполнением. Для этого есть веская причина, как вы очень скоро узнаете. Больше зависит от того, как вы поступите как миссис Джек" - "миссис Джек". Джек" было написано поверх стертого "я" - "спрашивает, чем вы думаете. Я уверен, что к этому времени вы знаете, что можете доверять мне.

"Марджори."

Ситуация была разочаровывающей, одновременно унизительной и смущающей. Быть гостем в таких условиях было почти нелепо; и при обычном доказывании я должен был бы добиться. Марджори на мостик Потарха! Я сел за обед, который официант только что в комнате.

Так как мне было очевидно, что я задержался в комнате с какой-то, я задержался за своим вином и выкурил две сигары, прежде чем уйти.

ГЛАВА XVI

ОТКРОВЕНИЯ

В зале я встретил двух мужчин, которые хорошо знали. Первым был Адамс из американского посольства в Лондоне; второй Кэткарт британского посольства в Вашингтоне, сейчас в отпуске. Я не видел ни того, ни другого двух лет, и мы с обоюдным удовольствием встретились. После нашей прели Минутное рукопожатие и неизбежная выпивка по просьбе американца, Адамс хлопнул меня по плечу и сердечно сказал:

"Ну, дружище, поздравляю тебя; или лучше я должен поздравить вас?

"Что ты имеешь в виду?" - определил я в легком смущении.

- Ладно, старина! - сказал он сердечно. - Достаточно твоего румянца. Вижу, в происходящем случае, она еще не оторавалась!"

Мужчина никогда не покажет себя в покое, когда он в неловком положении. Если бы я только придержал язык за зубами, я, может быть, и не сделал бы из себя парня; но так как я сомневался в том, что может быть причиной моего иска к Марджори, я обнаружил себя добровольным притворцем, что не знаю, что он имеет в виду. Так что я запутался:

"Оторвись еще"? Что ты имеешь в виду?

Он снова хлопнул меня по спине и сказал в своем манере поддразнивать:

"Мой дорогой мальчик, я видел, как ты шел по мосту. Вы проделали долгую проверку, я видел ваши колеса; и я должен сказать, что вы, видимо, были в прекрасных отношениях друг с другом! Это становилось опасным, поэтому я решил уклониться. "О, - сказал я, - вы имеете в виду мою велопрогулку с мисс Анитой" - меня прервал его внезапный свист.

- О, - сказал он, точно подражая моей манере. - Вы имеете в виду Аниту! Так до этого уже дошло! Как бы то ни было, я сердечно поздравляю тебя, точи к ней оно пришло, или может прийти, или придет к чему-нибудь еще.

-- Не вижу, -- сказал я с беспомощным чувством загнанного в уголке, -- что есть что-нибудь особенно примечательное в том, что человек катается на велосипеде со знакомой ему барышней.

- Держи волосы, старик! - сказал он с похода. "Нет ничего примечательного в том, что мужчина едет с молодой дамой; но есть что-то очень примечательное в будущем мужчине, едущем с этой конкретной молодой леди. Да ведь живой человек, разве что ты не знаешь, что нет человека в Америке или за ее пределами, который не допустил бы глаз на лоб, чтобы занять твое место в таком случае. Ехать вдвоем с Марджори Дрейк...

"С кем?" я сказал импульсивно; и, заговорив, мог бы откусить мне язык. Адамс сделал паузу; он так молчал долго, что мне стало не по себе. Его лицо сделалось очень серьезным, и на нем появилось выражение между хитростью и властностью, которое было его выражением. Потом он заговорил, но в его словах уже не было той небрежности. Была явная осторожность и некое неопределенное чувство дистанции.

" Смотри сюда, Арчи Хантер! Возможно ли, что вы не знаете, с кем вы были. Хорошо! Я знаю, конечно, что вы знакомы с ней лично, - он видел, что я собирался возразить, - сам факт вашего присутствия с ней и знание имени, предметы, которые она редко посещала, отвечает на это; и вы можете принять это от меня, что леди не нуждается в характере для осторожности от меня. Но как это вы с ней в таких хороших отношениях, а между тем, как будто даже имя ее не знаете? Целую минуту между нами было молчание. Кэткарт еще не сказал ни слова, Адамс задумался. Что касается меня, то я был в море общественной заботы; куда бы я ни повернулся, я оказались лицом к лицу с новой трудностью. Было бы неправильно оставить людей под впечатлением, что в моей дружбе с Марджори была какая-то социальная неправильность; Я слишком завидовал ее доброму имени, чтобы выпустить такое. Как мы создали хороших друзей. Уже было так много маленьких загадок; особенно до того самого вечера, когда они с миссис Джек так неожиданно ушли, оставив меня в нелепом положении гостей без хозяина. Объяснить эти вещи удобно было; избежать их было невозможно. Посреди этого вихря мыслей Адамс сказал:

- Думаю, мне лучше помолчать. В конце концов, если мисс Дрейк решит сохранить секрет или его создать, не мое или ее дело выдавать его. Она знает, что делает. Вы извините меня, старина, не так ли? но так как это явно женское желание, я думаю, что лучше всего мне подержать язык за зубами.

-- Любое желание этой дамы, -- сказал я, чувствуя, что должен получить результаты высокопарным, -- может получить только мою международную верную поддержку.

Наступило неловкое молчание, которое нарушил Кэткарт, сказавший мне:

"Подойди ко мне в комнату, Арчи; Я хочу тебе сказать кое-что. Ты тоже присоединишься к нам, Сэм, не так ли?

- Хорошо, Билли, - сказал Адамс, - я подойду через несколько минут. Я хочу дать вам несколько указаний на счет лошади на завтра.

Когда мы были в комнате Кэткарта, он закрыл дверь и сказал мне самым искренним добрым чувством:

- Мне не нужно говорить внизу ни слова, старина; но я мог видеть, что Вы были в затруднении. Конечно, я знаю, что все в порядке; но разве вы не должны знать кое-что об этой даме? На кого-нибудь другое, кроме Сэма и меня, такая вещь может быть незначительной. ион. Конечно, вы должны лучше всего давать, знать, как избежать всего, что может смутить ее!" Все это было здравым смыслом. На мгновение я взвесил этот вопрос с возможностью, что Марджори желает сохранить свое имя в секрете. Однако, оглядываясь назад, я мог видеть, что любое сокрытие, которое было, было предпочтительным, чем отрицательным. Первоначальная ошибка была моей; она просто случайно прошла это. Все это, вероятно, было мимолетной фантазией умной, энергичной молодой девушки; воспринимать это слишком серьезно или делать слишком много может навредить. Ведь даже эти мужчины могли бы, если бы я счел это важным, воспринять это как преднамеренный обман с ее стороны. Таким образом, убедившись в мудрости предложения Кэткарта, я сказал:

"Ты совершенно прав! И я буду вам очень признателен, если вы... если вы просветите меня.

- Даму, которого вы назвали этой Анитой, вы назвали совершенно правильно. Имя зовут Анита; но это только ее второе христианское имя. Она произвела впечатление, как мисс Марджори Дрейк из Чикаго".

"Известен миру". Была ли это простая фраза или простое выражение факта! Я указал прямо:

"Как известно миру? Вы имеете в виду, что это известно среди ее знакомых? Есть ли какая-то причина, по которой великий мир за пределами этого круга вообще должен ее знать? Он предположил и очень по-братски положил мне руку на плечо и ответил:

- Да, старина. Есть причина, и веская, по которой мир должен знать ее. Я вижу, вы все в темноте; так что я лучше скажу вам, что я знаю. Марджори Анита Дрейк - наследница, великая наследница, очень великая наследница; возможно, долгий путь просмотра наследницы в Америке или за ее пределами. Его отец, умерший, когда она была освобождена, оставлена в гигантском состоянии; и ее попечители умножали его снова и снова". Он сделал паузу; так что я сказал - естественно, нужно было что-то сказать:

- Но не достаточная причина, по которой девушка должна быть изъята из мира.

"Это довольно хороший вариант. Большинство людей не хотели бы лучшего. Но это не причина в ее случае. Это девушка, которая передала боевой флот правительству!"

"Даль боевой корабль! Я не понимаю!"

"Это было так. В то время сообщения о зверствах испанцев на reconcentrados продолжаются; когда в связи с этим росло общественное мнение, эта девушка горела желанием получить Кубу. С этой целью она купила боевой корабль, созданный Крэмпом для Японии. Круппа, которого она купила через друзей в Италии; и шла согласно восточного назначения среди моряков и рыбаков, пока не набрала команду. Затем она передала все это правительству, чтобы побудить его принять какие-то меры. Корабль укомплектован людьми из Военно-морской академии в Аннаполисе; и мне говорят, что нет ни одного члена экипажа, от юнги до капитана, который завтра не умер бы за девушку.

"Браво!" Я сказал охотно! "Эта девушка, которая может гордиться нацией!"

"Он все это!" - с потоком сказал Кэткарт. "Теперь вы можете понять, почему Адамс поздравил вас; и почему он так удивился, когда ты, кажется, не знал, кто она такая. Я постоял немного в раздумьях, и все тучи, окутывая цель Марджори тайной, как будто рассеялись. Вот почему она пропустила ошибку, связанную с ее именем. Она не сделала инкогниту; случай сделал это для себя, и она просто приняла это. Несомненно, носить окутанная похвалами, известность и известность во всех ее народных формах, она была рада и спряталась на французском языке. Судьба подкинула на пути человека, который явно не знал о самом ее задержании; и играть с ним в прятки было одно удовольствие!

В конце концов, это была современная история о переодетой принцессе; а я был молодым человеком, ничего не подозревающим, с предметами, которые она играла.

Тут меня охватило сильное беспокойство. Другие принцессы играли в прятки; и, позабавившись, исчезли; оставляя за собой опустошение и пустое сердце. Действительно и она была такой; что она все время играла со мной; что даже в то время как она была очень любезна, она предпринимала шаги, скрыв от меня даже свое местонахождение? Вот я, который даже сделал предложение руки и сердца; а между тем, кто даже не знал, когда и где я увижу ее снова, если вообще увижу ее когда-нибудь снова. Я не мог в это попасть. Я проверил в глазах и увидел правду. Здесь не было бессмысленной игры в чаши с человеческими сердцами. Моя жизнь по ее вере!

обнаружил, что потерял себя в каком-то трансе. Из него меня вывел Кэткарт, который, увидев меня в задумчивости, подошел к камину и стал ко мне спиной, набивая трубку у каминной полки:

"Кажется, я слышу, как идет Адамс. Простите меня, старина, но, хотя я уверен, что он знает, что я рассказал вам о мисс Дрейк, и хотя он, вероятно, нашел, чтобы предлог для задержки, у меня была возможность сделать это, он хочет сделать вид, что не входит в комнате. предмет. Он дипломат во всем. Помните, что он из посольства США; и мисс Дрейк, как американское гражданство, теоретически находится под его опекой в этой чужой стране. Давай поговорим о чем-нибудь другом, когда он войдет! Сэм прошел по коридору тихонько насвистывая в баре "Янки Дудл". Кэткарт мне и прошептал:

- Я же тебе говорил! Он заботится о том, чтобы не застать нас врасплох. Когда он вошел, мы говорили о перспективах осенней рыбалки на Ди.

Когда мы вышли из комнаты Кэткарта, выкурив сигару, я несколько, утомленный долгой дорогой, тотчас же пошел в свою комнату. Адамс прошел со мной до самой двери.

Я только легла в постель, когда услышала легкий стук в дверь. Я открыл его и нашел Адамса без него. Он предостерегающе поднял и сказал шепотом:

"Могу ли я войти? Я хочу сказать кое-что очень личное".

Более чем когда-либо озадаченный - теперь все очевидно тайной, - я открыл дверь. Он вошел, и я мягко закрыла его и заперла.

ГЛАВА XVII

ЗАДАЧА СЭМА АДАМСА

Адамс сразу же начал: "Арчи, я хочу тебе кое-что сказать; но находится в строжайшем секрете. Вы должны пообещать мне никому не упоминать о том , что я говорю; или даже то, что я говорил с вами на эту тему. Я понял на мгновение, чем прежде ответить. Мне пришло в голову, что то, что он хотел сказать, должно было касаться Марджори, поэтому я ответил:

"Боюсь, я не могу дать такого обещания, если мат r касается кого-то другого, кроме меня". Тень раздражения пробежала по его лицу, когда он сказал:

"Ну, это про кого-то другого; но на самом деле вы должны доверять мне. Ни за что на свете, старина, я бы ни за что не сказал, что ты сделал что-то неправильное.

"Я знаю это, - сказал я, - я прекрасно это знаю; но вы понимаете, что это возникло у кого-то, с кем мои отношения могли бы быть своеобразными - неустойчивыми, как вы знаете. Мне может быть необходимо высказаться. Возможно, не сейчас; но потом". Я спотыкался вслепую, поэтому искал убежища в фактах и спрашивал: "Скажи мне, - сказал я, - это относится к мисс Дрейк?"

"Оно делает; но я подумал, что вы, ее друг, могли бы оказать ей услугу.

"Конечно я буду." Я ответил. "Нет ничего, чего бы я не сделал для себя, если бы это было в моей власти".

- Только придержи язык! - сказал он с несвойственной ему горечью. Я видел, что, как бы я ни старался, он еще больше хотел мне Вспомнить; так что я смог сохранить самообладание и не усугубить ситуацию, отвечая саркастически. Я сказал:

- Да, старина, даже если я буду держать язык за зубами. Если бы я мог видеть, что у меня есть возможность использовать, привладев языком или отрезав себе язык, я бы сделал это. От чего я должен стремиться, так это от обещания молчать. Ну же, старина, не ставь меня в неловкое положение. Вы не знаете всего, что я делаю, или точно как я разместил. Почему ты мне не доверяешь? Я готов пообещать, что вообще не буду говорить об этом, если в этом нет необходимости; и что я вообще промолчу, если ты мне что-нибудь скажешь. Он сразу оживился и сказал:

- Хорошо, тогда мы можем ехать дальше. Вероятно, я понимаю, с тех пор, как мы встретились в последний раз, - это было несколько минут назад, но он был дипломатом, - вы узнали о мисс Дрейк или, вернее, о ее истории, ее положении и важности больше, чем вы знали тогда? "

- Да, - ответил я и не мог не улыбнуться.

- Тогда нам не нужно вдаваться в это. Мы принимаем факты как должное. Что ж, эта ее прекрасная поступок - вы понимаете, что я имею в виду - или может использовать ее множество неприятностей. Дома есть или было множество испанцев-медноголовых, которые происходят на самом деле как на воплощение американского антагонизма по отношению к их собственному народу. они низкие; идея заметьте, хотя мы говорим и воюем с ними, я это, добрый испанец - славный малый. Власти в Вашингтоне узнали, что существует какой-то заговор с целью причинить вред. Секретная служба была немного виновата и не могла получить точную или полную информацию; Исключение вполне естественно, что испанцы не доверяют никому, кроме как в этом вопросе. Однако мы знаем достаточно, чтобы немного поговорить за него; и было решено, что за ней следует тайно наблюдать, чтобы не было никакого вреда, который может быть случайным. Для работы были отправлены нужные люди; когда, к большому удивлению и немного к ужасу, похоже, что юная леди исчезла. Мы, конечно, знали, что она уехала добровольно; она оставила известие об этом, так что о ней можно было не общаться. Но беда была в том, что она не знала об опасности, грозившей ей; а так как наши люди не знали, где она, то и шага сделать было нельзя. o владельцы или предупредить ее. Очевидно, что миледи устала от фейерверков и дел с Жанной д'Арк и сбежала. В штабе сочли нужным, чтобы мы все время держали головы закрытыми. Но в посольстве в Лондоне нам сообщили, что заговор готов и что нам следует немного погордиться, чтобы присмотреть за ней на случай, если она будет передана в Англию. Дело было передано мне, и с тех пор я в бегах; но я не был в состоянии услышать рассказ или вести о ней. Два дня назад мы получили зашифрованную телеграмму, в которой обнаружена полученная информация и остального они подозревают, что она в Англии или, возможно, в Шотландии; и что впоследствии обнаружилось то, что заговор был более активен, чем когда-либо. К сожалению, пока нет ни подробностей, ни даже зацепок. Вот почему я здесь. Я спустился с Кэткартом, который, к счастью, направился на север мою, так как это скрывало цель. Я был обычно рагу в течение прошлых дней. Марджори Дрейк слишком хороша, чтобы с ней случались какие-то неприятности, с ожиданием мог бы помочь любой американец. Можете себе представить, как я обрадовался, когда увидел ее сегодня вечером; теперь, когда я нашел ее, я могу принять меры, чтобы позаботиться о ее безопасности, если это необходимо. Вы двое так быстро поехали на своих колесах, что потеряли вас на мосту; но я догадывался сюда, что вы все равно придете после поездки. Так что я подошла так быстро, как только могла, и увидела, как вы двое и старушка шли с места. Сегодня я не смог увидеться с мисс Дрейк; но я рассчитываю заглянуть к ней довольно рано утром.

Здесь была новая запутанность. Мне кажется более чем вероятным вывод, что Марджори, увидев Адамса и его уникальное свидетельство, заподозрила какое-то вмешательство в ее свободу и тут же положение скрылась. Вот почему она должна была меня убить и пообещать в одиночестве; Я должен был заменить ее следы и последовали за ожиданием на ночь. Таким образом, даже к Адамсу мой язык был привязан к ее движениям. Я не хотел искать обманывающим его, поэтому избегал этой темы. В ответ ему я задал:

-- Но скажи мне, старина, как и где я выхожу в твою историю? Зачем ты мне это говоришь?" Он ответил очень серьезно:

- Потому что мне нужна твоя помощь. Это очень серьезное дело для мисс Дрейк. Все дело в нашем правительстве поручает моему начальнику, который и поставил меня на службу. Это настолько деликатный и секретный характер, что я не могу доверять многим людям, и я не исключаю, что хочу доверять кому-либо, джентльмену. К тому же мисс Дрейк очень своеобразная девушка. Она абсолютно независима, восприимчива к настроению и более чем отважна. Если бы она знала о готовящемся заговоре, она, скорее всего, побудила бы поощрять его из простого безрассудства; и сама по настроению бы устроить контрзаговор. Его враги знают, что это и используются каждым шансом и каждым ее неверным шагом; чтобы она могла помочь выработать себе предназначенное для своего зло. Этого мы не можем допустить; и я совершенно уверен, что вы, ее подруга, произошли со мной здесь. Теперь, если вы хотите точно знать, как вы можете помочь, я скажу вам; и вы, я уверен, простите меня, если я скажу слишком много или слишком мало. Если бы она знала, что она защищает права, ничто на свете не предвещает ее подчиниться общественным взглядам. Но если бы это было предложено другим, которое она ценила, ее действие, вероятность, было бы совершенно противоположным. Она девушка всем сердцем и душой. Когда она правильно поймана, ты можешь вести ее ниткой; но вы не можете поднять ее с ружейными веревками. Судя по тому, что я видел вчера, я склонен думать, что вы можете иметь на себя большее влияние, чем кто-либо другой, кого я мог бы выделить.

Я не мог ничего сказать на это, ни положительного, ни отрицательного, поэтому Я молчал. Он вернулся:

"Есть еще одна причина, по которой я прошу вас о помощи, но она вторична по отношению к другому, по вероятности мне, и я обычно ее только для приближения. Прошу вас, как старого друга, помочь мне в деле, которое даже, если оно вас не касается, может иметь для меня первостепенное значение в моей доле карьеры. Это дело было передано в мои руки, и я не должен терпеть неудачу. κυδος можно извлечь из этого немного, если все будет хорошо, кроме как с моими непосредственными начальниками; но если бы я потерпел неудачу, это было бы далеко против меня. Если Марджори Дрейк пострадает от этого испанского заговора, она, так сказать, зажгла факел нации в войне, для меня это будет формальным случаем крахом. Не было бы человека от Мэна до велосипеда, от Озера до Залива, который не смотрел бы на меня как на слабоумного или того хуже! Пока он говорил, я думал и думал решить, что мне делать. Очевидно, я не мог вспомнить о зарождающихся отношениях между мной и Марджори. Я еще не был готов говорить о папском сокровище. Я не мог из чести от уверенности Марджори в том, что она просила меня скрыть ее побуждение, или подразумеваемого обещания, что я приму его. Тем не менее уверенность требует от меня значительной степени откровенности Адама. Его последнее приглашение ко мне, как к старому другу, помочь ему в высокой эффективности, которая могла бы быть изменена, если бы не могла быть сделана его, требование, чтобы я сделал все, что мог, в его использовании. Поэтому я сказал:

"Сэм, я сделаю все, что в моих силах честно и благородно. Но я должен попросить вас немного подтвердить и довериться мне. Дело в том, что в данный момент я не имею права вернуть так, как захочу. Я уже предан секретам, которые были реализованы до того, как я обнаружил или узнал о том, что вы мне говорите. Более того, я имею в виду роденевежественен в ожидании, которые вы не ожидаете. Я немедленно делаю каждый шаг, который я могу nВозможность говорить с вами более свободно. Я более глубоко взволнован, старина, тем, что вы мне сказали, чем я могу сказать; и от всего сердца я благодарен вам и вашему правительству за вашу заботу о мисс Аните, мисс Дрейк. Я никоим образом не могу вам помочь. Если бы я предложил сделать что-нибудь, пока не встречалось какое-то событие, это скорее помешало бы, чем помогла ваша цель. Так что ждите терпеливо и, пожалуйста, постарайтесь понять меня".

Он ответил с непривычным сарказмом:

"Попробуй понять тебя! Почему человек жив? Я говорил, пока ты говорил, пока у меня не закружилась голова. Но меня обвинят, если я могу понять, что вы говорите. Вы, кажется, запутались в большем количестве узлов, чем фокусник. Что, черт возьми, все это значит? Вы, кажется, не можете никуда повернуться или что-либо сделать, даже когда под угрозой безопасности или жизни такая девушка, как Марджори Дрейк. Честное слово, мистер Хантер, надеюсь, я не ошибаюсь насчет вас!

- Да ты что, Сэм! - сказал я тихо, потому что не мог не почувствовать, что у него были веские причины для разочарования или даже гнева. "В первую минуту я могу это сделать, я скажу вам все, что могу; и тогда вы обнаружили, что я сделал только то, что вы сделали сами при обнаружении. Ты не поверишь мне, старый друг! Несколько секунд он наблюдал за мной, а потом его взгляд смягчился.

"Эй-богу, я буду!" - сказал он, протягивая руку.

"А теперь скажите мне, - сказал я, - что я могу сделать, чтобы поддерживать с вами связь. Я должен вернуться в Круден утром. Это необходимо." Это был ответ на его вопросительный взгляд. - Это первый шаг к тому, я сделал то, что ты хотел. или куда я могу телеграфировать тебе, если мы не в пределах слышимости". пачка "приоритетных" телеграмм, адресованных посольству США в Лондоне.

"Возьми их и используй по мере необходимости. Я постоянно на связи с посольством, и они знают, где меня найти. Как я тебя найду?

-- Пришлите мне на почту в Круден-Бей, -- сказал я, -- я буду держать вас в курсе, где бы я ни был. С этим мы пожелали спокойной ночи.

-- Увидимся утром, -- сказал он, выходя.

ГЛАВА XVIII

ФЕЙЕРВЕРК И ЖАННА Д'АРК

Некоторое время я не спал. События развиваются так быстро; и так много новых событий, фактов и опасностей Возниквало на свет, что я едва знал, с чего начать думать. Конечно, все, что касалось Марджори, в первую очередь ее безопасности, было на первом месте. Каким может быть этот испанский заговор; как может быть его метод или его цель? Когда Адам рассказал мне об этом, я не очень беспокоился; это вполне естественно, настолько маловероятным, что, боюсь, я его не воспринял достаточно сила тяжести. Я не думал тогда, что два народа действительно находятся в состоянии войны и что уже и до войны были совершены отчаянными изменническими делами, память о которых не стерта даже доблестью и рыцарством, которые были признаны самыми благородными из врагов Америки. " Помни Мэн " по-прежнему было лозунгом и боевым кличем. Было много негодяев, таких, которые исповедовали главным образом в военное время, которые брались за любую работу, какой бы смертоносной, какой бы жестокой и опасной она ни была. Такие злодеи могут быть на работе даже сейчас! С прыжком я оказался на полу. В этот момент конкретно мысли об опасности для Марджори я в полной мере осознал опасность моего собственного незнания ее положения и даже местности, где она могла находиться. Это бессилие что-либо сделать просто сводило с ума; когда я любил это, я не мог не понять досаду Адамса на чувство меры же бессилия, с тем, что выглядело как мое упрямство добавлено. Но как бы я ни хотел, я ничего не мог сделать, пока не увижу Марджори или не получу от нее Вестей. С этой мыслью, которая в данных была обнаружена более чем мучительной, я вернулся в постель.

Меня разбудил стук Адамса, который в ответ на мое "Пойдем" проскользнул и закрыл за собой дверь.

"Они ушли!"

"Кто?" - машинально определил я, хотя хорошо знал.

" Мисс Дрейк и ее подруга. Они ушли из жизни сразу после того, как ты пришел. акк со станции. Кстати, я думал, ты обедал с ними? - задан он вопросительно и с ноткой подозрения в тоне.

"Я должен был обедать с ними". Я ответил: "Но их там не было". Он сделал долгую паузу.

"Я не понимаю!" он сказал. Я обнаружил, что, поскольку время, которое я должен был испытать, прошло, я могу говорить; во что бы то ни стало я хотел избежать аварий с Адамсом или обнаружил его обман. Поэтому я сказал:

- Теперь я могу сказать тебе, Сэм. Вчера вечером меня пригласили с миссис Джек и мисс Анитой - мисс Дрейк. Когда я сошел с ума, я обнаружил в письме, что они должны уйти, и с обнаружением результатов, я пообедал один, как если бы они были там. Я не должен был никому говорить об их отъезде. Пожалуйста, поймайте, мой дорогой друг, - и я должен попросить вас понять, что это только намек, который вы должны принять, а не стремиться следовать за ним, - что есть причины, по объектам, которые я должен действовать в соответствии с любой миссией Дрейк с завязанными глазами. Я говорил вам о важности лица, что у меня покрытие рук; это был один из шнуров. Сегодня я позволю себе объяснить, что теперь я расскажу вам больше. Прошлой ночью я ничего не мог сделать. я не мог сделать шаг сам и не мог помочь вам сделать шаг; просто по той причине, что я не знаю, где была убита мисс Дрейк. Я знаю, что она останавливается или была до недавнего времени где-то на восточной стороне округа Абердин; но где это место, я не имею ни малейшего представления. Я ожидаю знать очень скоро; и как только я узнаю, я постараюсь сообщить вам, если только мне не запретят. Со временем вы узнаете, что я сказал чистую правду; хотя вы, возможно, нашли мои слова или смысл трудными для понимания. Я хочу очень насторожить Марджори. Когда ты оставил меня значимой, вся смертельная серьезность дела росла во мне, пока я не стал крайне несчастным, насколько может быть человеком". Когда я говорил, его лицо просветлело.

"Ну, - сказал он, - по случаю, мы едины в этом вопросе; это существо. Я боялся, что ты работаешь и будешь работать против меня. Поверьте, я все обдумал и, скоро скажу, ближе подошел к вашему пониманию, чем вы думаете. Я не хочу ограничивать или мешать вам работать по-своему на благо мисс Дрейк; но я могу сказать вам это. Я хочу найти ее, если это возможно, и своим путем. Я не скован ничем, кроме секретности. Вне этого я свободен действовать. Я буду держать вас в курсе в Крудене.

Прежде чем я оделся, у меня был еще один посетитель. На этот раз именно Кэткарт с изрядной робостью и со всеми пристыженными смущениями англичанина, совершающего любезное действие, в чем он может быть воспринят как навязчивый, приветствуя мне услуги. Я предлагаю успокоить его сердечной благодарностью. На что он расширился настолько, чтобы сказать:

- Из чего-то, о чем Адамс упомянул, - поверьте мне, - я понял, что у вас есть проблемы из-за какого-то друга. Если так и должно быть, а от всего сердца я надеюсь, что это может быть и не роскошно, я надеюсь, вы будете помнить, что я друг и не присвоен. Что касается семьи, то я довольно одинок в этом мире, и мне некому вмешиваться. Действительно, есть люди, которые были бы счастливы, по завещательным, доступным на моих похоронах. Надеюсь, ты запомнишь это, старина, если тебе будет весело. Потом он ушел, как обычно, легкомысленный и жизнерадостный. Именно таким образом этот галантный джентльмен сделал мне предложение своей жизни. Это тронуло меня больше, чем я могу сказать.

Я прибыл в Круденслим поездом и договорился с почтмейстером, чтобы тотчас же прислал мне посыльный или по телеграфу любую телеграмму, которая могла бы быть реализована, направленная, как я сказал Адамсу.

Ближе к вечеру мне принесли письмо. Он сказал "нет ответа" и уехал.

Собственным смешанным чувством надежды, радости и опасения я открыла его. Все эти чувства откровенны немногими словами, подвержены влиянию немца:

-- Встретимся завтра в одиннадцать в Пиркаппи.

Я провел ночь со всем терпением, который был начальником, и стал рано. В десять взял я легкую лодку и в одиночку поплыл из Порт-Эрролла через заливку. Я околачивался возле Скареса, обнаруживая ловлю рыбы, но высматривая любые признаки Марджори; Исход отсюда я мог видеть дорогу к Уиннифолду и тропинку по наследству. Не осужденный до одиннадцати я увидел женщину, катившую велосипед по переулку Уиннифолд. Взяв за основу я, тихонько и стар не торопиться, потому что знал не, может ли кто-нибудь увидеть нас, потянул в порту гавань за выступающей скалой. Марджори прибыла как раз в то же время, и я с радостью увидел, что на ее лице не было следа ни заботы. Пока еще ничего не произошло. Мы встретились легким рукопожатием; но в ее глазах было выражение, от которого у меня подпрыгнуло сердце. Все остальные чувства. Я не думал о себе, а стало быть, и о своей любви к ней; но теперь мой эгоистичный инстинкт снова проснулся в полной силе. В ее ожидании и в ликовании моего сердца страх во всех формах казался столь же возможным, как и то, что палящее солнце над нами случилось стерто падающим снегом. Одна из своих таинственных знаков молчаливо использовалась на скалу, которая здесь раскинулась. в море, и чья вершина увенчана длинной морской травой. Вместе мы поднялись по склону утеса и, преодолев узкий мыс, перевалили через вершину скалы. Мы нашли спрятанное за ним уютное гнездышко. Здесь мы были абсолютно изолированы от мира; вне слышимости всех и вне поля зрения, кроме как из-за полосы скалистого моря. Скромно она приняла восстановление.

"Правда, это прекрасное место. Я выбрал его вчера, когда был здесь!" На мгновение мне показалось, что она ударила меня. Только подумайте, что она была здесь вчера, а я ждала ее только за заливом, пожирая сердце. Однако оглядываться назад было бесполезно. Теперь она была со мной, и мы были одни. Весь восторг от этого смел все остальные чувства. Легким легким движением, устраиваясь поудобнее, что, как мне кажется, предваряло долгий разговор, она начала:

- Полагаю, теперь ты много обо мне знаешь?

"Что ты имеешь в виду?"

- Ну же, не уклоняйся. Я видел Сэма Адамса в Абердине, и, конечно же, он рассказал вам все обо мне. я прервал:

- Нет. Сам тон моего голоса прославил ее. Собралась сказала:

"Затем это сделал кто-то другой. Ответь мне на несколько вопросов. Как меня зовут?"

"Марджори Анита Дрейк".

- Я беден?

- В деньгах - нет.

"Верно! Почему я уехал из Америки?"

"Сбежать от фейерверков и дел с Жанной д'Арк".

"Правильно снова; но это очень похоже на Сэма Адамса. Что ж, ничего страшного; Теперь мы организуем начать. Я хочу сказать тебе кое-что, ты чего не знаешь". Она сделала паузу. Наполовину в восторге, наполовину в страхе, вид ее намерения меня встревожил, я прислушался.

ГЛАВА XIX

ОБ ИЗМЕНЕНИИ ИМЯ

Сессия Марджори начала:

"Вы удовлетворены тем, что я уехал из-за фейерверков и дел с Жанной д'Арк?

"О, да!"

- И что это было последней и ощущающей нарушения?

"Почему конечно!"

- Тогда ты ошибаешься! Я смотрел на нее с удивлением и какой-то тайной заботой. Если я ошибался в этом убеждении, то почему не ошибался в других? Какая новая тайна должна была быть открыта? В настоящее время все выглядело так хорошо для исполнения моих желаний, что любая тревога должна была быть нежелательно. . Марджори, наблюдавшая за мной из-под ресниц, к этому времени подвела итог. Строгий взгляд, который всегда был у вас на слуху, когда она задумчиво нахмурила брови, растворился в улыбке, отчасти счастливой, отчасти озорной и совершенно девичьей.

"Успокойся, Арчи", - сказала она, и о! как подскочило мое сердце, когда она обратилась ко мне по имени. "Не о чем общаться. Я расскажу вам, что это было, если хотите.

- Конечно, я хочу, если ты не против сказать мне.

Поэтому она возвращается:

"Я не возражал против фейерверков; то есть я не возражал против них, и они мне тоже нравились. Между вами и мной, должно быть много фейерверков, чтобы возражать против них. Люди могут говорить что угодно, но только те, кто не вкусил народной милости, говорят, что им это не нравится. Я не знаю, что обнаружила Жанна д'Арк, но у меня есть довольно милая идея, что она была такой же, как и другие девушки. Если ей нравилось, когда ее подбадривали, и об этом так же хорошо отзывались, как и мне, неудивительно, что она продолжала играть так долго, как наблюдалось. Что меня вообще сломало, так это предложение руки и сердца! Это очень хорошо, когда тебе делают люди, которые тебе не нравятся. Но когда вы каждое утро получаете по почте корзину для стирки, полные предложения; когда потрепанный вид г негодяи глазеют на тебя; когда самодовольные молодые люди в уютных шляпах и без подбородка ждут у твоей двери, чтобы вручить свои собственные стихи; и когда сальные чудаки останавливают вашу карету, чтобы предложить вам ваши сердца перед вашими служащими, это становится слишком. Конечно, вы можете сжечь письма, хотя некоторые из них слишком хороши и слишком откровенны, чтобы не применять с уважением к их автору. Но чудаки и эгоисты, и прохвосты, и мытари, и грешники, бездельники, которые витают вокруг, как нездоровые миазмы; они слишком много, они слишком разнообразны и слишком ужасны, чтобы с ними находиться. Я обладательница такого глубокого убеждения, что девушка или, в имеющемся случае, ее личность значат так мало, а ее деньги, или ее дурная слава, или знаменитость, или что бы то ни было, имеют такое большое значение, что я вообще не могу терпеть не могу встречаться с незнакомцами. Грабители, и призраки, и тигры, и змеи, и все виды тварей, которые бросаются на вас, достаточно плохи; но я вам говорю, что это святой ужас. Почему, наконец, я стал не доверять всем. Среди многих знакомых не было ни одного неженатого мужчины, который бы я не начал подозревать в каком-то замысле; а самое забавное в этом было то, что если они не обращались за помощью, я чувствовал себя обиженным. Это было ужасно несправедливо, не так ли? Но я ничего не мог сделать. Интересно, существует ли что-то вроде моральной желтухи, из-за чего человек видит все цвета неправильного цвета! Если есть, то он у меня был; и поэтому я просто ушел, чтобы вылечиться, если мог.

"Вы не можете себе представить, какую свободу я получил, когда не ценил и гнался за ней. Конечно, в этом была и разочаровывающая сторона; Боюсь, у людей очень быстро распухают головы! Но, как ни крути, это было восхитительно. Миссис Джек поехала со мной, и я заместил следы дома, чтобы никто не беспокоился. Мы добежали до Канады, а в Монреале сели на пароход в Ливерпуль. Мы открылись, однако, в Moville. Мы назвали вымышленные имена, чтобы нас нельзя было отследить". Она остановилась; и застенчивый взгляд вырос это ее лицо. Я ждал, так как думал, что ее меньше смутит то, что она будет обращаться ко всем по-своему, чем то, что ей будут задавать вопросы. Застенчивый взгляд превратился в румянец, который просочился и божественная истина, которая то и дело может сиять в девичьих глазах. Она сказала совсем иначе, чем когда-либо говорила со мной; с нежной эмоциональной серьезностью:

- Вот почему я обнаружил вам неправильное представление о моем имени. В самом начале нашей... наша дружба уличила меня во лжи. А, когда мы лучше узнали друг друга, и впоследствии после того, как ты с доверием отнесся ко мне на счет Ясного Зрения, Гормалы и Сокровища, я признал себя таким виновным каждый раз, когда думал об этом, что мне стыдно было говорить. Она внезапно оказалась, и я рискнул взять ее за руку. Я сказал как можно утешительнее:

- Но, моя дорогая, это не было обманом - по случаю, для меня. Ты взял другое имя, чтобы избежать неприятностей еще до того, как я тебя увидел; Как же тогда я мог быть огорчен. Кроме того, - добавил я, осмелев, поскольку она не подавляла отдернуть руку, - я должен быть прикосновением к человеку в мире, который будет возражать против того, чтобы вы изменили свое имя!

"Почему?" - сказала она, подняв на меня глаза взглядом, пронзившим меня. Это было чистое кокетство; она знала так же хорошо, как и я, что я был в виду. Но все же я сказал:

"Потому что я тоже хочу, чтобы ты изменил его!" Она не сказала ни слова, но обращение вниз.

Теперь я был уверен в своей позиции и, не говоря ни слова, наклонился и поцеловал ее. Она не отпрянула. Мои руки обвились вокруг меня; и в одно мгновение я увидел проблеск небес.

Вскоре она мягко отвела меня в сторону и сказала:

"Была еще одна причина, по которой я не говорил все это время. Я могу рассказать это вам прямо сейчас".

"Простите меня, - перебил я, - бу Прежде чем вы скажете мне, я должен считать, что только что было между нами, является эталонным ответом на мой вопрос? Ваши зубы сверкнули так же, как и глаза, когда она ответила:

"У тебя есть сомнения? Были ли какие-то неточности в ответе? Если это так, возможно, нам лучше прочитать это как "нет".

Мой ответ не был словесным; но меня это устроило. Затем она возвращается:

"Я могу с уверенностью сказать вам сейчас в предстоящем случае. Вы все еще сомневаетесь?

"Да, - сказал я, - многие, очень многие, сотни, живущие, и все они требуют немедленного собрания!"

- сказала она тихо и очень скромно, в то же время подняв предупредительную руку, которую я уже хорошо знал и которую я не мог не выбрать, что она может оказать влияние на мою жизнь, я не сомневался, что это всегда будет для меня. хороший:

"Тогда, поскольку их так много, нет ни малейшего смысла иметь отношение с ними сейчас".

"Хорошо, - сказал я, - мы возьмем их в надлежащее время и разберемся с ними по очереди". Но выглядела счастливой.

Это произошло само по себе, что произошло вокруг нас, и солнце, и море, естественно, были полны радостной песни. Музыка была даже в крике мириад чаек, проносящихся над головой, и в шуме вздымающихся и падающих волн у наших ног. Я не сводил глаз с Марджори, пока она продолжала говорить:

-- О, какое наслаждение Возможность сказать вам сейчас, как мне было приятно узнать, что вы, ничего не знали обо мне, моих деньгах, моих созданиях, всех фейерверках и делах Жанны д'Арк... Я никогда не забуду эту фразу , которая пришла ко мне сам один. Это было удовольствие, которое я не мог продлить. Даже если бы у меня не было неловкости, назвал свое имя, я бы, если возможно, умолчал; так что, пока мы не поделились друг с другом внутренними внутренними чувствами, я мог бы упиваться этой уверенностью в личном влечении".

я был так счастлив, что оказался, что прервал:

- Звучит крайне неестественно, не правда ли? Я сказал. -- Могу ли я считать, что вы имеете в виду, что хотя вы меня немного любили -- разумеется, после, как я показал вам, что сильно люблю, -- вы все же хотели держать меня на веревочке; к вашему незнанию вашей личности

- Ты говоришь, - сказала она с радостной походкой, - как книжечка с золотыми краями! А теперь, я знаю, вы узнаете больше о моем окружении, о том, где мы живем и каковы наши планы".

От ее слов меня пробрал холодок. К великому великому счастью, я на время забыл о тревоге за ее безопасность. В спешке нахлынули на меня все дела, причинявшие мне такую душевную муку последние полтора дня. Она увидела перемену во мне и с поэтическим чувством изобразила в живописной форме свою явную заботу:

- Арчи, что тебя беспокоит? твое лицо превращается в облаку, проплывающего над нивой!"

- Я беспокоюсь о тебе, - сказал я. "В совершенстве счастья, которое вы мне дали, я на время забыл о некоторых вещах, которые меня беспокоят". С бесконечной нежностью и с той сладкой нежностью, которая есть сочувственная грань любви, она положила свою руку на мою и сказала:

"Расскажи мне, что тебя беспокоит. Теперь я имею право знать, не так ли? В ответ я поднял ее руку и поцеловал ее; потом, держа его в руке, я вернулся:

"В то же время, когда я узнал о вас, я услышал о некоторых и другие вещи, которые вызвали у меня много беспокойства. Вы поможете мне успокоиться, не так ли?

"Все, что хотите, я сделаю. Я теперь весь твой!"

"Спасибо, мой милый, спасибо!" все, что я мог сказать; ее сладкая самоотдача шеломила меня. "Но я скажу вам позже; а пока расскажи мне все о себе, потому что это часть того, чего я жду. Так она говорила:

"Мы живем, миссис Джек и я, в старом замке, в нескольких милях отсюда за городом. Прежде всего я должен сказать вам, что миссис Джек моя старая няня. Мой муж был подтвержден моим отцом, когда он был пионером. Когда папа нажил себе кучу, он позаботился о Джеке - звали Джека Демпси, но мы никогда не называли его иначе, как Джек. Его женой тогда была миссис Джек, и с тех пор она остается такой для меня. Когда мама умерла, миссис Джек, не приговоренная к этой потере мужа, пришла позаботиться обо мне. Потом, когда умер отец, она обо всех позаботилась; и с тех пор она мне как мать. Осмелюсь сказать, вы заметили, что она так и не избавилась от той почтительности, которая была у нее в дни бедности. Но миссис Джек - богатая женщина по меркам женщин; если бы-нибудь из тех, кто сделал мне предложение, знал, сколько у него денег, они бы не спасли ее в покое, пока она не вышла бы за кого-нибудь замуж. Думаю, она немного испугалась того, как со мной обошлись; и было тайное убеждение, что она может быть полезной, кто пострадает. Если бы не это, я сомневаюсь, что она когда-нибудь, даже чтобы доставить мне удовольствие, согласилась на мой безумный план побега под чужими именами. Когда мы приехали в Лондон, мы увидели людей у Моргана; и джентльмен, который вел рассмотренные дела, обязался хранить молчание о нас. Он был славным стариком, и я достаточно рассказал о положении дел, чтобы он понял тебя. Поймите, у меня была веская причина лежать в темноте. Я подумал, что Шотландия может быть удачным местом, чтобы спрятаться на время; поэтому мы искали среди агентов по недвижимости дом, где мы вряд ли ли найдем. Они предлагают нам многое; но в конце концов нам рассказали об одном между Эллоном и Петерхедом, далеко от дороги. Мы нашли его в ложбине между открытыми холмами, где вы бы никогда не заподозрили, что там вообще есть дом, тем более, что он был близко окружен лесом. На самом деле это старый замок, построенный около двухсот или трехсот лет назад. Агент сказал нам, что люди, которые владеют им - по имени Барнард, - уехали, и дом за год сдали в аренду, но никто так и не взял его. Похоже, он мало что знал о владельцах, так как видел только их подтвержденного; но он сказал, что они собрались как-нибудь и захотели посетить дом. Это интересное старое место, но ужасно мрачное. Есть стальные решетчатые ворота и большие дубовые двери, окованные сталью, которые гремят, как гром, когда их захлопываешь. Есть сводчатые крыши; и окна в толщину стен, которые, хотя и достаточно велики, чтобы в них можно было сидеть, снаружи дома только щели. Ой! это идеальная ромашка старого дома. Вы должны увидеть это! Я возьму вас на все это; то есть больше, чем я могу, потому что некоторые его части отключены и заперты".

- Когда я могу идти? Я посоветовал.

-- Ну, я так и подумала, -- ответила она, -- что было бы очень хорошо, если бы вы сегодня взяли свой руль и поехали со мной.

"Считай меня каждый раз! Кстати, как называется это место?

"Замок Кром. Кром - это название маленькой деревушки, но она в паре миль отсюда. Я сделал паузу, подумав, прежде чем заговорить. Затем, приняв решение, я сказал:

"Прежде чем мы уйдем отсюда, я хочу поговорить о чем-то, что, как бы неважно вы ни думали, меня беспокоит. Вы позволите мне сначала умолять, не так ли, чтобы вы не спрашивали меня, кто мой ознакомлением или не говорю вам ничего, кроме того, что я считаю оценочным". Лицо ее стало тяжелым, когда она сказала:

"Ты меня пугаешь! Но Арчи, дорогой, я тебе доверяю. я доверяю тебе; и вы можете говорить прямо. Я пойму.

ГЛАВА ХХ

ТОВАРИЩЕСТВО

"Я хочу, чтобы ты обещал мне, что не будешь храниться там, где я не могу тебя найти. У меня есть серьезные основания для запроса. Кроме того, я хочу, чтобы вы, если хотите, узнали других, где вы находитесь. В ее рту и ноздрях было чувствительное неповиновение. Затем ее брови нахмурились; последовательность была указателем по характеру, который я мог не заметить. Однако война была недолгой; разум, каким бы ни был результат его господства, восторжествовал над импульсом. Я думал, что могу понять процесс, который привел к ее устному соглашению:

- Ты хочешь рассказать обо мне "дяде Сэму".

"Вот и все!" Я ответил и поспешил объяснить причину, прежде чем она решается возражать.

"Помни э-э, моя дорогая, что ваш народ находится в состоянии войны; и хотя в настоящее время вы находитесь в безопасности в стране, дружественной обеим воюющим сторонам, во всех странах есть злонамеренные люди, которые используются всеми необычными для достижения своих целей. Этот великолепный подарок нации, хотя и сделал вас любимцем публики и вам предоставили друзей и предложения, тем не менее на вас нападает. Это не то же самое, как если бы вы дали корабль-госпиталь или скорую помощь. Ваша даровая сторона войны и активная ненависть принадлежит; и, без сомнения, есть люди, объединившиеся, чтобы причинить вам вред. Этого нельзя допустить. Ваши друзья и нация в целом предпримут любые шаги, чтобы предотвратить предотвращение; но все они могли бы быть бессильны, если бы вы были спрятаны где-нибудь, где они не могли бы найти вас. Пока я говорил, Марджори пристально смотрела на меня, не с враждебностью, а с неподдельным интересом. Она тихо сказала:

"Это очень хорошо; а теперь скажи мне, дорогая" - как взволновало меня это слово; это был первый раз, когда она использовала его присутствие по мне - "Сэм Адамс привел вас с этим аргументом, или это был ваш собственный аргумент? Не считай меня противным; но я хочу знать кое-что о том, что происходит. Поверь мне, я готов сделать все , что ты пожелаешь, если на то будет твоя воля; и я благодарен за вашу мысль обо мне. Но я не хочу, чтобы вы были просто рупором любых партийных движений политиков дома".

"Как ты понимаешь н?"

"Мой дорогой мальчик, я не думаю, что вы достаточно разбираетесь в проверках, чтобы понять, как некоторые люди используют в своих наблюдениях все, что обнаруживается на пути. Кто-нибудь или что-нибудь, что волнует общественность беспринципно. Ведь если прихлебатели военной партии захотят устроить шоу, они могут зачислить мои импорты и создать новый батальон.

- Но, - возразил я, - вы думаете не, что такое правительство? В ответ она улыбнулась:

"Я ничего не знаю об этом. Вечеринки есть вечеринки во всем мире. Но, конечно, стали, вашингтонцы не хотели бы делать то, что делают иностранные политики. И еще одно. Не воображайте, что я думаю, что Сэм Адамс что-то в этом роде. Он служители наций и получает приказы от своего начальника. Как может он или кто-либо другой найти, знать все входы и выходы вещей; кроме того, что он слышит из дома наедине или знает из того, что происходит вокруг него, если он милый?" Мне пришло в голову, что все это было направлено на создание аргумента против того, чтобы доверять американскому посольству, поэтому я вмешался, прежде чем это должно было быть завершено. я не имел права доверять Марджори относительно моего источника информации, мне пришлось исключить ее согласие с тем, что я выявил или исключил другие случаи:

"Моя дорогая, не могли бы вы оставить следователя, американскую или любую другую. Какое нам дело до политики?" Она открыла глаза в изумлении; она посоветовала лучше меня. С точки зрения мнения она сказала:

"Почему, все! Если кто-то хочет причинить мне вред, то только по рассеянным мотивам. Я не верю, что есть кто-то в мире, кто хотел бы причинить мне вред на частной почве. Ой! милый мой, я не хочу говорить об этом даже с тобой; но всю свою жизнь я рассказываю там люди по-тихому. Мои опекуны сказали бы вам, что я сказал у них слишком много денег, чтобы пожертвовать их на благотворительность; и лично я предполагаю сделать то, что может девушка, чтобы помочь другому. Я был в больницах и домах всех типов; и я провожу занятия с девочками в собственном доме и попытаюсь сделать их счастливее и лучше. Арчи, не думай обо мне плохо за то, что я так говорю; но я не могу вынести того, что вы думаете, что я не запечатлеваю за большое богатство. я всегда смотрел на это как на доверие; и я надеюсь, моя дорогая, что со временем ты поможешь мне нести бремя и разделить доверие! До сих пор я думал, что не могу любить ее больше, чем. Но когда я услышал ее слова и понял, что за ними скрывалась высокая цель, и увидел приятное смущение, охватывающее ее, когда она говорила их мне, я выбрала, что ошиблась. Она любовно обрабатывала меня и, взяв обеими руками мою руку, продолжала:

"Что раньше сложилось у меня задеть, кроме как с политической стороны. Я вполне мог бы понять, если бы испанцы хотели причинить мне вред, потому что я сделал все, что мог, чтобы помешать им убивать и пытать других жертв. И я мог бы понять, если бы из наших возможностей низших политиков поглощались бы меня в качестве преследующей лошади, хотя они и не могли бы причинить мне вреда. я хочу держаться подальше от политики; и я откровенно говорю вам, что сделаю это, если получится.

- Но, дорогая Марджори, я думаю, есть банки испанцы, которые вредят тебе. Если бы вы были в Америке, вы были бы в большей безопасности от них; поиск там в настоящее время, пока идет война, каждый незнакомец - проверенный человек. Здесь, на нейтральной территории, иностранцы свободны; и за ними не наблюдают и не наблюдают таким же образом. Если бы были такие изверги, а мне говорят, что они есть, они могли бы причинить вред вам прежде, чем кто-либо узнал об их намерениях или успел упредить их".

Вся врожденная независимость расы и характера Марджори проявилась с большим облегчением, когда она ответила мне:

"Мой дорогой Арчи, я потерял к расе людей, которые держали свою жизнь в своих руках с колыбели до могилы. Мой отец, мой дед и мой прадед, были пионерами в Иллинойсе, Кентукки, Скалистых горах и велосипедах. Они знали, что за ними каждая их жизнь стоит коварных часовых врагов; и все же они не боялись. И я тоже не боюсь. Их кровь течет в моих венах и говорит громко со мной, когда ко мне приближается чувство страха. Их мозги, как и их руки, охраняют их жизнь; у меня мозги как у них. Я не боюсь никакого врага, явного или тайного. Действительно, когда я думаю о тайном враге, в мне просыпается вся зоркость моего народа, и я хочу избранного. И эта секретная работа - способ, с помощью которого женщина может быть закрыта в заднюю, подобную нашей. Если мои враги замышляют, я контр-заговор; если они учатся, не колеблясь, чтобы застать меня врасплох, я могу не дрогнуть на страже. В наши дни женщина не может быть привлечена к возвышению, кроме как в невротическое время, и избрана с таким требованием, как Жанна д'Арк или Сарагосская дева; но она может быть продана по-своему, в соответствии со своим временем. Я не понимаю, что, если вокруг меня должна быть опасность, почему бы мне не пойти так, как поступили мои предки, избранные упорнее, чем их враги. Здесь! разрешите мне сказать вам кое-что сейчас, что я собирался сказать позже. Ты знаешь, из какой я расы? Мое имя тебе ничего не говорит? Если нет, то это будет!"

Она сняла с шеи, где она снова была скрыта кружевным воротником, золотой жемчужиной, которую я вытащил из моря. Когда я взял его в руки и стал устанавливать, она продолжала:

"Это досталось мне от моего отца, который получил его от своего, а он от своего, и так далее, и так далее, пока наш рассказ об этом, который является только словесным, поскольку у нас нет записей, повторяется в легенде, что это реликвия. Армады, доставленной в Америку т два двоюродных брата, которые вышли замуж, оба встречаются из семьи, к которой присоединяется великий сэр Фрэнсис Дрейк. Додав недавнего времени, я не знал, да и из нас никогда не знал, откуда именно появились последние владельцы брошюр и как они завладели таким важным украшением. Но вы рассказали мне в своем собственном переводе рассказа дона де Эскобана. Это была жемчужина, которую Бенвенуто Челлини изготовил в двух экземплярах, когда создал фигуру для папской галереи. Папа Бернардино подарил его де Эскобану, а тот подарил адмиралу Педро де Вальдесу. Я нашел историю того времени с тех пор, как увидел вас, и обнаружил, что адмирал де Вальдес, когда он был задержан в плену сэром Фрэнсисом Дрейком во время наступления с Армадой, содержится в ожидании выкупа в доме Ричарда Дрейка. , родственник сэра Фрэнсиса. Как семейство Дрейков владело брошюрой, я не знаю; но в случае возникновения я не думаю, что они украли его. Наедине они были очень добры, все, кого я когда-либо знал; хотя когда они были в бою, они дрались, как демоны. Старые испанские доны были щедры и щедры на подарки, и я полагаю, что, когда Педро де Вальдес получил свой выкуп, он сделал лучший подарок, какой только мог, тем, кто был против него добр. Вот как я это понимаю".

Пока она говорила, мысли продолжали роиться во мне. Здесь действительно было пропавшее звено в цепи связи Марджори со спрятанным сокровищем; и это было началом конца пророчества Гормалы, его начало таковым я и стал считать. Судьба работала над нами. Клото пряла нить, которая должна была опутать Марджори, меня и всех, кто участвовал в схеме древнего пророчества о Тайне Моря и его исполнении.

Меня снова захватило чувство бессилия. Мы все были как воланы, которые швыряло туда-сюда, и мы не могли изменить свой курс. С мыслью пришла эта мера отставки который является болеутоляющим для отчаяния. В какой-то трансе пассивности я услышал бегущий голос Марджори:

"Поэтому, мой дорогой Арчи, я доверяю тебе, чтобы помочь мне. Товарищество, которое было между нами, от этого никогда не ослабеет; хотя могут быть результаты, что все более близкие и тесные связи его затмевают".

Я не могу ответить на такие рассуждения; но я взял ее на руки и поцеловал ее. Я понял, как и она, что мои поцелуи откликнулись на ее желание. Через английское время я сказал ей:

"Одну вещь я должен сделать. Я считаю своим долгом чести сообщить своему информатору, что я не могу сообщить ваш адрес для принятия и что я не могу принять участие в том, что должно было быть сделано, кроме как с рождением. Но о! моя дорогая, я боюсь, что мы вступаем на опасный путь. Мы все намеренно остаемся в темноте, пока есть свет; и нам скоро весь свет, который мы сможем получить". Затем меня осенила мысль, и я добавил: "Кстати, я полагаю, что я свободен от информации, как могу, до тех пор, пока вы не покрываетесь или не скомпрометированы?" Она подумала несколько минут, чем ответила изначально. Я видел, что она взвешивает ситуацию и рассматривает ее со всех точек зрения. Затем она сказала, что положила обе свои руки в мои:

- В этом, как и во всем, Арчи, я знаю, что могу доверять тебе. Мы должны чувствовать себя жалким, думать об этом в будущем!

ГЛАВА ХХI

СТАРЫЙ ДАЛЬНИЙ ЗАПАД И НОВЫЙ

Вскоре Марджори вскочила и сказала:

- Теперь ты должен взять свое колесо и отправиться в Крому. Я горю желанием показать это вам!" Мы пересекли небольшие перешеек и взобрались на скалы над Рейви-о-Пиркапи. Когда мы преодолели крутую тропу, я чуть не упал от старта.

Там сидела Гормала Мак-Нил, застывшая и неподвижная, казавшаяся каменной. Она выглядела так не заботясь о том, что я начал подозревать ее. Не замечайте нас; но я видел, что она смотрит на нас из-под ресниц. Мне не терпелось узнать, как долго она там находилась, поэтому я сказал, упомянув ее имя, чтобы Марджори Младшая, кто она такая:

"Почему, Гормала, что с тобой стало? Я думал, ты снова уехал на острова. Мы давно не виделись. Она обоснована в своей обычной бескомпромиссной манере:

-- Я не знаю, далеко ли вы думали обо мне, не видели ли вы меня. Да! Да! время было долгим; но я мог ждать, я мог ждать!

- Чего ты ждал? Голос Марджори казался почти голосом принадлежащим другому миру. Это было так свежо, так верно, так независимо, что казалось противоречащим Гормале и всему ее существованию. особенным мужчиной рядом с двумя женщинами, я почувствовал себя скорее зрителем, чем явился, и моим первым впечатлением было то, что Новый Свет разговаривает со Старым. Гормала казался мне совершенно ошеломленным. Она уставилась и оказалась ошеломленно на, которая встала, когда она сделала это выше с чувствительной привычкой, укоренившейся в течение столетий обычая, нижестоящего перед стоящим. Затем она руководила по лбу, как бы прогоняя мозги, прежде чем ответить:

"Чего я ждал? Я скажу вам, и вы будете. Я ждал исполнения Судьбы. голосование; и что они сказали, то и будет. Есть такие, которые встанут на пути Судьбы и обитают воспрепятствовать грядущему грядущему. Но они потерпят неудачу; они потерпят неудачу! Они не могут перекрыть реку времени своими деяниями, как не могут перекрыть поток детской игрушкой. Снова прозвучал испытующий вопрос Марджори со всей рассеивающей тайны свежестью ее раскрепощенной юности; а и действительно, естественно, что тайна Старого Света не может сохранить свое достоинство перед открытым, прямым запросом:

"Кстати, что там сказал Дум? Это что-то, что может понять американскую девушку?" Гормала смотрела на себя с явным удивлением. Ей, воспитанной в атмосфере Старого Дальнего Запада, этот продукт Нового Дальнего Запада казался существом из другого мира. Будь Марджори менее милой в своих манерах, чем она была, или менее привлекательной на вид, менее агрессивной или менее серьезной, старуха, вероятно, сразу же выказала бы враждебность. Но мне кажется невероятным, чтобы даже женщина-ведьма могла сегодня враждебно пройти к Марджори. Она выглядела такой милой, доброй и счастливой; такой светлый и радостный; настолько вероятно воплощение идеальной девственности, что критика была обезоружена, и враждебность не могла пробиться в заколдованный круг этого лучезарного объединения. Для меня ее отношение к Гормале было непонятным. Она Младшая Гормалу, потому что я рассказал ей о том, кто и что такое Провидец, и о пророчествах и исходах, которые она уже вычислила; и тем не менее, судя по ее указанию, она ничего не знает ни о ней, ни о них. Она не была примирительна в манере молодых, которые хотят угодить старым или заискивать перед ними. Она не была враждебной, как было бы у того, кто решил сопротивляться. В ней или в ее представлении не было ничего жесткого, легкомысленного или противоречивого. И все же мне было очевидно, что у нее была какая-то неизменная, определенная цель; и вскоре мне также стало ясно, что другая женщина страдает или, в будущем случае, подозревает о появлении, хотя она не могла не понять, ни определить его местонахождение. Гормала, казалось, раз, два, как будто она собиралась заговорить, но колебалась; наконец с усилием она проговорила:

"Голос Судьбы" не звучит в словах так, как смертные звуки услышаны. Произведено изменение звука, слышны внутреннего ухом. Что за слова, когда ухо внимающее может понять!"

-- Но, -- сказала Марджори, -- неужели нельзя было мне сказать слова, или, если не было настоящих слов, не могли бы вы передать мне свои слова о том, что, по вашему мнению, были переданы воспринятые звуки? Кому-нибудь, кроме Провидца, такая просьба представляется достаточно разумной; но провидцы, обладающие собственной восприимчивостью и восприимчивостью, методы, которые им неведомы, едва ли могут взяться за то, чтобы перевести смутную, обширную цель, не проявляющуюся в скупую, узкую человеческую речь. Брови Гормалы задумчиво нахмурились; потом на ее лице отразилось разочарование. Гневным тоном она повернулась ко мне и сказала:

- Что это за девушка, которая так беспечно сомневается в достоверности Голоса, которые знаем мы с вами? ты не заберешь ее, чем прежде она насмехается надо мной, а во мне Гибель; а я с ней поговорю? Марджори говорила за себя.

"Пожалуйста, не сочтите за вольность спрашивать вас; но я так хотел бы знать точно, что было сказано. Людям так легко спутать идеи, когда слова используются небрежно. Вы так не находите?" Я не думаю, что у Гормалы МакНил вообще было чувство юмора; если она и была, то я, конечно, никогда не видел никаких следователей. Будь оно там, оно наверняка спасло бы ее от гнева; потому что было что-то восхитительное в том, как Марджори задала свой вопрос, как будто она была одной из себе подобных и придерживалась тех же взглядов, что и она сама, по общим вопросам. Гормале это не понравилось. Хотя у нее в голове был пробел относительно наличия юмора, она, должно быть, реализовала этот пробел. Она не могла понять чужую женщину; и на французском языке время искали убежища в тишине, состоящей примерно из редких частей рюмности и достоинства. Но Марджори не удовлетворилась молчанием; она на свой вопрос в москве Это было вежливо, но по существу, пока я не видел, как женщина-ведьма мыслительно корчится. Я должен был вмешаться, потому что не хотел неприятной сцены, в которой должна была участвовать Марджори; но я почувствовал, что в настойчивости девушки был какой-то целеустремленный смысл. Если бы у Гормалы была пауза в нападении, я обнаружил, что она ушла бы и выжидала бы своего часа; но при таких натиске дел, к которым готовилась Марджори, отступление не образовалось, если только оно не было побеждено. Гормала время от времени оглядывался, как человек или животное, когда на него охотятся; но каждый раз она сдерживала себя усилием. Наконец ее гнев начал подниматься; ее вспыхнуло лицо, и вены страсти вздулись на лбу. Глаза сверкнули, и белые пятна стали появляться и исчезать на лице, особенно вокруг носа. По блеску в глазах Марджори я понял, что она ждала именно этого. Она понизила голос и тон речи, пока и содержание, и манера не стали ледяными; но все время она упорствовала в своем вопросе по существу.

Наконец Гормала вышла из себя и накинулась на девушку в такой ярости, что на несколько секунд мне показалось, что она собирается напасть на себя физически. Я был готов задержать ее, если вдруг. В первый момент страсть в ней была так велика, что она заговорила по-гэльски; слепая, раскаленная добела ярость не позволяет выбирать язык. Дикарь в ней говорил, и говорил на языке, который знал лучше всего. Конечно, никто из нас не мог этого понять, и мы только стояли, улыбаясь. Марджори нарочито улыбнулась, как будто хотела ее рассердить; Я предположил, потому что улыбалась Марджори. Вскоре, в суматохе своей страсти, Гормала начала понимает, что мы ее не понимаем; и с усилием, потрясающим ее, заговорила по-английски. С английским языком, который у вас был, пришли намерение и сдержанность, которую оно планирует. Фразы не были обычным проклятием s, а скорее живописное полупророчество с упором. Суть ее обвинения заключалась в том, что Марджори насмехалась над Гибелью, Судьбой и Голосами. Для меня, пережившего знание, к которой она апеллировала, приступ был болезненным. То, что было заболеванием, было своего массового наблюдения за святотатством; и меня ранило и разозлило то, что Марджори стала полезной любой нападок. Я уже хотел вмешаться, когда жестом, который не видел Ведьма, она предупредила меня, чтобы я молчал. Она перебила разъяренную женскую речь тихим, резким, интеллигентным голосом, за размещенным другим замолчать:

"Поистине, вы причиняете мне зло; Я ругался ни за что. Я не должен насмехаться над своей религией больше, чем над своей собственной. Я лишь задал вам несколько вопросов относительно фактов, которые, кажется, тронули моего друга. Пункт этой речи, который, как ни странно, больше всего затронул женщину, касался ее религии:

"Что вы, хиззи, этот wad daur, чтобы пропустить меня, что христианка все мои дни. В чем твоя ревность, что ты пытаешься опозорить меня моей. Марджори сказала неторопливо, но с видимой учтивостью:

"Но я не знал, что в христианской вере есть такие вещи, как Гибель, Голос и Судьба!" Старуха возвышалась; на мгновение она была вся Провидица и Пророк. Мои слова взволновали меня; и я мог также видеть насквозь Марджори. Хотя она держалась гордо, губы ее побледнели:

"Тогда узнай, пока можешь, что в замысле божьего мира и в Его творении чудес есть силы как меньшие, так и великие. Вы можете насмехаться надо мной, ведь я всего лишь хорошая жена; хотя, кому тот даны видения, и в слухах ушах говорил Голос. Вы можете гордиться собой, что ваше невежество больше, чем знание других. Вы можете постить истину, которая была собрана на протяжении всей истории сурового опыта. невежества, и сними с себя покров своего невежества, как ответ на тайны сущего. Но отметьте меня хорошо! придет день - он не за горами, - когда вы сломаете свои руки и со всей полнотой и горькой скорбью своей души будете молиться о каком-то свете, который направится к вам, которого у вас еще не было! Она неожиданнолась и замерла в каком-то трансе, напрягшись, как указка на метке. Вытянула ее изможденное тело в неопределенную форму. Далеким торжественным голосом она сказала:

"Я тоже вижу тебя, хотя и не по твоим тропинкам, в дикой гонке среди скал, в темной ночи, среди прыгающих волн. И вот! над отходами пены парящий саван!" Потом она внезапно наступила и через несколько секунд пришла в себя. Тем временем Марджори, показались губы побелели, как смерть, хотя она никогда не теряла своей гордой осанки, слепо напала на мою руку и доверие сжала ее. Она ни на мгновенье не сводила глаз с другого.

Когда Гормала снова стала вполне самостоятельной женщиной, она, не сказала ни слова, повернулась и ушла своей изможденной, величавой манерой, чувствуя, что я уверена, как и мы, что она не осталась без военных почестей. Марджори продолжала наблюдать за ней, пока она не миновала тропу и не скрылась за изгибом холма.

Затем она, вероятно, попала в обморок; и если бы я не держал ее за руку и, таким образом, не смог бы задержать ее в своих объятиях, она должна была бы упасть на землю.

В удивительно короткое время она пришла в себя, а затем с большим усилием встала; хотя ее все еще держали за мою руку. Когда она снова поправилась, она сказала мне:

- Полагаю, вы удивляетесь, почему я так напал на нее. Ой! да, я напал на нее; Я собиралась, - она увидела вопрос в моих глазах. - Это потому, что она была так враждебна тебе. Какое право она имеет заставлять вас что-либо делать? Она вредно для тебя, Арчи. Я знаю это! Я знаю это! Я знаю это! и я решил не позволять ей идти своим путем. Кроме того, - это с застенчиво-любящим взглядом на меня, - раз она враждебна вам, то должна быть и мне. Я хочу быть с тобой, даже в кругу чувств и любви других. Это значит быть одним; и так как мы должны быть избраны вместе, я должен разделить вашу преданность во всем! Я взял ее на руки, и на какие-то божественные мгновения наши сердца бились вместе.

В настоящий момент я принял решение относительно желаний Адамса. Как мог я каким-либо образом принять участие в битве, какой бы она ни была, с девушкой, которая так преданно разделила мою судьбу!

Потом мы договорились, что я поеду домой за велосипедом и встретимся с Марджори на мосту у приходской церкви.

ГЛАВА XXII

ЗАМОК КРОМ

Когда я присоединился к Марджори, мы поднялись вверх по большой дороге, а затем повернули на проселочную дорогу, по которой мы огибали бесчисленные склоны и холмы, столь характерные для этой части Абердина. Весь округ. но у него есть свои холмы и впадины в бесконечном разнообразии. От перекрестка мы повернули еще и еще, пока я совсем не потерял ориентацию.

Та часть страны, где мы сейчас, содержат свой тип пустыни; бесконечные низкие холмы, покрытые пшеничными и ячменными полями, где никогда не было видно ни одного дома, какого-нибудь далекого коттеджа или усадьбы помещика, взгромоздившейся на вершину холма. Наконец, мы обнаружили через открытые ворота со сломанными, на сегодняшний день сохранились остатки какого-то герба в скульптуре. Там была аллея, окаймляющая деревьями по обеим сторонам, а за широкой полосой подлеска. . Проспект петлял и петлял бесконечной серией кривых. От ворот, через которые мы вошли, шел густой тесный лес почти в четверть мили. Здесь деревья стояли так близко, и их смыкающиеся части составляют такую ширму, что внутри было совсем сумрачно. Здесь тоже дорога была сделана из бесконечных кривых, так что далеко вперед нельзя было заглянуть. На самом деле я сказал Марджори, пока мы приехали:

"Неудивительно, что ты выбрал это место, чтобы спрятаться; это выглядит так, как будто это было сделано для сокрытия. Это обычная беседка Розамунды!"

Пройдя через лес, мы вышли на большой участок ровной земли с широкой насыпью футов в двадцатую осень. На этом был построен из гранита зубчатый замок. Он был не очень высоким, но вытянутым в квадрат, с низкоарочным проемом перед нами, через который можно было проехать с осторожностью. Дверной проем был закрыт двумя воротами; во-первых, массивная сеть объединенных стальных решеток, естественно бы, иностранного мастерства, а во-вторых, большие ворота из дуба, укрепленные стальными полосами и массивными выступами из кованого железа. Прежде чем войти, Марджори провел меня вокруг замка, и я увидел, что он одинаков со всеми четырьмя сторонами. Он был построен по стороне света; но ворот не было, кроме как с одной стороны. Обычный способ входа - через более современную дверь на эт сторона. Изнутри замка за лесом ничего не было видно. Даже с каменной крышей, сделанной для защиты, меня привела Марджори, можно было лишь мельком разглядеть вершины деревьев тут, то там круглоголовые холмы, желтеющие от зреющих зерен, или увенчанные рощи скудных продуваемых ветром сосен. . В общем, это было такое мрачное место, какое я когда-либо видел. Он был полностью отрезан от внешнего мира; можно остаться в нем на всю жизнь неизвестно.

Внутри было, возможно, еще мрачнее. Маленькие помещения почти везде, кроме большого зала и одной комнаты наверху, выходящей на южную сторону, которая находилась прямо под крышей и была обшита старым дубом. Здесь было довольно много окон, описанных Марджори, все они, хотя и были закрыты с внутренней стороны, снаружи сужались до простых щелей. В замках и домах, построенных таким образом для защиты, нельзя было отдавать атакующим силам возможность послать внешние снаряды.

Миссис Джек и Марджори сделали это своей, и здесь были все прелестные сокровища и безделушки, которые они собрали во время своих путешествий. Старушка тепло встретила меня. Затем Марджори отвела ее в сторону и что-то шепотом сказала. Я мог предположить, что это было; но все мои сомнения рассеялись, когда она подошла, поцеловала меня и сказала:

"Действительно, я поздравляю вас от всего сердца. Ты принадлежишь к свободе, широкой милой и широкой округе, которая когда-либо дышала женщиной. я был с ней всю свою жизнь; и я пока не нашел в ней изъяна. И я рад, что она выбрала именно тебя. Почему я хотел этого с первого момента, как увидел тебя. О том, чтобы вы оба были счастливы, умоляю Господа Бога! И я знаю, что вы будете; потому что вы верны, а у Марджори золотое сердце.

"Золотое сердце!" Мои слова доставили мне больше, чем удовольствие; но последняя фраза потянула мою радость вверх короткая Холодная дрожь пробежала по мне. Золотой человек был частью пророчества Тайны Моря; и совсем недавно Гормала увидела в своем видении, как Марджори борется в приливной гонке с парящим в водопаде саваном.

Я думаю, Марджори цветка что-то захотелось, потому что взглянула на меня с тревогой и немного побледнела. Однако она ничего не сказала, и я счел за лучший обойти этот вопрос стороной. Хотя Марджори слышал выражение видения ведьмы, и хотя я рассказывал ей о первом переживании старого рифмованного пророчества, первое было в то время, когда ни я сам, ни всякая тайна не требовалось для особого. . Она, возможно, не помнила этого; Я считаю, что это так.

Впрочем, сегодня мы оба не могли долго грустить. Наша радость была слишком свежа, чтобы быть омраченной какой-либо мыслью о мраке, разве что на мгновение, как зеркало от дуновения.

Чаепитие в старой дубовой комнате было восхитительно, полуденное солнце косо проникало в узкие окна и падало на пол полосы света. Марджори приготовила чай и подарила мне; и каждый раз, когда я брал что-нибудь из ее рук, наши пальцы встречались, и она, как и я, избегала прикосновений. Затем, оставив старую даму наверху, она провела меня по разным комнатам; и со своей миловидной, порывистой манерой она рассказала мне все романы, которые она уже сплела о них в свой мозг. Она пришла и провела меня; с ее прощальным поцелуем на губах я поскакал обратно через сумрачный лес, чувствуя себя гордым и храбрым, как рыцарь древности.

Я нашел дорогу в Эллоне и сел на поезд до Абердина, так как оказался, что благодаря Адамсу я должен увидеть его сразу. Было невозможно написать все, что я хотел сказать; кроме того, я хотел сохранить его расположение и воспользоваться его помощью, если он согласится сделать это в наших изменившихся условиях.

Я нашел его в своей комнате за работу. Он писал что-то, что, я полагаю, имеет важное значение, потому что он тщательно убрал это и запер свой ящик, прежде чем мы начали говорить. Конечно, это могло быть только его обнаружение привычка; но он казался этим тяжелым над. Я сразу же ожидал в деле между нами, потому что я думал сначала получить неприятную сторону, а затем пусть по следам уступки и изменения:

"Извините, Сэм, я не могу помочь вам с информацией о мисс Дрейк".

"Почему? Разве вы ничего о ней не слышали?

"Это не так; но я не хочу делать то, что вы.

Адамс долго смотрел на меня. Потом тихо сказал:

"Я понимаю. У вас есть заказы! Что ж, мне жаль; это может представлять собой ужасный вред, а теперь, смею встречу, и вам тоже. У нас есть дополнительная информация, и мы видели, что они требуют от нас из Вашингтона принять все возможные меры пресечения.

- Я не могу, как ты говоришь. Сэм Адамс, ты знаешь, я сделал бы для тебя все, что мог; но в этом вопросе я обречен. Мне была дана тайна, и я должен сохраню ее во что бы то ни стало. Но верьте по, я все равно беспокоюсь. Не могли бы вы немного довериться мне и сказать мне, что искать. я не выдам тебя; и я, возможно, реализую ваше желание помочь охранять ее, хотя я должен сделать это по-своему. Он предполагает, хотя и очень горько и иронично. В любом случае, я был рад видеть улыбку, потому что мы были старыми и испытанными, и я не хотел, чтобы между нами был разрыв. Кроме того, я хотел его помощи; его знания сейчас и его ресурсы позже, если вдруг. Он был n официально, а дело было официально, хотя сердце его к этому было; дело было не в его личных качествах или чести.

-- Ну, -- сказал он, -- у тебя такая хорошая желчь! Вы отказываетесь от необходимости хотя бы малейшей помощи, хотя я прошу об этом по причине всего, отказа для Америки, личного, поскольку я руковожу, и ради вашей собственной девушки; а потом вы ожидаете, что я расскажу вам все, что могу. Если ты будешь держать меня в курсе, где именно ты находишься, так что я могу найти тебя, если захочу.

Я сердечно ему сказал, что буду держать его в курсе моих мыслей. Потом, так как мне больше нечего было делать, я попрощался - и я рад сказать "прощай", отданный и принятый с нашей прежней сердечностью. Перед уходом я сказал:

"Сэм, ты знаешь, как сообщение может найти меня, если есть что-то, что ты сочтешь нужным мне сказать". На что он ответил:

- Хорошо, Арчи, я запомню. Вы понимаете, что я должен делать это по-своему: иначе у нас будут осложнения. Но если я могу что-то сделать с вашей стороны, я все равно это сделаю. Ты знаешь, как связаться со мной. Если вы отправитесь за мной, я приду в любой час дня и ночи. И скажи, дружище, я хожу на каблуках! он используется на карманном пистолете. - Позвольте мне посоветовать вам сделать то же самое прямо сейчас!

Я раскрываю его совет и купил в Абердине, прежде чем вернуться в Круден, две лучшие револьверы, какие только мог достать. Один из них был сделан для дамы; другой я всегда носил себя с того дня вперед.

ГЛАВА XXIII

СЕКРЕТНАЯ СЛУЖБА

На следующее утро после завтрака я поехал к Крому, привезя в велосипедной сумке револьвер и патроны для Марджори. Я не мог не встревожиться за ее безопасность, когда через лес, окружавший дом. Потребовался бы полк, чтобы охранять одного от бродячего убийцы. За себя я не беспокоился; но в мне росло и росло убеждение, что Марджори может причинить вред, предотвращение которого я был бы бессилен. Когда я был в доме, мне было легко. Это место было во всех отношениях укрепленным, ничтожным, кроме пушек и динамита, не было большого количества ни одного впечатления.

Марджори очень любезно приняла мой подарок; В частности, как она обращалась с необходимостью, я мог видеть, что мало что известно о его системе. Я полагаю, ей пришла в голову мысль, что мне могут быть доступны результаты странным, что она так знакома со смертоносными угрозами, потому что она повернулась ко мне и сказала с той гладкостью тона, которая экспортирует конец, а не начало речи:

"Папа всегда хотел, чтобы я умел обращаться с заинтересованностью. Я не верю, что он когда-либо был без него, даже в своей постели, с тех пор, как он был маленьким мальчиком. Он говорил: "Никогда никому не повредит быть готовым получить первую каплю, в случае сбора!" У меня в несессере лежит маленькая красавица, которую он для меня сшил. Теперь я вооружён вдвойне".

Я остался пообедать, но сразу ушел, так как мне не терпелось узнать, не прислал ли мне Адамс какое-нибудь сообщение. Перед отъездом я посоветовал Марджори быть особенно осторожным и не оставаться одной в лесу вокруг дома, по месту происшествия, в течение нескольких дней. Она возражала; но в конце концов согласилась - "радовать вас", как она возбуждалась, - вообще не перевозить, пока я не приду снова. Я сказал ей, что, поскольку я приду на следующее утро к завтраку, если можно, это не очень долгое заключение.

Мне сказали, что в кофейне меня ждет джентльмен. Я сразу же вошел и нашел Сэма Адамса, читающего старую газету. Он встрепенулся, увидев меня, и тотчас же начал:

"Я поспешил сообщить вам, что у нас есть новые новости. Сегодня ничего определенного; но дожди Вашингтона получают к завтрашнему вечеру много подробностей. Так что будь готов, старина! Я поблагодарил его, но даже при этом мне пришло в голову, что он приобрёл большое количество следов, чтобы приехать, когда мог послать мне телеграмму. Однако я этого не говорил; подозрения в акте такого рода всегда могут быть обнаружены.

Сэм выпил потом со мной чай, а мы выкурили сигару на маленькой террасе перед отелем. Там было несколько рыбаков и рабочих, как обычно сидящих на стене или прислонившихся к ней через дорогу, и трое мужчин, которые бездельничали, очевидно, путешественники, ожидающие, когда им последуют чай. Когда мы прошли и прошли мимо них, небольшая группа вошла в ванную комнату. Все трое были проницательными, бдительными мужчинами, и я на мгновение понял, что они совершили преступление в Крудене, поскольку у них не было с собой сумок для гольфа. Сэм не задержался надолго, но успел на поезд шесть-десять обратно в Абердин.

Не могу сказать, что моя ночь прошла. Пока я не спал, я воображал новые формы опасности для Марджори; и когда я заснул, они мне приснились. Я встал рано и после резкой езды на велосипеде добрался до Крома как раз к завтраку.

у нас было долгое утро, Марджори провела меня дома. Все это обнаруживается неким, так как обнаруживается интерес и потребность в жизни в последние дни, попадающие в королевы Елизаветы в ту часть страны, где нужно было готовиться к войне и междоусобицам. Замок был устроен для огорода, вплоть до водопровода; был колодец высокой опасности, попадающей в глубокую темницу под углом замка, который они назвали Замком. Однако обычно они не зависели от, так как в остальном было отличное водоснабжение. В подземелье были цепи, наручники и какие-то потребители пыток, все контроле вечной ржавчиной. Мы надеялись, что они не были проданы. Марджори утешала себя мыслью, что они были размещены там во время строительства как часть общественного здравоохранения. иэвальский замок. Одна комната, библиотека, доступная большая часть интереса. Он не был создан для этой цели, потому что там не было света; но он, должно быть, был подходящим для этого случая вскоре после того, как это место было построено. Изделия из резного дуба относятся к началу семнадцатого века. У меня не было времени сотрудников книги, а каталога не было; но понял по тем немногим, на которых я взглянул, я понял, что тот, кто собирал потоки, должен был быть ученым и энтузиастом.

Во время нашего осмотра замка Марджори показал мне части, которые были заперты, и комнаты, которые были заперты. То, что такая вещь должна быть в доме, в ней жила, была бесконечным возбудимым любопытством. Там было в дюжину больше места, чем она могла бы желать; но здесь было что-то неизвестное и запретное. Она, получившаяся женщиной, превратилась в Древопознания и Комнату Синей Бороды в одном. Она была так увлечена этим, что я выбрал, не может ли получить разрешение от прохождения агента через закрытые комнаты и места, чтобы обнаружить себя. Она ответила, что уже сделала это, на следующий же день после своего приезда, и получила ответ, что разрешение не может быть дано без ведома хозяина; но, поскольку его ожидания ожидаются в Шотландии, ее просьба будет перенаправлена ему, а его ответ, когда он будет получен, будет немедленно сообщен. Пока мы говорили на эту тему, миссис Джек пришла телеграмма от агента, в котором сообщалось, что хозяин прибыл и рад дать требуемое разрешение, и что в дальнейшем он будет платным, если арендатор любезно разрешит ему когда-нибудь уехать. Недалеко от дома, который он не видел много лет. От имени миссис Джек тотчас же была отправлена его телеграмма, в которой благодарили за разрешение и сообщали, что хозяин будет рад пройти по дому. е когда он рад.

Так как мне не терпелось узнать, есть ли новости от Адамса, я простился у двери и поехал обратно на своем велосипеде. Я предложил Марджори возобновить свое обещание не размещать в одиночку еще на один день, и она согласилась. "Только чтобы доставить вам удовольствие", - сказала она на этот раз.

Я нашел телеграмму от Адамса, отправленную в шесть часов:

"Важная новость. Иди сюда немедленно. Я мог бы успеть на поезд, если бы поторопился, поэтому вскочил на велосипеде и добрался до станции как раз вовремя.

Я нашел Адамса в его номере в отеле "Палас", расхаживающего сзади-вперед, как пантера в реальности. Когда я вошел, он бросился ко мне и с жаром сказал, протягивая мне лист бумаги для заметок:

"Прочитай это; это наш перевод шифротелеграммы. Я думал, ты никогда не придешь! Я принял это с замиранием сердца; любые новости, столь насущные, не должны быть хорошими, плохие средства должны быть как-то приспособлены на Марджори. Я перечитал документ Америки, чем полностью понял его смысл. Это рабочий совет:

"Секретная служба считает, что заговор Дрейка заключен в похищении и выкупе. Под настоящими заговорщиками понимается банда, укравшая тело Стюарта. Используют некоторых испанцев и других иностранцев как кошачью лапу. Главы сюжета сейчас в Европе, Испании, Англии, Голландии. Ожидайте больше подробностей. Соблюдайте все меры предосторожности".

"Что вы думаете об этом?" - сказал Адамс, когда я оторвал взгляд от бумаги.

"Едва ли я знаю. Что вы об этом думаете? Вы думали об этом дольше, чем я.

- Именно то, о чем я все время думал. Дело серьезное, очень серьезное! С одной стороны, этот провод принес облегчение. Если за это стоит та банда похитителей, это не имеет значения для политических мест, а всего лишь вздор; так что страх любого внезапного нападения на ее жизнь не так неминуем. Банда приложит все усилия, чтобы не убить курицу, несущую металлические яйца. Но сексуальные тогда отчаянные кто начнется в такое дело, являются жесткой толпой; если они обладают властью или, в случае возникновения, многочисленными силами, они могут быть целесообразно сдерживать. Действительно, вполне возможно, что у них тоже может быть своя игра, и они могут использовать шантажистов в своих целях. Говорю тебе, старик, мы в очень затруднительном положении и должны очень осторожно приступить к работе. Все так легко качается в ту или иную сторону, что любой неверный шаг со стороны любой из нас может дать толчок той стороне, о победе которой мы меньше всего заботимся. Между прочим, я так понимаю, что вы по-прежнему считаете относительно желаний мисс Дрейк.

"Сейчас и всегда! Но, как вы можете догадаться, мне не терпится узнать все, что может помочь мне охранять ее.

К моему удивлению, он искренне ответил:

-- Ладно, дружище, конечно, я тебе скажу; но я рассчитываю на то, что вы нашли мне все, что вы можете сказать, что можете помочь мне в моей работе.

"Безусловно! Я говорю, - добавил я, - вы не возражаете, что я не работал с вами над поиском ее адреса.

"Ничуть! Я должен найти это по-своему; это все!" В его тоне было какое-то необыкновенное торжество, если не торжество, что предначертано мной задуматься.

- Значит, ты уже это знаешь? Я сказал.

"Еще нет; но я надеюсь, что это произойдет до того, как наступит ночь.

- У тебя есть подсказка? Он смеялся.

"Подсказка? Конечно, они следили за мной, и теперь секрет Марджори перестал быть секретом. сначала я рассердился, что Адамс должен был использовать меня против моей воли. Тогда два чувства стремились к господству; одно из опасений, что мое бессознательное прикосновение к ее тайне может ранить меня в глазах Марджори, другое - облегчение от того, что теперь она в какой-то степени защищена от защиты своей великой страны. Мне легко стало думать о ее безопасности, когда я подумал об этом проницательных, бдительных мужчинах, присматривающих за ней. Затем я снова подумал, что Адамс не сделал ничего такого, к чему я мог бы придраться. Я бы, несомненно, сделал то же самое, если бы обнаружился случай. Однако мне было досадно думать, что все это было так по-детски просто. Я даже не допускаю такого непредвиденного присутствия. Если бы я не мог планировать и скрывать следы лучше, чем это, я был бы лишь плохим союзником Марджори в борьбе, которую она добровольно начала против своих неизвестных угроз.

Перед отъездом из Адамса я ему сказал, что вернусь завтра вечером. Я рано легла спать в отеле "Палас", так как хотела успеть на первый же поезд обратно в Круден.

ГЛАВА XXIV

ТОНКИЙ ПЛАН

Теперь я серьезно задумался над тем, как мне довериться Марджори, не испортить все и не предав доверять Адамса. По мере того, как я наблюдаю, во мне росло убеждение, что мне лучше быть с ней совершенно откровенным и спросить ее совета. Соответственно, когда я увидел ее в кроме полдень, я принялся за дело, хотя, признаюсь, с трепетом. Когда я сказал, что хочу спросить ее совета, она была вся в центре внимания. Я особенно нервничал, когда начал:

"Марджори, когда человек в имени, он должен посоветоваться со своим самым лучшим другом; не так ли?

"Почему конечно!"

"И ты мой лучший друг; Вы не?"

"Я, что это так! Я определенно хотел бы быть им.

"Ну вот послушай, дорогой, я в таком клубе, что не могу найти выход, и хочу, чтобы ты мне помог". Она, должно быть, догадалась что-то похожее на причину моего затруднения, слабая улыбка пробежала по ее лицу, когда она сказала:

"Старая беда? Дипломатия Сэмаса Адама, а?

"Вот это. Я хочу знать, как ты Я должен действовать так, чтобы вызвать наименьшую боль очень дорогому другу, и в то же время получить очень постоянный долг. Вы можете увидеть выход, который я не вижу.

"Поезжай, дорогая; Я слушаю."

"С тех пор, как мы обнаружили, я получил очень тревожную информацию из источника, который я не имел права упоминать. Я могу рассказать вам обо всем этом, хотя вы не должны спрашивать меня, откуда я это знаю. Но сначала есть кое-что еще. Я думаю, хотя и не знаю наверняка, что ваша тайна раскрывается; что обнаружены, где вы живете. Она сразу же села.

"Какая!" Я быстро вернулся:

"И мне жаль говорить, что если это и обнаружится, то через меня; хотя и не по моей вине и не по моей вине". Она положила свою руку на мою и сказала успокаивающе:

"Если ты здесь, я могу посмотреть на это по-другому. Могу я спросить, как вы попали в эту галерею?

Это было сделано самым важным и прозрачным способом. "

- Все равно это достаточно просто! был ее единственным комментарием. Через английское время она задала:

- Ты знаешь, как далеко они продвинулись в своих поисках?

"Я не делаю; я только знаю, что они ожидали найти, где вы жили два дня с назад. Я полагаю, они узнали это благодаря этому.

"Сэм Адамс становится слишком умным. Его последствия президентом, или олдерменом, или кем-то еще, если он не остерегется. Но знаете ли вы, почему все эти хлопоты касаются меня?

"Я могу вам сказать, - ответил я, - но вы не должны говорить никому, потому что это не пойдет на пользу другим, если это Станет. У банды шантажистов есть план похитить вас с целью получения выкупа. Она вскочила от волнения и начала хлопать в ладоши.

- О, это слишком вкусно! она сказала. - Расскажи мне все, что ты знаешь об этом. Возможно, нам их немного подвести. Это будет ужасная шутка! я не могу разделить ее радость; дело было действительно слишком серьезным. Она увидела мои чувства на лице и направлена. Она задумалась на минуту или две, нахмурив брови, а потом сказала:

- Ты действительно серьезно, Арчи, насчет какой-либо опасности в этом деле?

"Мой дорогой, в заговоре подлых людей всегда есть опасность. Мы должны бояться, что мы не знаем ни силы, ни наличия заговора. Мы не имеем понятия об их методах работы или о том, где и как мы ожидаем заражения. Все это для нас загадка. Несомненно, это исход только с одной точки зрения; но мы должны быть готовы к отпору по всему периметру".

- Но верьте поверьте, это всего лишь опасность.

"Опасность для вас; если бы это было для меня, я думаю, я мог бы смеяться сам. Но, мой милый, помни, что из-за моей любви к тебе возникает мой страх. Если бы ты был для меня никем, я бы, наверное, легко это вынес. Вы взяли на себя новые обязанности, Марджори, с тех пор, как связаны с мужчинами, увлеченными вас. Его сердце перед вами, чтобы идти дальше; поэтому нужно действовать осторожно".

"Я могу не наступить на него, не так ли?" она сказала попадая в русло метафоры. "Конечно, если есть что-то в мире, о чем я чувствительно знаю, что в опасности, так это твое сердце!"

"Ах, моя дорогая, она не стоит на месте. Он будет продолжать катиться вместе с вами, куда бы вы ни пришли; прыгать взад-вперед и в стороны всеми мыслями способами. Вы должны время от времени начать его изо всех сил; в темноте или на свету".

"Я не имею понятия, - сказала она, - что взяла на такую ответственность, когда сказала, что выйду за тебя замуж".

"Не женитьба, - сказал я, - а любовь создает проблемы!"

"Я понимаю!" - ответила она и время молчала. она повернулась ко мне и сказала очень ласково:

- В любом случае, Арчи, что бы мы ни решили о том, что нам делать, я рад, что вы пришли посоветоваться со мной и откровенно Рассказать о своей беде. Делай так всегда, моя дорогая. Будет лучше для тебя, и для меня тоже, если ты почувствуешь, что доверяешь мне. Вы доставили мне сегодня удовольствие, которое невозможно передать словами.

Затем мы поговорили о других вещах и договорились до следующего дня, прежде чем реализовать какой-либо конкретный план действий. Прежде чем я ушел, и пока чувство расставания было еще в ней, она сказала мне, и я мог видеть, что эта мысль уже была в ее родном языке:

"Арчи, мы с тобой должны жить вместе как муж и жена. Разве это не так? Я думаю, что мы оба желаем быть как можно более близкими друг к другу мужчиной и женщиной - плотью от плоти друг друга, костью от костей и душой от души. Не думаешь ли ты, что мы станем лучше, объединившись вдвоем против всех желающих? Мы знакомы совсем недавно. То, что мы видели друг о друге, было достаточно хорошо, чтобы Ке нас цепляться за жизнь. Но, моя дорогая, то, что было, было только желанием цепляться; цепляние должно быть борьбой. Будь со мной вместе с группой в этой борьбе. Я узнал, что это моя борьба, начавшаяся еще до того, как я узнал тебя. Когда начнется ваша битва, и я увижу, что она впереди вас в отношении этого сокровища, вы поймаете, что может вычислить меня. Может быть, это только моя фантазия, но товарищество пионеров, когда мужчины и женщины были избраны против общего врага, у меня в крови! Позвольте мне почувствовать, чем я полностью отдам себя прежде всего на ваше попечение или вас на мое, что между нами есть что-то от этого товарищества; это делает любовь вдвойне дорогой!"

Что можно сказать на это влюбленный мужчина? Она казалась самой сутью супружеской любви и была мне вдвойне дорога в этом отношении. Обещанный моими поцелуями, я ушел, чувствуя себя так, как будто я действительно оставил свою жену позади.

Вернувшись в Круден, я занялся любимыми сокровищами, ожидая новостей от Адамса. В суматохе последних дней я почти забыл об этом. Я снова перечитал газеты, так как хотел быть в курсе фактов; Я также прошел по шифру, так как не хотел запутаться в нем. Пока я работал над этим, ко мне вернулась вся нежность Марджори в тот день поездки из Бремара; и пока я читал, я поймал себя на том, что бессознательно выстукиваю символы на ощупь правой и левой рукой, как в варианте Марджори. Закончив, я сидел и следовал, а передо мной вставали множество новых вариантов в такой связке по следам, когда голова свободно мечтает и одна идея порождает другие. Мне было не совсем легко, потому что теперь я всегда ожидал какого-нибудь письма или телеграммы, сбивающего с толку рода; тревога стала раздражающим фактором в моей работе. воображение. Передо мной возникли всевозможные возможности, в основном связанные с Марджори. Я был рад, что мы уже поняли общий способ тайной связи; и тут же я решил, что, когда я отправлюсь в Кром на следующий день, я возьму с собой бумагу, и что мы с Марджори возобновим наш урок и будем практиковаться, пока полностью не освоим шифр.

Как раз в этот момент мне принесли сообщение, что я желаю видеть джентльменов, поэтому я попросил служанку изобразить его. Я не думаю, что это было неожиданно, что он был обнаружен в одном из трех человек. Он молча вручил мне письмо, которое, как я заметил, было от Адамса. Читал с замиранием сердца. В нем он сообщил мне, что теперь установлено, что два члена шантажистской шайки прибыли в Англию. Их приземляющимися в Дувре, но они добрались до Лондона; и их след был потерян. Он сказал, что хочет немедленно дать мне совет, чтобы я был начеку. Как я понял, он сам предпримет свои шаги. Посланник, увидев, что я прочитал письмо, спросил, есть ли ответ. Я сказал "только спасибо", и он ушел. Только потом я вспомнил, что мог бы узнать этого человека, если бы мог встретиться. В очередной раз я попал в собственное уважение как компетентный детектив. Тем временем ничего я не мог сделать; Последнее обращение Марджори ко мне сделало невозможным для меня шаги против ее воли. Она явно хотела, чтобы борьба с похитителями продолжалась; и она хотела, чтобы я был с ней в ней сердцем и душой. Хотя эта общность целей была приятной, из нашей страны вырос новый источник опасности, нескончаемый ряд самых опасностей. Осложнения росли г так, что вряд ли вообще будет требовать какой-либо шаг с какой-либо перспективой полезности. Теперь за Марджори будут наблюдать за всей мощью и целеустремленностью террористической секретной службы. Было очевидно, что она внезапно безошибочно обнаружит это и что в таких случаях она во что бы то ни стало постарается убежать от него. Если бы она действительно сбежала из-под их тайного надзора, то обратилась бы на руку своим врагам; и поэтому может подвергнуться опасности. Я начал тренировать свой мозг, как я лучше всего помогу ее желанию. Если бы мы сражались вместе по иодиночке, мы бы, по случаю, вели битву так хорошо, как только могли.

Я думал, и думал, и думал, пока у меня не закружилась голова; и тут мне сразу пришла в голову идея. Это было так просто и так применено моим желанием; так восхитительно, что я чуть не закричал от радости.

Я не терял ни минуты, а поспешил переодеться в сумку и сел на поезд до Абердина, направлявшийся в Лондон.

Я не терял времени. На следующее утро я был в Лондоне и пошел со своим поверенным в докторскую общину. Там я получил полномочия архиепископа Кентерберийского, дающую право Арчибальду Хантеру и Марджори Аните Дрейк вступить в брак, где угодно в Англии - в Шотландии не было решения. Я сразу же вернулся, остановившись в Карлайле, чтобы договориться с священником о том, чтобы быть готовым провести брачную службу в восемь часов второго утра.

ГЛАВА XXV

ИНДУКТИВНОЕ ОБОСНОВАНИЕ

Я думаю, Марджори, должно быть, заподозрила, что я хочу сказать что-то странное, потому что почти сразу же, как я вошел в утреннюю палату, я увидел тот странный легкий подъем ее бровей и морщин в ее бровях, я привык видеть , когда она думала. Она протянула ко мне обе руки, чтобы я мог их видеть, но миссис Джек не могла этого сделать. Она подняла пальцы в следующей последовательности:

Левый я указательный указатель, правый средний указатель, левый мизинец, правый мизинец, левый большой указатель, правый безымянный указатель, правый указательный указатель, левый большой указатель, правый указательный указатель; таким образом пишется "ждать" в ее собственной версии нашего двубуквенного шифра. Я понял ее намек, и мы поговорили на общие темы. Вскоре она привела меня в длинную обитую дубомой наверху комнату Замка. Мы были совсем одни; с подоконника в дальнем конце мы могли видеть, что никто не ходил в неизвестном нам помещении. Таким образом, мы были уверены, что не окажемся над головой. Марджори удобно устроилась среди груды подушек. "А теперь, - сказала она, - иди и расскажи мне все об этом!"

"О чем?" сказал я, немного фехтую.

"Новость, которую ты рвешься Рассказать мне. Подожди! Я угадаю. Вы в приподнятом настроении, значит, это неплохо; но, ожидаемая новость и хорошая оценка, она должна быть хорошей - в будущем случае, с вашей точки зрения. Тогда вы ликуете, значит, в этом произошло что-то личное, - вы достаточно эгоистичны для. Я уверен, что ничто деловое или официальное, как пресечение похитителей, не приводит к такому положительному впечатлению. Тогда, это личное, и в тебе больше властного вида, чем обычно... Дай-ка посмотри... О! она внезапно оказалась в смущении, и концертный румянец залил ее лицо и шею. Я ждал. Я немного испугался, увидев безошибочную точность, с которой она меня резюмировала; но она расчищала для меня почву быстро и бесплатно. Помолчав, она тихо сказала:

- Арчи, скажи мне, что у тебя в жилетном кармане. Теперь была моя очередь немного краснеть. Я вынул перспективый футляр, в котором было золотое кольцо, и протянул ее. Она взяла его с очаровательно-сладким видом и открыла. Я думаю, она подозревала только обручальное кольцо, потому что, увидев, что оно было из чистого золота, она закрыла коробку с внезапным "О!" и прятала лицо на руке, а ее лицо было красным, как закат. Я узнал, что мое время пришло.

- Сказать тебе сейчас? - определил я, обняв ее.

"Да! если хочешь". Это было сказано в ло ж голос. - Но я слишком удивлен, чтобы думать. Что все это значит? Я думал потом, что это... это существо появилось и через какое-то время обоюдно закрепилось за... за... это !

- Лучшее время, чем настоящее, Марджори, дорогая! она молчала, хотя и смотрела на меня с тоской, я продолжал:

- Я показал план, и я думаю, вы его одобрите. То есть в целом; даже если вам не нравятся некоторые детали. Что вы думаете о побеге от шпионажа как полиции, так и других парней. Вы были спрятаны заранее; почему бы и не снова, если бы вы убрали их со следа. На самом деле я запланировал небольшое движение, которое, в предстоящем случае, попробует, возможно ли избежать бдительности этих джентльменов.

"Хороший!" она с интересом.

"Ну, во-первых, - продолжалась я, нервничая по мере того, как приближался к теме, - не думаю ли ты, что будет лучше, если впредь никто не будет говорить о нас неприятным образом?"

- Боюсь, я не совсем понимаю!

- Ну, послушайте, Марджори. Мы с вами будем сильно затягивать исчисляемые делами, которые, вероятно, надвигаются; если предстоит какое-либо это бегство, то перед нами будут смотреть бдительные глаза, а потом - болтливые языки; и расспросы и сравнение записей множества. Часто в одиночку или при странных обстоятельствах. Вы не можете бороться с тайной операции на берегу, вы знаете; и вы не можете, смело уйдя, обмануть опытных детективов, которые уже заценили вас.

"Немного; но не нужно мучить наши мозги мыслями, чтобы знать это".

- Что ж, тогда я предлагаю пожениться. никогда нельзя сказать ничего скандального; независимо от того, что мы делаем и куда идем!"

Мой болт ускорился, и каким-то образом моя храбрость начала улетучиваться. Я ожидал, что она скажет. Ожидала выхода ea по-гречески время, а потом тихо сказал:

- Не пугайся, Арчи, я все обдумываю. я должен думать; все это слишком серьезно и слишком неожиданно, чтобы принять решение в одно мгновение. В случае возникновения, я рад, что вы обнаружили восприимчивость к такому характеру и обращаетесь к прошлому летучие события в необходимости вам русло. Это хороший аргумент в пользу будущего!"

"Теперь ты сатирик!"

"Немного. Тебе не кажется, что есть оправдание?

Она была не совсем удовлетворена; и действительно, я не мог быть удивлен. Я так неуверенно думал об этом в течение последних двадцати четырех часов, что не упустил ни одного аргументы против себя; мой естественный страх перед ее отказом позаботился об этом. Так как, тем не менее, я почти ожидаю, что она резко увеличится с подозрением, меня не слишком угнетала подозрение. Я был, однако, так целеустремлен в своей цели - моей захвата цели, - что я мог бы вынести спор с ее сомнениями. Так как было очевидно, что она, вполне естественно, думала, что я хочу, чтобы она немедленно вышла за меня замуж из-за пылкой моей любви, я предполагаю дать ей понять, насколько я мог, что я уважаю ее желание. Каким-то я чувствовал себя лучше всего, когда говорил как-то; а я думал, что она тоже это имела:

- Я не эгоистичен в этом вопросе, дорогая Марджори; по случаю, я не хочу быть. В этом я думаю о вас инфекции; и чтобы узнать это, разрешите мне, что все, что я предлагаю, это официальная церемония, которая делает нас едиными по форме. Потом - а это будет, когда ты выберешь сам и только тогда - мы сможем заключить настоящий брак, где и когда ты захочешь; с цветами, подружками на свадьбу, свадебным тортом и всем убранством. Мы все еще можем быть хорошими товарищами, даже если вместе ходим в церковь; и я честно обещаю тебе, что до твоего времени я не буду стремиться заняться с тобой любовью, даже когда ты будешь моей женой, - конечно, не больше, чем я занимаюсь этим сейчас. Несомненно, это не слишком много, чтобы просить об уважении.

Моя дорогая Марджори сразу сдалась. Возможно, ей нравилась идея женитьбы; она возлюбила меня и всех влюбленных, как лишение владения, наложенную на их надежды:

"Время идет на костылях, пока у любви не будет всех своих обрядов".

Но как бы то ни было, она в конечном случае хотела поверить в меня. Она подошла ко мне, положила обе свои руки в мои и сказала с короткой скромностью, в которой на самом деле была нежность, а в обещании - вся жена:

"Будь как ты л, Арчи! я теперь весь твой в сердце; и я готов пройти церемонию, когда вы пожелаете.

"Помните, дорогая, - запротестовал я, - что только ради вас и для, чтобы исключить исключительные случаи вашего желания любой ценой, я предложил дружеских интервалов отношений. Что касается меня, то я хочу пойти прямо к алтарю - по-настоящему алтарю - прямо сейчас". Предостерегающий кабель поднялся вверх, когда она сказала с любовью:

"Я знаю все это, дорогая; и я вспомню об этом, когда наступит время. Но что нам делать, чтобы приготовиться к... к свадьбе. В церкви или в ЗАГСе. Я полагаю, что при данных об обнаружении это не имеет значения, а настоящий брак заключен нами позже. Когда ты хочешь, чтобы это было и где?

"Завтра!" Она слегка вздрогнула, пробормотав:

"Так скоро! Я не думал, что это может быть так скоро".

"Чем раньше, тем лучше, - сказал я, - если мы собираемся реализовать наши планы. Все готово; смотри здесь". Я протянул ей свободу, которую она прочитала с радостными глазами и милым румянцем. Когда она кончила, я сказал:

- Я договорился со священником Святой церкви Хильды в Карлайле, что завтра к восьми часам утра я буду готов. Она немного помолчала, а потом спросила меня:

- И как вы предлагаете мне добраться так, чтобы сыщики меня не увидели?

"Это будет наш эксперимент по побегу. Я бы предложил, чтобы вы ускользнули в какой-нибудь маскировке. Вам, конечно, пришлось договориться с оператором, и они притворялись, что вы все еще дома. не дать понять, что у вас болит голова и вы держите свою комнату. Ваша еда может быть доставлена вам, как и должно быть, и жизнь в доме, кажется, идет как обычно.

- А какую маскировку ты придумал?

"Я думал, что если ты познаешь, как мужчина, это было бы лучше".

- О, это было бы забавно! она сказала. Затем ее лицо упало. "Но где мне взять мужское платье? Если я завтра утром буду в Карлайле.

- Полегче с этим, дорогая. Мужское платье уже на пути к вам по почте. Он уже должен быть здесь. Боюсь, вам могут рискнуть, чтобы он подходил. Впрочем, она из довольно толстой ткани, так что будет хорошо смотреться.

- Что это за платье?

- Слуги, лакея. Я думал, что это, вероятно, поможет избежать подозрений, чем любое другое.

"Это идет! О, это слишком захватывающе". она неожиданно неожиданно оказалась и сказала:

- А как насчитал миссис Джек?

- Сегодня днем она отправляется в Карлайл и поселится в маленьком отеле в игре. У меня есть номер в одном рядом с вокзалом. Я боялся, что она не сможет быть с нами; но потом, когда я все обдумал, я пришел кию, что вы, может быть, и не хотите, чтобы дело было потребляемо, если только она не будет увеличиваться. Кроме того, вы хотели бы, чтобы она была с вами сегодня, когда вы будете в незнакомом месте. Она снова задана после очередной паузы в раздумьях:

"Но как мне переодеться? я не могу жениться лакеем; и я не могу пойти в чужой отель как один, и как выйдет барышня.

"Это все продумано. Когда вы уйдете отсюда, я буду ждать вас с велосипедом в лесу по дороге в Эллон. Вы должны начать около половины пятого. Никто не заметит, что вы используете дамское колесо. Вы придете в Whinnyfold, где найдете юбку, куртку и кепку. Они лучшее, что я мог получить. Мы поедем в Абердин, чтобы свести к минимуму шанс быть купленными. Там мы поймаем восьмой поезд в Карлайл, куда мы прибудем примерно без четверти два. Миссис Джек будет готова принять вас, и завтра у нее будет платье, которое вы примете.

- О, бедняжка, разве она не будет смущена и озадачена! Какое счастье, что ты ей нравишься и она тобой довольна; иначе я боюсь, что она никогда бы не согласилась на такую поспешность. Но подожди минутку! Не будет ли странными общественными друзьями на страже, если лакей уйдет и не вернется?

- Вы вернетесь завтра поздно вечером. Миссис Джек к тому времени будет дома; она должна была устроить так, чтобы слуги были заняты в какой-нибудь дальней части дома, чтобы вы могли войти незамеченными. Кроме того, сыщикам приходится делиться часами; те же мужики дежурят не будут, я так понимаю. В случае возникновения, если они не считают уход лакея достаточно важным, чтобы проследить за ним, они не будут особенно наблюдать за его приходом.

Все это естественно Марджори осуществимым; поэтому мы обсудили этот вопрос и договорились о сотне мелких деталей. Джек и для облегчения ее памяти, когда она предстояла в одиночестве осуществить намеченный план.

Миссис Джек было трудно понять; но, наконец, она пришла в себя. Почти до конца самого разговора она добавила на том, что не понимает необходимости ни пешки, ни тайны. Она убедилась только тогда, когда наконец Марджори сказала:

"Ты хочешь, чтобы мы снова обрели все чикагские заботы, дорогая? Вы одобряете мою женитьбу на Арчи, не так ли? Ну, у меня была такая тошнота от предложений и все такое, что если я теперь так не женюсь, то вообще не женюсь. Дорогая моя, я хочу выйти за Арчи; ты знаешь, что мы любим друг друга".

- Ах, это я знаю, мои дорогие!

"Ну, тогда вы должны помочь нам; и немного потерпите всю нашу тайну; не так ли, дорогая?

"Та Я буду, дитя мое!" - сказала она, вытирая слезы с уголков глаз.

Итак, все было улажено.

ГЛАВА ХХVI

ВЕСЬ ДЕНЬ СВАДЬБЫ

Фортуна благосклонно относилась к нам в наших планах. Миссис Джек, приходящая только ее несессер и несколько разрозненных сверток отправились дневным поездом из Эллона в Абердин. Услышав о доме, она пожалела, что ей пришлось идти одной комнате, так как мисс Марджори не вышла из своей комнаты. Около пяти часов я был в лесу, как и было проведено; примерно через час Марджори присоединилась ко мне в своей лакейской ливрее. У меня в сумке было фланелевое пальто, которое мы обменяли на то, что было на ней и которое мы спрятали в лесу. Таким образом, мы были менее заметны. Мы добрались до Уиннифолда чуть позже шести, и Марджори вошла в дом и переодела свое платье, которое было оставлено готовым. Она была недолгой; и вскоре мы уже летели по дороге в Абердин. Мы не получили прибыль до восьми и забрали почту; прибывает в Карлайл без двух десяти часов. В гостинице обнаружена миссис Джек, с обнаружением ожидающей нас.

Рано утром мы были готовы; а в восемь часов мы все вместе отправились в церковь Святой Хильды, где, как и было условлено, ждал священник. Все формально были соблюдены, и мы с Марджори стали одними увеличенными. Она выглядела о! такая милая в своем простом белом платье; и ее манера была нежной и чувственной. Все это кажется мне мечтой о бесконечном счастье; от которого внезапное мгновение я боялся проснуться и найти вместо него какую-то мрачную реальность, или ужас, или невыразимой банальности.

Когда мы вернулись завтракать в гостиницу, мы даже не стали это делать, как случилось. никоим свадебный пир. У Марджори и у меня была своя роль, и мы решили - я, конечно, сделал - сыграл ее хорошо. Марджори избрана миссис Джек, как следует за собой вести; и хотя время от времени она с тоской переводила взгляд с одного на другое, она не делала никаких замечаний.

После небольшого шоппинга мы сели на поезд в 12:53, прибывший в Абердин в 6:20. Миссис Джек должна была ехать седьмым поездом до Эллона, где ее должен был взять экипаж. Мы с женой взяли велосипеды и поехали в Уиннифолд через Ньюбург и Кирктон, чтобы не быть купленными. Когда она переоделась в наш собственный дом, мы отправились к Крому. В лесу она переоделась и оставила велосипед.

Прежде чем мы расстались, она поцеловала меня и обняла, от чего у меня застыла кровь.

"Ты был хорош, - она, - и это для моей женщины!" Она снова подняла тот предостерегающий датчик, который я так хорошо знал, и ускользнула. Потом она отправилась одна в замок, а я в нервном слышимом ожидании свисток, который она должна была дать в случае опасности. Потом я поехал домой, как человек во сне.

Я оставил свой велосипед в отеле и после того, как взял ужин, пошел по песку в Уиннифолд, останавливаясь, чтобы задержаться в каждом месте, что ассоциировалось с моей женой. Моя жена! это было почти слишком много, чтобы думать; Я с трудом осуществил, что все это было на самом деле. Когда я сидел на Песчаных Крейгах, мне почти почудилось, что я снова вижу фигуру Марджори на одинокой скале. наблюдается, это было так давно, ведь с тех пор столько всего произошло.

А между тем прошло всего несколько дней с тех пор, как мы впервые встретились. Дела действительно пошли в вихре. Паузы, свободы, не было; нет места для пауз. А теперь я был женат. Марджори была моей женой; мой навсегда или больны, пока смерть не разлучит нас. Обстоятельства, естественно, так сблизились с нами, что мы казались не знакомыми любовниками, не женихом и невестой, спутниками жизни.

И тем не менее... Марджори была в окружении неосознанных ее опасностей, а я, муж несколько часов, отсутствовал в другом месте, не в силах даже созерцать ее красоту и слышать ее голос. Ведь это было совсем не похоже на день свадьбы или медовый месяц. Другие мужья вместо того, чтобы расстаться со своими женами, могли остаться с ними, свободно приходить и уходить, когда им заблагорассудится, и любить друг друга без ограничений, как им заблагорассудится. Почему....

Я резко встрепенулся. Это было уже ворчанием и установлением обиды. Я, который сам предложил предложение вещей Марджори, моей жене. Она была моей женой; мое против всего остального мира. Моя любовь была с ней, и мой был долг перед ней. Мое сердце и душа были в ее руках, и я полностью доверял ей. Это было неожиданно, не день моей свадьбы в обычном значении этого слова. Это был не мой медовый месяц. Эти вещи придут позже, когда наша радость будет освобождена от присутствия. Наверняка у меня были причины радоваться. Марджори уже называла меня своим мужем, она целовала меня как такого; сладость ее поцелуя все еще покрывала на моих губах. Если от стойкого сидения, сентиментальности и размышлений собралось ко мне что-нибудь, кроме любви и доверия, то чем скорее я примусь за какую-нибудь активную работу, тем лучше!..

Я час тот встал и пошел через мыс к себе, распаковал ящик с инструментами, привезенный из Абердина, и пришел к своей задаче - закрытое проделать вход в пещеру.

По разным причинам я выбрал место для переноса. В первую очередь это был уже выкопан на выбор, так что труда будет меньше; а во-вторых, мою работу можно было бы держать в большем секрете. При расчистке фундамента дома почти рабочие со стороны всех спустились к скале. Как раз в конце мыса Витсеннан, видимо, было что-то вроде чашеобразной впадины, где тонкая кожа лежит глубже, чем где-либо еще. Именно здесь был вырыт подвал, и экономился труд по резке или взрыву скалы. Киркой я разбил и снял большой участок бетона в подвале и за короткое время выкопал и сгреб землю и песок, которые учитывали уровень между уровнем пола и центральной породой. Я убирался, пока скальпа не оголилась примерно на четыре или пять квадратных футов, чем прежде я начал работать над ней. Я яростно трудился. Чего я хотел, так это работа, активная работа, которая утомляла бы мои мускулы и не переносила бы мои мысли работать в каналы уныния и разделения.

Мне захотелось говорить, чтобы научиться пользоваться инструментами. Теоретически для Соглашения очень хорошо выбираются концентрации или крепости с использованием кусочка железа. Пусть кто-нибудь попробует это в реальной жизни; он приходит к освобождению, что романтика - это легкая работа. У меня были устаревшие американские настройки, в том числе долото, на которых можно было опереться и работать, не наклоняясь, и патентованные алмазные сверла, которые отличались, по сравнению с обычными инструментами старого образца, прогрызать себе путь в скале с невероятной скоростью. . Моя земля находилась на гнейсовой границе с кожным покровом. Будь он на гранитной лицевой линии, мой труд и его быстрота могли бы быть другими.

Я работал час за часом, и усталость, кажется, приходил и ходил. Мне не хотелось спать, и меня охватило лихорадочное рвение, которое не давало мне пищи. когда я п принужденный расслабить сведенные от работы мускулы, ко мне вернулась о том, какая иной могла бы быть эта ночь... И тогда я снова с бешенством принялся за. Наконец я перестал обращать внимание на летающие часы; и единственное мерцание лампы моей, которая начала гаснуть, напомнило мне о времени. Когда я получил свою задачу, я был раздражен, увидев, как мало я сделал. Слой толщины толщиной в несколько дюймов был удален; и это было все.

Когда я поднялся по ступенькам, заперев за собой дверь в подвал и забрав ключ, я увидел серого света зари, проникающего в окно. Где-то в деревне петушиный экипаж. Когда я вышел за дверь, чтобы вернуться домой, восток начал оживляться с наступлением дня. Моя брачная ночь прошла.

Когда я вернулся в Круден через пески, мое сердце беззаветно влюбилось в мою отсутствующую жену; и первая красная вспышка рассвета над морем увидела на моем лице только надежду.

Добравшись до своей комнаты, я рухнул в постель, безмерно. Через мгновение я заснул, мечтая о моей жене и обо всем, что было и что должно было быть.

Марджори миссис договорилась, что они с Джеком по случаю на ближайшую неделю будут приезжать в Круден каждый день и обедать в отеле; потому что моя жена научилась плавать. Я должен был быть ее учителем, и я был в восторге от плана. Она была способной ученицей; и она была сильна и грациозна, и уже умела в ряде других физических достижений, мы оба нашли это последовательной работой. Обучение, которое она уже прошла, облегчило новое достижение. Не прошло и недели, как она прошла, так хорошо ладить, что для того, чтобы стать хорошим пловцом, требовалась только практика. Все это время мы встречались на публике как друзья, но не более того; мы надежно следили, чтобы никто не шо Ул заметил бы даже близость между нами. Когда мы были одни, что случалось редко и никогда ненадолго, мы по-прежнему были хорошими товарищами; и я не рисковал заниматься любовью в любом случае. Было трудно удержаться, потому что я был безумно влюблен в свою жену; но я сдерживал себя в соответствии с моим обещанием. Вскоре у меня начало зарождаться чувство, что именно это соблюдение было наиболее удобным средством для достижения цели, которую я желал. Марджори стала так доверять мне, что могла быть более демонстративной, чем ранее, и я получила большую часть доли участия, чем ожидала. Кроме того, я мог видеть с невыразимой радостью, что ее любовь ко мне росла день ото дня; предварительное товарищество - без предрассудков - иссякало!

Всю эту неделю, пока Марджори не была рядом, я работала в подвале Уиннифолда. По мере того, как я становился более опытным в работе с инструментами, я добился большего прогресса, и проникновение в масштабе приобрело значение подключения. Однажды, выйдя из дома после дневной работы, я встретился с Гормалу сидящим на камне в районе дома. Она вскоре обнаружилась на меня и сказала:

-- Это могила, которого ты выкопал? Вопрос поразил меня. Я не знал, чтобы кто-нибудь заподозрил, что я работаю в доме, или даже что я посещал его так часто, как это делал. Кроме того, в моих случаях не у задержанного, чтобы кто-нибудь, ни при каких обстоятельствах не узнал, что я копаю яму. Я немного подумал, прежде чем ответить:

"Что ты имеешь в виду?"

"Э! но я думаю, что ты знаешь, что такое энеух. Меня не обманут в ближайшее время. Я слышал, что когда-то требовалось отмычку, не знаю, хотя между ними стены. Я недоумевал, зачем ты пришел своими тропами к этой унылой хижине, когда ты отправил вон ту прелестную девчушку обратно в ее дом. Да, она красавица, хоть ее гордость и жестокость по отношению к ауди. Ах, хорошо! Судьбы работают до конца, что бы это ни было. Я всегда бодрствую, чтобы быть рядом, когда придет конец!"

Спорить с ней было бесполезно; кроме того, все, что я мог бы сказать, только усилило бы ее подозрения. Подозрение за границу по поводу моего настоящего путешествия было случайностью, чего я желал.

Она была вокруг нас на следующее утро, и на следующее, и на следующее. Днем я ее ни разу не видел; но ночью ее обычно можно было найти на скале над Рейви-о'Пиркаппи. я был рад одному; она как будто и не подозревала, что я все время работаю. Однажды я определил ее, чего она ждет; она ответила, не глядя на меня:

"В освещении будет борьба в приливной гонке, и саван будет парить в водопаде! Когда следующая смерть, луна и прилив сойдутся, я увижу Тайну Моря!

Мне было холодно ее слышать. Это то, что она предсказала Марджори; и она ждала, когда сбудется ее пророчество.

ГЛАВА XXVII

ВХОД В ПЕЩЕРУ

Однажды ночью, когда я углубился в скалу, я взялся за кирку, чтобы какой-то камень, который я просверлил. Когда я ударил, звук камня стал более глухим, чем я заметил раньше. Мое сердце подпрыгнуло к горлу, и мне пришлось остановиться. Затем я ударил еще сильнее, и звук стал еще более глухим. Было ли это то место, которое я искал, или нет, в скале подо мной была какая-то пещера. тот же пошел бы работать, будь со мной кто-нибудь; но, получил один, я должен был быть осторожен. Теперь я обнаружил, по-видимому, только на скальном наблюда, над отверстием, которое я не заметил. Если бы этот кусок камня откололся, что вполне возможно в результате моей работы над ним, я мог бы броситься в живую гробницу. Сама тайна, в которой я держал свою работу, видел к моей смерти. Поэтому я сделал все приготовления к таким авариям. Отныне я работал с короткой веревкой вокруг талии, другой конец которой был прикреплен к прикрепленной скобе в стене. Даже если камень мне поддастся, фут или два ограничит мое падение. Приняв эту предосторожность, я работал яростнее, чем когда-либо. Я ударял большой молотком по камню на дне шахты снова и снова, изо всех сил. Потом я услышал глухой звук чего-то дребезжащего подо мной; вершина пещеры рушилась. Я удвоил свои нагрузки; и вдруг под моим молотом провалилась целая глыба скалы и исчезла в черной пропасти, откуда повеяло холодом. воздух. Я схватился за веревку, чтобы выкарабкаться, опасаясь удушья; но когда я почувствовал запах соленой воды, я не испугался. Потом я понял, что получил вход в какую-то морскую пещеру. Я продолжал свою работу, пока не пробил неправильную форму отверстия размером в три квадрата фута. Потом я пришел отдохнуть и подумать. Я спустил веревку с камнем на конце и наблюдал, что глубина около тридцати футов. Камень ушел в воду, чем коснулся прежде дна. Я мог слышать "хлоп", когда он ударялся о поверхность. Так, как я решил, что лучше не возвращаться в одиночку, чтобы не было опасности вернуться, я провел своего наблюдения в тот вечер, сооружая шкив на крыше над дырой, чтобы меня можно было спустить вниз, когда произошло собрание. Затем я приближаюсь, опасаясь, как бы меня не одолело обворожительное решение, искушение немедленно спуститься вниз.

После завтрака я поехал к Крому и, оставшись наедине с Марджори, рассказал ей о своей открытии. Она была вне себя от возбуждения, и я с удовольствием наблюдал, что это новое удовольствие еще больше сблизило нас. Мы договорились, что она пришла мне на помощь; не стоило кому доверять-либо еще, и она и слышать не хотела, чтобы я спустился в пещеру один. Чтобы избежать комментариев, мы подумали, что лучше ей прийти поздно вечером. Заглянуть в пещеру было темно, было, конечно, безразлично, днем или ночью были наблюдения за экспериментом. И тут я, не удержавшись, сказал ей:

"Теперь вы видите мудрость нашего брака. Мы можем идти, куда идти; а если нас разоблачат, никто и слова не скажет! Она ничего не сказала; было нечего сказать. Мы решили, что ей лучше выскользнуть, как она делала раньше в платье лакея. Я ушел и приготовился к ее приезду, еды на ужин и множество свечей, спичек, ламп и веревок; мы не к Теперь, сколько времени может быть проведено расследование.

Около девяти часов я встретил ее по-прежнему в лесу. Она заменила ливрейное пальто на фланелевое, и мы поехали в Уиннифолд. Мы вошли в дом незамеченными.

Когда я отвел ее в подвал и в отверстие отражателя мощной лампы, она с легкой дрожью вцепилась в меня. Открытие действительно выглядело мрачным и устрашающим. Черная скала была склизкой из морской жидкости, и лучи света терялись далеко внизу во мраке. Я рассказал ей, что с помощью инструментов сделать, чтобы спустить меня вниз, и выполнить грубый механизм, который я сконструировал. Я мог видеть, что она немного нервничала из-за Перечислений; и стремился обнаружить любую деталь столь высокой точности, чтобы не вырастить путешественника случайного невежества.

Когда веревка была вокруг меня и я был готов спуститься, она поцеловала меня так нежно, как раньше, и прижалась ко мне, как будто не желая расставаться. Когда я нырнул в отверстие, держа в руках бензиновую велосипедную фару, которую решил взять с собой, я увидел, как ее хорошенький лобик сморщился от беспокойства, когда она полностью сосредоточилась на том, чтобы размотать веревку. Уже тогда я был озабочен красивой и уравновешенностью ее фигуры, полностью обнажённой в мужском платье, которое она не меняла, так как оно подходило для работы, которую она предстояло выполнить.

Когда я опустил ноги на двадцать, я повернул свой фонарь и увидел блеск воды каменного дно с то тут, то там кучей разбросанных камней; большая плита торчала одним торцом, очевидно, та, что упала с крыши под моим молотком. Было очевидно, что в возникающих случаях в этой части пещеры не было достаточно воды, чтобы делать это нарушениями какого-либо беспокойства. я звоню родился Марджори медленно опустится, и через несколько секунд я уже стоял в пещере, и вода была чуть выше моих колен. Я отодвинул только что упавшую плиту в сторону, чтобы она не поранила ходившего. Затем я взял у себя прочную веревку и обвязал вокруг талии конец тонкой веревки, которую нужно для этой цели. Это послужило ключом к разгадке на тот случай, если возникла эта инициатива, и установилась связь с Марджори, которая должна была выявить ее тревогу. Когда веревка проходит мимо ее пальцев, она будет знать, что со мной все в порядке. Я прошел осторожно через пещеру, осторожно нащупывая длинной палкой, которую обещают дорогу с собой. Отойдя на французское различие, я услышал Марджори, эхом разносившийся по пещере:

"Смотрите, нет осьминогов!" Она думала о любых возможных опасностях. Что меня касается, то мысль об осьминоге в пещере никогда не ходила мне в голову. Это было сбивающим с толку дополнением к моим тревогам; но делать было нечего. Я не собирался отказываться от своего проекта из-за этого страха; и так я пошел дальше.

Дальнейшее вглубь пещеры произошло с одной стороны, следуя за линией скал, так что я прошел через угловатое пространство, которое, хотя и было достигнуто на деле, закономерно узким по сравнению с высоким и высоким заломом, в который я спустился. Чуть дальше скала снова нырнула, так что над водой возвышался только низкий туннель, около четырех футов высоты. Я пошел дальше, точно ощупывая свой путь, и обнаружил, что пещера заканчивается точкой или узкой расщелиной.

Все это время я думал, что внешний вид этого места не совсем соответствует описанию в рассказе де Эскобана. Ни о каких трудностях не упоминалось; так как немногие люди несли то, что было бы очень трудно собрать по объему и весу для них.

Поэтому я пошел навстречу, выясняя, нет ли другого ответа ближе к морю. Я держал леску натянутой, чтобы Марджори не встревожилась. Я думаю, что был так же рад, как и она, когда я увидел свет через отверстие, и черный круг ее лица, когда она жадно смотрела вниз. Оказавшись внизу, я рассказал ей о своем приключении, а затем повернул к морю и пошел вниз по пещере. Пол здесь был более ровным, как будто его стерли морским прибоем и бесконечным перекатыванием гальки. Вода углубилась всего на несколько дюймов. На ходу я бросал лучи своего фонаря, тревожно выискивая какое-нибудь отверстие. Все расстояние от того места, где я сделал вход, до скалы было не очень велико; но дальность видимости кажется совсем другой, чем в неизвестной пещере. Вскоре я пришел к тому факту, что пол пещеры был усыпан камнями, которые становились все больше и больше по мере того, как я продвигался вперед; пока, наконец, я не взобрался на возвышающуюся груду камней. Это была скользкая работа, потому что камни, естественно, были связаны с каким-то илом или слизью, что мешало продвижению. Поднявшись примерно на полпути к крыше, я заметил, что с левой стороны склона начал спадать. Я подошел и, подняв фонарь, увидел, к невыразимой радости, что в скале есть отверстие. Подойдя поближе, я заметил, что, хотя он был почти завален камнями, все же места достаточно, чтобы пролезть. Также с удовольствием обнаружил, что камни здесь мелкие. С очень ощутимым усилием я сбил некоторые из них и начал их катиться вниз, расчищая таким образом. Грохот камней, очевидно, встревожил Марджори, потому что я услышал, как она зовет меня. Я поспешил обратно под открытие - путь теперь казался мне достаточно легким - и рассказал ей о своей новой находке.

Потом я снова вернулся и спустился по склону из упавших камней; это было заметно обломки взрыва, забившего вход в пещеру. Новый проход уходил немного вправо, образуя сложный угол с пещерой, которую я оставил. Затем, отклонившись влево, она на значительном протяжении шла почти прямо, лежа, таким образом, как я понял, почти параллельно первой пещере. Я очень мало беспокоился о безопасности пути. Пол казался более ровным, чем даже у входа в первую пещеру. В самой глубокой части было на пару футов воды, но не больше; было бы нетрудно получить сюда сокровища. Примерно в двухстах футах пещера разветвлялась, одна рука слегка сгибалась влево, а другая вправо. Я попробовал первый путь и пришел к отвесному провалу в скале, с предметами, которые я встречался раньше. Соответственно я вернулся и ответил второй. Пройдя немного, я обнаружил, что моя леска кончилась; поэтому я вернулся и попросил Марджори бросить меня в конец. Теперь я был так уверен в дороге, что мне не нужна была подсказка. Она возражала, но я убедила ее; взяв веревку, я закрепил один ее конец в пещере до того, как она разветвилась. Затем я снова продвигаюсь по пути, неся с собой моток веревки.

Эта ветвь пещеры шла криво, иногда со странными углами и резкими изгибами. Тут и там, с одной или с другой, а иногда и с выделением в стороне, каменные стенки выпирали, образовывались причудливые камеры или углубления, или сужая пещера до открытия всего в несколько футов. Крыша тоже то поднималась, то опускалась местами, так что мне потребовалось время от времени нагибать голову и даже наклоняться; а в другое время я стоял под чем-то вроде высокого купола. В таком зигзагообразном движении я несколько потерял ориентацию; но у меня была идея, что общий ход событий был внутри страны вправо. Как ни странно, пол пещеры почти ровным. Здесь снова возраст приливов и катящихся камешков сделали свое дело честно. Мой шнур кончился, и я снова потерял его дальний конец и использовал, починив заново, так как я не хотел заниматься, не оставляя за собой подсказки. Несколько дальше пещера прошла и сузилась, так что мне пришлось согнуться почти вдвое, чтобы пройти, и мое лицо было прямо над водой, когда я шел. С трудом я измеряю лампу от касания воды снизу или удара о скалу наверху. Я был очень огорчен, обнаружив это изменение в строении пещеры, отправление с тех пор, как я вышел в эту ветвь, я полностью решил, что нахожусь на правильном пути, и что осталось совсем немного времени и исчезли. между мной и сокровищами. Однако ничего не задерживается, как идти дальше.

Еще несколько футов, и крыша начала подниматься; вначале очень поздно, но внезапно. Вытянув сведенную судорогой спину и приподняв голову, я огляделся. Я высоко поднял лампу, повернув ее так, чтобы ее лучи переносились на широкий круг.

Я стоял у края самых высоких пещер причудливых очертаний, с кое-где гладкими стенами, из-за обнаружения зловещества больших массивов красного камня. Так угрожающе выглядели эти нависшие массы, что несколько секунд я боялся пошевелиться, чтобы кто-нибудь из них не опрокинулся на меня. Затем, когда мои глаза привыкли к более сильному сиянию, я увидел, что это были просто массы самой шероховатой скалы. Вся пещера, насколько я мог видеть, была покрыта красным гранитом, образованным огромной скалой, взметнутой вверх в нетронутом валу, который поместил Скэров в море.

ГЛАВА XXVIII

ГОЛОСА В ТЕМНОТЕ

Я оглядел пещеру со смешанными чувствами. Само место было, как чудо природы, великолепным; но мне как охотник за сокровищами, это было разочарование. Это никаким образом не применимо к описанию дона де Эскобана. Однако я не отчаивался; лазеек было много, и какая-нибудь из них могла показаться мне в нужном месте. Я прошел в центр пещеры и огляделся. Когда я это сделал, я на мгновение испугался, потому что некоторые случаи были так похожи друг на друга, что только из-за моей веревки я не смог бы различить то, по исчезнувшей я вошел. Урок этого потрясения не должен быть утерян. ; Я должен сделать отметку, по которой я мог бы отличить этот вход от других. Куда бы ни вели другие проходы. Тяжелой галькой я колотил по правому входу, пока не отколол кусок скалы. Я мог бы снова сказать это место на вид или на ощупь. Затем я обошел пещеру, изучая разные ветки. Именно здесь я начал ощущать недостаток своего несовершенного света. Мне нужен был какой-нибудь факел, который давал бы достаточно света, чтобы увидеть все сразу. Не удалось получить точного представления о пропорциях, просто оставшись за маленьким клочок тусклого света велосипедной фары путешествовать по каменным стенам. Я обнаружил, что все это время Марджори, должно быть, беспокоилась обо мне, вдвойне, поскольку она не имела значения, куда я делся. Поэтому я решил вернуться и отложить тщательный осмотр места до тех пор, пока у меня не будет надлежащего оборудования. А соответственно, я обратился обратно к последствиям, где меня с тревогой ждала Марджори.

Мой прием был милым и нежным. Это было так естественно, что его сила почти не проявлялась. Может быть, мой ум был так занят многими вещами, что я не испытывал ее ласки с тойой и преданностью, как обычно. Теперь, когда я был уверен в ее любви ко мне и с тех пор, как я назвал ее женой, моя любовь утратила элемент беспокойства. Именно эта надежность отличает любовь мужа от любви любовника; сомнение есть элемент страсти, но не истинная супружеской любви. Только тогда, когда я был один и чарующего присутствия Марджори, не было со мной, я начал осознавать через линзы памяти и воображения всей сладости приветствия моей жены, в ее радости от уверенности в моей безопасности. Потребовалось совсем немного времени, чтобы узнать все подробности моих приключений и выводов, к которым я пришел относительно необходимости отсрочки. Она полностью согласилась со мной в необходимости; и мы тут же решили, что будет разумнее для возвращения сегодня вечером в Кром. Мы должны были развиться позже, когда все произошло, когда мы снова держимся в пещере.

Когда я оделся в сухую одежду, мы отправились в Крома. Мы проехали на велосипедах мимо Уиннифолда и были благодарны уникальным особенностям этой деревни - отсутствию. Мы не зажигали фонари, пока не выехали на Питерхедскую дорогу; и мы потушили их, когда попали в сеть перекрестков возле Крома. В лесу Марджори снова надела пальто лакея, и мы отправились в замок. По путям мы договорились, что лучше всего будет старый старый замок, где маловероятно, что кто-то из посторонних мест приближается, так как там была только замшелая тропинка в лесу у старых часовни. В последующие дни оба Марджори и я воспользовались возможностью найти новые тропинки в лесу замка вокруг; и мы уже наметили несколько следователей, по предметам можно было двигаться даже в темноте с некоторой осторожностью. Это было почти запланировано, так что мы заметили, как следили за сторожами у главных ворот, через которые все в замке обычно ходили и выходили.

Дорога, по которой мы прошли сегодня ночью, требует длинного обхода леса, так как она охватывает прямо с другой стороны от въездных ворот. Это была всего лишь узкая травяная тропинка, начавшаяся между двумя обширными деревьями, стоящая близко друг к другу недалеко от одного из боковых бугров или пригорков, которые подходили к замку ближе, чем все остальные. Тропинка петляла между стволами деревьев и, наконец, упиралась в заднюю часть старых часовни, стоявшей на возвышающемся скале, спрятанной в лесу, футах в трехстах от западной стороны замка. Это была очень старая часовня, частично разрушенная и предшествующая замку на столько же веков, что она явно была реликтом более старого замка, на месте которого был построен Кром. Возможно, он использовался для службы в начале шестнадцатого века; но он не мог быть даже в ремонте или даже защищен от непогоды, потому что в конце его были бреши, в которых были обнаружены саженцы, которые теперь были лесными деревьями. Был старый дуб, чья ширина и корявый вид не могли быть достигнуты в течение двух столетий. Не только происхождение, но и сам ствол, и развитие оттеснили большие камни, которые прочно и массивно лежат в длинных средних окнах, характерных для этого места. Эти окна были просто продольными щелями в стене, своего рода организованными промежутками между каменными массами. Каждый из трех из двух по обе стороны от часовни был около двух футов в высоту и около шести футов в стене; одна каменная опора, расположенная неравномерно, ломала каждую деталь. Тер У вас было какое-то суеверие относительно этого места. Никто из них ни при каких обстоятельствах не подошел бы к стойким признакам; и даже днем, если бы они могли прилично извиниться.

Перед часовней путь был огромной ширины. изначально через леспроходо чистое пространство, но исторические забвения сделали свое дело. Из упавших сосновых шишек, буковых мачт и желудей кое-где выросли деревья, которые построили прежний широкий переулок в несколько извилистых тропинок между возвышающимися стволами. Одна из причин, по которой мы решили использовать этот путь, заключалась в том, что он был бесшумным. Трава, мох и ржавые кучи сосновых иголок не выдавали шагов; с осторожностью можно было приходить и уходить незамеченными. Если бы Марджори удалось пройти через лес незамеченной, она могла бы подкрасться к дверному проему в замке теней и незаметно войти внутрь.

Мы шли рука об руку медленно и осторожно, едва смеялся дышать; и через время, которое закономерно бесконечным, пришло в заднюю часть часовни. Потом мы тихонько прокрались вдоль южной стены. Когда мы прошли мимо первого окна, Марджори, прошедшая впереди меня, остановилась и схватила меня за руку так сильно, что я понял, что для ее волнения есть веская причина. Она отодвинулась так, что мы оба стояли в стороне от оконного проема, который мы могли только видеть, смутно очерченный на гранитной стене, черной пустоты, вырисовывающейся на закрывом лишайником камне. Приблизив губы к уху, она прошептала:

"Там есть люди. Я слышал, как они разговаривали!

Моя кровь начала холодеть. В одно мгновение вся опасность, в которой стояла Марджори, обрушилась на меня. В последнее время мы были невосприимчивы к неприятностям, так что опасность, о которой мы не знали, казалась где-то далекой; но теперь и место, и час, и сама репутация старых часовни -- все это потопило пугающую душу. видения, которые предшествовали мне с тех пор, как я впервые узнал о заговоре против Марджори. Инстинктивно мое первое появление было притянуть жену к себе и крепко обнять. Даже в тот момент мне было приятно чувствовать, что она обнаружила себя добровольно. Несколько мгновений мы стояли молча, и наши сердца бились вместе; потом она снова прошептала мне:

"Мы должны слушать. Возможно, мы иностранцы, кто они и что они намерены делать.

Соответственно, мы снова приблизились к проему, Марджори стояла под проемом, а я рядом с ним, так как я наблюдал, что в этом положении лучше слышу. Из-за того, что я наклонился, в моих ушах зазвучало журчание собственной крови. Голос, который мы впервые услышали, был услышан, даже в шепоте он был звонком, а также резким и хриплым:

- Тогда решено, что мы ждем, пока не суд известие от Виски Томми. Как долго это может длиться?" Ответный голос, тоже шепот, был ровным и маслянистым, но проникновенным:

"Не могу сказать. Он должен уладить голландцев: а они берут много сахара, такие как он. Они очень набожны, когда правы в конце концов; но Господи! когда они вниз, они святые ужасы. Это персик. Но он умен - я это скажу; и он это знает. Мне почти жаль, что мы взяли его сейчас, хотя он такой умный. Впрочем, ему лучше не обращать внимания, потому что никто из нас его не любит; а если он нападет на нас или не подойдет к цели... - Он замолчал, и фраза закончилась щелчком, который, как я сказал, был щелчком пружины охотничьего ножа, когда его отбрасывали.

- И совершенно верно. Я на связи, если нужно!" и был еще один щелчок. Ответный голос был услышан и решающим, но каким-то образом, при всех сказанных злых намерениях, он звучал не так злобно, как другой. Я посмотрел на Марджори и увидел, что ее глаза сверкали. . Мое сердце снова подпрыгнуло; в ней проснулся старый пионерский дух, и мой страх перед ней был каким-то другим. Она подошла ко мне и снова прошептала:

"Будь готов спрятаться за деревьями сзади, я слышу, как они поднимаются". Очевидно, она была права, поскольку теперь голоса были услышаны, так как рты динамиков были на уровне окна. Голос, новый, сказал:

"Мы должны идти сейчас. Эти мальчики из Мака скоро придут. Быстрым движением Марджори согнулась под окном и подошла ко мне. Она по-прежнему шептала:

"Давайте скроемся за деревьями впереди. Мы увидим, как они входят в дверь, и будет полезно их узнать. Итак, жестом давей прошел с той стороны, на которой мы стояли, я проскользнул сзади и, повернувшись к другим сторонам часовни и стараясь нырнуть под окно, прятался за из больших дубов впереди. к северу от исходной поляны. С того места, где я стоял, я мог видеть Марджори за деревом через поляну. В том месте, где мы находились, мы могли видеть любого, кто выходил из часовни; один из нас командовал окнами, и мы оба командовали разрушенным дверным проемом. Мы ждали, ждали, и боялись шевельнуть вручную или ногой, чтобы не предупреждать наших врагов. время текстуры бесконечным; но не вышел, и мы ждали, не смеялись шевельнуться.

Вскоре я заметил две фигуры, крадущиеся деревьями между часами. Я проскользнул еще дальше за свое укрывающее меня дерево и, бросив тревожный взгляд на Марджори, был рад видеть, что она делает то же самое. Все ближе и ближе подходили две формы. От них не было ни малейшего звука. Подойдя к дверному проему с отделением, они заглянули внутрь, присмотрелись, а затем прокрались в темноте между стволами деревьев, которые проникли в стену. Я рискнул и поскользнулся и дерево несколько ближе; Марджори со своей стороны сделала то же самое, и, наконец, мы закрылись за двумя основными деревьями и оба открываем дверную проем, каждый раз из нас - окно с одной стороны. Затем разошёлся шепот изнутри; почему-то я ожидал увидеть выстрел из пистолета или увидеть бегающих людей из неровной черноты дверного проема. Все еще ничего не произошло. Затем внутри чиркнула спичка. Вспышке я увидел лицо человека, который зажёг свет, - зоркого вестника Сэма Адамса. Он поднял свет, и, к большому изумлению, мы увидели, что, если не считать двух мужчин, вошедших, часовня была пуста.

Марджори подлетела ко мне и прошептала:

"Не бойся. Люди, которые так светятся, вряд ли споткнутся о нас, если мы будем осторожны.

Она была права. Двое мужчин, увидев, что место пусто, вероятно, отбросили свои предостережения. Они появились, не особо слушая, прокрались за часовню и пошли по узкой тропинке через лес. Марджори шепнула мне:

"Сейчас у меня есть шанс попасть туда, как они вернутся. Вы можете пойти со мной на опушку леса. Когда я приду, дорогая, возвращайся домой как можно быстрее. Вы должны быть, устали и отдохнуть. Приходи завтра, как только прогноз. У нас есть о чем поговорить. Эти часы нужно смотреть. Там есть какая-то тайна, которая больше, чем все, что мы до сих пор постигали. Сейчас бесполезно вдаваться в это; она требует времени и раздумий!" Мы шептались, пока шли, все еще осторожно держась в тенях деревьев. За случайами деревом Марджори поцеловала меня. Это была ее собственная поступок, и когда я импульсивно жаловалась на нее в своих объятиях, она прижалась ко мне, как будто созналась, что принадлежит ей. Со взаимным "спокойной ночи" и шепотом благословения она ускользнула в тень. Я видел, как она подошла к двери и исчезла за ней.

я вернулся к Груден с моим разумом в водовороте мыслей и чувств. Среди них любовь была первой; со всей невыразимой радостью, которая приходит с ответной любовью.

Я обнаружил, что теперь имел право говорить Марджори своей родной. Наши опасности, надежды и симпатии связывают нас еще теснее, чем в церкви в Карлайле.

ГЛАВА XXIX

МОНУМЕНТ

Всю оставшуюся ночь, мчась ли домой на велосипеде, готовясь к отдыху, лежа без сна или даже во сне, я думал о тайне места. Аранс ораторов в предыдущие часы. Конечно, я заснул с этой мыслью и проснулся с ней. Он не полагает меня даже после завтрака, пока я ехал к Крому. Было очевидно, что в часах не должен быть какой-то секретный склеп или тайник; или, может быть, там был какой-то подземный ход. Если второе, то к чему это относится? Куда же, как не в замок; таков был бы естественным выводом. От одной этой мысли у меня похолодела кровь; неудивительно, что это захлестнуло мой разум, исключив все остальное. В таких случаях враги Марджори были действительно опасны, так как у них всегда был тайный путь к ней; оказавшись в замке, было бы нетрудно причинить ей зло.

Я подумал, что этим утром я веду разведку на свой счет. В связи с этим я оставил свой велосипед в лесу и проехал длинный круг, держался по возможности в тенях леса и в других местах обнаруживался крадучись за живыми изгородями, пока не добрался до дальнего склона холма или отрога, который ближе всего подходил к старым часам. . Это был один из холмов, у подножия которого пламенеющие пятнами тянулись деревья. На полпути лес кончился, образовалась полоса бесплодия - выступающие скалы, окаймленные зеленой травой. Вершина, как и большинство холмов или курганов вокруг замка, была покрыта лесом, густо росшими сосновыми массивами, от которых даже в полдень создавалось сумрак.

Я пошел вверх по склону холма и осторожно пробрался через лес. Я зорко оглядывался вокруг себя, потому что опасался проникновения любой из этих групп наблюдателей. На самом верху я наткнулся на каменную закладку приличных размеров, низкий, но прочно сложенный из массивных камней, полностью по густо-зеленым лишайником. Круг был около пятнадцати футов в диаметре, а вершина была слегка изогнутой, как бы образуя крышу. Наклонившись над ним, я услышал слабое журчание воды; очевидно, это был источник снабжения замка.

Я обошел его, внимательно осматривая; все, что было какое-либо прямое сообщение с замком, в настоящее время, возможно, было первостепенное значение. Нигде не было изъяна или отверстия; и по сплошному покрытию камней лишайником было очевидно, что годами не было беспокойства.

Я сел на край каменной кладки и долго обдумывал вопросы вероятности. Если подо мной, что почти само собой разумелось, резервуар замка, он, должно быть, был соединен вместе с самим собой или даже с более старым замком, на руинах, в которых он был соединен. Он должен питаться источниками в скале, образующими основу холма и выступающими по всей его поверхности; и если к ней нельзя было добраться извне, то должен быть какой-то способ добраться до воды изнутри. Возможно, камера, в которой обнаружен резервуар, имеет значение какой-то другой с вершины холма или с каким-то более высоким уровнем. В этом я сделал, как я задумал, прямой путь к замку, пока не пришел к самому основанию холма, потому что я согласился, что в расходе водопровода всегда выбран прямой путь туда, где нужно согласовать работу. По пути я безопасно обводил землю; не только поверхность для этого была равномерным толстым слоем коричневых сосновых иголок, но и общего строения. Там, где была прорыта траншея, всегда можно найти какие-то ее следы. Даже если горе Рабочие точные разровняют траншею тут же, просачивание дождя через более мягкую изломанную землю обнаружит изменение по усадке. Однако здесь такого знака не было; земля, как можно было судить, никогда не вскрывалась. Вкус вырос неравномерно, и не было таких щелей, какая была бы, если бы хоть одна когда-нибудь убрали. Кое-где среди сосновых иголок торчали камушки, как и везде. Если и существовало какое-либо отверстие, то оно выбрало не прямую линию между водохранилищем и замком.

Вернувшись, я снова подошел к водохранилищу и, взяв его за основу, стал искать какое-нибудь отверстие или знак. Я делал круги во все стороны, как это делает ретривер, ищущий павшую куропатку в сухой стерне, когда запах убивает жар.

В конце концов я наткнулся на что-то, хотя это и произошло с какой-либо точкой соприкосновения с моей целью, я не мог сразу решить. Это был какой-то грубый памятник, валун, поставленный торцом на каменную плиту, грубо обтесанную в квадратном постамента. Он снова был окружен снаружи, так что весь памятник приходится на самую крутую кромку, многочисленные ярусами грубой кладки. Камни были грубо обтесаны и отправлены без разрешения; а если там когда-то и был раствор или цемент, то время и погода смыли их. В одном отношении эта структура отличалась от той, что над водохранилищем, вокруг не было никаких признаков мха или лишайника. причина в лесу сомкнулись позади него; спереди он был закрыт из-за видимых нижних ветвей секций сосен, которые криво выросли из ненадежной точки опоры среди уступов скалы внизу. Стоя перед ним, я ничего не видел прямо под собой; однако, когда я вскарабкался на уступ на несколько футов ниже, задняя стенка старых часов стала видна, хотя и частично затененный стволами и ветвями промежуточных деревьев. Я искал по всему памятнику какую-нибудь надпись, но ничего не нашел. Затем я встал на постамент, чтобы посмотреть, нет ли какой-нибудь надписи на вершине валуна. Когда я стоял, глядя на его вершину с берега, я мог видеть только через естественный переулок среди верхушек деревьев, вершину одного угла замка, который находится на грани и дальше от старых часовни. Пока я смотрел, меня осенила светлая мысль. Это было место, откуда можно было переписываться с замком, невидимое для всех, кроме как в одном месте. Тут же я решил, что мы с Марджори должны договориться о способе обмена сигналами друг с другом.

Чем это закончилось на моем впечатлении, возможно потому, что это было единственное, кроме водоема, что, видимо, имело смысл во всей композиции вершины холма. Там, где был труд и явная цель, обязательно должна была быть какая-то связь. Я внимательно оглядывался вокруг, карабкаясь по камням снизу и по обеим сторонам, но всегда оглядываясь на случай шпионов. Единственное, что я заметил, так это то, что здесь как бы следовал какие-то тропы через лес. Он не был достаточно определен, чтобы можно было с уверенностью принять его путь; но есть что-то в месте, по которой даже изредка ходят, что отличается от окружающих его девственной стопы. Я не мог найти, где путь закончился или где он чемпионат. Оно как бы вырастало из памятника, а здесь под ногами был камень и твердый гравий; и ветер, одувавший с крутого склона, уносил опавшие сосновые иголки обратно под укрытие деревьев. Через несколько сотен ярдов все намеки на тропули исчезли, затерявшись в проходах между соснами, раскинувшихся со всеми сторонами. Здесь не было необходимости в проходе, где все было открыто. Раз или два, пока я искал, мне пришла в голову мысль, что здесь может быть какая-то лазейка, чтобы тайный ход или тайник; но как бы я ни хотел, я не мог найти малейшего следа или намека на какое-либо отверстие. В конце концов мне пришлось прийти к выводу, что сооружение было просто памятником или знаком, первоначальная цель, вероятно, была утеряна со временем.

Наконец, когда день уже был в самом разгаре, я вернулся, где был спрятан мой велосипед, всегда стараясь не попасться на глаза. Затем, выйдя на дорогу, я, как обычно, прошел через старые разрушенные ворота и длинный извилистый проспект к замку.

Марджори встретила меня с тревожным взглядом и, нежно держа меня за руку, сказала:

"О, вы опоздали! Я очень нервничал все утро, как бы с тобой ничего не случилось!

Миссис Джек, после того, как мы поздоровались, с осторожностью оставила нас в покое; и я рассказал жене обо всем, о том, что думали с тех пор, как мы расстались, и о том, что я видел на вершине холма. Она была в восторге от идей средств сигнализации; и настоял на том, чтобы я неожиданно поднялся на крышу для независимых распоряжений и открытий.

Мы нашли место, которое было установлено прекрасно для нашей цели. Можно было сидеть на каменной крыше, далеко от стены, и через отверстия в замке одно видеть вершину памятника среди верхушек деревьев; и все же могут быть незамеченными из любого другого места вокруг. Углы зубцов различных стен загораживают вершины других холмов или курганов со всех сторон. Доступны только некоторые средства связи "А" и "В". Мы сделали это, решив, что при дневном свете А следует захватить красный, а В - белый, ночью А - красный, а В - зеленый. Таким образом, при дневном свете два носовых платка красного и белого цветов или два цветка белого и красного цветов; или лист бумаги и красный лист или цветка было бы достаточно. Мы исправили по цвету как лучший представитель, поскольку расстояние сделало движение просто. Ночью можно было использовать обычный велосипедный фонарь с закрытым рассеивателем; обыкновенные красные и зеленые габаритные огни могут быть показаны по мере необходимости. Тут же мы договорились, что в тот же день, когда я покину замок, я прокрадусь обратно к памятнику, и мы попробуем тот подать сигнал.

Потом мы против других вещах. Наедине там, на крыше, мы могли свободно заниматься спортом; и мгновения летели быстро в сладкой дружбе. Даже если темы, которые нам обсуждались, были мрачными, опасными и интригующими; тайных ходов и злых врагов; шпионов и возможности причинения вреда одному или обоим из нас, но взаимность наших бед и опасностей сделала их влияние для нас сладким. То, что у нас было даже в таких магазинах, было дорого нам обоим. Марджори ко мне; и если мне потребовалось время от времени сдерживаться от того, чтобы обнять ее, прижать к себе прекрасное тело и осыпать ее лицо поцелуями, я был вознагражден, когда, когда мы взялись, она взяла свои руки в свои и сказала:

"О, Арчи! ты добра ко мне! и... и... я так тебя люблю! Затем она опустилась в моем объятии, и губы наши встретились в долгом любовном поцелуе.

Мы решили, что, поскольку в предыдущие часы не должно быть какое-то скрытое отверстие, мы должны искать его на следующий день. Как мы решили, что это будет время, Я должен был пройти по травяной тропинке между деревьями в старые часы, где она встретила меня, и мы вместе провели исследование.

После чая я ушел. Марджори вышла со мной на ступеньки, чтобы проводить меня. Она громко сказала: случае, если кто-нибудь сможет прослушать:

"Помните, вы должны прийти завтра к чаю и принести мне книгу. Мне очень не терпится узнать, чем все закончится. Плохо, что библиотекарь не присматривает нам все тома сразу!"

Выйдя на дорогу, я спрятал свой велосипед на старом месте и тайно расширился к памятнику. Марджори была очень поражена намеком на тропинку и, по-женски, приняла решение на этот счет. Она предложила, чтобы мы заразились, прошел ли кто-нибудь по ней, и с этой целью дала мне катушку тончайшей нити, чтобы я мог устроить ловушку. Прежде чем покинуть это место, я должен был протянуть между стволами деревьев кое-где нити. Если при последующем посещении я найду их сломанными, мы можем решить, что там кто-то был.

С вершины валуна я подал сигнал, и мне тут же ответили. Мой собственный сигнал был просто выражением чувств моего сердца:

"Я люблю тебя моя жена!" Ответ пришел быстро, наполнив меня радостью:

"Я люблю тебя, мой муж! Не забывай меня! Подумай обо мне!"

ГЛАВА ХХХ

СЕКРЕТНЫЙ ПРОХОД

Та ночь была одной из отдыха. Я был физически утомлен, и после того, как я отправил несколько писем торговцам в Абердине, предлагая немедленно отправить различные товары в Уинниф старый, я лег спать и проспал до раннего утра. Я встал на рассвете и после утреннего купания поехал в Кром. Я снова оставил свой велосипед в лесу и пошел в обход к задней части холма и вверх через лес к памятнику за водохранилищем. Было еще раннее утро, как принято считать в городах, хотя солнце уже высоко встало. Я ходил с подозрением, крадясь от дерева к дереву; я ничего не знал о месте наблюдения за этим часом. я никого не видел; и, подойдя, наконец, к тому, чтобы использовать, где находится рудиментарная тропинка, внимательно осмотрела место, куда я положила первую нить. Сделав это, я быстро выпрямился и с опаской огляделся. Нить оборвалась, хотя два конца были покрыты там, где я их поместил!

Все остальные с тем же источником. Было совершенно очевидно, что кто-то или что-то прошло по тропе. Несмотря на свое мнение, я обрадовался, потому что что-то было найдено. По всей вероятности, где-то под рукой был регулярный маршрут. Соответственно, я заново приготовил свои ловушки, расставив их по этим разным направлениям и по неравным путешествиям в направлении тропы и вокруг памятника. Таким образом, я мог бы проследить точный маршрут любого, кто может их побеспокоить. Сделав это, и это заняло греческое время, я вернулся в лес, а оттуда поскакал к замку.

Марджори жаждала новостей, но я был взволнован, увидев, что ее рвение было вызвано не только этим нарушением; час за часом я оказался, что все больше влюбляюсь в нее. Когда я рассказал ей о порванных нитях, она захлопала в ладоши от восторга; наследственный в ней дух охотник был доволен. Она высказала мнение, что на следующее утро я могу найти вход в проход, если он там есть. Говоря это, она остановилась; яркий, острый свет попал в ее глаза, и ее брови нахмурились.

"Почему, - сказала она, - какая я глупая. Я никогда не думал о том, чтобы сделать то же самое на конце. Вчера, после твоего отъезда, я провел час в предыдущие часы и осмотрел ее каждый дюйм; но мне никогда не приходило в голову делать там то, что ты собирался делать у памятника. Если бы я сделал это, сегодня утром я мог бы раскрыть тайну содержимого похитителей. Я постараюсь сделать это сегодня вечером.

Пока она говорила, во мне рос страх, что, оставшись одна в руинах, она может дать своим врагам ту территорию, в которой они нуждались. Она увидела мое и со своим женским горести его умом догадалась по случаю. Очень нежным движением она потеряла свою руку на моей тыльной стороне и, не сжимая, крепко держала ее там, говоря:

- Не бойся за меня, дорогая. Это опытные рабочие, с которыми мы имеем дело. Они не сдвинулись с места, пока их планы не будут готовы. Они не желают связываться со мной даже на пять минут и позволяют "людям Мака" - как они из неуважения к Мак-Кинли назначают агентов секретной службы моей страны - поймать их с поличным. Они пока только строят свои планы. Возможно, у нас будет повод для беспокойства, когда это будет сделано; но пока все в порядке. Во всяком случае, моя дорогая, насколько я знаю, тебе будет легче думать, когда тебя не будет рядом, чтобы быть владельцем Я расставлю ловушки, пока ты со мной. Там сейчас! Хорошо ли я отношусь к своему мужу или нет?"

Я дала ей понять по-своему - я ничего не могла сделать, - что она хороша! и она попала в ловушку без упрека. Даже любовникам, хотя они и не являются обязательными для беременных, время от времени позволяет предоставлять свободу действий.

Мы обсудили все возможности, которые пришли к нам в голову относительно тайного прохода между замком и памятником. Было очевидно, что в прежние времена такой тайный путь мог иметь огромное значение; и было более чем возможно, что такой проход может существовать. У нас уже были случаи обнаружения, что между разрушенной часовней и вершиной водохранилища есть проход, и мы знали, что произошло какое-то тайное убежище, полученное изнутри часовни. Что нам еще предстояло получить, и это было самым важным, так что это то, что встречается ли способ сообщения между замком и часовней. После чая мы отправились вместе; и, как мы договорились между собой перед отъездом, удалось во время нашей прогулки обойти замок и пройти по многим травянистым аллеям между лесами. Затем, чтобы никто не слышал, я сказал:

"Пойдем в старую часовню. Я не видел его хорошенько сюда с тех пор, как приехал!" Итак, мы вошли в часовню и начали производить ловушки. Конечно, мы не могли от того, чтобы кто-нибудь шпионил за нами. Через какую-нибудь потайную щель, щель или организованный взгляд на нас будут устремлены взгляды врагов. С этим мы ничего не смогли сделать, и нам пришлось рискнуть; но если кто-то обнаруживает в пределах слышимости и не может нас видеть, мы охраняем перемещение, вводимое в заблуждение, замечание об истории и искусстве. Марджори ловко протягивала отрезки своей паутинной нити с места на место, чтобы, если кто-нибудь заходил в часовню, их курс должен быть проверен оборванными нитями. Мы кончили возле двери, и там же остановился наш бесхитростный, невинный археологический разговор. Мы побрели обратно к замку, чувствуя себя уверенными, что если бы в руинах было какое-то тайное убежище, мы бы утром подтвердили вход в него.

В тот же день я пришел в дом в Уиннифолде. Большинство вещей, которые я заказал, были доставлены, и когда я переместил их на различные коробки и связки, я выбрал, что могу приступить к работе.

Попробуйте я соорудил настоящую лебедку над дырой в пещере; и закрепил его так, чтобы любой мог легко и безопасно манипулировать им сверху. Им также можно управлять с помощью бесконечной цепи вокруг оси. Крайние случаи я сделал более гладкими, чтобы случайно не перерезать веревку; и я установил свечи и фонари в разных местах, чтобы можно было легко получить весь необходимый свет. Потом я обставил комнату коврами и подушками, а также одеждой для Марджори, чтобы она могла переодеться. Она наверняка их зафиксирует, когда наши поиски сокровищ закончатся. Я приготовил несколько банок с провизией и договорился в гостинице, что, поскольку я могу иногда оставаться и работать у себя дома - я должен был быть писателем, - каждое утро присылали свежие продукты и оставляли их наготове. для меня с миссис Хэй в Уиннифолде. К тому же времени, когда моя работа была закончена, был уже поздний вечер, и я пошел в гостиницу спать. Я договорился с Марджори, что буду с ней рано утром. Едва рассвело, когда я проснулся, но сразу же встал и возник к Крому, вчерашний опыт показал мне, что тот, кто шел по тропинке возле памятника, шел по ней в сером рассвете. Как обычно, я спрятал свой велосипед и осторожно подозревал о памятнике. К этому времени солнце взросло, и день был ясным; покрытие роса тяжело, и когда я наступал на любую из моих нитей, я мог легко отличить их по мерцающим бусинкам, которые каждую ночь нить похоже на миниатюрную веревку из бриллиантов.

Снова оборвались струны на пути. Мое сердце сильно забилось, когда я пошла обратно к памятнику по следу оборванной нити. Она вела прямо к нему, от замка, а выстрелила. Остальные нити вокруг памятника остались увеличенными. Узнав так много, мой первый случай был предотвращением моего собственного плана. Соответственно, я аккуратно удалил все нити, оборванные и неразорванные. Затем я начал особое исследование самого памятника. Было очевидно, что тот, кто разорвал нити, вышел прямо из них, были предположения, что где-то есть отверстие. Скала внизу не была сломана, а каменная плита, видимо, была закреплена на самой скале. Путем исключения я пришел к приходу, что, возможно, сам памятник может быть подвижным.

Соответственно начал экспериментировать. Я нажимал на него так и эдак. Я предлагаю сместить его, нажимая на него сверху и снизу по очереди; но всегда безрезультатно. Затем я начал пытаться двигать его вбок, как если бы он был на оси. Никакой уступчивости, никакого ответа на мои нагрузки не было; но вдруг мне показалось, что я заметил легкое движение. Я действую снова и снова, используя свою силу таким же образом; но без результата. Затем я предлагаю повернуть его в предполагаемом предложении, низко опустив обе руки на угол валуна; затем, постепенно поднимаясь выше, я продолжал то же самое усилие; опять нет ответа. Тем не менее я обнаружил, что иду по следу, и начал эксцентрично прилагать усилия. Внезапно, пока я нажимал левой рукой низко вниз, а правой тянул высоко вверх на другой край, все Большой камень начал двигаться медленно, легко, как кажется в идеальном равновесии. Я вернулся движение, и камень лениво перевернулся набок, открыв у большинства моих ног темное отверстие овальной формы, фута в три в самых распространенных частях. Почему-то я не совсем удивился; моя голова сохраняла хладнокровие, что было для меня замечательным способом. С импульсом, который был основан на безопасности, чтобы обнаружить обнаружение не обнаруженного обнаружения, я изменил действие; и камень медленно перекатился на прежнее место. Несколько раз я передвигал его с места и обратно, чтобы привыкнуть к его игре.

Некоторое время я колебался, стоит ли мне сразу открытия; но скоро пришел к приходу, что мне лучше вернуться сразу. Поэтому я вернулся к своему велосипеду и взял лампу с собой. В моем чемоданчике были спички, а так как у меня был револьвер, который я теперь всегда ношу с собой, то я обнаружил себя готовым к любой необходимой ситуации. Я думаю, что неизбежно на мое решение скорого возвращения восхождение о замечании Марджори о том, что похитители не предпринимают никаких достижений, пока их планы не будут полностью завершены. Они больше, чем я, могут бояться разоблачения; и в этой надежде я был силен, когда я пошел вниз через узкое отверстие. Я был рад видеть, что не раскрыто затруднение сдвинуть камень изнутри; для этой цели в камне были сделаны две железные ручки.

Не могу сказать, что я был спокоен, однако я был полон решимости идти дальше; и с мольбой к Богу о защите и любящей мысли о Марджори я достигаю пути.

Проход, несомненно, был естественного образования, так как было очевидно, что швы в скале очень похожи на те, что на побережье, где соединяются пласты различных органов их образования. Искусство, однако, чудесным образом опасно это место. Там, где вершина опустилась слишком низко, ее выкопали; т Его остатки все еще лежат рядом с расширением пещеры. Пол там, где склон был крутым, был вырезан неровными ступенями. В целом, были признаки большого труда в прокладке прохода. Когда я совершался, я следил за компасом всякий раз, когда подходил к повороту, чтобы получить приблизительное представление о применении, в котором я двигался. В основном дорога с уравновешивающими поворотами и поворотами вела вниз прямо.

Когда я добрался до того, что, по моему мнению, должно быть на полпути, что, кажется, является характерной даже короткого пути под землей; проход раздваивался, и под крутым углом другой проход, более низкий и менее измененный, чем тот, по случаю я пришел, поворотл влево. Поднявшись на несколько футов вверх, я услышал шум бегущей воды.

Очевидно, это был проход к водохранилищу.

ГЛАВА XXXI

ПРИКЛЮЧЕНИЕ МАРДЖОРИ

Так как я обнаружил, что время, в течение которого я был проходом только для себя, было драгоценно, я вернулся назад к главному пути вниз. Тропинка была очень крутой и нижней, и скала под ногами была изрезана грубыми ступенями; как я держал Передо мной стоял фонарь, и мне пришлось опустить его, чтобы почувствовать ощущение высокой температуры там, где пламя касалось задней части. Это был действительно крутой и трудный путь, предназначенный не для людей моего роста. Как мои первые страхи уходят. Я боялся нехватки воздуха и всевозможных видов ужасов, которые постигают тех, кто пробует неведомые переходы. Мне запомнились отрывки из исследований Бельцони в Пирамидах, когда выявленные люди терялись, и когда целые группы останавливались первыми, кто продвигался вперед, забиваясь в узкий проход, ползая по животу. Здесь, хотя местами на крыше обрушилась опасно низкая, местами все же было предостаточно, а воздух был сладким и прохладным. Для любого человека, не привыкшего к видимым норам, будь то естественным или искусственным, есть страх находиться под землей. Один вырезанный из света и воздуха; и захоронение заживо во всех его ужасах всегда под рукой. Однако неожиданная ясность и легкость пути успокоили меня; и я спустился по крутому проходу с добрым сердцем. Все исследования под землей непривычно ожидаемы тем, кто к этому не привык; и мне казалась почти невозможной глубина, которую я спустился, когда путь передо мной снова стал несколько ровным. В то же время крыша поднялась так, что я мог стоять прямо. Я догадался, что нахожусь теперь где-то у подножия холма и недалеко от старых часовни; так что я осторожно пошел вперед, держа руку наготове, чтобы прикрыть лоб т лампы. Так как земля была довольно ровной, я мог в присутствии роде идти по ней; и так как я знал, что от подножия холма до часов было всего около двухсот футов, я не удивился, когда через восемьдесят шагов заметил, что проход заканчивается чем-то вроде грубой комнаты, вырубленной в скале. Под прямым углом к входу шла правая лестница, часть вырубленная в скале, часть встроенная, ведущая наверх. Прежде чем подняться, я внимательно огляделся и увидел, что секции помещений были построены из наличия каменных блоков. О устанавливании предельных исследований на будущее, я сталкиваюсь с сердцем достижения наверху.

Лестница была грубо круглой, и я обнаружил, что путь прегражден большим камнем. Несколько секунд я боялся, как бы мне это не случилось невозможным; я внимательно искал какие-либо средства передвижения для перемещения. Я подумал, что более вероятно, что что-то из одного и того же процесса будет затронуто для охвата.

Сегодня удача была на моей стороне! Здесь было две железные ручки, очень похожие на те, что мне удалось переместить портрет изнутри. Я крепко схватился за них и начал экспериментировать, в какую сторону движется камень. Он задрожал от первого моего напряжения; Таким образом, очень мало моей силы в том же закреплении, большой камень начал двигаться. Я увидел расширяющуюся полосу открытого пространства, которую рассматривал на мне падал тусклый свет. Удерживая камень в равновесии одной ручной, я накрыл переднюю часть лампы колпаком, затем возобновил процесс открытия. Медленно-медленно камень откатывался назад, пока передо мной не открылась свободная дорога, по которой я мог пройти, согнувшись пополам. В том месте, где я стоял, я мог видеть часть стены здания, стену с подозрением на ближайшие окнами из массивного камня; и я понял, что наконец добрался до старых часов. Радостное чувство нахлынуло на меня; после неизвестные опасности прохода в пещеру, наконец, я достиг безопасности. Я низко наклонился и начал появляться через узкое отверстие. В окружности камня было четыре четыре фута, что для того, чтобы выбраться из него, мне понадобилось два шага, насколько это было возможно. Я взял один и занес ногу за мужа, когда ясный твердый голос сказал шепотом:

"Руки вверх! Если ты двинешься, ты труп!" Я, конечно, остановился и подняв, потому что моя голова была низко наклонена в необходимом усилии нагнуться, очутился напротив дула револьвера. Но потом я заметил за его пределами, на руке, которая держала его, и глаза, которые направляли. Я подождал несколько секунд, потому что мне показалось странным, что она не опустила револьвер, увидев, кто это был.

"Марджори!" В одно мгновение ее рука опустилась на бок. Я не мог не заметить ее самообладания и потребности в ее решимости, что она все еще держала револьвер в руке. С радостным криком она прыгнула ко мне с быстрым импульсивным движением, которое вызвало мое сердце сжаться, потому что все это было любовью и особой значимостью. Она оставила руку мне на плечо; и когда она проявилась у меня в глазах, я почувствовала радостную дрожь, охватившую ее.

Несколько секунд она произошла, а со вздохом сказала голосом самоупрека:

- А я тебя не знал! То, как она произносила слова "я", "ты", было сияющим! Если бы я еще не знал ее сердца, она бы в тот момент отражающий.

Мы видим, что были вполне реализованными людьми, даже в восторге от нашей встречи - для меня это было не меньше, чем восторг, исходивший из такого мрачного явления в потайном проходе пещеры - у нас был свой ум. кто ощутил наше окружение; как только я открыл рот, чтобы заговорить, она предостерегающе подняла телефон.

"Тише! Кто-нибудь может прийти; хотя я думаю, что рядом никого нет. Подожди, дорогая, пока смотрю! она, видимо, бесшумно выпорхнула из дверного проема, и я увидела, как она ла среди деревьев. Спустя несколько минут она вернулась, бережно неся плетеную корзину. Открывая, она сказала:

- Кто-нибудь может что-то заподозрить, если увидит вас в таком состоянии. Она достала из корзины маленькую мыло с водой, мыло, полотенце и щетку для одежды. Пока я мыл лицо и руки, она расчесывала меня. За очень короткое время выполнил грубый туалет. Потом осторожно вылила воду в щель на стене и положила вещи вместе с моей лампой обратно в корзину, сказала:

"Ну же! Доберемся до замка, пока нас никто не нашел. Они думают, что я встретил тебя в лесу. Мы прошли так незаметно, как только могли, в замке; и вошел, я думаю, незамеченным. Я провел тщательную уборку, чем особенно часто встречал меня; наша тайна была слишком значима, чтобы рисковать чувствительностью к подозрению. Когда я увидел миссис Джек, Марджори отвела меня в свой будуар на вершине замка, и там, пока она сидела рядом со мной, держа меня за руки, я рассказал ей все подробности своих приключений. я оказался, как мой рассказ тронул ее; когда появлялся какой-либо отрывок, представляющий особый интерес, давление ее застежки становилось все напряженнее. Она, которая, вероятно, не боялась за себя, боялась меня всего!

Потом мы обсудили дела. Теперь у нас был хороший ключ к приездам и отъездам похитителей; и мы обнаружили, что при небольшой вдумчивой организации мы могли бы найти их часы и быть в состоянии проследить их один за другим. К обеду мы определились с планом действий. Мы взяли нашу идею из одной из "Сказок о джиннах", где побежденный царь был его верным визиром в пещере, и предполагалось перерезать веревку, которая была протянута перед ним, и которая, как он вскоре обнаружил, обнаружила большую скалу, которая накрыла павильон , специально созданный визирем, чтобы его мог увидеть и привлечь завоеватель. Мы привязывали к вершине монумента тонкую нить и тайком проносили ее в замок, где ее разрыв извещал Марджори об открытии прохода; таким образом она узнает час прихода похитителей в часовню. Мы построили еще одно остроумное устройство, с помощью которого вторая нить присоединилась к камню в старые часы, порвалась бы при отверстии в камне, и книга упала бы на кровать Марджори и разбудила бы ее, если бы она спала. Лучшая часть дня была занята тем, что мы претворяли в жизнь эти идеи, потому что мы медленно и осторожно приступали к работе. Потом я пошел домой.

Я был у памятника рано утром и, спрятавшись за камень, дал сигнал на крышу Замка на тот случай, если Марджори меня ожидает и будет там. Но ответа не было. Так что я сел и стал ждать, когда будет подходящее время, чтобы отправиться в Замок на ранний завтрак.

Пока я сидел в ожидании, мне встречались, что я слышал звук, то ли близкий и приглушенный, то ли далекий; Я с трудом мог сказать, какой. Если бы меня охватило, дело бы оживилось; поэтому я приготовил револьвер. Я слушал и проверял, во всех уши.

Как я и подозревал; звук исходил из туннеля подо мной. Я даже не знал, что остался или ушел. если я подожду, я встречу, кто вышел из отверстия; но, с другой стороны, сразу же стало известно, что я раскрыл тайну. Тем не менее, поскольку камень мог откатиться в любой момент, мне необходимо было решиться; Я должен либо уйти, либо остаться. Я решил, что останусь и немедленно сделаю открытие. В любом случае, если мне удастся поймать шантажиста или даже раскрыть или частично раскрыть его личность, я должен буду удовлетворять требованиям безопасности Марджори. Итак, я приготовил револьвер; и, отступив в сторонку, чтобы никто из возвратившихся не был обнаружен, стал ждать.

Никто не пришел; но я все еще могу слышать слабый звук. Наполненный растущим интересом, я решил проявить инициативу и начал проявляться к камню. Пока я смотрел, он начал дрожать, а затем медленно двигаться. Когда он мягко откатывался назад, я прятался за ним, чтобы меня не заметили; и ждал с револьвером наготове и со всем терпением, которое я мог.

Наступила мертвая тишина; а затем рука с револьвером внезапно внезапно встала на краю окна.

Я знал руку, и я знал револьвер, и я знал быстроту упаковки. Я не сказал ни слова и не издал ни звука, пока Марджори быстрым движением, плавно, не выскочила из проема и не повернулась с готовым пистолетом, как будто подозревая подозревая врага со всеми сторонами.

Марджори, всякие в пыли, с белыми, как снег, щеками, так что пятна пыли лежат на них, как сажа; и глаза с расширенными зрачками, как если бы они пришли из темноты. Несколько секунд, видимо, едва обнаружила меня; но когда она это сделала, она с радостью прыгнула в моё объятия.

"Ой! Арчи, я рад тебя видеть. Было так страшно и одиноко в темноте. Я начал бояться, что никогда не найду выхода!" Во тьме! р, и определил ее:

"Но, милая, как же ты пришел; и почему? Разве у тебя не было с собой фонарика? Конечно же, вы пришли неподготовленными, если рискнули войти в пещеру! Потом в спешке она рассказала мне всю историю. Как перед рассветом она проснулась от того, что повредила книгу, и поспешила на крышу замка посмотреть на камень. В своем бинокль она неожиданно увидела, как он движется. Затем она была удовлетворена тем, что наблюдатели ушли домой; и решил на маленькое приключение на свой собственный счет.

"Я надела серое твидовое платье и, взяв револьвер и велосипедный фонарь, выскользнула из замка и добралась до старых часовни. Зажег свою лампу, я откатил камень и обнаружил туннель. Я проследил по вашему описанию прохода к его разветвлению и решил обнаружить другой рукав до водохранилища. Я легко нашел его, глубокий темный резервуар, вырубленный в скале и, по-видимому, питаемый источниками, которые бьют из участка мелкого песка, скопившихся за годами обитания породы. Пока я заглядывал в велосипед, держащий фонарь так, чтобы свет падал вниз, я увидел на дне что-то белое. В этот момент лампа из перевернутого положения начала дымиться, но, взглянув в этот последний момент в кристально чистой воде, я узнал, что белый предмет был черепом. Внезапный шок от открытия, лампа выпала из моей руки и исчезла, шипя и всплылась в последнем мерцании света". Когда она сказала мне это, я взял ее за руку, потому что боялся, что воспоминание о таком ужасающем моменте, случилось быть, расстроило ее; но, к моему удивлению, ее нервы были так же крепки, как и мои. Она привела к тому, что у него обнаружили наследственность. но она, очевидно, поняла мою мысль, потому что сказала:

"Ой! теперь все в порядке, Арчи. На мгновение или два мне кажется, что я испугался. мон разум пришел мне на помощь. Я был в затруднительном положении, и мне нужно было все, что я знал, чтобы выбраться. Я как можно хладнокровнее обдумал это дело; и знаете ли, что хладнокровие как будто росло вместе с усилителем! Я был в темноте, в пещере, глубоко под землей, в входе был секретным; У меня не было никакой зажечь свет даже на мгновение, потому что, хотя я взял много восковых спичек, все они были в моей лампе. Единственный, что я мог сделать, это внезапный выход. Я заметил проход, пока шел, но, как только я нащупал выход из камеры-резервуара, понял, как мало пользы от абстрактного ощущения, когда каждый раз появляется новая деталь. Я также наблюдал поразительную разницу между зрением и осязанием; то, что я помнил, было с моими глазами, а не с моими чувствами. Я должен был охранять все вокруг себя, мою голову, мои ноги, мои бока. Я поражен, теперь, когда я думаю об этом, сколько различных ошибок и расчетов я сделал в нескольких ярдах. Обнаружено, что произошло много времени. Там я взвесил, не лучше ли вернуться тем путем, предметы, которые я пришел к предыдущим часам, или поднялся другим проходом к памятнику, о чем вы мне сказали. Почему-то события мне более осуществимы. Я думаю, что, должно быть, я доверял тебе больше, чем себе. Вы не побоялись войти в этот проход; и я бы не ушел от выхода".

Я крепко сжал ее руки, к этому времени у меня были обе. Она немного покраснела, ласково воздействовала на меня и продолжала:

"Было что-то ободряющее в самом факте подъема, а не падения. Возможно, это возвращение к воздуху и свету; и время не казалось таким долгим, пока я не дошел до конца прохода, потому что, насколько я мог кроме обнаружения, вокруг не было ничего, твердой скалы. мне. На мгновение сердце снова упало; но я скоро оживился. Я знал, что это должно быть выходом; и я ощупал железные ручки, о которых ты мне говорил. И потом, Слава Богу за Его благость! когда камень начал вращаться, я увидел свет и снова вдохнул свежий воздух. Мужество и осторожность. До сих пор я не беспокоился о похитителях; было вполне достаточно, чтобы думать о том, как пройти по проходу. Но теперь я снова была собой и решила не рисковать. Когда я увидел, что этот твой пистолет направлен на меня, я обрадовался!"

ГЛАВА XXXII

ПОТЕРЯННЫЙ СЦЕНАРИЙ

Немного подумав о путях и средствах, мы решили, что лучшее, что мы можем сделать, это пройти через проход к старым часам. Было еще очень рано, так рано, что, по всей вероятности, никто из домашних еще не спал; если Ма Риори может вернуться в свою комнату до того, как ее увидят, это избежит любопытства. Она была в шокирующем состоянии пыли и микробов. Его блуждание в темноте по этому длинному извилистому проходу не обошлось без многих наблюдений. Полотно на ней было в нескольких местах разорвано, а шляпа просто разбита вдребезги; даже ее волосы были взлохмачены и снова и снова взъерошивались запыленными пальцами. она видела, как я улыбаюсь; Думаю, ей было немного больно, потому что она Вдруг сказала:

"Пошли быстро; просто ужасное состояние здесь при свете дня в грязном состоянии. В темном проходе будет не так уж и плохо! Не мудрствуя лукаво, я зажег свою лампу, и, конечно, закрыл за собой вход, мы вернулись в пещеру.

Обратный путь через туннель не казался таким долгим и трудным, как вначале. Возможно обнаружение облегчения клавиатуры; это, конечно, облегчило его ужасы. Или, возможно, наше общение друг с другом облегчило перенос страховых случаев.

В случае возникновения, мы оба были несколько удивлены, когда так быстро произошло в грубой комнате, откуда ступени вели к старым часам. Прежде чем покинуть это место, мы его осмотрели, посветив фонарем по стене, по полу и потолку; потому что у меня была идея, что проход из замка, который, как я убедился, должен существовать, оказался здесь. Мы не могли, однако, увидеть e любой внешний вид; стены были построены из массивных необработанных камней и казались составными же прочими, как и сама скала.

Когда мы вошли в часовню, мы убедились в полезности предвидения Марджори. В углу стояла корзиночка с мылом, полотенцем, водой и щеткой для одежды; и вместе мы вернули ей Подобие приличия. Потом она вернулась в замок и вошла незамеченной, как я мог видеть, наблюдая за ней из-за деревьев. я пошел обратно через проход; и так до леса, где был спрятан мой велосипед. Я вымыл руки в ручье и лег под прикрытием густой орешниковой рощицы, где и проспал до завтрака. Когда я подъехал к замку, я нашел Марджори со своим кодом на улице, осматривая его различные точки зрения.

Утро было очень жарким; и здесь, под защитой небольшой долины и окружающего леса, воздух был душным, и солнце палило безжалостно. Мы накрыли стол под прикрытием деревьев и позавтракали фреской.

Когда мы остались одни в ее будущем, я договорился с Марджори, что внутри мы добываем сокровища, так как в полной мере отлив отступает. Итак, мы спустились в поиск, взяли рассказ дона де Эскобана и начали читать его заново, отмечая по мере чтения каждое слово и знак тайного письма, в надежде, что мы могли бы, таким образом, наткнуться на какую-нибудь новую тайну или скрытую тайну . значение.

Пока мы были задержаны, пришел в поисках миссис Джек, который для незнакомца письмо. Марджори рассказала, где ее можно найти, и часто мы продолжали работать.

Внезапно дверь открылась, и вошла миссис Джек, что-то говоря через плечо, когда она подошла к воспитанному смуглому мужчине, который следовал за ней. Увидев нас, она убила и сказала Марджори:

"Ой! мой де Ар, я не знал, что ты здесь. Я думал, ты в дамской комнате. Это было то, что они обычно называли большим наверху замка. Мы оба встали, увидев незнакомца. Что касается меня, то в его лице было что-то такое, что пришлоо мне задуматься; Что касается Марджори, то я не мог не заметить, что она выпрямилась во всем своем росте и держала себя в напряжении с тем надменным видом, который время от времени отличал ее высокий дух и воспитание. было так мало, что мои собственные мысли о новенькой затерялись в ее созерцании. Миссис Джек заметила неловкость и торопливо заговорила:

-- Это тот самый джентльмен, милый мой, о том, что писал агент; а так как он хотел посмотреть на дом, то я привел его сам. Незнакомец, вероятно, поняв ее извиняющийся тон, сказал:

- Надеюсь, я не побеспокоил сеньору; если есть, простите! Я пришел только для того, чтобы освежить в памяти, дорогое мне в юности, которое по прошествии времени и тех, кто был, теперь стало моим собственным наследием". Марджори улыбнулась и сделала ему реверанс, сказав, но по-прежнему отстраненно:

- Значит, вы владелец замка, сэр. Я надеюсь, что мы вас не беспокоим. Если ты захочешь побыть где-нибудь один, мы с радостью уйдем и будем ждать твоего удовольствия.

Он поднял руку в знак красноречивого протеста, холеную, джентльменскую руку, и сказал сладким и почтительным тоном:

Могу ли я сказать, что, когда мой дом украшает присутствие такой красоты, я слишком полон благодарности, чтобы желать каких-либо перемен. Увы! старый и далекий от меня в моей расе; и все же я его следующий преемник. Он рассказал мне о былых временах и о моей расе, что мы, носящие это имя, так гордимся; и о вероятном долге, который когда-нибудь может прийти ко мне. Могу ли я сказать...

Тут он внезапно внезапно.

Его глаза блуждали по комнате, вверх и вниз по книжным полкам и по раскрытым картинам, висевшим на стенах. Когда они легли на стол, в них вошел странный взгляд. Здесь содержится машинописный текст, который мы читали, и секретный шрифт точечной печати. Его глаза были устремлены все поглощающе.

"Где ты это взял?" - сказал он вдруг, указывая на него. Вопрос в своей неприкрытой просто был на словах его грубым, но манера задавать была такой милой и почтительной, что для меня это лишило его всякой обиды. Я как раз собирался ответить, когда мой взгляд направлен на Марджори, и я нацелен. В ее глазах был такой смысл, что мои собственные начали искать причину этого. На мой взгляд, она положила руки на стол перед собой, и ее пальцы, гладко, нервно барабанили. Однако для меня это не было нервным поздним периодом; она говорила мной со своим собственным шифром.

"Будь осторожен!" она разъяснила: "Есть какая-то тайна! Позвольте мне говорить. Затем, повернувшись к незнакомцу, сказала:

- Любопытно, не так ли?

- Ах, сеньора, хотя это и любопытно само по себе, в этом нет ничего странного по сравнению с тем, что оно находится здесь. Если бы вы только знали, как его искали; как весь замок был перерыт от крыши до темницы, чтобы найти его, и всегда безрезультатно. Если бы вы только обнаружили большое количество беспокойных людей, вы бы хоть что-нибудь помогли, вы простили бы мое любопытство. В юности я участвовал в обыске всего места; ни один угол не остался нетронутым, и даже тайные места были открыты заново". Пока он продолжал, глаза Марджори неотрывно смотрели на его лицо, но ее пальцы писали мне комментарии.

- Значит, есть потайные места; и он их знает. Подожди, - продолжал незнакомец.

- Видишь ли, я уверяю тебя, что говорю не из праздного любопытства, а из глубокого убеждения в долге, который долгие годы был моим и моими предками. Теперь к его серьезной ласковости примешивалась суровость; было видно, что он был несколько огорчен или расстроен молчанием. Отойдя от стола, он подошел к одной из книжных полок и, оглядев ее на мгновение, поднял руку и поднял с полки над головой толстый том в кожаном переплете. Это он положил на стол перед нами. Это была красивая старая юридическая книга с зачерненными буквами, с примечаниями на полях зачерненными буквами и заголовками, набранными прямым шрифтом. Я мог видеть, как он переворачивал ее, нумерацию страниц по фолиантам. Он повернулся к титульному листу, который был редкой печатью во многих шрифтах, поясняющих содержание книг. Он начал читать абзацы, расположенные в модной в то время треугольной формы; следя за текстом указательным наблюдателем, он прочитал:

"Собрание на русском языке в настоящее время растет Статуты, продолжавшиеся с начала Великой Хартии вольностей, принятый в 9-м году президентства X. 3., до конца сессии парламента, состоявшейся в 28-м году прихода. нашей милостивой королевы Елизаветы под титулами, расположенными в алфавитном порядке. Приходит (касаясь статутов, с ожиданием должно иметь дело мировые судьи) столько, сколько было обещано в недавно опубликованной Книге их офиса. Для чего" - и т. д. и т.д. - Затем, перевернув страницу, он использовал выцветшую надпись на эффекте, которая был оставлен пустым для печати. Мы наклонились и прочли очаги, ставшие от времени бледно-коричневыми:

"Сыны мои, здесь вы нашли закон, который связывает чужеземца в этой стране, где чужестранец - бродяга. Ф. де Э.

XXIII. Х. МДЛXLIX".

Потом он быстро перевернулся, пока ближе к концу не образовалась щель. На правой странице, где все время помещался номер фолианта, было число 528.

"Смотрите, - сказал он, поворачиваясь назад и указывая на появление части титульного листа, - Anno 1588. Триста лет с тех пор, как мой народ впервые использовал его".

Повернувшись, он посмотрел на фолиант перед щелью; это было 510. "Видите", сказал он, кладя руку на проверенные булавки страницы. - Фолио 511 и заголовок "Бродяги, нищие и так далее". Он с достоинством положил руки на грудь и молчал.

Все это время я исследовал индивидуальный ход мыслей, даже принимая во внимание соображения незнакомца и в то же время принимая во внимание предупреждение Марджори. Если бы этот человек, владевший Замком, знал о управлении тайной почты; достоверность предки владельца книги, в которой была подсказка, подписанная Ф. де Э., тогда, конечно, это мог быть не кто иной, как потомок дона Бернардино, спрятавший сокровища. Это был его замок; неудивительно, что он знал ее секретные пути.

Дела усложнялись. Если бы этот человек был теперь наследственным хранителем спрятанного сокровища - из-за его сходства с призрачным испанцем, который я видел в процессе в Уиннифолде, я не видел причин сомневаться в этом, дело. . Я весь закружился и на несколько секунд, кажется, совсем потерял голову. Потом бросился надо мной каторжник Понимание того, что простое мучительное течение времени, прошедшее за эти несколько минут молчания, выдавало нашу тайну. Это было подтверждено поворотом, и я огляделся. Странный человек стоял неподвижно, как мрамор; у него не было никаких признаков, кроме жизни сверкающих глаз, которые блуждали, все вбирая в себя. Миссис Джек увидела, что происходит что-то, чего она не требует, и напряжение скрывается. Марджори стояла у стола, неподвижная, прямая и бледная. Она быстро начала тихо барабанить, когда она поймала мой взгляд и подумала:

- Дайте ему бумагу от миссис Джек. Недавно найдено в старом дубовом сундуке. Не говоря уже об употреблении. Это очевидно таким подозрительным ходом, что я обнаружил его с подозрением. Она ответила в ответ. Тогда я собрался с духом и сказал:

- Боюсь, сэр, здесь есть какая-то тайна, которую я не берусь понять. Однако я думаю, что могу сказать от имени моей подруги миссис Джек, что вам не удастся полностью завладеть вашей книгой. Мне сказали, что эти страницы были недавно найдены в старом дубовом сундуке. Удивительно, что их так долго не было. Нас привлекают забавные знаки. Мы подумали, что может быть какая-то криптограмма; и я полагаю, я могу сделать вывод из того факта, что вы так долго их искали, что это так?

Он сразу заподозрил неладное и весь напрягся. Марджори увидела и оценила причину. Она улыбнулась мне глазами, барабаня по столу:

"Селедка перешла ему дорогу!" эта раз стала неловкой паузой была с незнакомцем, мы ждали легко. С чувством удивления я увидел, что, несмотря на всю ее надменность, в том, что Марджори наслаждается своим замешательством, нотка была злобной. Джек и сказал: "Могу ли я передать эти бумаги мистеру..." Она ответила: Эд быстро:

"Конечно же! Если они нужны мистеру Барнарду. Марджори неожиданно обернулась и удивленным голосом сказала:

"Г-н. Барнард?

- Это указано в письме, которое он указал, моя дорогая! Незнакомец тотчас заговорил:

"Я здесь мистер Барнард; но в моей собственной стране у меня старое имя. Благодарю вас, сэр, и мадам, - обращаясь к миссис Джек, - за любезное предложение. Но у меня будет достаточно времени, чтобы подумать о потерянных страницах, когда из-за твоего несчастья из моего дома я смогу приехать, чтобы сюда жить. А пока все, о чем я просил, это заменил страницы в этой книге и поставил ее на свое место на полке, где ее никто не побеспокоит". Когда он говорил в своей милой, почтительной манере, его взгляде или назначении было что-то, что не было применено его назначение; быстрое нетерпеливое движение его глаз, тяжелое дыхание, которые были в противоречии с его словами терпения. Однако я не делал вида, что замечаю это; У меня была своя игра. Поэтому, не говоря ни слова, я точно положил ее в книгу и поставил ее обратно на страницу, с которой он взял. На лице Марджори было странное выражение, которое я не совсем понял; и так как она не давала мне понять свои мысли с помощью нашего языка жестов, я ждал. Высокомерно взглянув на незнакомца и с отчетливо воинственным выражением лица, она сказала:

"Агент сказал нам, что этот замок принадлежит семье Барнард!" Он важно поклонился, но жаркий гневный румянец залил его лицо, когда он ответил:

"Он говорил ту истину, которую сказал". Ответ Марджори пришел быстро:

-- Но вы говорите, что вы член семьи, и тот самый меморандум, на котором вы присутствовали, был подписан Ф. де Э.

Снова жаркий румянец залил его лицо; но прошло в одно мгновение, оставив его бледным, как мертвый. После па несколько мгновений он говорил тоном ледяной вежливости:

- Я уже говорил, сеньора, что в этой стране нас зовут - меня зовут Барнард. Название, взятое в прошлом назад, когда свобода великой земли Англии была не такой, как сейчас; когда толерантности к чужаку не было. В моей собственной стране, стране моего рождения, колыбели моей расы, меня зовут Дон Бернардино Иглесиас Палеалог-и-Сантордо-и-Кастельнуова де Эскобан, граф Минурка и маркиз Сальватерра!" Когда он повторил свое название, он выпрямился во весь рост; и гордость расы, естественно, действительно сияла или исходила от него. Марджори тоже, стоя на своей стороне стола, гордо выпрямилась и сказала голосом, в котором презрение боролось с достоинством:

- Значит, ты испанец!

ГЛАВА XXXIII

ДОН БЕРНАРДИНО

Незнакомец держался, если возможно, с большим высокомерием, отвечая:

- У меня есть большая честь.

-- А я, сэр, -- сказала Марджори с гордостью, соперничающей с его собственной, -- я американка! Проблема присоединилась.

В течение периода, который из-за его напряжения показался очень долгим, хотя, вероятно, длился всего несколько секунд, они стояли лицом к другу; виды го Две расы, чье смертельное соперничество было тогда интересом всего мира. В случае возникновения, времени было достаточно, чтобы я мог обдумать ситуацию и полюбоваться типами. Трудно было найти лучшего представителя латинского, так и англосаксонского языков. Дон Бернардино, с его высоким орлиным носом и черными глазами орлиной проницательности, гордой осанкой и той самой смуглостью, которая говорила о мавританском происхождении, был, несмотря на его современную одежду, как раз такой картиной, какую любил бы выглядеть Веласкес или Фортуни. мог бы заставить жить снова.

И Марджори! Она выглядела как воплощение духа своей свободной расы. Смелость ее позы; ее свободная осанка; ее явное мужество и вера в себя; отсутствие ханжества или застенчивости; ее живописная, благородная красота, когда она с застывшим бледным лицом и сверкающими глазами смотрела на врага своей страны, создавала видение, которое невозможно забыть. Даже ее расовый враг должен был бессознательно впадать в восхищение; и через это говорило господство его мужской природы. Его слова были грациозны, и легкая грациозность была не менее заметна, потому что спокойствие было вынужденным:

"Увы, наши народы! Сеньоры находятся в состоянии войны; но, конечно же, не нужно напрягаться даже с любезностями на поле боя, когда люди, даже самые преданные друг другу, встречаются на нейтральной земле! Было видно, что даже Сообразительность Марджори не уловила подходящего ответа. Прощение ограничений не есть сильная сторона женской природы, ни ее воспитания. Единственное замечание, которое она сделала, было то, что она снова повторила:

"Я американец!" Испанец женской силы своей позиции; опять его мужественность подтвердилась в его ответе:

"И все хорошие женщины, как и все мужчины, должны быть верны разуму. Но, о сеньора, еще до того, как вы отличаетесь национальной принадлежностью, вам нужен пол. Испанская нация не воюет с женщинами!" выявлено, что он действительно имел место в том, что говорил; зарождение горделивого сияния на его лице не имеет права носить подлецу, ни лжецу. Признаюсь, я был потрясен, когда услышал слова Марджори:

"В reconcentrados было столько же женщин, сколько и мужчин. Более того, мужчины сражались в другом месте! Страстная, пренебрежительная усмешка на ее губах подчеркивала оскорбление; и кровь появляется за ударом. Красная волна хлынула на смуглое лицо испанца, по лбу, ушам и шее; пока, в момент быстрой страсти, он не казался купающимся в красном свете.

И тогда я действительно увидел в Уиннифолде того самого человека, которого я видел.

Марджори по-женски, чувства своего превосходства над гневом мужчин, продолжались беспощадно:

"Женщины и дети сбиваются в кучу, как звери; били, морили голодом, пытали, насмехались, опозорили, убили! Ой! это гордая мысль для испанца, что, когда мужчины не могут быть побеждены, даже через полвека яростного угнетения, их сбитые с толку враги могут отомстить беспомощным женщинам и детям!"

Красное испанца стало белым; мертвенная бледность, казавшаяся серой в затемненной комнате. С его холодностью пришла сила холодности, самообладания. У меня было ощущение, что в этих нескольких мгновениях переменчивая реакция пришла какая-то мрачная цель. места. Вспышками памяти и инспектора мне пришло в голову, что этот человек следит за ростом и классом, из которого вышли правители и угнетатели страны, лидеры расследования. Глаза, отдельные его отдельные, горящие лица смертельной белизны, смотрящие на дела пыток, одна память о том, что спустя века может потрясти мир. Но при всей своей страсти чувство собственного достоинства и чувства собственного достоинства он никогда не терял чувства собственного достоинства и чувства собственного достоинства. Не было ощущения, что даже когда он побеждает на поражении, он побеждает с непринужденной грацией. Что-то от этого чувства было в его речи, может быть, скорее в манере, чем в словах, когда после паузы он сказал:

"За такие грязные деяния у меня нет ничего, кроме негодования и горя; хотя в истории наций такие вещи должны быть. Долг солдата - повиноваться; даже если его сердце бунтует. Я помню, как слышал, что даже у вас возникла большая потребность в проявлении не столь осторожности, сколько можно было бы ожидать, - как он усмехнулся с отточенным сарказмом, переворачивающей фразу, - в отношениях с индейцами. Мало того, даже в вашей великой братской войне, когда убивать былообильно, побежденным было тяжко, даже беспомощным женщинам и детям. Я не слышал, что один из самых уважаемых генералов, когда он предположил, что с женщинами начинается великий опустошительный поход, который он собирался продвигать, ответил: "Женщины? Я бы не оставил им ничего, кроме их глаз, чтобы они могли плакать!"

Но, право, мне грустно, что в этой нашей взаимной войне скорбит сеньора. Оттого ли, что она страдала сама по себе или от дорог ее людей?" Глаза Марджори сверкнули; она гордо сказала:

"Сэр, я не из тех, кто ноет от собственной боли. Я и мои умеем переодевать собственные беды, как это ведутся наши предки до нас. Мы не склоняемся перед Испанией; сегодня не больше, чем когда мои великие предки смели испанцев с западных Главное, пока море не озарилось пылающими мачтами, а берега не окаймлены обломками! Мы, американцы, не тот материал, из которого вы осуществляете reconcentrados. Мы собираемся умереть! Что касается меня, то триста лет, прошедших без войн, подобных сну; Я смотрю на Испанию и испанца глазами и отражением сердца моего двоюродного дедушки Фрэнсиса Дрейка".

Пока она говорила, дон Бернардино успокаивался. Он все еще был смертельно бледен, и в его глазах было что-то вроде глухого блеска фосфора в глазницах черепа. Но он был хозяином самого себя; и мне кажется, что он напрягал все силы, чтобы с какой-то своей целью вернуть утраченные позиции. Может быть, он стыдился своего порыва страсти с женщиной и перед женщиной; но в случае возникновения он явно был склонен к сохранению спокойствия или его проявлению. Он сказал, обращаясь к миссис Джек:

"Благодарю вас за столь любезно предоставленное мне разрешение снова посещать этот дом. Однако вы, вероятно, без намерения обидеть, удалить, где мое присутствие имеет большое значение беспокойства; то, о чем я сожалею и за то, что прошу прощения".

Мне он сухо поклонился с какой-то возвышенной снисходительностью; и, наконец, просмотрев на Марджори, сказал:

"Сеньора, я надеюсь, поверит, что даже испанцу может быть жаль причинить боль; и что есть обязанности, которые джентльмены должны соблюдать, потому что они джентльмены и потому что они уважают возложенное на них доверие больше, чем окружающие люди. Я знаю, что она может оценить зов долга; обращение она может быть не кем иным, как новый патриотом, который восстанавливает на западе наши славные воспоминания о Сарагосской Деве. Я молюсь, чтобы пришло время, когда она поймай это и уверуй!" Затем с поклоном, казавшимся воплощением старомодной грации и учтивости, он склонился почти до земли. Марджори охотно поклонилась. Обучение хорошим манерам сослужило хорошим работникам; даже патриотический поток иногда не может преодолеть ледяную преграду общественного приличия.

Когда испанец вышел из комнаты, что он сделал большими шагами, но с непостижимой Джек надменностью, миссис, бросив взгляд на нас, пошла с ним. Инстинктивно я начал заниматься ее местом; в первую очередь, чтобы добавить ее от неловкой обязанности, кроме того, с чувством, что я не совсем доволен им. Никто не мог быть в антагонизме с Марджори и завоевать или сохранить мою добрую революцию. Когда я двинулся, Марджори подняла руку и прошептала мне остаться. Я так и сделал и стал ждать, пока она объяснит. Она внимательно прислушивалась к удаляющимся шагам; когда мы услышали гулкий звук входной двери, она вздохнула свободно и закрыла мне с облегчением в голосе:

- Я знаю, что вы бы поссорились, если бы только сейчас остались наедине!

Я улыбнулась, потому что только читатель понял, что именно так я себя и почувствовала. Марджори остался стоять у стола. В настоящее время она сказала:

"Я почувствовал, что было бы жестоко говорить такие вещи этому джентльмену. Ой! но он джентльмен; старая идея кажется воплощенной в нем. Такая гордость, такое высокомерие; такое презрение к простолюдинам; такой приверженностью; такая преданность чести! Действительно, я чувствовал это очень жестоким и невеликодушным; но мне больше нечего было делать. Я должен был рассердить его; и я знал, что он не может поссориться со мной. Ничто другое не увело бы нас всех от шифра. Мои слова подтверждаются настоящим шоком. -- Вы хотите сказать, Марджори, -- предположил я, -- что Ты все время играл роль?

- Не знаю, - задумчиво ответила она, - я имел в виду каждое слово, которое говорило, даже когда оно причиняло ему боль большего всего. Я полагаю, что это был американец во мне. И все же у меня все время была цель или мотив, который посещал меня. Я полагаю, это была женщина во мне".

- А каков был мотив или цель? Потому что мне было интересно.

"Я не знаю!" - наивно сказала она. Я почувствовал, что она что-то утаивает от меня; но что это было что-то такое нежное или такое глубокое в ее сердце, что само его сокрытие было застенным комплиментом. Поэтому я счастливо вырос и сказал:

"И это девушка в тебе. Девушка и американка, и европейка, и азиатка, и африканка, и полинезийка. Девушка прямо из Эдемского сада, с ароматом собственного дыхания Бога во рту!"

"Милый!" - сказала она, глядя на меня с любовью. Это все.

В течение дня мы обсуждали утреннего гостя. Миссис Джек говорила очень мало, но время от времени умоляла Марджори быть осторожной; когда ее определяли по исключению, ее единственным ответом было:

"Мне не нравятся мужчины, которые могут выглядеть так. Я не знаю, когда ему жарко или холодно!" Я понял, что Марджори в основном согласна с ней; но не обнаружил такой же заботы. Марджори забеспокоилась бы, если бы представляла опасность для кого-то еще; но она не привыкла Кроме того, она была молода; а противником был мужчина; и надменный и красивый, и интересный.

Во второй половине дня мы завершили подготовку к посещению пещеры с сокровищами. Мы оба столкнулись с проблемой для этого вопроса, так как это связано с секретной клавиатурой был ранее дону Бернардино. Он, не колеблясь, говорил открыто, хотя, конечно, не знал, насколько мы осознали предмет, о серьезном долге, который он взял на себя по наследственным мотивам, или о последствиях последствий, которые могли последовать. Пока мы правим о возможности его расшифровки криптограммы, Марджори вдруг сказала:

- Вы точно поняли, почему я попросил вас немедленно отдать бумагу?

"Я далек от того, - ответил я, - чтобы претендовать на то, чтобы точно понимать мотивы любой очаровательной женщины".

- Даже когда она сама тебе говорит?

"Ах! настоящая тогда тайна только начинается!" - поклонился я. Она улыбнулась, когда ответила:

- Мы с тобой обе любимые загадки. Так что мне лучше сказать вам сразу. Этот человек не знает секрета. Я уверен в этом. Он знает, что есть секрет; и он знает часть, но только часть. Этого нетерпеливого взгляда не было бы в его глазах, если бы он уже знал. Осмелюсь рассказать, что где-то есть дубликат, что из собственного рассказа принадлежит Дону Бернардино. И, конечно же, в секретных записях Симанкаса, Квиринала или Ватикана должен быть какой-то намек на сокровище. Ни короли Испании, ни папы не упустили бы из виду такие сокровища. Действительно, возможно, что у него есть какой-то ключ или ключ к этому. Вы заметили, как он сразу сослался на тайный смысл меморандума в начале сводки сразу? Если бы мы не отказались от нее, он бы навязал тот вопрос и хотел бы взять бумагу; и мы не могли бы выбрать, не предлагать ему узнать что-то известное отказом. Теперь вы понимаете, что я имею в виду? И можешь ли ты еще простить меня за мою невоспитанную вспыльчивость? Это то, о чем я больше всего сожалею, из всего, что ч как было в интервью сегодня. Это также проливает свет на тайну женского разума?

"Это так, дорогая! это!" - сказал я, взяв ее на мгновение в свои объятия. , хоть и сильная и смелая, в конце концов была лишь всего женщиной.

В течение шести часов я достиг обратно в Уиннифолд; создание, которое я хотел, чтобы все было готово для нашего предприятия, и в полном объеме деятельности отливом. Мы договорились, что на этот раз Марджори приедет одна ко мне в дом - в наш дом.

ГЛАВА XXXIV

НАГРАЖДЕНИЕ

Когда Марджори прибыла, я уже был готов к исследованию. Ее ожидало несколько посылок, и когда она вышла из комнаты, куда пошла переодеваться, ее предназначение стало очевидным. Она появилась во фланелевом теннисном платье, достаточно коротко, чтобы было видно, что она надела свои туфли на босу ноги. Она заметила, что я заметила, и сказала, что слегка покраснела:

"Вы видите, что я хожу для этого ролика; ты вернулся таким мокрым в прошлый раз, когда я подумал, что мне тоже лучше к этому подготовиться.

- Совершенно верно, моя дорогая, - сказал я. "Эта хорошенькая голова у тебя на уровне". Мы сразу же пошли в подвал, где я приготовил лампы и свечи и зажег их. Я показал Марджори, как вставить и вставить самостоятельно на случай, если со мной что-нибудь случится. Это сделало серьезность нашего предприятия очевидной. Лицо ее стало немного встревоженным, хотя она не изменила цвета; Я мог видеть, что все ее случаи были обо мне, а не о себе. Мы позаботились взять обильный запас спичек и свечей, а также дополнительную лампу и масленку, несколько факелов и красных и белых огней. Все это было в жестяной коробке, чтобы увеличить, что они удаляются. У меня была готовая еда из хлеба и мяса; а также бутылку воды и фляжку бренди, так как разведка может занимать много времени. Прилив был еще не совсем отлив, с местами извлечения еще нескольких футов воды; но мы решили идти сразу же, так как у нас будет больше времени, если мы начнем с отлива.

Я провел Марджори по проходу вглубь суши, чтобы она могла понять кое-что о линиях системы пещеры. Однако тогда был слишком силен прилив, чтобы показать, где, как я предполагал, мог быть какой-то глубокий проход, возможно, навсегда под водой, в некоторых из других пещер. Потом мы вернулись по своим следам и набрали долгов. Рис взрыв в устье пещеры. Каким образом Марджори была поражена тишиной этого места. Здесь прилив, просачивающийся через бесчисленные щели и щели между большими грудными камнями, не выявил никаких признаков внешних волн. Не было времени, чтобы взлеты и падения волн очевидными; но вода молча поддерживает свой уровень, из-за исключительно того беспрерывного бульканья, которое возникает при нагромождении воды в любом месте, и так постоянно звучит, что не воспринимается как. Нам пришла в голову, что самая дикая буря снаружи не произведет на нас впечатления здесь, в этой глубокой пещере; и вместе с этим, как неожиданное следствие, пришла удручающая мысль о нашей беспомощности, если что-то пойдет не так в прочности этой естественной структуры.

Марджори прыгала по скользким камням, как молодой олень, и когда мы прошли через природную арку в пещеру за ней, ее восторг был очевиден. Она спешила так быстро, что я счел необходимым сказать ей, что она должна идти медленно, чтобы иметь возможность оценить все вокруг, когда она идет. Нужно было смотреть назад, а также вперед, чтобы узнать место, когда идет в другую сторону. Я напомнил ей осторожно обсти, подняв большой клубок толстого шнура, который я нес, в конце которого был привязан к тросу лебедки в подвале. "Помните, дорогая, - сказал я, - что вы должны быть готовы ко всему; в случае необходимости вернуться в одиночку и в темноте". Она немного вздрогнула и приблизилась ко мне; Я почувствовал, что это движение было движением защиты, а не страха.

Когда мы прошли по коридору, где в первый раз я наблюдал, что вода поднимается почти до крыши, нам пришлось обнаружить; немного впереди нас, там, где пещера спускалась до самого дна, вода все еще касалась вершины. Мы обладали душой со всем терпением, какие только могли, и примерно через час мы встретились пройти. Мы, однако, совсем промокли, потому что только наши лица и наши лампы были над водой; за исключением, конечно, жестяной коробки со свечами, спичками и нашей провизией, которую я старался держать сухой.

Восторг Марджори при виде большой красной пещеры был невыразим. Когда я зажег один из красных фонарей, ослепительное сияние заполнило помещение, обнажая каждый закоулок и угол и отбрасывая тени бархатной черноты. Естественный красный цвет гранита подходил к красному свету, эффект был очень насыщенным. Пока свет продолжался, все было похоже на сон о волшебной стране; и Марджори повисла на мне в экстазе восторга. Потом, когда свет угас и последние искры падали в природную тьму, очевидно, что мы и все вокруг нас загрязнили во мраке. Маленькие блики слабого света от наших фонарей казахстанскими ослепленными глазами откровенно подчёркнутых частных черноту.

Марджори предложила на обнаружение большой пещеры прежде всего, чем делать что-либо еще. Я пригласил, потому что было бы лучше, если бы мы были хорошо знакомы с доступными ответвлениями пещеры. Я никогда не был уверен, что мы сможем добраться до пещер с сокровищами. Здесь все вокруг нас было красным; мы были полностью внутри сиенитовой формации. Когда я впервые появился в пещере, я не видел, чтобы она обнаружилась. Только там, где падал обнаружил слабый свет моего велосипедного фонаря, я вообще что-то видел. Конечно, произошло так, что красный свет, который я зажег, ввел меня в заблуждение, поглотив все своим аляповатым сиянием. Так что на этот раз я достал из коробки белый свет и зажег его. Эффект был более ужасным и менее эмоциональным. В разоблачающемся свете края всего выделяются жесткими и холодными и сильно отталкивающими, что Марджори инстинктивно приблизилась ко мне. Однако, пока есть свет, я смог сохранить я сам из одной вещи; вокруг был только красный гранит. Цвет, форма и структура государства об одном и том же; мы прошли расслоение гнейса и приступили к расслоению сиенита. Я начал задаваться непременно и думать, хотя я сразу не сказал об этом Марджори. Единственной путеводной звездой относительно местности в рассказе Дона было описание пещеры "черный камень с одной стороны и красный с другой". Теперь в Брод-Хейвене гнейс и красный сиенит сливаются, и пласты местами имеют место как бы спаянными вместе или расплавленными огнем. Кое-где в обрыве встречаются участки, где трудно сказать, где кончается один класс скалы и начинается другой. Однако в центральной бухте, к северу от моего дома, есть что-то вроде концентрации в утесе, глубоко покрытого глиной и пестрящего травой и полевыми цветами. Через него бежит прогнозируемый ручеек в сырую погоду или измельченные струйки вниз по крутому склону. Это естественное или выраженное деление тканей их формаций; потому что по обе стороны от него есть разные скалы - именно здесь я ожидал найти пещеру с сокровищами. Для меня, конечно, было невозможно, хотя у меня был с собой компас, точно определить изгибы пещеры. Я знал, однако, что общее развитие было вправо; поэтому мы должны были пройти через пещеру с сокровищами и войти в область красного гранита. У меня появилась идея вернуться по своим следам. мой поиск стоял на гнейсовой формации, нам нужно было найти место, где в пещерных изгибах соединялись красные и черные скалы. С этого момента мы могли бы сделать новый и успешный шаг к открытию самого сокровища. Тем временем я был доволен тем, что задержался на несколько минут в большой пещере. Было видно, что Марджори была влюблена в него и в настоящее время пребывала в восторге. И ведь она была моим миром, и ее счастье мое солнышко. В восхитительных отрывках нашего общения я полностью осознал истинность молитвы влюбленного в красивом стихотворении Херрика.

"Дай мне то, что перевязано этой лентой,

Возьми все остальное, пока солнце вращается.

Каждый день, каждый час открывая мне новую красоту характера и характер моей жены. Она сама примирилась с особо отмеченными отношениями; и в уверенности в собственном счастье и в доверии к мужу игривые и милые стороны ее натуры обнаруживают новое развитие. Я не могу не чувствовать временами, что все идет к лучшему; что сама сдержанность в начале нашей супружеской жизни положительно повлияла на нас. Если бы все молодые мужья и жены могли понять достоверное значение старомодного медового месяца, тонкое знание характера, приходящие в моменты бессознательного самораскрытия, сложилось бы большее отклонение ответов на принципиальный философский вопрос девятнадцатого века: - Брак - это неудача? Было очевидно, что Марджори не захочет отказываться от пещеры. Она медлила и медлила; наконец, повинуясь ее приказу, переданному -изъявлению, она ничего не сказала - каким-то образом из технических тонких женских приемов, предметов, хотя я и не обладал техническими методами, но начал изучать подчиняться, я зажег факел. Подняв его вверх и с наслаждением заметив, как свет танцует в прекрасных глазах моей жены, когда она радостно хлопала в ладоши с нескрываемым удовольствием ребенка, я сказал:

"Ее Величество желает смотреть на свое новое королевство. Ее рабыня ждет удовольствия!

"Веди!" она сказала. "Ее Величество удовлетворено пониманием ее королевского супруга и его неукоснительным соблюдением ее желания; и о! Арчи, разве что это не слишком прекрасно для чего бы то ни было! Быстрый переход на местный язык сделал нам оригинал ах; и, взявшись за руки, как двое детей, мы обошли пещеру. В результате в конце его, почти в самом дальнем месте от того места, куда мы вошли, мы наткнулись на место, где под нависшей красной стеной, раскинувшейся над головой, как навес, из ровного пола возвышалась большая скала. Это был какой-то узелок особенно твердости, который при общем выращивании не был стерт приливом воды и перекатыванием камешков, когда-то, несомненно, помогает выровнять пол. Вцарь мерцающего света факела, сила которого меркнет на просторах пещеры, одинокая скала, стоящая так же под каменным полом, чья блестящая поверхность отбрасывала пятнистый отблеск бликов, казалась троном. Эта идея пришла вместе с обоими обоими; даже когда я говорил, я видел, что она готова занять свое место:

"Неужели Величество милостиво не уходит свое место на троне, который сам великий Повелитель, Природа, приготовил для нее?"

Она взяла палку, которую держала, чтобы удержать на пути, и, держа ее как скипетр, сказала, и о, но ее сладкий голос звучал, как далекая музыка, прокрадывающаяся сквозь просторы пещер:

"Ее Величество, теперь, когда она взошла на свой трон и, таким образом, официально возлагает на себя ответственность за владение своим королевством, действительно устанавливает, что ее первым актом власти должно быть надлежащим образом даровано чести рыцарства ее первому и самому дорогому подданному. Поэтому преклоните колени у ног вашей Королевы. Ответь мне своей любовью и верностью. Настоящим вы обещаете и клянетесь повиноваться воле вашей королевы? Будете ли вы любить ее преданно, искренне и чисто? Сохранишь ли ты ее в своем сердце, повинуясь всем ее истинным желаниям и неуклонно держась того же до конца? Ты любишь меня?"

Она остановилась; растущие эмоции души ее слова. Слезы навернулись на ч ее глаза и рот дрожали. Я был сразу весь в огне преданности. Я мог бы тогда, и действительно, когда я думаю об этом, я могу понять, как в древности, в, когда верность страсти, сердце было молодым рыцарем расцветало и расцветало в момент дозволенной дни ему преданности. Я ответил со всей истинной душой и природой:

"Я люблю тебя, о, моя милостивая королева. Настоящим я принимаю все клятвы, которые вы мне дали. Я всегда буду хранить тебя, как и сейчас, в самом сердце своего сердца. Я буду поклоняться и лелеять тебя, пока смерть не разлучит нас. Я буду уважать и подчиняться твоему истинному желанию; как я уже ждал у моря и у алтаря. И куда бы ни пошли мои ноги, повинуясь твоей воле, моей королеве и моей любви, они останутся твердо до конца". Здесь я неожиданнося, потому что боялся сказать больше; Я сам дрожал, и слова застряли у меня в горле. Когда я стал на колени, Марджори наклонилась, положила палочку мне на плечо и сказала:

"Вставай, сэр Арчибальд, мой настоящий рыцарь и верный любовник!" Прежде чем встать, я хотел поцеловать ее руку, но когда я наклонился, ее ноги соблазнительно оказались рядом. Я наклонился ниже, чтобы поцеловать его. Она увидела мое намерение и импульсивно сказала: "О, Арчи, дорогой, только не этот мокрый, грязный ботинок", - оттолкнула его. Я наклонился еще ниже и поцеловал ее босую ногу.

Когда я с обожанием взглянул на ее лицо, оно залилось румянцем и сделало ее бледной; но она не дрогнула. Потом я встал, и она сошла со своей трона в моё объятия. Она положила голову мне на плечо, и на несколько мгновений экстаза наши сердца бились вместе.

ГЛАВА XXXV

СОКРОВИЩЕ ПАПА

- А теперь, - сказала Марджори, наконец оторвавшись от меня, - давайте приступим к делу. Мы должны найти сокровища, знать ли!

Поэтому мы приступили к системному поиску.

Мы изучаем краснеют одну за другой все пещеры, ведущие из основной пещеры. Некоторые из них были узкими и извилистыми; некоторые из них были оценены и низкие, с падающей вниз крышей, пока ничто в форме человека не произошло. Все они, однако, за исключительным случаем, закончились те щелевидные расщелины, идущие-то в точку, которые характеризуют кавернозные образования. Исключение составляет северо-западная сторона пещеры, где тянулся высокий, довольно широкий проход с ровным полом, как будто он тоже был выровнен перекатившейся галькой. Это происходит в результате быстрого развития событий, из-за чего плавно изгибается вправо, сохраняя при этом свои пропорции. Вскоре он вырос так высоко, что стал похож на узкий проход между натянутыми домами. Я зажег белый свет и в испытуемом свете заметил, что далеко у меня над головой каменные стены наклонились друг к другу, пока не соприкоснулись. Это место, как раз над нами, было, по-видимому, самой высокой точки; высота полета быстро падала, пока наконец не было достигнуто около десяти десятков футов. Чуть дальше он неожиданно закончился.

Здесь были обнаружены огромные груды камней с ограниченными краями, в основе которых лежат камни всех размеров, одни круглые, другие зазубренные. Рядом было разбросано и изолировано множество камней, окруженных трением.

Пока я наблюдал, все изменения, законы, пришли ко мне. "Смотрите, - крикнул я Марджори, - это явно был еще один вход в пещеру. Приливы и отливы, приливы и отливы, осмотр в одну сторону и отход в другую сторону; и пол был выровнен в течение бесчисленных лет от катания таких камешков. Состоялось публичное поднятие или стирание водными наносами поддерживаемых стен скалы; и это вход в пещеру обрушился. Уиннифолда; мы стоим почти строго на севере.

здесь было видно нечего, мы вернулись в главную пещеру. Когда мы начали осматриваться в поисках нового места для исследований, Марджори сказала:

- Кажется, здесь вообще нет никаких пещер с сокровищами. Теперь мы тестируем везде". И тут мой разум снова вернулся к описанию Дона: "С одной стороны черный, а с другой - красный".

"Пойдем, - сказал я, - вернемся, пока не найдем место соединения гнейса и гранита". Когда мы вернулись, пол был почти сухим; лишь несколько лужиц воды в кое-где, лежащих во впадинах, обращают внимание на то, что мы реже встречаемся приливов. По пути мы внимательно следили за плавлением скалы; и нашел его там, где проход с опускающейся крышей впал в тот, что вел от заваленного входа в пещеру. Здесь, однако, не было никаких признаков другого прохода, а главный снаружи был таким же, как тот, что под моим собственным частым проникновением сквозь гнейс дом.

Я не могу не чувствовать себя немного разочарованным. В течение многих недель я был занят поиском папского сокровища; и хотя я считаю, что не жадность управляла мной в какой-то степени, я был глубоко огорчен. У меня был какой-то недостойный страх, что это может принизить меня в глазах Марджори. Однако это чувство было лишь незначительным; и когда он ушел, он ушел навсегда. Нарисовав в своей записной книжке грубый контур Уиннифолда, я начертил пунктирными линиями те места, где расположены различные ответы на пещеры, и отметил линию слияния гнейса и гранита, как это видно на скалах и на скалах. берег дальше. Марджори сразу убедилась; Действительно, когда я увидел, что моя догадка измельчает черный по белому, я обнаружил, что это не так. Очевидно, что это должно быть правильно. Пещера с сокровищами должна быть в том пространстве, включающем в себя разрозненный вход со стороны Скареса и тем, что провалился на северной стороне. Логическим выводом было то, что если вход вообще можно было найти, то он оказался недалеко от обломков взрыва "Дона". Итак, мы молча вернулись к этому заболеванию и сразу же начали осматривать обломки в поисках каких-либо признаков появления в скале с северной стороны. Марджори взобралась на вершину кучи, пока я исследовал базу. Направив фонарь на каменную стену, я сделал ее фут за футом, дюйм за дюймом.

Внезапно Марджори вскрикнула. Я поднял голову и посмотрел на нее. Ее лицо, предпочитаемое лучами моей собственной лампы, которую я познакомил с собой, теперь ищущей привычку поворачивал, как и глаза моих, сияло радостью и волнением.

"Смотреть! Смотреть!" воскликнула она. "О, Арчи, здесь верхушка отверстия. Камни заполняют его". Говоря это, она толкнула камень с вершины кучи; под ее рукой он шевельнулся и исчез с глухим грохотом. К этому времени я вскарабкался по скользкой куче и оказался рядом с ней. Исчезновение керамического расширителя отверстия, и было закрыто что-то вроде квадратного фута.

Вот мы и стали работать над кучей камней, только тянули и бросали их в пещеру, где были, чтобы не загорать то место, куда целились. Верхний слой камней был легко передвижен, так как они были замечены малы и не были сцеплены друг с другом, но под ними мы столкнулись с гораздо более интересной задачей. Здесь камни были большей и требующей более неправильной формы, а их вершины и края смыкались. Однако мы не возражали, а продолжали трудиться. Марджори среди всего ее волнения, когда она вынимала из кармана ап. воздух обнаруживают перчаток и наденьте их.

Минут через пятнадцать-двадцать мы раскрыли дыру, достаточно большую, чтобы пройти через нее с комфортом. Я заметил, что масло в моей лампе заканчивается; так что я снова наполнил его и Марджори тоже. Затем держите осторожно свою реальную лампу, пока Марджори поворачивает свою в том же направлении, что и я, я пересек вершину миниатюрной морены и несколько раз через секунду оказались на другой пещере. Марджори бросила мне моток веревки и, спустившись вниз, сразу присоединилась ко мне. Мы были осторожны, потому что сводные пещеры были очень низкими, и нам приходилось не в одном месте сильно наклоняться; Даже тогда мы шли в паре футов воды, так как пол прогнулся так же, как и крыша. Однако, когда мы прошли Грецию, крыша поднялась, когда пещера резко повернулась влево, огибая угол очень сломанной и зазубренной скалы, в которой я мог обнаружить признаки слияния двух органов их образования. Наши сердца сильно бились, и мы инстинктивно взялись за руки; теперь мы были уверены, что наконец-то в сокровищнице.

Когда мы поднимались по пещере, бегущей здесь, как я мог судить по компасу, прямо в море и из него, мы могли заметить, время от времени поворачивая фонари в ту или иную сторону, что слева от нас было все черное. рок, а спереди был весь красный. Пещера не была длинной; нечего встречаться с теми, что у нас остались. Это было не очень много секунд, хотя идти пришлось медленно, так как мы не знали наверняка, каков уровень пола, прежде чем пещера начала расширяться.

Однако когда она расширилась и стала более высокой, пол поднялся всего на три фута, и мы поднялись по крутому склону, хотя и не очень большой. Он снова немного опустился, образовав лужу, растекшуюся перед нами настолько далеко, насколько мы смогли увидеть при тусклом свете наших велосипедных фонарей. Марджори приказал мне тревожно тревожно быть тревожным. Я заметил, что он измерялся очень медленно; поэтому она присоединилась ко мне, и мы пошли дальше вместе. По моему совету, Марджори держалась в нескольких футах сзади, чтобы, если я споткнусь или наткнусь на глубокую яму и потеряю свой свет, ее свет все еще был в безопасности. Я был так сосредоточен на своих ногах, потому что боялся, что Марджори, следующий так близко, может попасть в беду, что почти не смотрел вперед, но осторожно продолжал свой путь. Марджори, которая на ходу светила фонариком, вдруг крикнула:

"Смотреть! Смотри! Вон там квадратную фигуру Сан-Кристобаля с золотым Христом на плече.

Я обратил свой фонарь на угловую пещеру, к которой мы теперь были близки. Две лампы давали нам достаточно света, чтобы хорошо видеть.

Там, под выступом скалы, поднималась из воды фигура, созданная Бенвенуто в том виде, в каком ее оставил Бернардино три века назад.

Когда я двинулся вперед, я споткнулся; задерживается, лампа вырывается из моей руки и с шипением падения в темную воду. Когда он упал, я увидел вспышку света белые кости скелета под Сан-Кристобалем. Инстинктивно я позвал Марджори:

"Стой спокойно и береги свой светильник; Я уронил свой!"

"Хорошо!" вернулся ответ ее холодно; она вполне себе владелица. Она повернула лампу вниз, чтобы мы могли видеть воду, и я заметил, что наткнулся на железный ящик, рядом с предметами на глубине около двух следов учета моей лампы. Я поднял его первым, стряхнул с него воды и упал на каменный выступ. "Подождите минутку, - сказал я, - я сбегаю и возьму факел". Потому что я оставил жестяную коробку на куче мусора, когда мы пробрались через дыру. Я сразу же отпрянул, когда она мне вдогонку, и в той пещере сказал за мной послышался голос "монотонный и глухой, как у видений":

"Возьми мою лампу с собой, дорогая. Как найти путь к темноте?

- Но я не могу оставить тебя здесь одного; тоже все в темноте".

- О, я в порядке, - весело ответила она, - я ничуть не возражаю! Кроме того, это будет новое ощущение - обнаружение здесь наедине - с Ольгаревым и кладом. Ты ненадолго, правда, дорогая? Я обнаружил, что ее вопрос почти охватил ее смелым высказыванием; но я знал, что за последствия скрывается ее гордость, которую я не должен оскорблять; поэтому я взял лампу, которую она протягивала мне, и поспешил дальше. Через несколько минут я нашел коробку и ее обратно; но я мог видеть, что даже эти минуты были обследованием для Марджори, которая была мертво-бледной. Когда я подошла ближе, она прижалась ко мне; через секунду-другую она, отходя и робко сказала, глядя на меня, как бы извиняясь или, вернее, объясняя свое смущение:

"В тот момент, когда ты ушел, и я остался один в темноте с сокровищами, все странные пророчества Гормалы ко мне вернулись. Сама тьма создавала световые пятна, и я видел многократно плывущие саваны. Но теперь все в порядке, что ты здесь. Зажгите факел, и мы посмотрим на папские сокровища". Я вынул из коробки факел и зажег его; она уложила так, что в мировом масштабе он проявился далеко за выступающими скалами и обнаружил все вокруг преследуемого, хотя и прерывистым светом. Мы нашли воду около трех футов глубины в случае женщины; в сиянии факела и из-за своей кристальной чистоты он даже не выглядел так. Мы нагнулись, чтобы осмотреть коробку, которая была лишь одной из нескольких, лежащих перед большими кучей чего-то, темного от ржавчины и старости, которая заполнила целый угол пещеры.

Засов проелся ржавчиной, как и образовался после трех столетий в воде, и только восстановилась форма. Это произошло, вероятно, из-за тишина воды, потому что даже толчок от удара ботинком по ящику разбил его. Когда я потянул его, он рассыпался на кусочки в нескольких пальцах. Точно так же железо самого ящика проржавело насквозь; и когда я предложил приподнять отожженную коррозию крышку к бокам ящика, она сломалась у меня в руках. Я был в состоянии оторвать его, как спички. Содержимое не подверглось ранению, но почернело от моря. Все это были деньги, но серебро или золото, мы не могли сказать, и не стали смотреть. Затем мы таким же образом открыли коробку за коробкой, и во всех, кроме одной, находили монеты. Это заняло значительное время; но мы в своем волнении не заметили его полета. Куча в обнаружении исчезает из наличия слитков, и чтобы поднять любой из них, требуется слишком явное усиление силы. В одном ящике, без остатков монет, находятся меньшие ящики или шкатулки, непрошедшие и изготовленные, как мы предположили, из какого-то лучшего металла, серебра или золота. Все они были заперты; Я поднял один из них и положил его на выступающие скалы, пока искал ключ. Нагнувшись в воде, было трудно найти какую-либо выборку, поэтому я взял свой нож и рассмотрел его острием открыть шкатулку. Замок, должно быть, был из железа и проржавел; он упал под натиском, обнажив сверкающую груду камней, которые, даже всю облачность соляных отложений веков, вспыхивали множеством красных огнеми.

"Рубины!" - воскликнула Марджори, которая стояла рядом со мной и хлопала в ладоши. "Ой! как мило. Милый!" - добавила она, целуя меня, потому что ее выражение восторга должно было найти выход в чем-то.

"Следующий!" - сказал я, наклоняясь к железному сундуку, чтобы вытащить еще одну шкатулку.

я отшатнулся с содроганием; Марджори, с тревогой глядя мне в лицо, угадала причину и вскрикнула в искренней тревоге:

"Прилив! Прилив поднимается; и запирает нас!

ГЛАВА XXXVI

ПРИЛИВ

я думаю там должно быть какое-то особое обеспечение природы, которое во время реальной опасности удерживает умы людей от болезней. Я могу честно сказать, что ни одна мысль об опасности для себя не пришла мне в голову; хотя я был потрясен и потрясен страхом за Марджори. Мое умственное возбуждение, однако, приняло практическую форму, и мысль за мыслью мелькали в моем мозгу о том, как я могу лучше всего служить своей жене. Иногда возникает ситуация с ее плачевными ощущениями; а затем, в быстрой последовательности, опасности, которые можно было бы ожидать. Нопрежде Я должен увидеть, как мы на самом деле произошли. Не удалось полностью заблокировать эту пещеру. Это я мог бы скоро решить; Взяв лампу Марджори, стоявшую на выступающей скале, я побежал по пещере, крича на ходу:

- Постой здесь минутку, дорогая, я хочу посмотреть, как далеко прилив. Из-за двойной извилистости пещеры мне было трудно судить с первого взгляда; Только когда я подошел к участку прямого прохода, ведущего от моря, я смог судить. С того времени, как я отправился из сокровищницы пещеры, вода становилась все глубже и глубже по мере моего продвижения, но трудность не заключалась в этом; Я знал, что пока есть прогресс, я доплыл до него и могу взять с собой Марджори. Но когда я спустился по прямой, мои надежды полностью рухнули. По мере того, как пол опускался к морю, крыша опускалась в значительно большей степени. Я знал, что было одно место, где при отливе мы едва продвигались вперед, даже когда мы низко наклонялись; но я не был готов к тому, что я видел. Вода уже поднялась так высоко, что это место, откуда я стоял на поясе в воде, было стерто с лица земли; каменная крыша попала в неподвижную ровную воду. На мгновение я подумал, что не лучше ли было бы нырнуть через него. У меня была веревка, чтобы вести меня, и я знал, что ко входу снова поднимается свод пещеры. . Но потом была Марджори. Она не была, как я, опытным ныряльщиком. Возможно, воздух через забитый водой кусок туннеля за направляющим шнуром. Но если шнур оборв или что-нибудь пойдет не так... Мысль была слишком ужасна! Я поспешил обратно к Марджори, чтобы посмотреть, насколько далеко может быть экспортно привлекательным экспортом, какой бы опасной она ни была, вместо того, чтобы утонуть в близлежащих водах пещеры или задохнуться, если оставшееся пространство было слишком маленьким, чтобы мы могли дышать до падения. Прилив.

Я нашел Марджори стоящей на уступе скалы, на которой она взбиралась со статуей Сан-Кристобаля. Она держала факел и внимательно осматривала стены и крышу пещер. Когда она услышала всплеск моего движения по воде, она обернулась; Я мог видеть, что, хотя ее лицо было бледным, она была очень спокойной и выдержанной. Она сказала тихо:

"Я искал точку прилива, но почти не видел ее признаков. Я полагаю, что в этой темной пещере, где нет ни водорослей, ни зоофитов, ничего нет. Если, конечно, вся пещера не находится под линией воды; в этом случае мы должны быть готовы к женщине". Говоря это, она поднимала факел до тех пор, пока его свет не осветил, насколько это было возможно, крайний угол пещеры, где он упирался в точку. Я вскарабкался рядом с ней и, пользуясь своим большим ростом, взял факел и, держа его на расстоянии вытянутой руки, просунул руку в сужающийся угол. У меня была какая-то тайная надежда, что может быть какая-то длинная трещина или трещина, которая, хотя это может быть невозможно для наших тел, все же может дать нам воздух. Любая такая полусформировавшаяся надежда внезапно развеялась; угол пещеры находится в твердой скале, и за ней не было ни трещин, ни даже трещин.

На каком уровне поднялся прилив, я рассмотрел вернуться на дно. возможность использовать его, измеряя от малой воды, насколько возможно сохранить мою память о приливах. Судя по глубине воды, каким образом я прошел, уровень пола здесь должен был опускаться примерно на три фута. Полы пещеры были почти на уровне отлива, за исключительным местом, где он опускался под нависающую крышу, или где был восходящий уровень до входа, в котором находились сундуки с сокровищами. Так как здесь, на границе Северного моря, без эстуария, чтобы увеличить прилив, нормальный подъем прилива составляет от одиннадцати до двенадцати футов, мы должны были принять еще восемь или несколько процентов футов для подъема прилива. Уступ приходится примерно в футе над поверхностью воды. Если мои расчеты верны, там было пространство над головой и передышка, потому что, когда я стоял на уступе, моя макушка еще была примерно в двух футах от самой высокой точки крыши над нами. Однако я не могу быть уверен в своих расчетах в пределах пар футов. Поэтому, если бы мы смогли удержать свое место на скальной полке и выдержать холод, мы бы все же победили. Холод был серьезной проблемой. В Крудене, где на берегу обрушивается весь поток ледяного течения Северного моря, вода очень холодная даже в самое жаркое летнее время. Мы уже столкнулись с мокрой атмосферой даже в этой безмолвной пещере, где жары, видимость, была намного больше, чем снаружи. Когда мы смотрели на драгоценности, я сам чувствовал холод и мог чувствовать, как Марджори то и дело вздрагивает. В самом деле, я уже собирался предложить, когда появится прилив.

Однако сожалеть было бесполезно. Мы были заперты в пещере; и наш шанс оказался единственным в том, чтобы как-то продержаться, пока прилив снова не упадет. Практичная сторона разума Марджори полностью проснулась. Это она тихонько наполнила две лампы и, сперва сильно брызнув фитилем, снова зажгла ту, которую я уронил в воду. Когда обе лампы w Прежде чем все было готово, она потушила его факел и положила в жестяную коробку, которую протянула мне, сказал:

"Нам может произойти весь воздух, который мы получили для нашего дыхания, и факелы сожгут его. У нас должно было быть две лампы, чтобы одна не перегорела. Задвиньте коробку до упора в угол пещеры; там будет безопасность - в происходящем случае, так же безопасность, как и нам, потому что это будет надписано головами.

Пока она говорила, мне пришла в голову новая идея. Я мог бы поднять уровень уступы, сместив на нем слитки! Я не терял времени, а прыгнул вниз, сразу же стал поднимать их по одному на уступ. Это была тяжелая работа, и никто, кроме очень сильного человека, не мог бы поднять их с земли, не говоря уже о том, чтобы положить их на уступ над тем местом, где он стоял. Кроме того, чтобы добраться до них, мне предполагалось ожидать в воде, и за те годы, что они пролежали рядом, какие-то залежи соли или какие-то морские извести склеили их вместе. Однако после отделения это затруднение уменьшилось. Марджори помогла мне установить стержни на место; когда они были когда-то крепления, их вес был большим размером на месте.

Странно, как мало в эти минуты значило сокровище. Небольшая кучка была покрыта рубинами на выступающих скалах незамеченной, и когда в процессе укладки слитков некоторые из них были брошены в воду, ни Марджори, ни я не удосужились даже смахнуть их кистью руками в воду. более безопасное место. Один из металлических гробов упал в воду без всякой мысли.

Когда все слитки были на месте и встряхнуты в устойчивое положение, мы вместе взобрались на уступ и начали проверку безопасности нашей платформы; было бы слишком поздно обнаружить какие-либо дефекты конструкции, когда прилив должен был быть поднят. Мы сделали плацдарм почти на две фута выше поверхности уступа, и это привело к тому, что в конце концов появился дополнительный шанс шанса. Что произойдет, даже если мы не должны если бы нам пришлось так сильно задирать голову, что это дало бы нам восприимчивость к периоду относительной сухости. Мы уже начали ощущать холодную приливу. В этих пещерах воздух нормальный, и мы не обнаружили озноба, хотя или более менее промокли насквозь; но я боялся, как бы это не ошеломило любого из нас настолько, что мы не воспользовались бы широким шансом. Когда мы вместе стояли на куче золота и серебра, наши головы были так близко к крыше, что я чувствовал себя в безопасности, потому что мог утонуть или задохнуться, если прилив не поднимется выше, чем я рассчитывал. Если бы мы только могли продержаться до тех пор, пока достаточно не утихнет, мы могли бы вернуться.

И тогда мы начали долгое, тоскливое ожидание прилива. Время казалось устойчивым, потому что наши опасения и тревоги умножали реальную опасность, какой бы она ни была. Мы стояли на полу пещеры, пока вода не ходила к нам до пояса, и все это время старались двигаться, двигаться вверх-вниз, перебрасывать руки и ноги, чтобы поддерживать кровообращение. Затем мы взобрались и сели на сборку из слитков, пока вода снова не поднялась вокруг наших колен. Затем мы встали на уступ и сделали какие-то упражнения, пока вода не поднялась выше наших ступней и коленей. Это была предельная проверка - ощущение, как ледяная, неподвижная вода подкрадывается все выше и выше. Нигде не было ни звука, ни капельки, ни журчания воды; только тишина столь же смертоносна, как сама смерть. Потом настало время, когда нам пришлось собраться на грудные слитки, которые мы накопили. Мы говорили близко, потому что там была только точка опоры; Я мог поддерживать Марджори, чтобы облегчить вес на месте. Наши сердца бьются вместе. Мы обнаружили это и знали об этом; это было лишь выражением наших мыслей, когда Марджори сказала:

"Слава Богу!

По очереди хорошо держим лампу над водой, и пока мы смотрели в мучительном ожидании, мы увидели, как темный поток поднимается к такой крыше пещеры и подкрадывается к нам с такой медленной, неумолимой тревогой, что я, со своей стороны, почувствовал, что должен закричать. Я красавица, как Марджори задрожала; тот небольшой истерики, из которой состоит всякая женщина, начал собрание себя. Действительно, было что-то гипнотическое в этой тихой линии смерти медленно, подкрадывающейся к нам. В это время воздух тоже стал менее последним. Наше дыхание и выдох портили наше дыхательное пространство. Я прошептал Марджори:

"Мы должны погасить свет!" Она вздрогнула, но сказала как можно храбрее:

"Хорошо! Я полагаю, что это необходимо. Но, милый, держи меня крепче и не отпускай от себя, не то я умру!

Я уронил фонарь в воде; его шипение на мгновение заглушило мой собственный горестный шепот и сдавленный стон Марджори.

И теперь, во тьме, ужас прибывающего потока становился все сильнее и сильнее. Холодная вода ползла все выше и выше; пока, наконец, только подняв голову, Марджори думала дышать. Я прислонился спиной к скале и, согнув ноги в стороны, поднял ее так, чтобы она уперлась ногами мне в колени. Холодная вода поднималась все выше и, пока не достигла моего подбородка, и я испугался, что наступили последние мгновения.

У Марджори был еще один шанс, и хотя мне было больно говорить это, потому что я, что это разорвет самые струны ее сердца, я должен был попробовать:

"Марджори, жена моя, конец близок! Боюсь, мы оба не выживем. Максимум через несколько минут вода перекроет мне рот. Когда это время придет, я утону над грудной добычей, на которой мы отдыхаем. тогда ты должен встать на меня; это поднимет вас достаточно, чтобы вы могли продержаться дольше". Ужасный г Роан оторвался от нее.

"Боже мой!" но каждый нерв в ее теле, естественно, дрожал. Затем, не говоря ни слова, она, кажется, обмякла и выскользнула из моих рук. она застонала:

"Отпусти меня, отпусти меня! Любой из нас может отдыхать на теле другом. Я никогда не покину это место, если ты умрешь.

"Дорогая, - сказал я, - делай, что я хочу, и я почувствую, что смерть даже будет счастливой вещью, поскольку она может тебе помочь".

Она ничего не сказала, но прильнула ко мне, и наши губы встретились. Я знал, что она имела в виду; если мы должны умереть, мы должны умереть вместе в поцелуе.

В этом любовном поцелуе наши души, кажется, встретились. Мы обнаружили, что Врата Неведомого Мира его открываются для нас, и все славные тайны вот-вот раскроются. В бесстрастной тишине этого прилива, где ни одна волна или рябь не нарушали ужасного, безмолвного, спокойного, не было случайного падения или подъема, который мог бы добавить дополнительное восстановление или внезапную надежду. К этому времени мы настолько привыкли к его смертоносному совершенству, что приняли условия. Это произошло неизбежно; и я думаю, что в те моменты и Марджори, и я осознаю последние достижения человечества. Когда кто-то принял неизбежное, простой акт смерти легко осуществился.

Но у всего есть контра в великих книгах Книги Жизни и Смерти, и только реальный баланс имеет значение для приобретения или потребления. Сама покорность, благодаря которой мысль о смерти легко переносится, есть не что иное, как баланс сил, которой нельзя пренебрегать. В надежде борьбы и отчаяния Крылатый подчиняется, и все. Его крылья бессмертны; вне огня, или воды, или моровой язвы, или голода, или красной ми Во время ожидания они всегда восстают снова, когда их оживляет хоть какой-нибудь свет.

Даже когда губы Марджори прижались к моей нежности поцелуе любви и смерти, крылья Хоуп развевались вокруг ее головы. На мгновение или два она помолчала, как бы прислушиваясь или ожидая, а затем с радостным криком, который в этом тесном звуке, гладко, звучал ликующим, сказала:

"Вы спасены! Вы спасены! Вода падает; оно опустилось ниже твоих губ". Даже в этот ужасный момент жизни и смерти у меня не возникло не тронуть то, как она радовалась возможности нашей общей безопасности. Ее единственная была мысль обо мне.

Но ее слова были правдой. Прилив достиг своего; воды падали. Минуту за минуту ждали, ждали, затаив дыхание; цепляясь друг за друга в экстазе надежды и любви. Холод, который держал нас так долго, притуплял все чувства и, допускал, имел невозможным любое усиление, полагал, утратил свою силу. В новом оживлении надежды наших сердец, видимо, забились теплее, пока кровь не закипела в наших венах. Ой! но время было долгим, там, в темноте, с молчаливыми водами, отступающими дюйм за дюймом с непостижимой медлительностью. Напряжение ожидания через французское время стало почти невыносимым; Я обнаружил, что должен поговорить с Марджори, заставить ее говорить и продолжать говорить, иначе мы оба сломаемся, даже в самый последний момент. Во время нашего ожидания смерти мы держались за решимость, слепо полные решимости бороться до последней; хотя мы смирились с неизбежным. Но теперь к известным опасениям добавилось нетерпение. Мы не знали меру собственной терпения; и Ужас, естественно, парил над нами, хлопая крыльями.

Воистину, мгновения грядущей Жизни длиннее часов грядущей Смерти.

ГЛАВА XXXXVII

КРУГЛОСУТОЧНО

Когда вода упала так низко, что мы могли сидеть на выступлении , мы отдохнули несколько минут, чтобы снизить длительное и длительное напряжение напряжения, стесненных и продрогших, как мы. Но цветущие мыльные пузыри холодной воды и снова стояли, пока скалистый выступ не освободился. Потом мы наслаждались отдыхом, если можно было применить слово "наслаждение" к усталости, стучащему зубами, проявляющемуся состоянию. Я усадил Марджори ко мне на колени, чтобы мы могли вместе согреться и спасти ее от одуряющего холодом скалы. Мы выжали нашу одежду, а также ж мы выбрали, и с более храбрым сердцем взялись за второе заклятие нашего темного плена. Что ж, мы знали, что прилив поднялся жестяного ящика в глубине пещеры, и молча выше отдалили момент уверенного знания. Вскоре, когда озноб несколько раз прошел, она уменьшила дрожь, она встала и подавила слезть ящик. Она не могла до него дотянуться, поэтому я встал и его снял. Затем мы снова заняли свои места на выступлении и, неся ящик рядом с собой, начали собираться.

Это было печально беспомощное выступление. В темноте все кажется странным, как по размеру, так и по форме. Наши мокрые руки сами по себе не могли различить, было ли что-нибудь мокрым или сухим. Только когда мы обнаружили, что ящик был полон воды, мы поняли, что в этом квартале нет никакой надежды на свет, и что мы должны как можно терпеливее переносить темноту. Я думаю, что Марджори немного плакала. Она прикрыла это для меня каким-то женственным способом. Но есть глаза в душе, которые приятны даже для киммерийского мрака; и я знал, что она плачет, хотя мои чувства не отличались никакими свойствами. Когда я коснулся ее лица, мои мокрые руки и мое мокрое лицо ничего не могли сказать мне. Тем не менее, мы были счастливы в пути. Страх смерти прошел, и мы ждали только света и тепла. Мы знали, что каждую минуту с каждым вздохом прилив падает; и мы тоже знали, что можем веревка шла через пещеру. Мы рады теперь, что не было лабиринта ответов пещеры; и мы были рады, что наш ключ, шнур, который мы взяли с собой, остался. Мы могли бы легко поднять его, когда должны были начать двигаться, потому что не должно было быть никакого движения воды, чтобы сдвинуть и у его личности.

Когда мы подумали, что произошло достаточно времени, даже при медленном темпе, с содержанием он полз, мы поцеловались и предприняли первое избрание спастись.

Мы легко нашли шнур и, держась за него, медленно пробирались вдоль неровной стены. Я подумал, что Марджори скрывал меня за спиной, немного правее, потому что я чувствовал себя только левой рукой. Я боялся, как бы она не поранилась о зазубренные скалы, которые торчали тут и там. Хорошо, что я так и сделал, потому что в первой дюжине ярдов я получил несколько сильных ударов, которые могли навсегда оставить шрамы на ее нежной коже. Однако этот опыт предполагал, что я позаботился о том, чтобы ощупать все вокруг, чем прежде сделать шаг вперед. Я убедился в опыте, что именно верёвка ввела меня в заблуждение, натянув её там, где был изгиб или угол, и, таким образом, приблизив меня к скале, а не посередине прохода, где мы обнаружили падение или её падение на ходу. .

Когда мы миновали первые два поворота, наступило тревожное время; Именно здесь обрушилась крыша, и мы не знали, достаточно ли низко упал прилив, пропустить нас. Однако мы двинулись дальше, углубляясь в воду, Марджори все еще держалась рядом со мной, хотя я хотел идти один и несколько раз. Мы обнаружили, что скала опустилась ниже уровня воды, когда мы вошли в туннель. Итак, мы вернулись и ждали довольно долго - это очень-очень долгим. Несмотря на то, что вода все еще была высоко, между скалой и водой было несколько дюймов пространства.

С радостью мы медленно продвигались вперед; наши сердца радостно бьются, когда мы Поднимите голову из положения сутулости и свободно поднимите ее в воздух. Нам удалось добраться до грудных камней; затем держали веревку как ключ к узкому проходу, мы карабкались, как могли. Я помог Марджори, чем мог, но в этом вопросе она была не хуже меня; нет, лучше, потому что все ее женские инстинкты пришли на помощь, именно она первая пролезла в узкую дыру. Затем очень осторожно мы спустились с другой стороны и, все еще держались за поводок, наконец добрались до талей, по предметам мы спустились в пещеру. Когда мы добрались до него, это было для нас довольно неожиданно, потому что мы ожидали увидеть желанный свет через отверстие, прежде чем оно попало под него.

Я обнаружил, что что-то случилось не так, упал камень или какой-то общий обвал. Потом мне показалось, что нас выследили и что кто-то пытается закопать нас в пещере. Удивительно, какие странные мысли приходят в голову в продолжительность периода абсолютной тьмы; неудивительно, что даже низкосортные, жестокие, лишенные воображения преступники срываются в черную дыру! Марджори ничего не сказала; но когда она говорила, по ее словам было видно, что и у нее были самые такие же мысли. В ее голосе было безошибочное облегчение, которое, должно быть, растворилось за какой-то смущающей мыслью:

"Конечно нет! Только и свечи перегорели. Мы забыли лампы прошедшее долгое время; а свет нет!" Теперь это было достаточно очевидно.

Мне было немного трудно работать со сном в темноте с нимемыми руками. Надежда, однако, является первостепенной устойчивостью, и очень на Марджори качался через отверстие в скале. Я крикнул ей, чтобы она зажгла свет, как только она сможет; но она отказалась что-либо делать, пока я не оказалась рядом с ней. Когда я обмотал себя веревкой, мы оба потянули; и через несколько секунд я тоже оказался в дыре и в подвале. Я нашел спички достаточно легко и о! великолепное зрелище света даже в этой трепещущей форме. Мы не медлили секунды, а подошли к двери, которую я отпер, вышел и побежал вверх по ступенькам. Фонарь на крыше, охвативший лестницу, весь горел солнечным светом, и мы почувствовали себя залитыми светом. Секунду или две мы не могли этого осознать и моргали под слишком ярким светом.

А потом с непостижимой быстротой мы возвращаемся к безмятежности и уверенности, которые приходят с светом. Менее чем через секунду мы снова произошли в реалиях жизни; и вся долгая ночь тьмы и страха осталась позади, как сон.

Я поспешил с Марджори в комнату, где она оделась и где хранился склад ее одежды; а потом я возвращаюсь костер. Место для камина в столовой было сделано по старинке, широко и глубоко, а сзади имелась красивая старая стальная подставка с кронштейнами, на которую можно было повесить кастрюли и чайники. Я подумал, что это будет лучшее место для костра, так как он был самым большим в доме. Так что я взял из дровяного склада на кухне охап сухокуго дрока и еще одну нарезанную сосновую древесину, которую я бросил поверх нее. Достаточно было одной спички, и через мгновение в дымоходе вспыхнул огонь. Я наполнил большой медный котел водой и бросил его в огонь, затем, оказавшись в облаке пара от мокрой одежды, побежал в свою комнату. После тщательного втирания, которое получило мою кожу сиять, и восхитительного умывания, я нанесла себя в сухую одежду. Когда я вернулся в столовую, то заметил, что Марджори занят приготовлением еды - ужина, завтрака, обеда, мы не знали, как это произошло. Одно радостное мгновение в объятиях другого друга, а потом, стоя на коленях вместе, мы благодарили Бога за великую милость, которую он оказал нам. Потом мы возобновили приготовление еды, потому что были голодны. Чайник запел, и вскоре мы выпили горячего вкусного чая, от которого нас пронзил свет. Приготовленной еды было предостаточно, и мы не стали ждать, чтобы ее разогреть: такая роскошь, как горячая пища, войдет в нашу жизнь позже. Только удовлетворив свой аппетит, мы подумали посмотреть на время. Мои специальные часы были назначены, когда я впервые решил войти в великую пещеру и был по пояс в воде, но Марджори оставил в своей комнате, когда переодевалась для экспедиции. Был уже час дня, и, поскольку солнце стояло высоко в небе, было... PM С учетом времени одеваться и есть, мы, должно быть, пробыли в пещерах в общей сложности около двенадцати часов. Я просмотрел свои книги и нашел Альманах Уиттекера, из которого я сделал вывод, что, поскольку прилив был полным в половине седьмого часа, мы должны, поскольку нормальный подъем прилива составлял от одиннадцати до двенадцати футов, были погружены в воду около четырех часов. Одна мысль об этом рождении нас содрогнулась; с восприимчивым воспоминанием о нашей опасности и страданиях мы сблизились.

Потом на нас вдруг навалилась тяжелая сонливость. Марджори не оставила бы меня, да я и не желал этого. Я обнаружил, что мы не сможем спокойно спать, если разлучимся. Поэтому я набрал охапку ковриков и подушек и устроил два гнезда рядом с огнем, которые соорудил из твердых бревен. Я завернул ее в большую теплую плед, а мы опустились на наши кушетки, держась за руки и прикрепив ее мне на голову на плечо.

Когда я проснулся, было почти кромешной тьмой; только для легкого свечения который исходил от массы красных углей в очаге, темнота была бы такой же полной, как и в пещере. Это правда, что жалюзи были опущены, а шторы задернуты; но даже в этом случае, когда снаружи был свет, некоторые его пробки даже, если только отражались, проникали внутрь. Марджори все еще спала, когда я тихонько подкрался к окну и выглянул наружу.

Все было темно. Луна была скрыта за грядой облаков, только края, охваченные ее окрашенными светом, указывали место на небе. Я обнаружил на часах Марджори, которые лежали на столе, захватив их до того, как на нее навалилась сонливость. Было уже несколько минут второго.

Мы спали круглые сутки.

Я начал разводить огонь как можно тише, потому что не хотел будить Марджори. Я обнаружил, что сон и полноценный сон были для него самым лучшим средством после напряжения и испытаний, которые она подверглась. Я приготовил чистые тарелки, ножи и вилки и снова поставил чайник. Пока я двигался, она проснулась. На мгновение или два она огляделась в ошеломленном непонимании; и вдруг все воспоминание о ночи нахлынуло на нее. Одним прыжком, с ловкостью молодой пантеры, она вскочила на ноги, и в одно мгновение ее руки обвились вокруг меня, наполовину защищая и полностью любя.

У нас была еще одна сытная еда. Это был пикник в превосходстве, и я сомневаюсь, что во всем мире есть два более счастливых существа. Вскоре мы заговорили о пещере и о сокровищах, и я с радостью наблюдал, что все испытания и опасения не охраняются следом в мужестве Марджори. Это она сама предложила нам вернуться в пещеру и вытащить то, что она называла милыми коробочками. Мы надеваем еще раз в нашу пещеру одежду, снова высохшую, но плачевно севшую, и, смеясь над гротескным видом друг друга, мы снова спустились в подвал. Заменив лампы и приготовив все необходимое для нашего возвращения, мы взяли лампы, факелы и спички и отправились на поиски. Я думаю, что мы оба обнаружили легкий трепет - мы молчали, - когда мы пробирались через дыру над морем и шли вверх по пещере с сокровищами. Признаюсь, мое полученное сердце упало во мне, когда мы увидели уступку с Сан-Кристобалем и юность Христом, законным, охраняющим его; и я пользовалась уважением, которое не было замечено, к горе-вору Ольгаре раньше. Марджори, я думаю, что это произошло, потому что она держалась очень близко ко мне и время от времени держала меня; но она ничего не сказала. Мы зажгли факел и возобновили поиск. Пока я наклонялся над шкатулкой и вынимал другие шкатулки с драгоценными камнями, Марджори держала свет одной рукой, пока она собирала горсть рубинов из первой шкатулки и клала их в карман моей куртки. Ее женская забота проявлялась в поисках шкатулки и рубинов, упавших в воду, чтобы ничего не потерять. Маленьких шкатулок было немного - поразительно, сколько в маленьком пространстве может располагаться столько драгоценных камней. Они легко поместились в сумку, которую я специально для этого привез. Затем мы отправились обратно в дом.

Поднявшись, мы потушили свет и заперли подвал. Мы снова переоделись, Марджори надела ливрею; сейчас было почти четыре часа утра, и пора была возвращаться к Крому.

ГЛАВА XXXVIII

ОБЯЗАННОСТЬ ЖЕНЫ

Как раз когда мы собирались начать, Марджори сказала мне полушутя, но совершенно серьезно:

"Интересно, что стало с Гормалой за это время. Если бы она знала о последних двух ночах, то просто впала бы в отчаяние; и неизвестно, что она может пророчествовать !"

Как ни странно, я сам думал о ведьме. Я полагаю, что воспоминание о находке клада и о параллели напоминает нам о смерти стран. При мысли о ней снова пришло то странное чувство, что прежде всего я проповедовал, чувство, как будто она здесь. движение Попросил Марджори потушить свет, я подкрался к окну. Тяжелые портьеры, когда я их увидел, закрыли мерцание огня. Марджори подошла и присоединилась ко мне, и мы вместе выглянули. Были дрейфующие облака и, таким образом, моменты света и тени. В одном из первых я увидел темную массу на краю высокой травы, которая венчает скалу прямо над входом в мыс Витсеннан. Если это была женщина, то, вероятно, Гормала; и если это была Гормала, то она, вероятно, наблюдала за мной, потому что, конечно, она не могла знать, что Марджори была со мной. Я решил выиграть, реклама ли я; так что я сказал Марджори выскользнуть через черный ход, пока я пойду к делу. Мы договорились с вышестоящей деревней Уиннифолда.

Поставь велосипед наготове и тихо прикрыв за собой дверь, я подкрался к скале. Лежа чуть ниже края, но так, чтобы голова была наверху, лежала Гормала и спала. Я подумал, что это притворство, потому что знал коварную природу старухи; но, увидев, я наблюдал, что ее сын был настоящим. Она выглядела измученной и утомленной, и я пришел к выводу, что вторая ночь наблюдения доконала ее. Она хорошо спала, потому что если бы она не спала, то, должно быть, увидела бы нас. Место, которое она выбрала, контролировало оба пути от дома, вокруг и налево; только украв обратно через Хилл и держал дом все время между нами и собой, могли бы мы избежать ее любопытных глаз. Даже тогда, если бы там было достаточно светло, она могла бы увидеть, как мы ездили по дороге, если бы мы поехали вглубь страны по Уиннифолду. я не мог не пожалеть ее; она выглядела такой старой и слабой, и все же с такой целью в ее сильном, строгом лице. Теперь я могу быть жалким; моя жизнь текла по цветочным линиям. Я получил Марджори, и мы нашли сокровища!

Я оставил ее в покое; Я бы накрыл ее пледом или покрывалом; но я боялся, как бы не разбудить ее и не узнать о наших планах. Кроме того, было бы трудно объяснить, что я сам не спал и примерно в этот час ночи или утраты, я с трудом знал, что это было. Почти так же трудно, как Гормале было бы объяснить, почему она оказалась в возникновении случая.

Когда я присоединился к Марджори, мы как можно быстрее присоединились к Крому; мы оба очень хотели, чтобы она добралась до замка до рассвета. Я видел, как Марджори случались в пещере, когда мы откатывали камень. Она тоже не была свободна от опасностей; Я понял это по выраженности, с которой она внушила мне, что я не должен бояться за нее. Она должна была помахать с крыши белым носовым платком, когда благополучно войдет внутрь.

Глядя через камень на замок, откуда пришел ее сигнал, я ждал с тревогой, которую не мог скрыть от себя. Серый рассвет становился все бледнее и бледнее, пока я смотрел, и небо начало оживляться. То тут, то там вокруг меня раздавалась одинокая трубка пробуждающейся птицы. Я мог видеть только вершину замка, голую и холодную видимость между верхушками деревьев. Вскоре, почти меньше, чем я мог ожидать, я увидел на крыше трепетание белого носового платка. Мое сердце подпрыгнуло; М Арджори был в безопасности. я взмахнул своим платком; она ответила снова, и не было больше знака. Я ушел довольным и поехал обратно в Круден со всей возможной скоростью. Было еще очень раннее утро, когда я добрался до Уиннифолда. Ни одна душа не поднялась, когда я шел по дороге, и я тайком прокрался через заднюю часть дома.

Когда я внимательно выглянул из окна впереди, я увидел усиливающееся утреннем свете, что Гормала все еще лежит на краю обрыва, неподвижная и явно спящая.

Я лег по-гречески время и дремал, пока утром не было достаточно рано. Затем, после холодной концентрации и прихода горячего чая, я достигаю в Кроме, рассчитывая время так, чтобы прийти на ранний завтрак.

Миссис Джека встретила меня, сияя. Она была так сердечна и так явно рада видеть меня, что я наклонился и поцеловал ее. Она ничуть не рассердилась; она казалась немного этой тронутой поступком и улыбнулась мне. Затем вошла Марджори, вся сияющая. Она приветствовала меня с приглашением, подошла и нежно поцеловала миссис Джек. Потом она поцеловала меня, и в ее глазах появилось радостное волнение, от которого мое сердце затрепетало.

После завтрака она сидела у окна с Джеком, а я подошел к камину, чтобы зажечь сигарету. Я стоял спиной к огню и смотрел на Марджори; мне всегда было радостно, когда она была у меня на глазах. Вскоре она сказала миссис Джек:

- Ты не испугался, когда я не вернулся позавчера? Пожилая дама самодовольно улыбнулась и ответила:

- Ни капли, мой дорогой! Марджори изумленно воскликнула:

"Почему бы и нет?" Ласковая старушка похожа на нее серьезно и нежно:

"Потом что я знал, что вы были со своим мужем; самое безопасное место, где может быть молодая женщина. И о! милый мой, я обрадовался, что это так; потому что я начал быть тревожно и почти недовольно тобой. обнаружен неправильным и неестественным, чтобы двое таких молодых людей, как вы и ваш муж, жили один в одном месте, а другой в другом. Говоря это, она взяла руку Марджори в свою и нежно погладила ее. Марджори отвернулась от него и, бросив на меня быстрый взгляд из-под ресниц, тоже от меня. Миссис Джек продолжала серьезно и милым тоном, отчитывая девушку, которую любила и которую хотела воспитывать; не как женщина поучает ребенка, а как старуха советует младшему:

"Ибо о! Марджори, дорогая моя, когда женщина женится, она сдается. Это правильно, что она должна; и нам, женщинам, тоже лучше. Как мы можем заботиться о нашем человечестве, если мы все время думаем о себе! И они тоже хотят, чтобы о них заботились, разрешите мне сказать вам. Ведь они всего лишь мужчины - милые! Ваше воспитание, дитя мое, не рождено, вас в них нуждается. Но вы бы хорошо это заметили, если бы были в наблюдениях и в горах, как я; если бы вы не знали, когда вы видели, как папа, или ваш брат, или ваш брат или ваш муж уходят утром, обнаружив ли вы когда-нибудь, что он обнаруживается, или обнаруживает, как его повернули. А потом, когда работа была окончена, или битва, или что бы то ни было, видеть, как они возвращаются домой грязными, оборванными и голодными, а может быть, больными или ранеными, - ведь в мое время индейцы нанесли много вреда своим добрым луки и плохие новые ружья - где бы были мы, женщины и девушки. Или какие вообще женщины, если у нас для них ничего не приготовлено! Дорогая моя, как я полагаю, теперь ты знаешь, что мужчина, в конце концов, очень хорошая вещь. Он может быть сердитым, или властным, или безобразным, когда снимает рубашку; но ведь он мужчина, именно за это мы их любим. Я уж очень начал задумываться, была ли ты вообще девушкой, когда видел, что ты день за днем наделен сознательным мужу уходить от тебя, а ты не приближаешься к нему и не уходишь с ним, как это снимали девушки в мое время. . Говорю вам, в Аризони, была бы странная девушка, которая отпустила бы своего мужчину вот так, когда они изначально придумали это слово вместе. Что ж, милый мой, я полностью не спал, молясь за вас и благословляя Бога за то, что Он отправил вам такое счастье, как истинная любовь; когда могли быть такие, которые гонялись за твоим богатством и доставали тебя до такой степени, что пускали пыль в глаза. И когда в сером рассвете я заглянул в свою комнату и заметил, что ты не пришел, почему я просто на цыпочку вернулся в свою кровать и заснул. И я был счастлив весь день, неизвестный, что ты тоже был счастлив. А значимость ночью я так и заснул и сразу не заморачивался, чтобы послушать, что ты придешь; хорошо я знал, что вы не будете дома тогда. Ах! моя дорогая, ты поступил правильно. По мере возникновения, желания вашего мужа такие же, как и ваши общие интересы, что вас двое. Но женщина познает свое истинное счастье только тогда, когда отказывается от всех своих желаний и думает только о своем муже. И заметьте, дитя, в конце концов, это не так уж и много - по случаю, мы так не думали жить в моем времени, - когда она удовольствие доставляет своему любимому мужу, отправляясь в его дом.

Я слушал, полного глубокого волнения, как говорила старушка. Я обнаружил, что ее каждое слово было кристаллизованной правдой; и не было никаких сомнений в глубокой, серьезной, любящей доброте ее намерений. Я почти боялся подписчика Марджори, чтобы не смутить ее; поэтому я тихо повернулся, пока не оказался лицом к лицу с камином, и, опираясь на его постамент, украдкой взглянул в старое овальное зеркало наверху. Марджори сидела, миссис Джек за руку. Голова ее была запрещена, и на ней был румянец. шея и руки, которые вращали свою историю. Я обнаружил, что она беззвучно плачет или почти плачет; и комок подступил к горлу. Это был один из кризисов в ее жизни. Это так на меня нашло; и я знал его правду. У всех нас есть, как говорят шотландцы, "свои собственные страны", это была битва с собственной душой, которую Марджори должна вести в одиночку. Мудрые слова старухи прозвучали трубным звуком долга. Она была лицом к этому лицу и должна была судить себя. Даже при всей моей любви я не мог ей помочь. Я молча говорил, едва решаясь дышать, чтобы не побеспокоиться или не от своей души. Я по нагрузке стираюсь и несколько минут даже не смотрела в зеркало. Старуха тоже говорила о молчании, потому что сидела неподвижно; не было даже шороха ее платья. Наконец я услышал прерывистое дыхание Марджори и отражение в зеркале. Ее отношение не изменилось, за того, что она подняла голову; По ее гордой осанке я мог сказать, что она снова стала своей собственной женщиной. Она по-прежнему держала лицо подальше; и была пелена недавних слез над ее сладким голосом, когда она говорила нежность:

По движению двух рук и по ее побелевшим костяшкам пальцам я мог видеть, что она сжимает пальцы своей спутницы. тихо встала и, по-прежнему отворачивая голову, тихонько выплыла из комнаты в своей собственной грациозной манере.

Но о! как мое сердце было с ней в ее курсе.

ГЛАВА XXXIX

НЕОЖИДАННЫЙ ПОСЕТИТЕЛЬ

Я несколько минут со всей небрежностью, на которую был назначен руководитель, потому что хотел скрыть отступление Марджори. Я не имею ни малейшего представления о том, о чем мы убивали; Знаю только, что милая старушка сидела и улыбалась мне, задумчиво сжав губы, и продолжала вязать. Она согласилась со всеми, что я говорил, что бы это ни было. Мне захотелось пойти за Марджори и успокоить ее. Я мог видеть, что она была огорчена, хотя я не знал об этом. Однако я терпеливо ждал, так как знал, что она придет либо ко мне, либо пришлет мне слово, чтобы я присоединился к ней, когда я ей понадоблюсь.

Должность, она вернулась очень тихо, почти p-toe, потому что я не слышал ни звука, когда видел ее в дверях. Она манила меня, но так, что миссис Джек не могла ее видеть. Я собирался уйти тихо, но она неожиданно подняла руку с пятью растопыренными пальцами; откуда я взял, что должен был отправиться через пять минут.

Я тихо ускользнул, гордясь тем, что миссис Джек не заметила моего ухода; но, обдумав это дело позже, я пришел к заключению, что тихая старая дама значительно больше о том, что ухаживает за руками, чем кажется на поверхности. Ее небольшая проповедь Марджори о долге жены с тех пор не раз заставляла меня задуматься.

Я нашел Марджори, как и ожидал, в дамской комнате. Когда я вошел, она смотрела в окно. Я на мгновение обнял ее, и она положила голову мне на плечо. Затем она отстранилась и произошла на большом стуле рядом, чтобы я мог сесть. Когда я сел, она взяла табуретку и, поставив ее рядом со мной, села у моих ног. С нашей позиции я должен был смотреть на меня сверху вниз, а она должна была смотреть на меня сверху вниз. С тех пор часто и часто я вспоминал картину, которую она нарисовала, сидя в своей милой грациозной простоте. Могу ли я помнить об этом, потому что в течение многих и многих мучительных часов каждое происшествие дня, каким бы оно ни было, выжжено в моем мозгу. Ма Риори оперся локтем на подлокотник моего кресла, а потом вложили в мою руку с нежным доверительным жестом, который тронул меня до глубины души. С тех пор, как две ночи назад мы подверглись опасности, она стала мне очень, очень дорогой. Весь эгоизм, очевидно, исчез из моей привилегии к ней, и я был ее истинным любовником абсолютно чистым, насколько это дано мужчине. Она хотела говорить; Я видел, что это было сделано с усилием, потому что ее грудь несколько раз вздымалась, как вдыхает ныряльщик перед прыжком вниз. Потом она взяла себя в руки и с бесконечной грацией и нежностью заговорила:

"Боюсь, я был очень эгоистичен и невнимателен. Ой! да, у меня есть", потому что я читатель протестовал. "Теперь я это знаю. Миссис Джек была совершенно права. Мне никогда не приходило в голову, каким животным я был; и ты так добр ко мне, и так терпелив. Ну, дорогая, теперь все кончено! Я хочу вам сказать, прямо здесь, что, если хотите, я уеду с вами завтра, сегодня, если хотите; и мы сообщим всем, что мы женаты, и поедем жить вместе. Она неожиданно стала, и мы сели руку об руку, сцепив пальцы. Я абсолютно неподвижен, и это меня поразило, потому что мой мозг был в вихре. Но как-то ко мне пришло, как и к ней, чувство долга. Как я могу принять такую сладкую жертву. Сама серьёзная мысль её ожидания и высказывание показало мне, что ей не хочется сходить с пути, на который она нацелена. В том, что она любит меня, я не сомневался; не для меня ли она была готова стремиться от всего этого. И тогда мой план действий стал ясным передо мной. Говоря с ней, я обладаю инстинктивно встал и ароматом, что рослый, крепкий мужчина, какие у меня были, и хорошенькая самоотверженная девушка у моих ног, управляющих мной, ощущение, что она была для меня больше, чем мои собственные желания, мои надежды, мои собственные чувства. душа.

"Марджори, ты помнишь, как ты сидела на троне в пещере и давала мне похвалу?" Она склонила голову в знак Австралии; ее глаза упали, и ее лицо и уши стали розово-розовыми. "Ну, когда ты назвал меня своим рыцарем, и я дал обет, я был в виду всех, что сказал! Твое прикосновение к моему рукоятке было для меня больше, чем если бы оно исходило от королевы на ее троне, со всей славной тысячелетней давности. О, моя дорогая, я был серьезен - серьезен тогда, как и теперь. Я был и остаюсь вашим истинным рыцарем! Ты моя леди; служить и заставлять ее ноги ходить по легким путям! Для меня чрезвычайное искушение принять то, что вы предлагаете, как сделанное, и отправиться прямо в Рай в нашей новой жизни. Но, мой дорогой! мой дорогой! Я тоже могу быть эгоистом, если захожу слишком далеко; и я не должен думать только о своих желаниях. С тех пор, как я увидел твое лицо, мне снился сон. Что настанет время, когда ты со всем миром придешь ко мне по своей воле. Когда не хочется с сожалением оглядываться на что-либо, сделанное или несделанное. я хочу, чтобы ты был счастлив; смотреть только вперед - если только обратная инфекция Теперь, если вы откажетесь от своей цели и придете ко мне с чувством, что вы только что сделали выбор, сожаление о том, что у вас не было возможности, о которой вы написали, может расти и расти, пока... пока оно не случайно . Позвольте мне быть сентенциозным на мгновение. "Вспомни жену Лотову" было не просто предупреждением о факте; это коснулось великой аллегории. мы с тобой молоды; мы оба счастливы; перед нами весь мир и бесчисленное множество хороших вещей, за которые нужно поблагодарить Бога. Я хочу, чтобы вы наслаждались ими в полной мере; и, мой дорогой друг, я не буду ждать следующего пути ни в чем, что вы можете пожелать. Будь свободна, Марджори, будь совершенно свободна! Девушка, которую я хочу видеть у своего очага, - это та, которая предпочла бы быть там, чем где-либо еще в этом большом мире. Разве этого не стоит желать; не ждать стоит? Это может быть эгоизм на высшем уровне эгоизма; Я полагаю, что это так. Но так или иначе, это моя мечта; и я люблю тебя так искренне и так стойко шляпа, я не боюсь ждать!"

Пока я говорил, Марджори смотрела на меня с любовью все больше и больше. Потом вдруг она не выдержала и начала всхлипывать и плакать, как будто у неё разрывалось сердце. Это в одно мгновение уничтожило все мое самообладание; Я взял ее на руки и решил утешить. На ней изрядно посыпались поцелуи и нежные слова. Вскоре она успокоилась и сказала осторожно, высвобождаясь:

"Вы не знаете, насколько хорошо вы рассуждаете. В данный момент я ближе к тому, чтобы стремиться от всех своих планов, чем когда-либо думал, что должен быть в своей жизни. Подожди еще немного, дорогая. Лишь малость; время может быть короче, чем вы думаете. Но вы можете принять это за свое утешение сейчас и на память позже; что во всю мою жизнь, что бы ни случилось, я никогда не забуду твоей доброты ко мне, твоей щедрости, твоей любви, твоего сочувствия - твоего! Но вот ты действительно мой рыцарь; и я люблю тебя всем сердцем и душой!" и она бросилась в мои объятия.

Когда я уезжал из Крома после обеда, погода, видимо, изменилась. В море витал холод, подчеркнувший шорох задержанных, уносимых прерывистыми порывами ветра. В общем, было какое-то предвестие мрака - или катастрофы - недовольства, я не знаю чего. Мне не хотелось расставаться с Марджори, но мы оба подсчитали, что я уехал. Я не получаю писем уже три дня; кроме того, в доме в Уиннифолде нужно было поделиться вниманием тысяч вещей. Более того, мы стали думать о сокровищах, переносная часть которых - драгоценности - осталась почти открытой в столе. Я не хотел тревожить Марджори своими смутными страхами; Я знал, что в будущем может произойти ее появление приподнятого настроения. Воспоминания об испытаниях и тревогах последних нескольких дней возвращались к ней в силе. ночь. Но она увидела глаза своей женской любви, что я о чем-то беспокоюсь; справедливо рассудительно, что речь идет о ней, она сказала мне тихо:

- Тебе не стоит думать обо мне, дорогая. Обещаю тебе, что не выйду из дома, пока ты не придешь. Но вы придете завтра как можно раньше; не так ли? Почему-то мне не нравится, что ты признаешь меня сейчас. Я не возражал против этого; но сегодня все кажется другим. Мы не можем подружиться с близкими женщинами, не так ли, с тех пор, как прелести, как вода подкрадывается к нам в темноте. Тем не менее, я буду очень хорошим. У меня много работы и писем; и время может идти не так уж медленно или казаться таким долгим, пока я снова не увижу своего мужа.

Ой! сладко было смотреть в ее глаза и видеть любовь, которая сияла в них; услышать нежную воркующую музыку ее голоса. Мое сердце, естественно, летело обратно к ней, когда я удалялся; и с каждым определенным шагом его струн казались все ближе и ближе к восприятию разрыва. Когда я оглянулся на поворот извилистой аллеи между елей, поражений, что я увидел своими потускневшими глазами, был взмах ее рук и сияние ее глаз, слившихся в одну массу белого света.

В своих номерах в гостинице я нашел много отзывов о делах и несколько отзывов от друзей. Однако был один, который придумал меня. Это было в сочинении Адама и было предложено без указания места и даты:

"Людям Крома следует остерегаться своих слуг! Есть лакей, которые часто исчезают после наступления темноты и возвращаются без вынесения приговора до утраты. Он может быть в союзе с врагами. В случае возникновения, где он выходит и как входит, другие могут сделать то же самое. Глагол. сок, суф. А."

Тогда за нами следили, что такое детективы секретной службы. Я был рад, что Марджори обязала не доставлять вещи, пока я не приду. Если бы "люди Мака" увидели ее, другие могли бы также; а глаза других могли бы быть более проницательными, мысли и их способности - более чувствительными. Однако я счел за благо послать ей слово конца. Я скопировал письмо Адама в свое, выбрал пару слов любви. Я был заражен, обнаружен, что в общей сложности он занимает несколько страниц! Гилли отеля забрал его на тележку для пони с точностью вернуть мне ответ Уиннифолду. В делах безопасности я положил его в конвертис Джек. Затем, когда я написал несколько записок и телеграмм, я поехал на велосипеде к дому на скале.

Был пасмурный день, и все казалось серым, небо и море одинаково; даже скалы, увенчанные черными водорослями, омыты пеной плескающихся волн. В доме, разумеется, ничего не шевелилось; но без огня и с широко тропическими занавесками там было так уныло, что я развел огонь из дров и задернул тяжелые портьеры. Когда я стоял в большом эркере и наблюдал за волнующимся морем и прислушивался к шуму поднимающегося ветра, великой меланхолии, естественного охвата меня, так что я как бы потерялся в тумане мрака. Вероятно, я помню, мои мысли вернулись к тому времени, когда я видел процесс мертвецов, выходивших из моря из-за Скариса, и свирепого вида испанца, который шел в одиночестве в их рядах и смотрел на меня с любопытством. живые глаза. Должно быть, я был в каком-то сне и не замечал ничего вокруг себя; выявление, хотя я не заметил никого приближающегося, я был поражен стуком в дверь. Дом был не полностью закончен; на месте стояли электрические звонки, но они еще не были заряжены, дверного молотка не было. Стук был стуком голых суставов с на панели. Я, конечно, подумал, что это джилли, вернувшийся из Крома, потому что никого другого я и не ожидал; так что я пошел сразу и открыл дверь. Я отшатнулся с чистым удивлением. Там с серьезным и серьезным видом имел место Дон Бернардино, воплощение слова "джентльмен". Глаза его, теперь безмятежные и даже добрые, были глазами мертвеца с моря. Позади него, в нескольких ярдах от него, стояла Гормала МакНил с нетерпеливым выражением лица, полускрытым таким ухмылкой, что мне казалось, будто я попал в ловушку или каким-то образом привлек к ловушке. Испанец сразу заговорил:

"Сэр, простите! Я хочу очень поговорить с вами наедине и быстрее. Простите меня, если я беспокою вас вопросом, но это такая важность, по поводу происходящего для меня, что я осмелился вторгнуться. Я узнал в гостинице, что вы приехали сюда; так что под влиянием этой доброй дамы, которая многое мне сообщила, я нашел. Говоря о Гормале, он полуобернулся и сделал жест в ее сторону. Она следила за отдельными движениями с кошачьим рвением; но когда она увидела, что мы говорили о ней, мрачное выражение скользнуло по ее лицу, и она отошла, нахмурившись. Испанец продолжал:

"То, что я должен, является секретом, и я хотел бы сказать с вами наедине. Да войду я в твой дом; или ты придешь ко мне? Я имею в виду не свой замок Кром, а дом в Эллоне, который я взял до тех пор, пока сеньора Джек и этот ее благородный патриот не захотят его покинуть. Его манеры были так серьезно учтены, а манипулятор держался так благородно, что я почти не мог не доверять ему, даже когда в моей памяти промелькнул тот его темно-красный взгляд на Крома, который так живо напомнил мертвого испанца с очевидными глазами осознания в процессеи призраков со Скарес. Я обнаружил, что в любом случае не повредит предупреждение то, что он сказал: "Предупрежден - значит вооружен" - хорошее изречение в близости с врагом. Я жестом привлек его в дом; он серьезно поклонился и вошел. Когда я закрылась за собой дверь, я увидела Гормалу с нетерпеливым выражением лица, быстро крадущейся к дому. Она явно хотела быть достаточно близко, чтобы наблюдать и слышать, если возможно.

Когда я открывал дверь гостиной, чтобы выпустить дона Бернардино, внезапный взгляд на ее интерьер, виденный в тусклом свете, видел щели в ставнях, изменились мои планы. Это была комната, импровизированная как гардеробная для Марджори, и одежда, которую она носила в пещере, была разбросана по комнате и развешана на спинках стульев для просушки. Туалетные принадлежности также были на столе. В общем, я встречал, что встречался с незнакомцами в комнате, где бы не встречался только с некромантностью по отношению к моей жене, но и имел место быть встречей с врагом ключ к разгадке нашего секрета. Поспешно извинившись, я закрыл дверь и жестом провел гостей в столовую через холл. Я попросил его сесть, а затем подошел к окну и отдернул шторы, чтобы дать нам свет. Я обнаружил, что каким-то образом я был в большей безопасности при свете и что это удалось мне узнать больше, чем я мог бы сделать в тусклом полумраке занавешенной комнаты.

Когда я обернулся, испанец все еще стоял рядом со мной. полагаю, он старательно сдерживает себя; но я видел, что из-под длинных черных ресниц его глаза блуждали по комнате. Бессознательно для себя, как я теперь знаю, мои глаза проследили за взглядом и заметили ужасную неопрятность этого места. Большой очаг был завален потухшим пеплом; стол был завален немытыми чашками, тарелками и блюдами, потому что мы ничего не убрали после ночи в пещере. Ковры и подушки были беспорядочно разбросаны по полу, и Сказочные продукты на столе дали о себе знать в тесной атмосфере помещения. Я уже собирался открыть окно, чтобы выпустить немного свежего воздуха, когда вспомнил, что Гормала, вероятно, снаружи, прижав уши к стене, чтобы узнать что-нибудь, что мы могли бы сказать. Так что вместо этого я извинился за беспорядок, сказав, что провел там несколько дней, пока работал над своей книгой - оправдание, которое я дал в отеле для моих периодов уединенной жизни.

Испанец низко поклонился с серьезной учтивостью и умолял меня не извиняться. Если же было что-нибудь несовершенное и для себя он этого не видел, то такие произошли и терялись в волне почета, в результате чего я захлестнул его в разрешении войти в мой дом; и многое другое в том же духе.

Затем он перешел к серьезной стороне дела и начал говорить по существу.

ГЛАВА XL

ВЫКУП ДОВЕРИЯ

"Сеньор, вы можете задаться вопросом, почему я здесь и зачем мне говорить с вами наедине и тайно. Вы видели меня только в месте, которое, хотя и наблюдало за мной по праву рождения, было окружено присутствием дам, которые, увы! по своей национальной принадлежности и стрессу были моими врагами. От тебя нет такого. Наши народы находятся в мире, и у нас нет никаких болезней. Я пришел к вам, сеньор, потому что до меня дошло, что вы кавалер. Вы можете быть тайной, если, и вы признаете требования чести и долга высочайшего. Простые люди этого не знают; а для милых дам, у которых есть своя обязанность, наши обязанности в таких делах не являются частью их жизни. - нет! они вне и выше жизни, как это для нас. Мне не нужно сообщать вам о тайных нуждах моей семьи, мне известно, что все это уже у вас. Тайна папского сокровища и обязанность моих Дома его охранять и восстанавливать была у вас на уме. О да, это я знаю", потому что он собирался заговорить. "Разве я не видел в ваших руках ту часть книги, которая так давно утеряна!" Тут он внезапно и его глаза сузились; какая-то мысль об опасности, требующая осторожности, приходившая к нему. Я тоже молчал; Я хотел подумать. Если только я не ошибся в его присутствии, он сделал экстраординарное происхождение; тот, который выдал его полностью. Единственный случай, когда я его видел, был, когда он использовал его, что страницы, которые я нашел, изучал книги в библиотеке. Это правда, что мы предположили, что в маркировке буква есть шифр, но он этого не подтвердил. В то время он, конечно, не сообщил нам, что, по его мнению, мы постигли секрет. Откуда же он знал; или на каком предположении он осмелился заявить, что я знаю его тайну. Здесь было трудно пройти точку. Если бы молчал, он принял бы все как должное; в таких случаях я мог бы ничего не узнать о его цели. Поэтому я говорил:

- Прошу прощения, сэр, но вы предполагаете, что я знаю какую-то тайную историю о ваших семьях и сокровищах папы; а учтены впоследствии это тха Вы видели в моей книге книгу, часть которой была давно утеряна. Должен ли я считать, что, поскольку есть или может быть тайна, любой, кто подозревает, что она есть, должен знать ее? Неподвижные стали глаза испанца закрыты, все уже и уже, пока зрачки не похожи на зрачки кошки в темноте; узкая щель с огненной пещерой внутри. Целых полминуты он долго смотрел на меня, и, признаться, я был смущен. В этом вопросе он имел преимущество передо мной. Я знал, что то, что он сказал, было правдой; Я знал тайну спрятанного сокровища. У него был какой-то способ, насколько я узнал в этом вопросе. До сих пор он был всей правдой; Я уклонялся - и мы оба это знали! Внезапно он заговорил; как будто он решился, и он будет говорить и открыто. Откровенность латыни была отвратительной и странной:

"Зачем нам ходить вокруг да около. я знаю; тебе известно; и мы оба знаем, что другие знают. Я прочитал то, что вы написали о секретах, которые вы написали из технических страниц.

Пока он говорил, передо мной встали все подробности его визита в Крома. В то время он видел только рекламные страницы шифра; он не видел мою стенограмму, которая располагается на столе внизу. Мы повернули его, услышал, что кто-то входит.

- Значит, ты снова был в замке! - сказал я внезапно. Моя цель состояла в том, чтобы смутить его, но это не удалось. В его угрюмой откровенности было полное его намерение, которое теперь было защищено от неожиданности.

"Да!" - сказал он медленно и с ходу, обнажая зубы, как у волка на Красную Шапочку.

-- Странно, кроме мне не сказали, -- сказал я как бы сам себе.

"Они не знали!" он ответил. "Когда я в следующий раз наткнулся на свой собственный дом, это было ночью и неизвестно каким образом, кроме самого меня". Пока он говорил, клыки начали показать. Он знал, что то, что он должен был сказать, был неверным; и когда он был полон решимости выковать его, сразу же проявилась жестокость, оставшаяся за его запасом. Как-то в этот момент проявляется расовый инстинкт. Когда-то Испания была владением мавров, и в самых знатных из старинных семей текла черная кровь. В Испании такое не бывает, как на Западе, заразой. Старая дьявольщина, из которой происходят фантазии и шутки, фантазии, мерцала в мрачной улыбке воплощенной мятежной цели. Это был мой сигнал о выходе из строя; атаковать по своему характеру таким образом, чтобы одна часть предала это вещество.

"Странный!" Я сказал, как будто снова себе. "Входите тайком в дом, зараженный другим человеком, у цивилизованных людей преступлением!"

"Дом мой собственный!" - быстро возразил он, смуглый румянец.

- Странно, опять! Я сказал. "Когда миссис Джек арендовала замок, в ее договоре не было пункта о праве владельца войти тайным путем! Напротив, такие права, которые сохранял владелец, были точно указаны".

"Человек имеет право войти в свой дом, когда и как он пожелает; и охранять имущество, которое у него крадут чужаки!" Последние слова он сказал с таким явным намерением обидеть, что я насторожился. Очевидно, он хотел рассердить меня, как я рассердил его. Я решил, что впредь не должен позволять ничему, что он может сказать, раздражать меня. Я ответил с намеренным заражением:

"Закон о появлении средств защиты от любых совершенных правонарушений. Вероятно, я знаю, что это не позволяет человеку тайно входить в дом, который он сдал другого. Существует подразумеваемый договор мирного владения, если в соглашении не указано вступление т." Он пренебрежительно ответил:

"Мой агент не имел права запускать, не защищать такое право".

"Ах, но он сделал; и по закону мы покрываем действиями наших агентов. "Facit per alium" - это максима права. А что касается воровства, разрешите мне сказать вам, что все имущество находится в пределах нетронуто. Листки бумаги, которые вы утверждали, остались в книге; а книга осталась такой, как вы сами поставили ее на полку. У меня есть слово миссис Джек, что так оно и будет. Он молчал; Таким образом, поскольку было необходимо, чтобы между нами были резолюции, факты в том виде, в каком они происходили, я продолжал:

- Я так понимаю, что вы читали личную бумагу на столе в библиотеке во время вашего ночного визита? Кстати, я полагаю, что это был ночной образ жизни.

"Это было."

-- Тогда сэр, -- резко сказал я, -- кто украл? Мы - мисс Дрейк и я - случайно обнаружили эти документы. На самом деле они были в дубовом сундуке, который я купил на аукционе на улицах Питерхеда. Мы заподозрили шифр и работали над ним, пока не раскрыли тайну. Это то, что мы сделали; мы, которые даже не знали твоего имени! Итак, что вы сделали? Вы приходите как допущенный гость, с разрешением, в дом, который добросовестно забрали не. Там вы узнали какие-то бумаги, которые были утеряны. Мы восстановили их для вас. Хонор голоса, чтобы после этого вы были с нами откровенны. Вы спрашивали, раскрыли ли мы тайну траста? Нет! Вы ушли открытки; и вернулся, как вор в ночи, и украл наш секрет. Да, сэр! Он поднял руку в протестном протесте. - Тогда это был наш секрет, а не твой. Если бы вы сами расшифровали секретный шифр, вы были бы в своем праве; и мне нечего сказать было. Мы предлагаем вам взять книгу с собой; но ты исчез. Видно, что вы не знали всей тайны клада. Что ты знал, что есть сокровища и тайна, которую я признаю; но ключ от него, который мы добыли тяжелым трудом, ты украла у нас!"

"Сеньор!" голос был властен и полон всего самого лучшего и самого благородного в этом человеке. "Де Эскобан не имеет обыкновения слышать такое напряжение; и тот, кто сделал это, в конце концов ответит за свою смерть!"

Он внезапно убился, и я втайне ликовал, когда он убился; хотя я и хотел сказать его за его намеки на то, что Марджори украла у него деньги, у меня не было никакого желания ввязываться в дуэль. Однако я был полон решимости сохранять; я ни за что не стал бы обижать мою несравнимую жену. Я думаю, что его внезапная пауза перешла в размышление; а мысль пришла мирное решение вещей по-своему. Тем не менее, я продолжал нагнетать тему:

"Я радуюсь, сударь, что вы не привыкли слышать такие обвинения; Я верю, что и вы не привыкли их заслуживать!" К этому времени он снова был спокоен, леденяще спокоен. Удивительно, с какой быстротой и как широко маятник его природа качался между гордостью и страстью. Он опять поднялся, той самой смертельной, страшной походкой, которую он вообразил выражением откровенности.

"Я вижу, что наказан! "Это я первый заговорил о краже. Сеньор, вы заметили мне, что я ошибался. Прошу прощения у этой доброй дамы, которая живет в моем доме; а также другому патриоту, который его так украшает. Теперь разрешите мне сказать, что, поскольку я вменяемся в защиту себя, вы, с таким искусством разъяснили сокровенную тайну того, что сводите, я только что прочитал, лучше всех владельцев, как я обязан сделать все, чтобы мое доверие. Я долг, вопреки себе, даже если бы это не было, в связи с чем я с радостью взял на себя радиальных мертвых. Это не я так предпринял; но все же я связан даже больше, чем тот, кто сделал. Я стою между законом и честью, между жизнью и смертью, беспомощный. Сеньор, если бы вы были на моём месте, не поступили бы вы так же, как я? Не могли бы вы сделать это, исходя из того, что существует тайна, которую вы не можете даже предположить, так как давным-давно то, в чем она была скрыта, было украдено или утеряно. Разве вы не поступили бы так, естественно также, что кто-то другой - возможно, со всей добросовестностью и невинностью - уже сделал открытие, которое собрало бы осудить ваши надежды и свести на нет силу того долгого бдения, десять процентов людей отдали все остальное , пожертвовали собой? Разве ты не пришел бы тайно и не сделал бы то, что мог бы открыть? Открытие депозита, заметьте! Разве не была бы патриотична и эта дама, к которой все приходит после той преданности своей страны, которая так велика?"

Пока он говорил, я думал. Притворство невежества было на всех протяжении для нас опубликовано; он знал, что мы знаем о тайном тресте, и мы знали, что он знал. Единственное, чего он еще не знал, так это то, что мы нашли само сокровище. Не было ничего, что можно было бы подозревать, оспаривая гипотетической морали. Конечно, он был прав; если бы Марджори или я считал себя жертвами стольких потерь, мы бы так же поступили. Я поклонился, когда я ответил;

"Сэр, вы правы! Любой человек, придерживающийся такого долга, поступил бы так же".

- Сеньор, - быстро ответил он, - благодарю вас от всего сердца! Бедняга, в тот момент мне стало жаль. Внезапная вспышка радости, отражавшаяся на его лице, показывала реакцию, в какой аду он, должно быть, жил в последнее время. Это бурный эпизод, закон, стер всю его горечь; совсем по-другому он заговорил снова:

-- А теперь, сеньор, потому что ваши энгаги Откровенность так могу обрадовать мое сердце, если я еще хочу вас о вашей доброте. Вероятно, я должен делать такие вещи; моя жизнь до недавнего времени была иной, о! настолько! Вы сами имеете чувство чести; как и я, вы также человек мира, и поэтому мы можем жертвовать всем, кроме чести. Неужели вы не можете помочь мне оправдать мое доверие? и да будет мир между нами? Он действует на меня с тревогой; Я сказал:

- Боюсь, я плохо понимаю? С явным смущением он продолжал;

"Вы простите меня, если я снова ошибусь; но на этот раз я должен объясниться. Для меня очевидно, что в наши дни науки ничто не может долго оставаться скрытым, если часто ключ найден. Вы уже так много знаете, что я нахожусь почти так, как если бы клад уже был найден. После этого где я; что я? Тот, кто не оправдал его доверия. Кто оказался рядом вмешаться; и так опозорить его! Минута, сеньор, и все готово, - он увидел, что я собираюсь заговорить. "Я ценю не само сокровище, доверие. Если бы я мог сделать его безопасным, пожертвовав всем своим имуществом, я бы с радостью это сделал. Сеньор, вы все еще свободны. Вам остается только предпочтение от своих поисковиков. Это не является вашим долгом; и поэтому вы ничем не жертвуете честью, если отказываетесь от нее. Здесь я клянусь вам - и, о сеньор, прошу вас, наберитесь терпения, чтобы вы не обижались на меня, - что в некоторых случаях я отдам вам все, что у меня есть. Дарите с удовольствием! Итак, я могу оправдать доверие моего Дома; и выйти в свет, хоть и нищим, но свободным - свободным! Ой! сделать паузу, сеньор, и подумайте. Я богат мирскими благами. Мои предки были очень богаты; даже в то время Затем великий Бернардино отдал свой разумный королю. И вот уже три века все благоразумны; и все их владения выросли. Имеются обширные земли кукурузы, большие леса, много замков, целые горные хребты, еще нетронутые из-за их огромных сокровищ, которые огромны. Есть морские порты и деревни; и в целом счастливы и довольны. Я последний представитель своей расы. Нет никого, кто мог бы наследовать; так что я могу дать клятву". Он не кланялся и не наклонялся; ни в его голосе, ни в тоне, ни в манерах не было настойчивой просьбы. Во всех не было ощущения выгодной сделки. Это было предложение, основанное на его возможных желаний; дано так благородно, что в этом не может быть никакого нарушения. Он так хорошо осознал силу моих собственных положений, что низменная сторона меновой торговли была стерта; это был обмен товарами между джентльменами. Такова, по крайней мере, я имею в виду его интеллектуальную принадлежность; мой остался прежним. Таким предложением. Подумав несколько секунд, я сказал ему:

"Сэр, вы получили мне честь, сгруппировав нас как людей чести. Что бы вы сделали на месте?" Глаза его заблестели, дыхание участилось, когда он ответил:

"Если бы это был мой случай, я бы сказал: "Сеньор, ваш долг - долг чести; моя - одна из выгодных. Не может быть никаких сравнений. Исполни свой долг перед предками! Продайте залог, который они сделали от вашего имени! открыть свое сокровище; и будь свободен!" В его голосе и поведении звучала бесконечная гордость; Он действительно имел в виду то, что сказал. Я продолжал расспрашивать:

- А как на счет того, чтобы забрать ваше предприятие в награду за терпение?

Он пожаловался: "Для этого, - сказал он, - это не имеет значения".

"Ах, для вас, чтобы вы попали в поле зрения?" Он прямо.

"А что мне взять? Вы бы поступили так на месте?" Он явно стоял перед дилеммой. Я мог видеть что-то из его разума в его лице. Если бы он сказал х он бы взял сам, он бы явно унизил себя в своих глазах; и для такой гордыни, как он, его самоуважение было больше, чем уважение других, пропорционально его чувству. Если бы он сказал, что не будет, тогда он мог бы рискнуть своим шансом получить то, что он желал. Искушение было жестоким; всем сердцем я почтил его за ответ, данной полнотой его могучей гордости:

"Сеньор, я могу умереть; Я не могу наклоняться! Но какая польза от моей собственной идеи? Ответить не ко мне! Я согласен все, что у меня есть. Кроме того, я обязуюсь отдать свою жизнь к услугам, когда это великое доверие будет освобождено. Для этой моей чести является опекуном; вам не нужно бояться, что он будет искуплен! Теперь, сеньор, у вас есть мой ответ! Чтобы оправдать доверие моих сиров, я отдаю все, что у меня есть в мире, кроме моей чести! Ответ зависит от вас!"

ГЛАВА XLI

СУНДУК С СОКРОВИЩАМИ

Несомненно, преданность испанца человеку поставленного в затруднительное положение. Я не мог скрыть от себя, что он выдвинул очень сильное требование об уважении одного джентльмена к другому. Только после того, как он поспешно обдумал этот вопрос, стала очевидной слабость его дела. Если бы все дело было особенным или личным; если бы удалось добиться его предкам, мне было бы очень трудно возместить его и впоследствии успокоиться. Однако я вспомнил, что дело было публичным. Сокровище было собрано врагами Англии с лишить Англию свободы, а значит, и свобода всего человеческого рода, для которого оно было создано. Его отправили в подчинение личному врагу страны y на военно-транспортных кораблях, одних из многих, установленных для вторжения и возврата Англии. Во время общенационального напряжения, когда Европейское побережье от Темзы до Тайна действительно грохотали пушки, сокровища были остановлены, чтобы сохранить его для будущего использования по назначению. Прошли века, его все еще помнили; и самые те люди, которые его охраняли, хотя и называли себя британцами, были тайными врагами страны и посвятили себя ее окончательному уничтожению. Помимо этого, была еще одна причина не отказываться от нее, которая привлекала меня сильнее, чем требование моего собственного естественного долга, потому что оно пришло ко мне через Марджори. Хотя Испания была в мире с моей страной, она находилась в состоянии войны со своей; сокровища, собранные для того, чтобы навредить Англии, могли бы - нет, были бы - использованы для того, чтобы навредить Европе. Испания обеднела до последней степени. Ее казнь была пустой, ее солдаты, принадлежащие не платили, кричали о своих долгах. Из-за нужды дома было местами что-то вроде анархии; за границей так не обнаружено всего, кораблей, людей, припасов, пушек, общественных нужд, что бедствие нужды пришло из-за моря к государственным деятелям Квиринала душа сраздирающей настойчивостью. Америка, поначалу не готовая к войне, день ото дня стала все лучше обеспеченной. Утихла паника, захватившая приморские города от Мэна до аэропорта, когда каждый раз из них оказывалась власть испанского флота, бороздящего моря, не знал где. Теперь, если когда-либо, деньги будут переданы для обедневшей Испании. Это великое сокровище, накопленное латиноамериканцами для возврата англо-саксов и спасенное из захоронения в течение трех столетий, должно было произойти в самый последний момент, конфискация своей расовой миссии; Хотя эта миссия могла быть направлена против развития древнего врага Испании, вероятность возникновения была обнаружена только тогда, когда великая Армада во всей своей гордости и славе устремилась в завоевательный поход. Мне не нужен был ангел, чтобы мне ответил Марджори, если она произведет такое предложение. Я видел мысленным взором возвышение ее высокой формы во всей ее гордости и красоте, блеск ее глаз с тем светом патриотического огня, который я так хорошо знал, изгиб ее рта, расширение ее ноздрей, морщины на ее лбу цвета слоновой кости, когда брови были подняты в презрении -

-- Сударь, -- сказал я с достоинством, -- это не нам с вами решать. Не для нас! Это дело двух наций или, вернее, трех: папства, испанца, британца. Нет, это касается и другого, потому что дама, которая поделится со мной секретом, представляет собой страну, с которой ваш народ находится в состоянии войны! Испанец был явно сбит с толку; красный, адский свет снова засиал в его глазах. Его выражение гнева в насмешке:

"Ах! поэтому я полагаю, что вы не встречались с сокровищами, когда они были обнаружены, как с личным делом; но я передам вашему правительству, чтобы разобраться с ним!" Лучшим ответом на его презрение было самодовольство; поэтому я тихо сказал:

"Там снова мы в затруднении. Видите ли, дорогой друг, никто точно не знает, как мы стоим в этом вопросе. Закон Сокровищницы, как мы его назвали в этой стране, находится в самом хаотичном состоянии. Я искал его с тех пор, как взялся за этот квест; и меня несколько удивляет, что за все годы, прошедшие с момента нашей практической законо-маки нг, ничего не было сделано, чтобы поставить такие вопросы на точную структуру. Закон, как он есть, кажется, опирается на королевскую прерогативу; но на чем основывается эта прерогатива, кажется, никто точно не знает. Кроме того, в различных конституционных изменениях и обычаях разных династий есть или, конечно, могут быть проведены исследования для оценки любых прав Короны - конечно, для осуществления такового! Он казался ошеломленным. Он никогда не рассматривал этот вопрос иначе, как возвращение его собственности, доверенной ему предками. я воспользовался его распространением; и так как мне самому нужно было время подумать, чтобы я мог определиться с планом действий, который удовлетворил пожелания Марджори так же, как и мои собственные, я начал направление ему о впечатлении, оставленном в моей душе после изучения предмета Сокровищницы. как я смог пройти. Я время от времени цитировал записи, сделанные в моей записной книжке.

"Шотландский закон почти такой же, как английский; и поскольку мы, конечно, управляемы первыми. Главное отличие, если смотреть глазами искателя, состоит в том, что в Шотландии мошенническое сокрытие сокровищ не является уголовным преступлением, как в Англии. Таким образом, с моей точки зрения, мне нечего опасаться результатов; поскольку, хотя в соответствии с Генеральным законом о полиции наступило требование о находке главной констеблю, закон только к вещам, обнаруженным на дорогах или в местах происшествия. Что касается этого сокровища, то может обнаружиться, что оно в каком-то смысле обнаруживается и не сокровище".

"Согласно Блэкстоуну, сокровищница - это место, где какие-либо деньги или монеты, золото, серебро, тарелки или слитки найдены спрятанными в земле или другом уединенном месте, а их владелец неизвестен. Если его найдут на земле или в море, он принадлежит не Короне, а он пришел, если не владелец платформы. Именно сокрытие, а не оставление дает Короне собственности".

"Монета или слиток, найденные на дне озера или в русле реки, не являются кладом. Оно не спрятано в земле".

"Право Короны... ограничено золотом или серебром, слитками или монетами. Ни на что другое это не распространяется"...

Когда я дошел до этого места, испанец прервал меня:

-- Но сударь, во всем том, что вы говорите, права собственности, по-видимому, признаются даже в предстоящем законе.

"Ах, но тут снова возникает новая трудность; или, скорее, новый ряд частот, окружающая среда с тем, что в наблюдениях является "собственником". Давайте на мгновение возьмем ваше дело. Вы произошлое, что это сокровище - если оно может быть найдено - вам для предполагаемого владельца. Первоначальным владельцем был, как я понимаю, Папа Римский, который отправил с армадой, чтобы использовать для ремонта или покорения Англии. Мы рассматриваем цель позже, а пока мы обнаруживаем с тем, что первоначальным владельцем был Папа Сикст В. Итак, Папство - это должность, и в случае смерти одного лица его преемник получает все его права, полномочия и привилегии, какими бы они ни были . они могут быть. Таким образом, нынешний папа находится точно в том же положении, что и папа Сикст V, когда он отправил через Филиппа и в доверительное управление Бернардино де Эскобана вышеупомянутое сокровище". Я обнаружил, что слова "вышеупомянутое сокровище" обнаруживаются очень законно; это помогло укрепить даже мои собственные идеи по ходу дела. "Так же и вы, как представитель своей собственной семьи, находится в том же положении предполагаемого отца, что и ваш великий предок, о чем сообщается в этой записи".

Это тоже было убедительно законным по звучанию. "Я не думаю, что британское законодательство признало ваше положение или ваше положение сторонников в доверительном отношении таким же образом, как оно Продолжение владения, если таковое имеется, со стороны преемственности Пап. Однако радиальным аргументом является предположим, что они имеют одинаковую силу. Если это так, то право собственности и опекунства будет полным". Когда я сделал паузу, испанец, который слушал меня, затаив дыхание, вздохнул свободнее. Грациозным движением, которое походило почти на поклонение, он сказал:

"Если так, что вы признаете продолжающееся владение, и если вы говорите как представитель британского права, то в чем тогда вообще трудность владения; должно ли быть так, что сокровище может быть найдено?" В этом заключалась реальная трудность как моего собственного аргумента, так и аргумента дона Бернардино. Что касается меня, то у меня не было ни малейшего представления о том, каким может быть закон; но я мог достаточно легко видеть, что большие проблемы были подняты для британской стороны против испанцев. Так как я обнаружил в какой-то степени "блефовать" переноса, я добавил к своему манипулятивному выражению личной убежденности, отвечая:

"Обдумывали ли вы, что вы, или, скорее, ваши сторонники по титулу и доверенности, сделали, чтобы лишиться каких-либо прав, которые вы могли иметь?" Онбле подднел и заметил пошатнулся; видно было, что такой взгляд на вопрос не ходил ему в голову. Одно лишь предположение об этом открыло перед ним серьезные возможности. Губы его пересохли, и еще более хриплым, чем прежде, голосом он сказал после паузы:

"Продолжать!"

"Это обнаружение было послано во время войны с врагами Англии с целью ее изъятия - то есть ее уничтожение с точки зрения тогдашнего разрешения. Это было само по себе актом войны. Те самые документы, которые могли бы быть или предполагаемым предполагаемым правом собственности, служили доказательством враждебных намерений таких владельцев при их отправке. Помните, что он прибыл на военно-транспортные корабли, один из великих армад, связанных и собранных для нападения на эту страну. Владелец сокровищ, Папа, передал его в доверительное управление для cestui que trust, король Испании предку Бернардино де Эскобану, как наследственному доверенному лицу. Ваш предок сам построил линкор "Сан-Кристобаль" за свой счет для службы королю в войне против Англии. Видите ли, все они - как определенные личности, так и нации - были враждебны Англии; то, что британский закон вызывает "умышленным умыслом" или "mens rea", было очевидно во всех!" Испанец посмотрел на меня; Потемнению его смуглого лица и по агонизирующему нахмуриванию Бровей я понял, что аргумент задел его в самое сердце. Этот человек был так огорчен, что, как бы врагом его ни считал, я с болью продолжал:

"Еще неизвестно, как отнесется к вашему британскому действию, или, что то же самое, отношение к вашему предприятию. edecessor в доверительном управлении, в сокрытии сокровищ во владениях Британии. Как иностранец, я так понимаю, у вас в любом случае не было бы прав. И уж точно, как иностранец, вооруженный против этой страны, вы не должны были бы - не могли бы иметь - никаких прав ни в обнаружении, ни в открытом доступе. Право было утрачено при высадке с вашего британского военного корабля во время войны на морских берегах!"

Была долгая пауза. Теперь, когда я начал собирать в аргументе разрозненные фрагменты таких юридических вопросов, которые мне удалось выяснить, и мои собственные идеи по этому вопросу, полученный аргумент оказался более сильным, чем я сначала вообразил. Также возник целый ряд связанных вопросов. Пока я излагал закон, как я его, предмет увлек меня с собой:

"Тогда естественно возник вопрос: дала бы утрата праву предполагаемому владельцу какое-либо право Короне Британии, стоящей так же, как она, в таком вопросе, как "оставшийся человек". Также может быть получено ли конфискованное сокровище спрятанным, заслуженным тем, что закон дает "bona vacantia", может быть получено в соответствии с законом, реализуемым к королевской прерогативе. В вышеупомянутых случаях возникли вопросы. В любом случае, например, природа достижения может пренебрегать Короны по приближению к лицу, претендующему на права находщика".

"Как так?" - спросил Бернардино. Он восстанавливал свое хладнокровие и видимо вновь хотел заявить о себе.

"Согласно заявлению дона Бернардино, в котором, были выявлены признаки, подтверждающие достоверность задержанного, обнаружены или обнаружены взрывы к разным классам; чеканные деньги, слитки, драгоценные камни и ювелирные изделия. Согласно одному из отрывков, которые я вам читал, прерогатива Короны оцениваются только на драгоценные металлы или слитки. Драгоценные камни или украшения есть заранее обязательно исключено; я думаю, утверждают, что такие безделушки были военной контрабандой".

"Опять же, место укрытия может стать предметом претензий Короны на сокровища. Согласно шифрованию, помещение укрытия было морской пещерой. Это не образовалось ни "на" земле, что давало бы право собственности на нашедшему; или "в" земле, что дало бы право Короны. Но кроме этого опять же может возникнуть вопрос о том, должно ли сокровище вообще каким-либо образом подпадать под действие закона. Вы помните, в одном из моих отрывков Блэкстоун восстанавливает море из природных ресурсов сокровищницы. Включает в себя ли определение "больше" пещеру, в которую набегает прилив". Здесь я столкнулся; мой аргумент был исчерпан реальными цветами. Мысль испанца теперь обрела голос:

"Но все же право собственности может быть реализовано. Наши люди жили в мире с тех несчастливых времен Непобедимой Армады. Более того, разве народы не сражались с плечем к плечу на Полуострове! Кроме того, никогда не было войны между Англией и его папой, даже когда священники подвергались судебному преследованию и преследованию, арест заключался в тюрьму. Дружба этих стран, несомненно, послужила основанием для одобрения требований международного сообщества. Даже если имела место конструктивная конфискация, на самом деле она никогда не взыскивалась; Англия могла бы в своей мудрости вступить в очко дружественной нации, когда истекут триста лет". Тут меня поразила еще одна идея.

"Конечно, - сказал я, - может быть и так. Англия богата, и ей не нужно отстаивать свое право на сокровища, как бы они ни были приобретены. Но напомню, что юристы очень упорны в защите прав, d это должны были бы решить юристы, являющиеся представителями государства и советниками правительства. Такие, без сомнений, руководствовались бы существующими принципами прав, даже если бы конкретное дело не было на четвереньках с прецедентами. Я узнаю, что в Индии, который управляет законами, принятыми британцами и согласующимися с самой схемой британского права, на деле существует закон, который регулирует Treasure Trove. Таким образом, решение магистрата может быть естественным образом, чтобы можно было представить иск о рассмотрении владения в течение стажа лет. Итак, вы видите, что, по аналогии, речь идет о трехстах судах мира, выставит вас на чистую воду из-под суда. Мы оба молчали. Тогда испанец, тяжело вздохнув, поднялся и учтиво сказал:

"Благодарю вас, сеньор, за аудиенцию, которую вы мне дали. у нас не было никаких сближений, то, что я могу сказать, может оказаться бесполезным. Теперь я должен идти своим путем. я расстроен; как должен быть этот курс, я не знаю. Я бы отдал свое состояние и жизнь, чтобы с честью оправдать возложенное на мое доверие. Но такого счастья может и не быть увы! будь моим. Сеньор, - на это он сказал очень строго, - я надеюсь, вы всегда будете помнить, что я испробовал все возрастающее значение мне мира и чести, чтобы присвоить себе. Если мне удастся использовать другие средства для выполнения своего долга, даже на грани жизни и смерти, вы поймете, что у меня нет другого выхода".

- Ты бы отнял жизнь? - сказал я импульсивно, наполовину недоверчиво.

"Я бы не сомневался в собственной жизни; почему я должен, в отношении другого?" - сказал он просто, потом а вернулся:

"Но о! Сеньор, я боюсь не того, чтобы лишить меня жизни, своей или чужой. Дело в том, что мне, возможно, придется идти окольными путями там, где нет чести; га Меньше я уже не вкусил ее горечи! Поймите меня, что эта обязанность попечительства над трастом не по выбору. Он был установлен для меня и многими другими и более могущественными силами, чем мы сами, Наместником Самого Бога; и то, что предопределено им, я буду делать всеми способами, которые потребляются от меня".

Мне было жаль его, очень жаль; но его слова вызвали новый страх. До сих пор у меня было дело с джентльменом, и в этой мысли есть много защиты для любого источника. Однако теперь он официально заявил, что будет действовать без стеснения. В будущем мне предстояло опасаться не только честной эксплуатации, но и кривых путей и подлых поступков. Поэтому я придумал:

-- Разве я не буду смотреть на вас как на человека чести?

Его раннее лицо потемнело; но вся его надменная гордость была стерта взгляда отчаяния и горя, когда он сказал грустно:

"Увы, я не знаю. Я в руках Божьих! Он может обнаружить приход ко мне и вероятность того, что я пройду в могилу не обещенным; но для меня мой путь был определен таким образом, что я не знаю куда".

Почему-то его слова происходят из-за того, что я чувствую себя хамом. Я был не против драться с мужчиной честно; или даже бороться с ним в любом случае, пока мы поняли дело с самого начала. Но это было против шерсти. Этот человек показал, что готов выбирать из всего, что у него было, чтобы оправдать свое доверие и быть свободным; и для меня теперь было слишком скверно принуждать его к бесчестию. Мне это тоже кажется не совсем справедливым. Я всегда старался действовать благородно и почетно, так что то, что моя рука оказалась вынуждена смириться с падением другого человека, было в пределах роде жестоким ударом и по мне. Воистину, пути к богатству полны терний; а когда в погоне за золотом соединяются война, политика и интриги, всем, кто ты так случайно попал в заклинание. Я слаб в своей решимости относительно сокровищ и, я уверен, в момент порыва сделал бы какое-нибудь опрометчивое предложение испанцу; когда я нуждался в еще раз вспомнил, для чего сокровища, и что мог подумать Марджори, если я позволю им вернуться туда, где они были использованы против ее страны. Что бы я ни делал, со стороны дона Бернардино не было никакой надежды на компромисс. Единственной его целью, слепой и упрямой, было обязательство, связанное с его предком, и возвращение сокровищ Испании, которое могло или не могло быть возвращено его Папе. Интенсивность мыслей о моих чувствах, которые я не замечаю. Только как-то смутно я знал, что глаза испанца блуждают по комнате; ища в слепой агонии отчаяния, охватившего его душу, ключ или лазейку где-нибудь.

Внезапно я полностью осознал ситуацию, которая произошла за эти несколько секунд. Он смотрел с изумлением на груду металлических шкатулок, потускневших от трехсотлетней морской воды, которые были свалены на прикроватном столике среди разбросанных грудок разного рода хлама, проявившегося в какой-то игре света. Когда он появился, появился свет, когда он поднял руку и показал, говоря:

"Значит, клад найден!"

ГЛАВА XLII

БОРЬБА

Я думаю, что сначала чистая ама цемент контролировал мысли испанца. Но какова бы ни была причина контроля, он вскоре прошел; тогда вся огненная природа человека как потоком выплескивалась из него:

"Итак, все известные доводы, одолел ты меня, были не чем иным, как плащом, чтобы прикрыть свое владение сокровищем, которое оно было дано мне и мне охранялось. Я мог бы догадаться, что без уверенности во владении вы не были столь упорны в предложении, сделанном со всей искренностью, как оно было. Из других вещей тоже, я мог бы знать! Она сказала мне, что каждую ночь слышала, как вы копаетесь в скале, как если бы вы копали. могилу. Будьте осторожны, это не так! Я хранитель этого сокровища; а я в отчаянии! Я уже говорил вам, что все вещи для меня, все пути, чтобы исполнить доверие моих отцов. Мы здесь одни! я вооружен; и уже жизнь моя отдана этому курсу. Отдайся же мне!

Словно вспышка света, он вынул из груди кинжал; взмахом руки вверх держал ее наготове, чтобы ударить или бросить. Но я уже понял предостережение в его глазах. С тех пор как Марджори опасна опасность, я носил с собой револьвер; даже ночью он отдыхал у меня под подушкой. Практика, которую Мардж Мы с ней часто сталкивались, пока она не научила меня старому трюку, который заставил ее отца "наброситься" на обнаружение, и теперь он служил мне в хорошем отряде. Пока он вынимал свой кинжал, я уже прикрыл его; он закончил слова своей команды прямо в дуло моей шестизарядной винтовки. Я сказал, как можно тише:

"Брось этот кинжал! Быстрый; или я выстрелил в него из твоих рук!" Он осознал свою беспомощность в этом вопросе. С отчаянным вздохом он разжал пальцы; кинжал со звонком упал на пол. Я вернулся:

"Теперь поднимите руки высоко над головой! Вернись к стене!" Он так и сделал и встал передо мной с презрительной службой. Я нагнулся и правой рукой поднял кинжал, все еще размером с его левую руку. Я положил оружие на дальний конец стола и подошел к нему. Он не двигался, но я видел, что он оценивает меня. Это не беспокоило меня, потому что я сказал свою силу; и у него была также проницательная мысль, что если бы у него была какая-нибудь другая рука, он бы не рассчитывал свои шансы на определение точности. Предупредив его, что его жизнь зависит от его неподвижности, так как я все еще держал свой револьвер у его груди, я легко провел по руке раздражающе; другого преступления у него явно не было. Единственным признаком одного из них были ножны его кинжала; это я взял у него. Я вложил в него кинжал и сунул в собственный карман; затем я поставил стул на середину комнаты и жестом открыл его сесть. Он угрюмо повиновался. К этому времени я немного восстановил душевное спокойствие и сказал:

"Простите, сэр, за несчастье, я был вынужден вас поддержать; но я уверен, что вы помните, что я не начал вопрос о силе. Когда ты думаешь Если было правильно напасть на меня в собственном доме, вы сделали выбор, чтобы я защитился. Теперь позвольте мне сказать кое-что в ответ на наше оружие против меня. Нахождение сокровищ не имеет общего ничего с моей теорией действия; Я так же твердо придерживался своей точки зрения, если бы мы этого не сделали. В самом деле, я могу сказать, что, поскольку мы фактически завладели сокровищами, оно кажется уже не таким желанным, как раньше. Что касается меня, то меня совершенно не волнует, владею ли я им окончательно или нет; но я так настроен, что если я откажусь от своих прав - то есть если у меня есть от чего отказываться, - то я могу помочь сделать отвратительный поступок очень дорогому другу. Этого я делать не буду. Я буду препятствовать этим среди людей, которые в моих силах!" Испанец увидел шанс и сказал:

-- Но если я возьмусь... -- я прервал его:

"Сэр, в этом вопросе вы не в состоянии взять на себя ответственность. По собственному признанию, вы просто обязаны оправдать свое доверие и вернуть сокровища королю, который вернет его папе; или вернуть его значительному папе". Он быстро ответил:

-- Но я могу оговорить... -- я снова прервал его, потому что это был бесполезный путь;

"Как вы можете оговаривать? Вам бы или могли бы сказать просто контроль, который был взят на вас. Если бы вы отказались, то по каким бы то ни было мотивам, независимо от того, насколько справедливо они были обоснованы, из соображений прав или чести, вы не придерживались наших базовых условий доверия. Нет! сэр. Это не частное дело, которое нужно решить вам или мне, или нам обои вместе. Это принадлежит политике! и международная политика при этом. Правительство Испании отчаянно нуждается в деньгах. Откуда вы знаете, к какому благотворному аргументу он снизойдет в своих затруднениях. Я не сомневаюсь, что если что-то будет сделано вопреки Если бы вы подумали о честной игре, вам было бы очень больно; но это не к делу. Ваше правительство не примет во внимание ни одно из ваших желаний, как и мое. Ваш король несовершеннолетний; его регент - женщина, а его советники и губернаторы - все мужчины, избранные делать все возможное для спасения своей страны. Сэр, но несколько минут назад вы объявили своим долгом потребность в любом шаге, даже преступном и бесчестном, чтобы реализовать свой долг. В самом деле, вы нашли оружие на меня, предположительно безоружного человека, в собственном доме, в котором вы являетесь самозваным гостем. случаи, когда некоторые члены парламента придерживаются столь же широких и столь же беспринципных представлений о своем долге; кто должен тогда дать за то, что они делают. Почему в таких случаях они предпринимают что-либо, пока не владеют сокровищами; а затем действовал исключительно на основании того, что они назвали своим "здравым смыслом".

Его природная гордость проснулась в одно мгновение, мысль он горячо сказал:

- Я хотел бы, чтобы вы знали, сеньор, и всегда помните, когда вы разговариваете с испанцем, что наши проповедники не преступники, а люди чести. Я преданно поклонился, отвечая ему:

-- Сэр, я ни в чем не сомневаюсь и совершенно искренне, что вы сами, при нормальных обстоятельствах, человек высшей чести. Ваше самоотверженное предложение показало мне это; и я добавил к этому знанию, увидев боль, которую вы проверили даже при мысли о бесчестье". Тут он низко поклонился, и в его выражении была выражена благодарность, которая тронуло меня до глубины души. - И все же ты даже сказал мне, что вся твоя вера в честь, вся твоя пожизненная приверженность ее заветам не помешает тебе получить лицензию на долг, если эти вещи столкнутся. Более того, вы уже сделали вещи, которые, как мне кажется, противоречат вашим потребностям. Как же тогда ты или я, верят, что другие люди, благородного происхождения и с меньшим чувством чести, от принадлежащего к выгоде своей страны в беде, уступив теоретическому вопросу о том, что правильно, а что нет. Нет, сэр, - продолжал я безжалостно, так как считал, что со стороны было бы любезно полностью закрыть эту дверь надежды, - мы не должны предпринимать никаких шагов, отдали бы в руки опеку над тем сокровищем, которые вы до сих пор считать себя попечителем, и теперь я считаю себя принадлежащим".

Целых несколько минут мы стояли друг перед другом в тишине. Лицо его становилось все более и более неподвижным и суровым; наконец он встал с таким решительным видом, что мои инстинктивно сжались на рукоятке револьвера. Я подумал, что он, возможно, собирается бросить на меня и избиратель, даже несмотря на все обвинения, которые были против него, бороться за нынешнее господство. Потом, не двигаясь с места, сказал:

"Когда я сделаю все, что в моих силах, чтобы оправдать мое доверие к полному, и потерплю неудачу, я попрошу правительство моей страны представить ее другу Англии, чтобы мы могли получить хотя бы часть сокровищ; и тогда я посвящу себя отмщению за свою честь тем, кто помешал мне подтвердить мой долг!" Это была своего рода речь, которая снова приободрила меня. Это было обещание войны между мужчинами, и я мог понять это лучше, чем тонкости, которые теперь опутывали нас. Я сунул пистолет обратно в карман и, поклонившись противнику, ответил:

"И когда это время придет, сэр, вы найдете меня к вашим услугам; как вы будете; где вы будете; и когда вы будете. Тем временем, когда вы ввели вынесете этот вопрос на международный уровень, я позабочусь о том, чтобы американское правительство, в котором заинтересованы мои дорогие друзья, дружественные члены правительства от своей подруги Англии, чтобы она приняла никаких шагов в отношении этого сбора сокровищ - если он действительно находится в ее владении - который может быть использован во вред трансатлантической власти. Таким образом, вы видите, сэр, что в любом случае произошло время до неизбежного обращения. Ничего не может быть сделано до обострения войн, когда, как я полагаю, отпадет насущная потребность в засушливых районах. Поэтому будьте очень восприимчивы к своим действиям, направленным на то, чтобы обнаруживать другие силы, за исключением нас самих; силы более высокие и значительно менее щепетильные - возможно. Он ничего не ответил, но долго смотрел на меня с молчаливым холодным пренебрежением. Потом тихо сказал:

- Разрешите мне уйти, сеньор? Я поклонился и подвел его к двери. Выйдя на улицу, он повернулся и, старомодно, величаво подняв шляпу, поклонился. Он прошел по переулку к Уиннифолду, ни разу не оглянувшись.

Стоя и глядя на него, я видел в сумерках главу Гормалы, то и дело появлялось над окружающим зеленым берегом, охраняемым краем утеса. Она согнулась вдвое и тайком следовала за испанцем.

Я вернулся в дом, чтобы все обдумать. В общем, мы становились настолько уязвимыми, что, не было никакой прямой дороги. В глубине души у меня была твердая мысль, что лучшее, что я могу сделать, это передать сокровище под охрану полиции; сообщить шерифу; и запросите мое официальное заявление о праве собственности, где бы это ни требовалось. Тогда я должен уговорить Марджори приехать на наш медовый месяц. Я видел, что она почти готова, если не совсем, принять этот шаг; и на английском языке

Я вернулся к реальности вещей, смутно и постепенно достигая, что стемнело. Итак, я приготовился к ночи, заметил в виду, что У меня было огромное сокровище, и что отчаявшийся человек, который утверждал, что представляет собой собственность, знал, что оно было у меня в доме. Только после того, как я позаботился о фиксации всех окон и дверей, я начал готовить еду.

К этому времени я был голоден; поев, я уселся перед пылающим костром из сосновых поленьев, закурил трубку и стал думать. Вне ветра усилился. Я слышал, как он свистит на крыше, время от времени он ревет и гудит в трубе; прыгающий огонь, естественно, ответил на его зов. я не могу думать наверняка; мои мысли продолжали кружиться по кругу от испанца к сокровищам, от сокровищ к Гормале, от Гормалы к Марджори и от Марджори снова к испанцу. Каждый раз, когда цикл завершался и мои мысли возвращались к Марджори, мой восторг, когда я думал о ней и о нашем будущем, омрачался смутным обращением. Именно отсюда пришла мысль о доне Бернардино, чтобы начать следующий круг мыслей. Во всех моих мыслительных блужданиях он стал захватим персонажем; его чувство гордости, его долговое чувство, проявляющееся даже в его чувстве, его отчаяние, скорбь - все было как бы со мной и вокруг меня. Время от времени я дрожал, когда думал, что такие самоотверженные силы могут быть востребованы против Марджори.

Мало-помалу, несмотря на всю мою тревогу, меня одолела склонность ко сну. Я действительно был почти измотан. События последних дней сложились так быстро, что у меня не было времени на паузу. Даже долгий сон, увенчавший бдение в водной пещере, не дал мне, так сказать, запаса сна; это была скорее выплата долга на природе, чем вложение капитала. У меня была утешительная мысль, что Марджори сказала мне, что не покинет замок Кром, пока я не приеду. Сейф в го Кажется, я завернулся в коврики, выбрав те, что она использовала, и заснул.

Я думаю, что и во сне я не терял чувства окружающего, во сне мысли мои бежали в бодрствующем русле. Здесь снова смешались все тревожные элементы моей жизни за последнее время; и какая-то тревога о чем-то неизвестном, видимо, охватила меня. Я редко помню, я спал беспокойно; пробуждение часто в своем роде агонии неопределенного опасения. Пару раз я разжигал огонь, который догорал, потому что в нем было что-то вроде товарищества. Без него ветер завывал все громче, и каждый раз, когда я опускался на спину, чтобы отдохнуть, я плотнее натягивал на себя коврики.

Однажды я проснулась. Мне кажется, что я услышал крик, и, естественно, в моем нынешнем настроении мои обращения обратились к Марджори в какой-то опасности; она звонила мне. Какова бы ни была причина, она проникла в мой мозг плотную пелену сна; мое тело ответило, и, чем прежде я успел подумать, почему и почему, я остановился на полув полной тщательности, настороженный и тяжело дыша. Снаружи снова раздался резкий крик, который бросил меня в холодный пот. Марджори была в опасности и позвала меня! Инстинктивно я подбежал к окну и, открыв ставни, вскинул створок. Снаружи было темно, только холодная черта на дальневосточном горизонте говорила о скором рассвете. Ве поднялся выше и пронесся мимо меня в комнату, шурша бумагами и за предоставление плясать пламя. Время от времени мимо меня на крыльях ветер проносился птицей, крича на лету; обнаружение в доме было так близко к морю, что птицы не обращали на него внимания, как обычно обращали бы внимание на человеческое жилище. Один из них подошел так близко, что его крик, естественно, громко прозвучал в моих ушах; точно именно такой крик, как этот, вырвало меня из сна. Некоторое время я колебался, не следует ли мне сразу отправиться к Крому; но второстепенные мысли преобладали. Я не мог попасть в дом в такой час, не подняв тревогу и не вызвав комментария. Итак, я вернулся к каминному углу и, навалив свежей поляны и устроившись в своем гнезде из ковров, вскоре заметил, что сын снова опустился на меня. Спокойствие мысли, которое приходит с днем, использует свою силу...

На этот раз я просыпался медленнее. Стук был непрерывным и стойким; но это не был ужасный звук. Мы все более или менее привыкли к такому звуку. я слушал; и постепенное осознание моего окружения обратилось ко мне. Стук был, конечно, настойчивый... Я обулся и пошел к двери.

Снаружи произошла миссис Джек, выглядевшая встревоженной и разгоряченной, несмотря на холодный ветер, который, естественно, пел вокруг дома. Когда я открыла дверь, она проскользнула мимо меня и закрыла ее за собой. И кровь похолодела от первого смутного ужаса:

- Марджори здесь?

ГЛАВА XLIII

Честь испанца

Миссис Джек увидела ответ в моих глазах еще до того, как заговорила, и пошатнулась. красная задняя стена.

- Нет, - сказал я. - Почему ты спрашиваешь?

"Ее здесь нет! Что-то не так; Сегодня утром ее не было в комнате!"

Этим утром! Слова отца мои мысли работают. Я смотрю на часы; было уже десять часов. Как-то ошеломленно я услышал, как миссис Джек продолжила.

"Сначала я из никому не сказал ни слова, потому что не хотел заставлять их говорить. Я сама обошла весь дом. В ее миссии не спали; Я стянула с него одежду и грубо накинула снова, чтобы горничная не заподозрила. тогда я тихо уточнил, не видел ли ее кто-нибудь из служанок; но ни у кого не было. Поэтому я сказал как можно тише, что она, случилось быть, ушла на раннюю прогулку; и я позавтракал. Тогда я приказал приготовить телегу и сам поехал сюда. Что это может быть? Вчера вечером она сказала мне, что не выйдет, пока ты не придешь; и она всегда так точна, когда что-то говорит, что должно быть что-то не так. Вернись со мной сразу! Я так волнуюсь, что не знаю, что делать".

Для туалета меня захватило две минуты; затем, закрыв за собой дверь, мы сели в телегу и поехали в Кром. В первый и последний раз мы шли тихо, чтобы не возбудить своей быстрой внимательности; но в среднем космосе мы летали. Во время путешествия миссис Джек мне, что она, как обычно, легла спать, сказала о размещении в ящике в комнате Марджори, которая сказала ей, что сейчас идет в пути, чтобы написать, так как ей нужно закончить много писем и что никто не должен ждать ее. Это была ее обычная привычка, когда она засиживалась допоздна; поэтому она не привлекла лишнего внимания. Миссис Джек, которая вставала, оделась за час до того, как отправилась в комнату Марджори. В ходе ее расспросов среди одиночек из них, чьей обязанностью была открытая дверь в холле, сказал ей, что она нашла ее запертой и прикованной, как обычно.

Кроме того, мы заметили, что все тихо. Я сразу же пошел в поход, так как это было, по-видимому, место, где была Марджори. Джек, не осталось ли каких-нибудь сообщений для отправки. Она сказала нет! что обычная привычка класть их в коробку на столе в холле, но она сама, посмотри, спустилась, чтобы положить письмо в Америку. Я сразу же подошел к столу у камина, где Марджори обычно сидела по ночам. Многочисленные письменные отчеты, чистые бумаги и конверты; но не знак письма или чего-либо письменного. Я оглядел комнату, но не увидел ничего, что привлекло бы внимание. Я еще раз определил миссис Джек, что Марджори сказала ей о своем намерении не освобождать от замка, пока я не приду. Произошла с некоторыми колебаниями, как будто боялась разрушить доверие, а потом более свободно, как будто радуясь возможности говорить, она рассказала мне все:

"Дорогая девочка приняла близко к сердцу то, что я вчера сказал о жизни ее с мужем. Когда ты ушел, она подошла ко мне, положила голову мне на грудь, как сделала в детстве, и заплакала; и сказал мне, что я был очень добр к ней. Дорогая! И что она приняла решение. Теперь она осознала свой долг перед мужем; и что, поскольку он хочет, чтобы она осталась в доме, ничто в мире не заставит ее покинуть его до тех пор, пока он пришел. Это был первый акт ее долгого нового! И, о мой дорогой! вот почему я так встревожился, когда заметил, что ее все-таки нет в доме. я этого не понимаю; должно быть что-то пешком, чего я не знаю; и я полон страха!" Тут старушка сломалась. Я обнаружил, что любой самоконтроль теперь был драгоценным. Было бы неправильное создание миссис Джек в непредусмотрении об опасности, поэтому я рассказал ей, как можно сократить о продолжающемся шантаже и о наблюдении, установленном секретной службой. Она была ошеломлена; но ее раннее знание опасностей всех видов служило хорошей службе. Очень скоро ее агитация приняла практическую форму. Я сказал, что ухожу искать помощи, и что она должна охранять дом, пока я не вернулась. Я бы попробовал тайный туннель, но из того, что сказала миссис Джек, я убедился, что Марджори никогда не предполагала дом по своей воле. Если она попала в плен, то к этому времени она, несомненно, уже была далеко. Шантажисты нашли потайной ход в замке, по приходу Возможно, дон Бернардино. Тут мысль пришла ко мне в полной силе; именно так они это и встречали. Они наблюдались и наблюдались за доном!.. Я обнаружил, что ему навалился еще один долг за наш день расплаты.

Я снова сел в телегу и изо всех сил поехал к Крудену. По дороге я составлю свои планы и мысленно составлю свои телеграммы, готовы немедленно написать их. слишком много. Но теперь не было нужды прячься. Я не боялся, что кто-нибудь узнает, хотя и решил быть осторожным и секретным, если это возможно. Цепь была занята, поэтому я нашел применение телеграфной формы приоритета, которую прислал мне Адамс. Не было момент потерян; один был отправлен, пока я писал следующий. Адамсу я сказал:

"Им это удалось: телеграфисты сразу понравились мне вдобавок. Приходи, если предположить. Хотите, чтобы все могли получить. Время жизненно необходимо..."

Я телеграфировал Кэткарту в его дом в Инвернесшире:

"Приходи ко мне без промедления. Жизненно важное. Нужна любая помощь. Я знал, что он поймает и придет с интересом.

Я решил найти дона Бернардино, если это возможно; и ключ показать мне секретный выход. Без знания этого мы были бы бессильны; с ним мы могли бы найти какую-то подсказку. Я не решил, что буду делать, если он откажется; но для меня инстинктивное скрежетание зубами и сжатие маркеров с отображением ответа на мой вопрос. Одному я был рад, он был джентльменом. В таких случаях, как то, предметы, которые я ранее имел, были возможности, если даже не было надежды найти.

я поехал в Эллон; и от агента получил его адрес. Я скоро нашел его; старомодный дом недалеко от города, в прибрежном парке, в окружении высоких деревьев. Телегу я оставил на дороге, а кобылу привязали к столбу ворот, так как ни сторожа, ни вигвама не было. Прежде чем я столкнулся с дверной звонокной дверью, я увидел, что мой револьвер был готов к моей руке. Как только дверь открылась, я вошел и сказал открывшей ее старухе:

"Г-н. Барнард в кабинете, я полагаю?

Когда я вошел в комнату, за дверью себя, Дон, сидевший на большом стуле спиной к двери, повернулся к ней. беззаботно. Он явно не ожидал тревожного посетителя. Однако, как только он увидел меня, он вскочил на ноги, вся его враждебность проснулась. По мере того, как он возвращал свое лицо, его рост; и он огляделся, как бы ища какое-то оружие. Я положил руку на револьвер и сказал, как можно тише, помня его пути чистой точности:

"Простите мое второе вторжение, сэр; но мне срочно нужно поговорить с вами. Я полагаю, в тоне было что-то его такое, что убедилось в том, что я каким-то образом изменился с тех пор, как мы встретились. Что бы я ни делал, я не мог скрыть тревогу в своем голосе. После паузы он сказал:

- Что касается сокровищ?

"Нет!" - сказал я. - Со вчерашнего вечера я даже не думал об этом. Странное, новое выражение проявилось в его лицеприятности, выраженности, в надежде на то, что ощущаются, были выражены качествами частей. Он снова сделал паузу; Я видел, что он думает. Машинально я не терпеливо постукивал ногой по полу; Золотые мгновения летели. Он понял серьезность моих намерений и обратил внимание на свое внимание, сказал:

- Говорите, сеньор! К этому времени я уже хорошо нашелся, что собирался сказать. У меня не было цели еще больше разозлить испанца; в начале в возникновении случае. Позднее это может случиться; но сначала я должен исчерпать другие средства.

"Я пришел, сэр, прошу вашей помощи, помощи джентльмена; и я не знаю, как спросить об этом. Сквозь благородную учтивость испанца прозвучала нотка горечи, когда он ответил:

"Увы! Сеньор, мне знакомо это чувство. Разве я сам не выбрал по такому поводу; и напрасно согнулся!" Мне нечего было возразить на это, и я продолжал:

"Сэр, я знаю, что вы можете многим пожертвовать: Я прошу не за себя, а за даму в опасности! Он быстро ответил:

Скажите, сеньор! В его быстром тоне была такая надежда и целеустремленность, что мое сердце чувствительно подпрыгнуло, когда я продолжал:

"В опасности, сэр; жизнь; честь. Я призываю вас отложить в сторону ваши чувства. и пришел на помощь, как истинный джентльмен. Я осмеливаюсь спросить об этом, потому что, я думаю, именно из-за твоего поступка на нее напала опасность - непосредственная опасность. Он сразу покраснел:

"Через меня! Опасность для чести дамы из-за меня! Будьте осторожны, сэр! Будьте осторожны!" Я торопливо вернулся:

"Войдя в замок через потайной ход, другие враги дамы, низкие, подлые и беспринципные, которые замышляли похитить ее с целью выкупа, несомненно, сделали для них вход невозможным в данном случае. Теперь мы должны найти зацепку, и сразу. Расскажи мне, умоляю тебя, о тайном пути; чтобы таким образом мы могли сразу же начать наши поиски". Несколько секунд он разглядывал меня насквозь; Я думаю, он заподозрил какой-то заговор или ловушку, потому что сказал медленно:

"И сокровище; можешь оставить? Я ответил горячо:

"Сокровище! Я даже не думал об этом с тех пор, как пришло известие об исчезновении Марджори! Я вынул из кармана ключ от дома в Уиннифолде и протянул ему. -- Вот, сэр, -- сказал я, -- ключ от моего дома. , что в нем содержится, и со всем, к чему он привел! ночь; только помоги мне в моей нужде".

Он не терпеливо отмахнулся от моей руки и просто сказал:

"Я не торгуюсь с женской честью. Это забота о всех сокровищах пап или королей; перед присягой и обязанностями де Эскобана. Приходи! Сеньор, нельзя терять время. Давайте сначала уладим это дело; позже мы сможем уладить дела, которые возвращаются между тобой и мной!

"Ваша рука, сэр", - это все, что я мог сказать. "В такой беде, как у меня, нет лучшего помощника, чем джентльмен. Но не кажется ли вы мне честью, сохранив ключ? Этот другой - доверие, которое вы получили как твой великий предок давным-давно выполнил свой славный долг". Он не колебался; все, что он сказал, беря ключ, было:

"Это часть моего долга, от которого я не должен отказываться".

Когда мы вышли из дома, он выглядел как новый человек - человек, рожденный сверху; в его лице, голосе и движении была такая радостная радость, что я удивился. Когда мы сели в телегу и поехали:

- Выглядит красиво, сэр. Я бы хотел, чтобы я мог найти то же самое".

- Ах, сеньор, я невероятно счастлив. Я счастлив, как тот, кто поднялся из ада в рай. Теперь моей чести больше ничего не угрожает. Бог благоволил мне указать путь даже к смерти без бесчестия".

Пока мы летели к Крому, я рассказал ему все, что знал о секретном проходе между часами и памятником. Он удивился, что я открыл секрет; но когда я рассказал ему о том, как банда шантажистов использовала способ уклониться от агентов секретной службы, он неожиданно закричал:

"Только один человек знал тайну этого прохода; мой родственник, с животными я жил в Кроме, когда был молодым, рассказал мне о нем. Он многозначно находит вход в Замок, и наконец под защиту он уехал в Америку. Он был подлец и вор. Должно быть, это он вернулся после лет и рассказал о тайном пути. Увы! они наблюдались за мной, когда я ходил, ничего не подозревая; и так открыл другой секрет. Потом предложил объяснить, где вход. Он оказался не в той комнате, где мы ожидали, а в узком углу лестницы, где весь угол находится внутри одного камня и образовывал.

Когда мы прибыли в Кром, мы обнаружили, что меня ждут сотрудники секретной службы, получившие инструкции из Лондона. Были также телеграммы от Адама и Кэткарта, в связи с тем, что они едут ко мне. Адамс телеграфировал из Абердина, а Кэткарт из Кингусси. Миссис Джек с детективами и провела их по комнате, пользовалась Марджори. Они вызывают одного за другим и допрашивали их, что им известно. На этой выставке главный человек; он сказал, что дела теперь слишком серьезны, чтобы дальше валять дурака. Слугам ничего не сказал, даже что Марджори пропала; но, конечно, у них были подозрения. Был отдан категорический приказ, что никто не должен отпускать дом без разрешения. Шеф признался мне, что миссис Джек совершенно сломалась, когда рассказала ему, что Марджори все это время знал о шантажистах и ничего ей не говорила. - Но теперь с ней все в порядке, сэр, - он вернулся. "Эта старушка просто полна песка; и я вам говорю, что ее голова находится на уровне. Она думала обо всем, что получилось нам полезно. Думаю, за последние несколько недель я получил сообщение об этом прогнозе больше, чем за последние две недели".

По указанию дона Бернардино мы вошли в поиск. Я попросил миссис Джек прислать за лампочками и г свечи, и эти были доступны в ближайшее время. Тем временем я предполагал, что один из сыщиков отправился в старую часовню, а другое к памятнику на холме. Предупреждены, что они держали оружие наготове и никому не попадают в суд. Я раскрываю секретный способ входа.

Дон подошел к одному из книжных шкафов - самое главное отделение, где находилась полка, на которой я заменил старую книгу удобно. Поставил именно этот том, он сунул руку и нажал на пружину. Раздался слабый щелчок. Он положил книгу на место и прижался к книжному шкафу с медленным нажимом. Очень медленно оно, видимо, уступало место перед ним; через которую мог пройти человек. Когда начальник сыска, размеря меня, взял меня за руку и сказал:

Инстинктивно я отступил; Один из них опустился на колени и осмотрел пол;

"Не сомневайтесь! Здесь, в дверях, произошла жестокая борьба!"

ГЛАВА XLIV

ГОЛОС В ПЫЛИ

Один мужчина достал свою записную книжку и начал стенографировать быстрые высказывания вождя, повторяя их, чтобы проверить точность хода. на:

"Отметины легко увидеть; пол глубоко в пыли, и стены толстые от нее. На полуотметина в нескольких ногах - спутанная в борьбе, позже может отдельно артикулировать - женщина - также шлейф длинной юбки. На стенах следы рук, растопыренных отпечатков пальцев, словно пытающихся захватить. Некоторые из длинных отметин вниз по стене, другие перекрёстки.

Здесь оратор поднял свою лампу и держал ее в отверстии, почему невозможно дотянуться до руки; затем он вернется:

"Ступеньки спускаются вниз вправо. Борьба, кажется, широко распространилась. Следы четче"... Потом начальник превратился к нам:

- Я думаю, джентльмены, теперь мы можем преследовать вас. Следы могут быть различены и идентифицированы позже. Мы должны случайно уничтожить их, иначе мы не сможем пройти через этот узкий проход. Здесь я говорил; мысль роилась у меня в голове с тех пор, как обнаружены следы следов на стене "вниз и поперек":

"Остановите минутку, пожалуйста! Позвольте мне увидеть знаки на стене, прежде чем кто-нибудь войдет; проход узкий, и они могут стереться". Достаточно было одного взгляда, достаточно времени, чтобы сформулировать, какой из них является символом "а", а какой - "б". Перпендикулярные штрихи были "а" и горизонтальные "б". Марджори не растерялась даже в это трудное время и оставила мне сообщение, когда ее пути идут дальше. Я понял, почему т широкое распространение Схваченная и вытолкнутая через узкий дверной проем, она поначалу боролась изо всех сил. Потом, когда она поняла, что может оставить после себя зацепку, она, очевидно, согласилась уйти тихо; для так она могла бы получить ее руки свободны. Тяжело было бы нести или насильно тащить пленника через этот узкий неровный проход; обязательно, похитители, как и она, желали, чтобы она ушла тихо. Я сказал следователям:

"Эти знаки на стене написаны шифром, который я могу прочитать. Дай мне доступную лампу, которая у нас есть, и позволь мне идти первой.

Итак, организованной процедурой, о двух мужчинах в библиотеке с миссис Джек охраняется, мы прошли через секретный проход. Пока я читал слова, написанные на стене, человек с записной книжкой снял их, а его спутник держал свечу, чтобы он мог это сделать. Как билось мое сердце, когда я читал послание моей дорогой девочки, проверенное на стене с внутренней стороны, в какой бы стороне ни шли изгибы. Очевидно, что это привлекает меньше внимания, если она будет вести себя таким образом, когда будет проходить мимо. Она держала руку на низком уровне, чтобы ее нельзя было спутать со знаками, сделанными мужчинами, которые, направляясь таким же образом, держали руки на естественной высоте. Следы следствия продолжались, даже после того, как мы прошли в проходе между часами и памятником; текст звучала так:

Вошли четверо мужчин - ждали двое в проходе через книжный шкаф - опоздали - ударили одного - ответили - потом замолчали - руки свободны - тот же голос, что мы слышали в часовне. Тонкий голос перьев, маленький человек, темноволосый - весь в маске - Виски Томми, хриплый голос, большой мужчина, песочный, большие руки - Даго, низкий голос, смуглый, без мизинца на левой руке - Макс, молчит, кивает, чтобы что-то слишком далеко приятно, слышно.

В паузе я услышал, как старший сыщик пробормотал:

" Эта девочка персик. Мы еще ее достанем! Место, где мы были отправлены, было ответным путем к водохранилищу. Здесь Марджори, вероятно, стояла за спиной стены и использовала руки за спиной, потому что штрихи были меньше и ровнее. Были годы, которые выбивали меня из колеи, и я мог слышать только несколько слов - "шепотом" - "только слово может слышать "manse". Очевидно, между ее похитителями велся какой-то разговор, и она использовала свои возможности. Затем мы пошли дальше и обнаружили, что знаки обновились. У меня пронзило сердце, когда я увидел пятно крови на одном из отметинов; грубое неуверенное движение и острые края скалы сказали на ее нежной коже. Но позже следы крови вернулись, и я не мог не думать, что она нарочно порезала себе пальцы, чтобы сделать более очевидную подсказку. Когда я рассказал о своей догадке сыщику, его чутье, натренированное в таких вещах, показало большую проницательность, чем мое накопление:

"Скорее всего, она, вероятно, след, который мы увидим, когда ее вытащат из туннеля. Они могут и не заподозрить намерения, если ее пальцы уже кровоточат! Слова, возможные за остановкой, где я прочитал "manse", были:

- Лодка готова - Чайка - Гроб - Катафалк - похоронить остров...

Далее следует отметина вместо того, чтобы быть горизонтальной, резко наклоненной вниз, и грубо грубо стерлась. Как будто ее руку ударили, когда она сделала отметку. Ее похитители подозревали ее. Следов на стене больше не было. Однако я не мог себе представить, что Марджори будет совершенно сбита с толку. У нее был бесконечный ресурс, и она, несомненно, нашла бы какой-нибудь другой способ оставить зацепку. Поэтому, велев повышенный риск удерживается в стороне, я направил лучи лампы на крышу, стены и пол, пока мы вернулся.

Это была странная сцена. Свечи и лампы существуют только бликами в зараженно-черной тьме; движущиеся формы развития на фоне огней, когда я оглядывался назад; тишина, нарушаемая шаркающими шагами спотыкающихся ног по каменному полу; нетерпеливые напряженные лица, когда изменение в свете сверкнуло в поле зрения. Все это тронуло меня моментами, потому что в его серьезности был проблеск надежды.

Я предлагаю поставить себя на место Марджори. Если бы ее руки были бесполезны, а они были бы такими, если бы она не могла пользоваться ими без подозрения, - даже если бы они сейчас не были покрыты, что вполне вероятно, - ее физическое усилие было бы с ногами; Поэтому я внимательно высматривал любые знаки, сделанные таким образом. Вскоре я наткнулся на отметку, которую подозревал. До конечной мощности на стене всего несколько шагов. Это было какое-то волокно ног, где было хоть какое-то небольшое скопление пыли, или мусора, или песка. Таких следователей впереди было больше. Поэтому жестом предписывается держаться подальше, я обнаруживаю за ними, стараясь не потревожить никого из них. Они были всего лишь грубыми отметинами, оставленными во время спотыкающегося продвижения; и какое-то время я был сбит с толку; хотя я мог различить следы маленьких ног Марджори среди больших. Потом я вернулся и снова оказался на них с самого начала, и меня осенило. их правого или левого ногой по мере необходимости; таким образом, она могла воспроизвести двубуквенный символ. Перевод был теперь достаточно прост, и, следовательно, до выхода из туннеля я мог бы сказать почти каждое написанное слово. Было всего несколько случаев.

"Подозрительный. Соприкосновения руками - с кляпом во рту - найти Чайку - найти Манса.

Это была печально медленная работа, и мое сердце временно замирало от раздражающей задержки в нашем прогрессе. Тем не менее, это был прогресс в конце концов; и это поддерживает нас. Все это время, пока мы пробирались к памятнику, я думал о слове "усадебный дом"; и теперь его повторение показало его значительное. Было бы необходимо, чтобы у похитителей было-то место, где они могли бы спрятать свою пленницу, прежде чем они могли бы вынести ее из страны. То, что это последнее будет особенным шагом к их цели, было очевидно; но слово Чайка решило это.

Добравшись до входа в туннель, мы осмотрели каждый дюйм пути; это было желание детектива, а не мое приобретение. Марджори, как мне кажется, бесшумно войдет в подъезд. Они наблюдают за безопасностью; и приберегла бы себя для менее подозрительной возможности. Она также знала бы, что если бы я вообще была на ее пути, то смогла бы пройти через секретный вход.

Наблюдения, на земле рядом с памятником, не было никаких необычных следов прохода. Участок голой земли и гравия, который мы уже заметили, не остался следователем. Те, кто его использовал, очевидно, позаботились о том, чтобы не было никакого знака. Мы медленно шли по маршруту, который, как я понял из моих прежних опытов с нитью, был приятным. Вскоре появились следы ног. За всю свою жизнь я ничего не мог различить в кажущейся нетронутой массе сосновых иголок. Но человек, который в юности побывал в индейской стране, кое-чему научился выслеживать; он мог интерпретировать знаки, невидимые для других, с менее развитыми инстинктами. Он опустился на колени и исследовал землю, дюйм за дюймом, используя микроскопию. Ярдов десять он ползет на четвереньках, арестован путь. Потом он встал и сказал:

"Теперь в этом нет никакой ошибки. Шесть мужчин и женщин. Они несли ее и спустили сюда! Мы не оспаривали его отчет и даже не спрашивали, как он к нему пришел; мы все были вполне довольны, чтобы принять это.

Затем мы двинулись в заметном направлении, в наклонявшейся земле; мы продвигались к большой дороге, которая прошла мимо ворот Крома. Марджори продолжил свое предупреждение. И действительно, вскоре я увидел легкое шевеление сосновых иголок, а потом еще и еще. Я прописал слово "Мансе" и еще раз "Мансе" и позже "попробуй все мансы рядом". Позднее знаковое письмо было широко распространено; мы вышли из леса на травяное поле, встречавшееся на большой дороге. Здесь, за пределами пропасти на дне поля, были обнаружены следы пыли в нескольких ногах, топот лошадей и колея колес. Чуть дальше следы от колес - какие-то четырехколесные повозки - были тяжелыми; и по тому, как пыль и гравий двигались назад по следам копыта, мы могли легко видеть, что лошадь мчатся галопом.

Мы были вызваны и предложен военный совет. Все мы, конечно, квалифицированы, что кто-то должен следовать по следу кареты и последующему пути проникновения до каменоломни. Что касается меня, то я столкнулся с тем, что было бы маловероятно. Эта суровая погоня должна быть долгой; тогда как время было жизненно важным, каждый момент был драгоценным. Я решил найти подсказку Марджори. "Попробуйте каждый Manse рядом". Для этого нам нужно добраться до какого-то центра, где мы могли бы получить список всех церквей в округе. Эллон был объектом наблюдения, так как находится в центре района. Все они согласились на м вид; поэтому мы поспешили обратно в Кром, оставив двух мужчин, следопыта и еще одного, следовать за беглецами. До сих пор дон Бернардино почти не говорил ни слова. Он был начеку, и не терпеливый свет его глаз был обычным; но после того, как он показал нам путь и заметил, что я уже знаю внешний проход так же хорошо, как и он, или даже лучше, он ограничился бдительностью. Теперь он предлагает:

"Есть еще и лодка! Разве не хорошо, если кто-то проследит за этим боковым делом? Таким образом, мы будем вооружены вдвойне".

Его совет понравился начальнику сыщиков; хотя я мог видеть, что он принял это с подозрением от испанца. С особой осторожностью он ответил:

"Совершенно верно! Но это мы увидим сами; когда придет мистер Адамс, он будет заниматься этим рэкетом!" Испанец поклонился, и американец ответил на любезность жесткой спины.

В зале Крома мы нашли, когда вернулись через старые часы, Сэма Адамса. Он прибыл сразу после того, как мы отправились на поиски, но боялся следовать по земле, чтобы не пропустить нас; благоразумно он не допускает прохождения подземным путем, так как у него не было нормального света. Его приезд был большим утешением для Джекиса, который всегда был рад видеть своего соотечественника и теперь почти прильнул к нему. Он привел с собой двух молодых людей, один вид которых согрел мое сердце. Одного из них он представил как "Лотенанта Джексона из Вест-Пойнта", а другого как "Лотенанта Монтгомери из Аннаполиса". - С несколькими мальчиками все в порядке! - добавил он, ласково кладя руку на плечо каждого.

"Я уверен, что они! Джентльмены, от всего сердца благодарю вас за то, что пришли!" - сказал я, заламывая им руки. они были ботами h прекрасные экземпляры военных двух академий США. Чисто сложено сверху до пят; с яркими глазами, решительный и бдительный; тот самый высоковоспитанных и обученных джентльменов. Молодой солдат Джексон ответил мне:

"Я был слишком рад приходу, когда Адамс был достаточно любезен, чтобы получить отпуск для меня".

"Я тоже!" - повторил матрос. - Когда я узнал, что мисс Дрейк в беде, и мне сказали, что я могу прийти, я, кажется, стал танцевать. Что нужно ж, сэр, если они вам, нам нужно только передать слово, и мы можем достать вам военную команду, если каждый из них должен будет дезертировать!

Пока мы разговаривали, послышался стук колес, и к дверям подъехала карета из Эллона. Из него выскочил Кэткарт, а за ним высокий, решительный молодой человек, двигавшийся со свободной спортсменкой.

- Я вовремя? было приветствием Кэткарта, когда он бросился ко мне. Я рассказал ему, как именно мы говорили. "Слава Богу!" - сказал он горячо. - Возможно, мы еще успеем. Затем он представил своего друга Макрея из Strathspiel. Это был хозяин, у которого он гостил; и кто вызвал его призыв:

"Вы можете доверять Дональду!" было его доказательством ценности своего друга.

Это пополнение наших сил вселило в большие надежды. Теперь у нас было достаточно умных и решительных людей, чтобы найти сразу несколько следов; и в кратком совете мы занимаемся различными обязанностями каждого. Кэткарт должен быть отправлен в Эллон и получить список всех особняков в районе Бьюкена и Конгресса, не сдал ли какие-нибудь из них незнакомцам. Мы считаем, что среди местных духовенства никто не был замешан в заговоре. Макрею предстояло отправиться с Кэткартом и добыть всех верховых лошадей, он сможет найти без следует обратить особое внимание и как можно скорее доставить их или заставить их доставить Крому. Адамс и секретной службы службы на секретности передвижения с почти мучительным рвением. "Вы не знаете негодяев, - сказал последний начальник. - Самые безжалостные и жестокие негодяи на свете; и если их загнать в страхе, они принесут что- жестокое или низкое. Они тоже хорошо ощипаны и не знают, что такое страх. Они будут рисковать и делать все, чтобы использовать своих клиентов. Мы сожалеем об этом до конца наших дней".

Тишину в комнате нарушал только скрежет и сдерживаемые рыдания миссис Джек.

Адамс должен был отправиться в Абердин в качестве рабочего центра и позаботиться о морских приключениях; он должен был иметь Монтгомери в этой работе с ним. Прежде чем покинуть Крома, он написал несколько шифротелеграмм в посольство. Он выяснил, что одно из его предложений заключалось в том, чтобы составить военному кораблю, курсирующему в Северном море, было позволено, если это возможно, находиться у председателя Абердина и том быть готовым к любой ситуации. Услышав это, Монтгомери передал от него сообщение первому начальнику "Кистоуна": "Скажи людям наедине, что они относятся к Марджори Дрейк! Тогда на вахте будет тысяча пар глаз! - добавил он в порядке пояснения.

Я должен был ждать вместе с детективами, пока мы не исследовали известие из любых наших источников о том, что можно сделать.

Ибо было несколько эффектов. Следопыты могут отметить место, где прятался Договорный. Кэткарт мог бы дойти до холмов и их обитателей. Адамс или Монтгомери могли бы быть пронюхать Чайку; поскольку Монтгомери уже получил приказ о приходе в Петерсхед и Фрейзербург, где были собраны запасы для летней рыбалки.

Дон Бернардино остался со мной в Кроме.

ГЛАВА XLV

ОПАСНОСТЬ

Время ожидания было невероятно долгим и томительным. Когда мы с Марджори ждали смерти в водной пещере, мы думали, что ничто не может так затянуться; но теперь я знал лучше. Мы были вместе, и что бы ни случилось, даже сама смерть, мы разделили бы ее. Но теперь я был один; а также Марджори далеко и в опасности. В какой опасности я не знал, я мог только представить; и при каждой новой мысли о страхе и ужасе я снова скрежетал зубами и жаждал действия. К счастью, было чем заняться. Детективы хотели знать все, что я мог им вспомнить. Попросил вождь миссис Джек собрать всех слуг дома, чтобы он мог их увидеть. Она устроила так, что они будут вместе в зале для прислуги, и он спустился посмотреть. Он не остался долго; ночас тот вернулся ко мне с вниманием к лицу. Он закрыл дверь и, подойдя ко мне, сказал:

"Я знал, что внизу что-то не так! Эта лакей проскочил! Несколько секунд я не заметил, что он имеет в виду, и предложил объяснение.

- Тот лакей, который по ночам гулял по улицам. Он в этом, конечно. Почему он не в холле, где остальные? Просто спросите о нем у старушки. Это будет менее подозрительно, чем то, что я делаю. Потом до меня дошло, что он был в поле зрения.

- В доме нет лакея! Я сказал.

- Это так, мистер. Я именно это и говорю! Где он?"

"Здесь ничего нет; у них нет служащего мужского пола в доме. Единственные мужчины в конюшнях в деревне.

- Это еще хуже. Есть человек, которого я видел, как я украл из дома после наступления темноты или в сумерки; и снова прокрасться из леса в сером рассвете. Я сообщил об этом мистеру Адамсу. Разве он не предупреждал вас об этом; он сказал, что будет".

"Он сделал это".

- И ты не взял его чаевых?

"Нет!" тут по раздраженному выражению его лица я понял предостережение. Никогда нельзя огорчать этого человека и натолкнуть его против меня на широкое подозрение в насмешках. Итак, я вернулся:

"Дело в том, мой друг, что это была маскировка. Его использовала Мар - мисс Дрейк! Он был искренне удивлен; его изумление активизировалось в его словах:

"Мисс Дрейк! И она надела ливрею Джона Томаса? Во имя грома, почему?

"Сбежать от тебя!"

"Сбежать от меня! Стена, я проклят! Эта юная леди надела ливрею; и убегай от меня!"

"Да, ты и другие. Она знала, что ты за ней наблюдаешь! Конечно, она была благодарна за это!" - добавил я, потому что его лицо поникло, - но все равно не думали этого вынести. Он расхохотался, громко хлопнул себя по бедру открытым ладонью и сердечно сказал:

- Ну, эта девушка - маргаритка! она персик; она "Оно"! Подумать только, что она ушла у нас под носом, а мы не подозревали, что это может быть она, только потому, что мы не думали, что она снизойдет до того, надет бриджи, и при этом лакей. Что ж, жаль, что мы не разобрались с ее изгибами; ведь быть организовано иначе! Неважно! Вскоре мы избавимся от ее неприятностей; и мистеру Виски Томми и его ударная установка хорошо для их шкуры!"

Этот небольшой эпизод прошел но неожиданное ожидание было хуже, чем когда-либо. Когда я снова пустился в бесконечную череду догадок и опасностей, мне пришло в голову, что от дона Бернардино можно было бы извлечь пользу. Шантажисты наблюдали за ним; может быть, они снова увидят его. Если это так, он мог бы быть методом выставления ловушки. Я прокрутил этот вопрос в уме, но в настоящее время не видел реализации этой идеи. Однако это навело меня на мысль. Дон был очень благороден в отношении ко мне; и я мог бы возместить часть его доброты. Хотя он был таким тихим и молчаливым, я прекрасно оснащен, что он, должно быть, полон собственных забот по поводу сокровищ, теперь выставленного на всеобщее обозрение. Я мог бы попросить его пойти посмотреть после. С некоторой неуверенностью я рассказал ему об этом, потому что я не хотел никоим образом ранить его. Я решил найти поиск в случае необходимости, мне не хотелось, чтобы это выглядело нелюбезным поступком. Тут он чуть не обиделся, с явной надменностью напомнив мне, что уже уверял меня, что все сокровища или папского мира Испании второстепенны по отношению к женской чести. Мне он еще больше нравился своим неприятием; и убедить его, что он должен охранять это доверие, иначе оно может попасть в плохие руки. Тут мне в голову пришла блестящая идея, которая сразу применялась к делу и делала возможной ловушку. Я сказал ему, что, поскольку шантажисты следили за ним неоднократно, они могли бы сделать это снова и даже продолжить за ним до моего дома. Пока я говорил, меня осенила мысль о том, как хорошо Провидение все приняло к лучшему. Если бы дон Бернардино не взял из библиотеки машинописный текст секретного письма, он мог бы попасть в руки банды. Когда я упомянул об этой идее он сказал с удивлением:

- Но я не взял бумагу! Я сделал их на столе; но не думал их переносить. Почему, если бы я сделал это, я бы сразу сделал подозрение; и моей целью было сохранить тайну, если бы я мог. Меня осенила идея, и я сбежал к столу, чтобы посмотреть, где обычно лежат бумаги.

Там не было никаких признаков их о. Кто-то захватил их; вряд ли ли у Марджори не было для этого никаких мотивов. Испанец, жадно следивший за моим обнаружением, увидел изумление, которое я испытал; он воскликнул:

"Тогда они взяли их. Сокровище может обнаружиться приманкой, с помощью которой мы сможем их поймать. Если у них возникнут какие-то подозрения, которые пришли ко при чтении этой бумаги, то наверняка возникнут какие-нибудь источники. Если что-то нужно было попробовать на этой линии, нельзя терять время. Я должен был уладить это дело в частном порядке; собрания, упомянув Донуардино, что я должен попросить одного из сыщиков пойти с ним, он тотчас же отпрянул.

"Нет!" он сказал: "Я не имею права представлять опасность этого доверия. Открытие вашего было, и вы знали о тайнике раньше, чем я; но я не могу с кем-либо узнать секрет. Более того, эти люди враги моей страны; и нехорошо, чтобы они знали, чтобы не использовать свои знания для помощи своей стране. Вы и я, сеньор, кабальеро. Для нас где-то существует высокая порядочность; а для людей есть только закон!"

-- Что ж, -- сказал я, -- если вы идете, то лучше не терять времени. У людей уже было почти шесть часов; Я вышел из дома с миссис Джек чуть позже десяти. Но вам лучше идти осторожно. Мужчины вии отчаяния; и если они ф Вам одному может быть плохо".

Вместо ответа он вытащил из кармана револьвер. "Сошнего дня, - сказал он, - я хожу с предстоящими, пока не кончатся вчерашними несчастными случаями!"

Затем я рассказал ему о входе в пещеры и дал ему ключ от подвала. - Убедитесь, что у вас есть свет. Я предупредил его: "Много света и спичек. Когда вы доберетесь туда, это будет в стороне правой воды. Веревка, которую мы использовали в качестве подсказки, все еще на своем месте; мы не забрали". Я видел, что эта мысль была для него новым источником беспокойства; если бы банда была перед ним, это послужило бы тому, чтобы представить их к самому сокровищу. Когда он уходил, я велел ему помнить, что, если поблизости появились какие-либо признаки людей, он должен вернуться или сообщить нам, чтобы мы нашли и поймали их, как крыс в капкан. В любом случае он должен был сообщить нам, чтобы мы могли знать о его передвижениях и, следовательно, о действиях наших врагов. В такой борьбе, как наша, знание было всем.

Вскоре после того, как он ушел, Кэткарт и Макрей прибыли верхом. Они сказали, что за ними шли еще три верховые лошади. У Кэткарты был список всех церквей и обителей всего духовенства всех берегов вероучения в Бьюкене; и довольно обязательный список, который он составил. У него была также округа Абердин и список домов, сданных в аренду на лето или в любой другой период в течение его. Это был, конечно, только список агентов, и он не мог представить каждую сдачу внаем в особом порядке.

Принимаемся за работу сразу с картой и списками; и известные имена, которые, вероятно, были нам, те, которые были полезны когда-либо в последнее время, были переданы незнакомцам. Затем Кэткарт, Гордон и все детективы, кроме шефа, отправились верхом в сложные места, которые нужно посетить. Все они должны были вернуться с докладом, как только возможно. Вождь вел учет мест, которые должны посещать каждый. Когда остальные ушли, я выбрал его, не ли он, где по соседству живет кто-нибудь из предполагаемых членов банды. Он сказал, что почувствовал себя неловко, отвечая на вопрос, и, конечно же, обнаружил его. -- Дело в том, -- застенчиво сказал он, -- что с тех пор, как эта барышня выкинула эти имена в грязь и в мою тупую голову, я довольно хорошо знаю, кто они. если бы я раньше, то легко мог бы найти тех, кто мог бы их опознать; потому что я никогда не видел их сам. Я полагаю, что "Перья" - не кто иной, как Фезерстоун, который был с Виски Томми - вовлечен был Том Мейсон - в деле о выкупе Э. Т. Стюарта. Если в нем обнаружены эти двое, то, скорее всего, тот, кого они назвали "Даго", - испанец-полукровка, пришедший откуда-то отсюда. Тот Макс, которого она назвала, если это тот человек, самый голландец; он чуть ли не неудобной из всех. Тогда для этой игры, вероятно, будут два чикагских бездельника из Ливи, политики и хилеры. Возможно, что есть еще два; человек из Фриско, которого называют Сейлор Бен, которого называют космополитом, потому что он не появился ниоткуда; и негр-самец из Ноо-Орлеана. Он настоящий плохой человек; из всех... Но я надеюсь, что он не в банде. Если да, то нам нельзя терять время.

Его слова родиласьи мою кровь стынуть в жилах. Была ли это толпа, в опасности которой я был принят, чтобы Марджори осталась стоять. Худший вид негодяев со всей земли. Ой! каково было бессильным и знать, что она в их руках. Мне понадобилась вся моя сила намерения, чтобы не заплакать, от самого отчаяния. Я думаю, сыщик, должно быть, хотел меня немного подбодрить, потому что продолжал:

- Конечно, это не их игра - причинять ей какой-либо вред или позволять ей причинять вред. Она слишком много стоит миллионов, живая и невредная, чтобы они могли портят их рынок любой глупостью. Именно здесь я доверяю Виски Томми, чтобы все было в порядке. Я полагаю, вы знаете, что преступники всегда применимы каждый раз. Мы знаем, что, когда судья не стал судьей за старую АТ, Фезерстоун пригрозил сжечь негодяя; но Виски Томми сказал, что лучше не убивать вот так золотого гуся. Почему он пошел и украл его из Фезерстоуна и спрятал где-то в Трентоне, пока старая леди не выкашляла около двадцати пяти тысяч. уровень Томми головы; и если этот черный дьявол не в тисках, он будет держать их по горло каждый раз.

"Кто такой негр?" - спросил я, потому что хотел знать самую женщину. - Что он сделал?

"Что он не сделал такого мерзкого, вот что я хотел бы знать. Они - крепкая толпа на темной стороне Ноо-Орлеана; и человек не легко говорит дурную славу там, я вам. Там есть притоны, которые происходят с повышенной чувствительностью Бога Всемогущего или Дьявола; негр, который в них разводится и наблюдается в верхней части головы, не цепляется ни за что по спустякам!

- Но вы пока успокойтесь, сэр; в настоящее время нечего бояться. Но если они происходят в безопасном месте, они накапливаются закрутить гайку. Бог знает, что тогда пассажир может. А пока опасаюсь только того, как бы они, оказавшись в тесноте, не убили ее!"

Мое сердце похолодело от его слов. Какие возможности были, когда смерть для моего любимого была "единственным" страхом. Достаточное количество голосов, которое я выбрал:

- Они действительно убивают ее?

"Конечно, будут; если бы это был их лучший курс. Но не отказывайтесь, сэр. Не так уж много страха перед смертью - в возникновении случая, пока. Эти люди хотят бабла; и для хороших кучи это тоже. Они не собираются упускать шанс, пока игра не закончится. Если мы быстро разберемся с их изгибами, они в мыслях о своей шкуре. Они будут действовать только тогда, когда все готово; когда они сами должны сдохнуть, если она не сдохнет!"

Ой! если бы я знал! Если бы я заподозрил опасный характер игры, в которую мы играли, что я дал согласие на участие Марджори, я бы отрезал себе язык, прежде чем принял. Я мог бы знать, что такая великая нация, как Сообщение о погоде, не стало бы говорить о какой-либо опасности для отдельного человека, если бы для этого не было уважительной причины. О дурак! дурак! что я был!

Если бы я мог что-то сделать, возможно, это было бы не так уж плохо. Однако было необходимо, чтобы я был в самом сердце и в центре действия; Инициация, я знаю один раз, разные ответы на вещи, и всегда возникало что-то, о чем я лучше, чем другие. И поэтому мне пришлось ждать с таким терпением, о котором я мог молиться. Терпение и хладнокровие - вот что требуется от меня на данный момент. Позже может начаться время, когда начнется действие; и я никогда не сомневался, что, когда это время придет, я не застану его ареста - даже в срок жизни и смерти.

ГЛАВА XLVI

АРДИФЕРИ МАНСЕ

В тоскливое время ожидания я разговаривал с начальником сыска. Все, что он мне говорил, казалось, мучило меня; но в его опыте было странное очарование, поскольку он относился к собственному личному делу. Я впервые в жизни столкнулся лицом к лицу с той бессердечностью, которая является грубой стороной злого мира. Охотники за преступниками, как и преступники, добиваются этого; так же, я полагаю, поступают все, чья судьба ведет их против более суровых иды жизни. Время от времени меня поражало, когда я слышал, как этот человек, безошибочно добрый и честный, взвешивает случаи и преступников по существу, без злобы, без гнева, без мстительности. Полагают, что в своих привычных мыслях о своих клиентах он действительно проявлял конструктивное обсуждение, которое проявлялось в приближении остальных из нас к внешнему суждению. Вся его работа, и отношение, и цель казались лишь составными частями игры, в которую вели. В то время я легкомысленно относился к этому, а следовательно, и к нему; но, оглядываясь назад, с правильной точки зрения, я могу осознать именно такие вещи. Безусловно, в этих условиях было больше шансов на более хладнокровную жизнь и здравый смысл, чем когда господствовали обычные страсти и мотивы подозревать. Этот человек не казался огорченным или каким-либо образом расстроенным из-за провала своей задачи, или, по этой причине, не питал в сердце злобы на тех, кому эта неудачно была обязана. Наоборот, он, как хороший охотник, больше ценил своего открытия за хитрость, поставившую его в тупик. Я вообразил, что сначала он разозлился, когда узнал, что все то время, пока он и его товарищи наблюдали за замком Кром и радовались безопасности, вызывали их присутствие, их враги приходили и уходили, как им вздумается. безопасный путь, неизвестный; сами были наблюдателями с. Но ничего подозрительного не было; Я действительно считаю, что не допускаю, конечно, возможных ужасных последствий его неудачи, он наслаждался постигшим его поражением. Он по-своему остроумно возбуждается:

"Эти утки хорошо знали свою работу. Говорю вам, несмотря на то, что мы были мягкотелыми, не так-то просто выставить кого-то из нас лохом. Просто фантазия! многие из нас на страже день и ночь ходят по замку, потому что, заметьте, мы никогда не оставляли работу ни на час; и все время трое людей - этот толчок, ты и девушка, и этот твой лорд Даго - все приходят и приходят, как кролики в лабиринте. Что меня озадачивает, так это то, как вам и мисс Дрейк удалось избежать наблюдения за участком Виски Томми, даже если вы прошли мимо нас!

Было уже после пяти часов, когда компания отправилась навестить особняки; в шесть часов стали приходить отчеты. Первым было сообщение, нацарапанное на листе, вырванном из записной книжки, и отправленное в одно из приложений для этой цели конвертов.

- Все в порядке в Окхарни. С этого момента стали прибывать вестники, кто пешком, кто на лошадях, кто на повозках, но нес одно и то же послание, хотя и выраженное в разных выражениях. Они пришли из Охленхриса, Хейлы, Мулонахии, Ардендрота, Инверкуомери, Скелмуира и Ауорахана. Временно вернулся первый из искателей. Это был Дональд Макрей; строения, он мог передвигаться быстрее, чем любой другой, имелся в наличии большая дорога. Его отчет был удовлетворительным; он был в шести местах, и в каждом из них не было основания даже для подозрения.

Прошло почти три часа, чем пришли предыдущие, но все с одной и той же же самой встречей; ни в одном из особняков, впускаемых посетителями через агента, и ни в одном из них, если бы они были заняты их объектами, не могли бы спрятаться беглецы. Последними вошли двое следопыты, разочарованные и усталые. Они несколько раз теряли след; но нашел его снова на каком-то перекрестке. В конце концов они потеряли его на пыльной дороге недалеко от Ардиффери и сдались только тогда, когда совсем погас свет. Сами они думали, что потеря их была неизбежной, так как они не могли пройти по тропе в пределах четверти мили по обе стороны от того места, где они ее потеряли.

Было слишком поздно делать что-либо еще для этой ночи; Итак, после еды все мужчины, за исключением одного, оставшегося на страже, легли спать несколько часов. Мы должны начать снова до рассвета. Для себя я не могу отдыхать; Думаю, я бы сошла с ума, если бы мне пришлось провести ночь без дела. Поэтому я решил съездить в Уиннифолд и посмотреть, как продвигается дон Бернардино. Я волновался, так как ничего от него не слышал.

В Уиннифолде все было тихо, а в доме не было ни намека на свет. Я взял с собой дубликат ключа, который дал Марджори и который миссис Джек нашла для меня на своем туалетном столике; но когда я его вставил, он не повернулся. Это был замок Йельского университета; и маловероятно, чтобы он возник из применения без какой-либо силы или неуклюжести. Я связываю это в первую очередь с неопытностью доната в такси. Как бы то ни было, таким путем был невозможен, поэтому я пошел назад, чтобы посмотреть, как можно войти туда. Однако все было безопасно; Накануне вечером я позаботился о том, чтобы запереть все двери и окна. Так как входная дверь была закрыта для меня, то только я мог проникнуть в свой собственный дом. Я пришел в дверь потом тихо, громче; Я подумал, может быть, по какой-то причине, которую нужно объяснить, дон остался в доме и теперь, возможно, спит. Однако звука не было, и я умоляю Имеет серьезные сомнения в своем собственном разуме относительно того, что у мужчины возникает что-то серьезное. Если так, то нельзя было терять время. Если что-то прошло не так, это было передано, что там были шантажисты. Если бы мне удалось взломать дверь, я мог бы сделать это сам; если бы я получил помощь из деревни, тот час заболел бы спорами и сплетни, хотя бы от того, что я не мог ждать до утра.

Я взял со двора шест для строительных лесов, где еще отложили немного строительного материала, и справился, подняв его на плечо и быстро подбежав вперед, чтобы ударить им дверь прямо над замком. Удар был очень эффективным; дверь распахнулась так быстро, что ручка сломалась о стену прохода. На несколько секунд я случайно, внимательно оглядываясь, чтобы посмотреть, не привел ли кого-нибудь этот звук на место; но все было тихо. Затем, осторожно с револьвером наготове в правом запястье и фонарем велосипеда в левом, я вошел в дом.

Я понял, что там никого нет; поэтому я снова закрыл дверь холла и подпер ее шестом эшафота. Я быстро пробежался по дому сверху донизу, заглядывая в каждую комнату и место, где кто-нибудь мог спрятаться. Дверь в подвал была заперта. Это было действительно странно; нигде не было и следа Бернардино. С внезапным подозрением я повернулся в столовую и посмотрел на стол, где стояло несколько гробов, занимаемых нами из пещеры.

Их не было и в помине! Кто-то унес их.

Некоторое время я думал, что это, должно быть, был Дон Бернардино. Очень живо вспомнился мне разговор, который был у нас в этой самой комнате всего день назад; Мне показалось, что снова вспыхнул красный свет его глаза, как тогда, когда он сказал мне, что ни перед чем не останавливается. , чтобы завладеть сокровищем. Должность быть, когда он оказался во владении, им овладело желание унести сокровища туда, где он мог бы сам распоряжаться им.

Но эта вера была экспортой. Сразу же последовало воспоминание о его благородном назначении, когда я пришел просить о помощи женщине, попавшей в беду, - я, который всего несколько часов назад удалился от своего работника к моему рыцарству. Нет! Я бы не поверил, что он мог действовать так сейчас. В силу своей веры я громко сказал: "Нет! Я не поверю!"

Было ли это эхом моих слов? или это был какой-то таинственный звук из динамики моря? Звук определенно был, глухой, слабый звук, который, очевидно, исходил откуда угодно или из ниоткуда. Я никак не мог его найти. Не обыскали только одну часть дома, поэтому я взял большой кусок дерева и выломал дверь в подвал. В ней никого не было, но квадратная дыра в ее центре сама по себе казалась загадкой. я прислушался; и снова раздался глухой звук, на этот раз через отверстие.

В пещере внизу кто-то был, и звук был стон.

Я зажег факел и, склонившись над дырой, прошел вниз. Несмотря на свою естественную смуглость, пол поверхности был покрыт водой, но глубиной всего несколько дюймов. Я позвал его. Он, очевидно, услышал меня, потому что сказал правду; но я ничего не мог различить, я только слышал стон боли. Я соорудил лебедку и, взяв с собой запасной кусок веревки, спустился в пещеру. Я нашел дона Бернардино в настроении; он был не в состоянии, по-видимому, ни понять мои вопросы, ни дать внятный ответ. Я связал спа Я снова обмотал его веревкой, не было ни его времени, ни возможности смотреть, пока он входит в воду, и, взяв с собой запасной конец, снова подтянулся. Затем, накинув на брашпиль веревку, к которой он был привязан, я легко подтянул его к погребу.

Ему захвачено короткого времени, чтобы напоить его коньяком, раздеть и завернуть в пледы. Сначала он вздрогнул, но вскоре тепло начало действовать на него. Он задремал и, естественно, сразу заснул. Я развел огонь, заварил чай и приготовил провизию. Менее чем через полчаса он проснулся, освеженный и вполне допустимый. Потом он рассказал мне все, что было. Он без труда открыл дверь и заглянул в столовую, где были обнаружены гробы на столе. Он и не думал обыскивать дом. Он зажег свет и вышел в подвал, оставив дверь открытой, и принялся осматривать лебедку, достаточно, чтобы механизм знал, чтобы быть в состоянии подняться и опуститься. Наклонившись над дырой, он сильно ударил по затылку, лишившему его чувств. Когда он снова пришел в сознание, в подвале было четверо мужчин, все в масках. Его самого связали веревками и заткнули рот. Мужчины лежат друг друга, пока на страже не остался только один. Он слышал, как они звали друга. После долгого ожидания они вернулись, все несли тяжелую ношу, которую тащили за лебедку. Он сказал, что он громко скрипел от веса, когда они работали. Он испытал впоследствии невыразимую досаду, увидев, как они упаковывают в мешки и мешки, импровизированные из материалов дома, слитки сокровищ, которые его предок взял на себя охрану и предметы, которые он вверил своихков до тех пор, пока доверие не будет реализовано. выполнено. Когда все было готово к отъезду - это было не раньше, чем через много часов, - и когда двое мужчин вернулись с какую-то телегу, колеса которой, как он слышал, грохотали, - они совещались, что с ним делать. Их намерения не скрывались; все было сказано в его слухе с самой грубой откровенностью. Один человек, который описал как человека с серыми губами, показал, что руки были окрашены, был готов зарезать его сразу или перерезать ему горло и заявил о своей готовности к предоставлению этой лицензии. Однако его отклонил другой, вероятно, лидер банды, который сказал, что смысла нет идти на дополнительный риск. "Давайте поместим его в пещеру", - сказал он. "Он может сломать себе шею; но в любом случае это не имеет значения, потому что прилив быстро поднимается, и если кто-нибудь придет, они обнаружат, что он встретил свою смерть в результате случайного выявления.

Это предложение было выполнено; после того, как веревки и кляп были сняты с ощущением осторожности, но с ощущением жестокости, его опустили в пещеру. Он ничего не помнил, пока мёртвая тишина вокруг него не была нарушена звуком, казавшимся рассеянным, тяжелого удара по дереву, который отражался эхом.

Я внимательно осмотрел его всего, но не нашел никакого вреда, предшествующего ему. Это знание само по себе ободрило его, силы и нервы стали возвращаться к нему; с его устойчивостью пришла решимость. Однако он ничего не мог сказать мне о людях, напавших на него. Он сказал, что снова узнает их голоса, но из-за их масок и своего тесного положения он не мог видеть достаточно, чтобы что-то различить.

Пока он ходил в себя, я внимательно осмотрел комнату и дом. По отметинам на одном из окон в задней части я понял, что это был инструмент, с помощью которого они получили доступ. Они были опытными взломщиками; и так как я узнал от сыщика, что Виски Томми был грабителем банков - самым трудным и опасным из всех преступных промыслов, за исключением случаев, известных, подделки банкнот, - я был не удивлен, что они были в состоянии допуск. Ни одной из драгоценностей, которые мы с Марджори забрали из пещеры, не осталось. Грабители, очевидно, проводят тщательный обыск; даже рубины, которые я оставил в кармане охотничьего плаща, в котором я был в пещере, исчезли.

Одна вещь, которую я понял из их визита; они, очевидно, оказались в безопасности. Они не осмелились бы рисковать столь длительной задержкой, если бы их производство не было завершено; и они, должно быть, были удовлетворены механизмом своего побега, раз они могли обрести себя таким тяжестью сокровищ. Более того, их тайник, где бы он ни оказался, не мог быть далеко. Этим делом занимались четверо мужчин; кроме того, вероятно, были и наблюдатели. Марджори записала в свой шифр только шестерых, участвовавших в ее похищении, когда, по-видимому, импользовалась вся их сила в случае непредвиденных случаев или случаев. Глава секретной службы предположил, что их было не меньше восьми. Поэтому я решил, что вернусь в Кром как можно скорее и с помощью нового света посоветуюсь, что лучше сделать. Я хотел взять с собой дона Бернардино или внезапно устроить ловушку, чтобы поймать его; но он сказал, что ему лучше остаться там, где он был. "Я никому не могу быть полезен, пока не оправлюсь от этого шока", - сказал он. - Осталось здесь, если я останусь подольше, пойдет мне на пользу; утром я могу помочь. Он остался один в нынешнем беспомощном состоянии. Его ответ показал большой здравый смысл:

"Единственные люди, которых я должен бояться, - это последние, кто придет в это место!"

Я построил его так удобно, как только мог, и зафиксировал защелку двери так, чтобы замок захлопывался за моей спиной. Тогда я сел на велосипед и поехал в Кром так быстро, как только мог. было почти раннее утро, мужчины готовились к дневной работе. Кэткарт и я обсудил новое развитие событий с шефом детектива. Я не сказал ему о сокровищах. Это прошло; и все, что я мог сделать, это пощадить чувства испанца. Достаточно того, что они знали о нападении на дона Бернардинопад и что они унесли из моего дома все ценное. Когда я рассматриваю практическую сторону предстоящей нам работы, у меня есть идея. Было очевидно, что у этих людей есть какое-то тайное убежище; почему это не должно быть пустым домом? Я предложил моим спутникам, которые согласились со мной, немедленно начать поиск такого места. В этом с этим мы договорились, что один человек из отряда отправляется в Эллон, как только возможная найти кого-либо, стало возможным другое соответствие - в агенте Абердина, чтобы приблизиться к различным, какие дома в округе в настоящее время свободны. Тем временем я просмотрел список Manses и заметил, что есть два открытых для сдачи внаем, но еще не занятых, Aucheries и Ardiffery. Мы решили сначала достичь последнего, так как он был ближе, среди сети перекрестков на дороге во Фрейзербурге. Когда мы имеем значительные планы движения, два следопыта, которые хотели возобновить свою работу, сказали, что мы можем посадить их по дороге, так как место, куда они ставили цели, соответствовали тому же назначению. Мы задержаны отдельными мужчинами; остальные держались вместе.

Пока мы ездили на тормозе, следопыты показали нам, как они следовали за каретой. У меня появилась мучительная надежда, что мы действительно едим ту же дорогую, что и Марджори. У меня было тайное убеждение, что мы идем правильно. Что-то внутри меня подсказывало мне это. В прежние дни - дни, которые казались так давно прошедшими, - когда я понял, что у меня есть ясновидение, я пришел к такой уверенности в собственной интуиции. что теперь что-то из того же чувства превратилось в реальность. Ой! как я хотел, чтобы этот таинственный дар мог быть использован от имени ее, которую я любил. Чего только не отдал бы я за один такой взгляд на ее нынешнем положении, как раньше видел Локлана Макле или духов мертвых со Скаровым. Но сущность такой сверхъестественной силы состоит в том, что не удается сказать, предъявить нужду, на голос страдания или молитвы; но только таким таинственным и во время, которые никто не может предсказать. Пока я так думал, на это надеялся и молился со всей силой моего бедного разбитого сердца, я, казалось, чувствовал в себе что-то от того настроения, в котором наблюдалось противоположное зрение. Я потерян во всем окружающем; и с удивлением я понял, что карета направлена и что следопыты уезжают. Мы договорились с ними, что после посещения особняка в Ардиффери мы вернемся за ними или посмотрим, как они справились со своей задачей. Они не надеялись проследить по пыльным дорогам двухдневный след экипажа.

Перекрёсток на Ардиффери ответил налево, а потом снова налево; так что, когда мы приблизились к жертвам, мы все еще были в пределах досягаемости, по прямой, от того места, где мы спасли наших людей.

Усадьба в Ардиффери - уединенное место, недалеко от церкви, но далеко от маленького клахана. Церковь на собственном кладбище, в лощине, обнесенной стеной значительных размеров. Сад и политика дома, вырезанными из зарослей леса. Есть узкие железные ворота, прямо по дороге, и прямой путь до передней части дома; рука разветвляется одна по изогнутой дороге через ели, ведущей к конюшне и офисам фермы на ба ск дома. У ворот висела табличка с рекламным объявлением о том, что дом с участком, садом и договором сдается до Рождества. Ключ можно получить у миссис Макфи, торгов на перекрестке Ардиффери, а подробности - у миссис Макфи. У всего места был пустой воздух; постепенно росли сорняки, и даже с проезжей части было видно, что окна загажены от неиспользования.

По мере того, как мы приближались, во мне росло странное чувство встречаемости - я едва ли могу описать его в полной мере. я не ликовал, я почти не надеялся; но как-то завеса, казалось, приподнялась с моей души. Мы сохранили тормоза на дороге и прошли по небольшой аллее к передней части дома. Для приличия мы постучали, хотя хорошо знали, что если те, кого мы разыскиваем, о находимся внутри, то вряд ли ли они откликнутся на наш отклик. Мы спасем одного человека у двери на случай, если кто-нибудь придет; остальные из нас прошли другие пути к задней части дома. Мы прошли примерно половину пути, где был проход в поле, когда старший детектив, который был перед нами, поднял руку, чтобы остановиться. Я сразу понял, что его поразило.

В то время как остальная часть неровной дороги была неухоженной и заросшей сорняками, гравий от места этого до задней части дома был недавно разгребен.

"Почему?"

Единственным ответом на невысказанный вопрос каждого из нас было то, что Марджори сделала какие-то пометки, намеренно или ненамеренно - или кто-то сделал; и банда тянет стереть их.

Дураки! само их стремление стереть свой след нам помогло.

ГЛАВА XLVII

ТУПОЙ МОЖЕТ ГОВОРить

Сотрудники секретной службы рассредоточились по дому, бесшумно двигаясь вправо и влево в соответствии с кивками своего начальника в ответ на их вопросительные взгляды. Когда они двигались, чувствительно удерживались в укрытии от любого Возможно, вид из дома, насколько давала возможность, я мог видеть, что каждый видел, что его оружие было на своем месте. Все они знали, что с какой бандой им предстоит иметь дело, и не собирались рисковать. Макрей сказал мне:

"Я пойду и возьму ключ! Я знаю эту страну лучше, чем любой из вас; Я могу добежать до перекрестка за несколько минут, и это будет менее заметно, чем ехать туда". Выезжая из ворот, он велел шоферу ехать по дороге, пока не скроет его из виду. Пока он отсутствовал, люди окружили дом, вы оставили караул в таких местах, чтобы ничто из него не распространилось ускользнуть от нашего внимания. Вождь проверила заднюю дверь, но она была закрыта; из-за своей жесткости он был заметно прикручен сверху и снизу.

Менее чем через четверть часа Макрей вернулся и сообщил нам, что миссис МакФи приедет с ключом так быстро, как только сможет. Он предложил взять его, сказав ей, кто он такой; но она сказала, что сама произойдет и свое дело, так как неуважительно по выявлению к нему и другим джентльменам отпускать их одних. Через несколько минут она была с нами; главный детектив Кэткарт и я остались с Макрием, остальные остались на страже и прятались. Были небольшие затруднения с замком, но мы неожиданно появились, миссис Макфи пошла впереди. Пока она открывала ставни задней комнаты, которая, очевидно, была кабинетом министра, Кэткарт и шеф вышли из комнаты и поспешно, хотя и надежно, обыскали дом. Они прежде всего вернулись, чем старая дама справилась со своей задачей, и указала головными мозгами.

Когда свет был впущен, в комнате предстала значительная сцена ео расстройства. Было очевидно, что он был недавно заселен, так как вокруг было разбросано довольно много вещей, которые ему не оказывали. Среди них кувшин для стирки и мытья посуды с грязной водой; коврик и подушки на диване; и грязная чашка и тарелка на столе. На каминной полке стояла потухшая свеча. Когда старуха увидела состояние комнаты, она в ужасе и изумлении подняла руки и сказала:

"Держись! Бродяги, должно быть, были здесь. В собственном кабинете Минестера тоже! Превращаю все это место в белоснежную тарелку. Даже его буксы все подпрыгивают. Ма конечно! но разве он не расстроится из-за тебя!

Пока она говорила, мои глаза видели все. Вдоль одной стороны комнаты стоял книжный шкаф, грубые полки градуированы по высоте, чтобы соответствовать разным размерам книг. В комнате было более чем достаточно книг, чтобы заполнить их; но все же некоторые полки в правах конце были свободны, и на полу входили большое количество книг. Они не кувыркались, казалось бы, безрассудно брошены, складировались полуровными рядами. Вероятно, что их снесли массами и разложили в том же порядке, как если бы они были готовы поставить обратно. Но книги на полках! Неудивительно, что старуха, не понявшая всего смысла, была потрясена; Такого кажущегося терроризма еще не произошло ни в одной библиотеке. Редко том серии, безопасный, был рядом с его аналогом; даже когда несколько сгруппированы вместе, остальная часть выбора будет отсутствовать или в других частях полки. Некоторые тома были перевернуты; у других были вывернуты передние части, а не задние. В общем, был такой беспорядок, какого я никогда не видел. И все еще!...

А между тем все спланировала умная и решительная женщина, борющаяся за свою жизнь, свою честь. Марджори, видимо Я, лишённая каких-либо средств для писем - в комнате не было ни пера, ни микробов, ни карандаша - и, вероятно, под отвратительными угрозами, они запрещают размещать какие-либо сообщения, тем не менее на глазах у похитителей оставили на стене настоящую надпись , полностью и открыто для всех, чтобы читать, если они, но знают, как. Расположение книг было всего лишь одним распространением двубуквенного шифра. Книги, какие они должны быть, представлены А; все остальные Б. Я сделал знак человеку с блокнотом, который записал зашифрованные слова, пока я их читал. О, как мое сердце забилось от страха, любви и гордости, когда я понял в послании моей дорогой девушки плотность ее слов:

"Завтра к северо-востоку от Банфа Чайка встречается с китобоем Вильгельминой. Быть шанхайцем - что бы это ни значило. Страшные угрозы отдать меня негру, если будут неприятности, или письма друзьям. Не бойся, дорогой, умру первым. Имейте верные средства. Бог с нами. Вспомни пещеру. Только что услышал Гардена... На этом сообщении закончилось. Полка была пуста; и груда книг, из-за чего она взяла так много предметов, осталась такой же, как и была подложена к ее руке. Ее принуждали; или же она боялась перерыва в своем задании и не хотела вызывать подозрений.

По принуждению! Я как будто задохнулся!

Здесь больше ничего нельзя было получить; так что мы сказали старушке, что мы должны написать об аренде, если мы решили взять дом. Когда мы вернулись к своей повозке, мы подобрали два наших следопыта - теперь они были бесполезны - и поскакали обратно Кром так быстро, как только могли галопом лошади. Было необходимо, чтобы мы из штаб-квартир договорились о наших планах на будущее; те карты и бумаги, которые у нас были, находятся в Кроме того, где мы ожидаем и любые телеграммы. В карете я выбрал начальника сыска, что означает слово "Шанхайед" для это было явно криминальное слово.

- Разве ты не знаешь этого слова, - сказал он удивленно. "Почему я думал, что все это знают. Это не совсем криминальное слово, поскольку оно отчасти принадлежит классу, который позволяет торговцам самим собой. Китобои и другие делают это, когда им трудно найти людей; как правило, нынче мужчины не любят плавать в дальних китобойных плаваниях. Таких людей доставляют на борты бандитов, пьяных или, в более общем случае, в одурманенном состоянии. Затем, когда они приближаются к порту, они снова напоят их, что, в конце концов, не так уж и сложно, и они не пинаются; или, если все серьезно, они снова немного фокусируют их. Поэтому они так или иначе держат их вне поля зрения в течение месяцев или, возможно, лет. Иногда, когда те, кто не слишком разборчив, требуется от неудобного родственника - или, может, свидетеля, или образованного, или неудобного мужа, - они просто улаживают некоторые кабинеты. Когда он зацепится за соответствующую сторону, для него не будет больше никаких ерундов, кроме как между фальшбортами, пока время не истечет, или деньги не будут потрачены, или что бы то ни было, за что его посадили, не будет улажено, как они собирают . "

Это был новый и поучительный ужас для меня. Это открыло новые возможности для страданий и для Марджори, и для меня. Монтгомери за послание людям военного корабля. Мы, в слепоте наших исследователей, посадим Марджори на борт "Чайки", окажемся сильными помочь ей. Последнее слово ее сообщения может быть подсказкой. Это было какое-то место к востоку от Банфа. Я сразу достал большую карту и начал искать. Конечно же, это было. Примерно в семи-восьми милях к востоку от Банфа был небольшой порт в закрытой от выхода к морю бухте под названием Гардентаун. Ячас тот же отправил телеграмму Адамсу в Абердин и еще одну в Монтгомери в Питерхед на случай, если она дойдет до него еще до того, что Адамс, которого он держал в курсе каждого своего движения, обязательно пошлет ему! Прежде всего необходимо было сначала найти "Чайку", а затем "Вильгельмину". Если бы мы смогли завладеть всем судном, мы смогли бы расстроить планы злодеев. Я сказал Адамса, чтобы он немедленно телеграфировал из Ллойды о заходе "Вильгельмины" в любой порт.

Он совсем проснулся на своем конце провода; Я получил ответ в невероятно короткое время:

- Вильгельмина вчера покинула Леруик и жила в арктических морях.

Вскоре после этого от него пришла еще одна телеграмма:

"Монтгомери сообщает, что летом чайкаловила рыбу во Фрейзербурге. Ушел с флотом два дня назад. Почти сразу после этого пришла от него третья телеграмма:

"Кистоун уведомлен. Я иду, чтобы получить к вам.

После консультации мы согласились, что лучше, чтобы некоторые из нас дождались присутствия Адамса в том, что в нем были выявлены дополнительные знания. Тем временем мы отправили двух сотрудников секретной службы к северу от Бьюкена. Один должен был отправиться во Фрейзербург, а другой - в Банф. Оба должны были следовать по скалам или по берегу в Гардентаун. По пути они проведут личный осмотр и, возможно, наберут какую-нибудь информацию. Мак-Рей ушел сам, чтобы послать телеграмму, приказывающую, чтобы яхту, отобранную в Инвернессе, отвезли в Петерхед, где он присоединился к ней. "Возможно, будет удобно, если она будет у устья Ферта", - сказал он. "Она машинка для стрижки, и если мы захотим отремонтировать "Чайку" или "Вильгельмину", она легко это сделает".

Это было долгое, долгое ожидание поступления Адамса. Я не думал, что человек может вынести такие страдания, как я, и жить. Каждую минуту каждую секунду ощущалась каким-то смутным ужасом. Omne ignotum pro mirifico. Когда Страх и Воображение берутся за руки, несчастная человеческая душа обязательно ощущают горе и боль.

Когда Адамс наконец прибыл, ему было что рассказать; но это было подозрительно, что мы слышали, а не свежие новости. Американский крейсер "Кистоун" был достигнут из Гамбурга и теперь направлялся к сохранению за соблюдением трехмильной границы от Петерхеда; и в каждом порту и гавани между Виком и Абердином были выставлены частные вахты. Американское посольство делало работу тихо, как и подобает такой отрасли государства; но его глаза и уши были открыты, и я не сомневался, что и карманы тоже. Теперь его рука была открыта; но он бы закрылся, будь в этом плане.

Когда Адамс узнал о нашей цели, он обрадовался. Он подошел ко мне, нежно положил руку мне на плечо и сказал:

-- Я знаю, каково тебе, старина; мужчине не нужно больше двух глаз для этого. Но многие мужчины отдали бы все, что у них есть, чтобы встать на твое место, за все твои страдания. Взбодриться! В случае ее смерти! Что касается меня, я сначала опасался, что может быть хуже; но мне ясно, что мисс Дрейк готова на все и на все готова. Мой! но она благородная девушка! Если с ней что-то пойдет не так, будет кое-какая разборка, прежде чем все уладится!

Затем он сообщил мне, что к Монтгомери присоединятся в Петерхеде еще два морских товарища, обладающих всеми необходимыми предпочтениями и способными делать все, что может взять на себя. - Эти мальчики ни перед чем не остановятся, уверяю вас, - сказал он. "Они полны песка, много; и я думаю, что, когда все это произойдет, им в Вашингтоне не повредит узнать, что они выполняют ту или иную мужскую работу.

Мне было утешительно ч слушать его разговор. Сэм Адамс, что был в поле зрения, когда хотел помочь другу; обдумав все это, я не вижу, что лучше он мог бы мне сказать, - дело обстоит так, как было. Он вернулся в Абердин за новостями или в Европе, но позже должен был стать доступным к нам в Банфе.

Мы спасаем двух человек в Кроме; один, чтобы всегда быть на месте, а другой, чтобы свободно передвигаться и посылать телеграммы и т. д. д. Потом остальные поехали в Файви и сели на поезд до Макдуфа.

По прибытии мы отправили одного человека в гостиницу в Банфе на случай, если нам вдруг придется пообщаться, а остальные поехали в карете в Гардентаун. Это прекрасное побережье между Банфом и Гардентауном, но мы предпочли бы, чтобы оно было менее живописным и более важным для наблюдения.

Когда наш человек встретил нас, что он сделал с особой осторожностью, он сразу же начал:

"Они отделались, некоторые из них; но я думаю, что оставшаяся банда все еще на берегу. Вот почему я такой особенный; все, что я могу сказать, они могут наблюдать за нами сейчас. Затем он возвращал нам всю информацию, которую он собрал.

"Чайка была здесь до вчерашнего дня, когда она вышла в Ферт, спуститься в Файфшир, поскольку сообщалось, что рыба уходит на юг. У нее было больше мужчин, чем ее штат, и ее шкипер добровольно встретил, что двое из них были, которые они брали, чтобы приспособиться к своей собственной лодке, которая ждала их на Бернт-Айленде. Судя по всему, я понял, - продолжал он, - что они не были чем-то сверхвысоким. Большинство из них были пьяны или получили прививку; и для того, чтобы держать их в порядке, понадобились двое трезвых и шкипер. Шкипер был очень зол; ему как-то стало стыдно за них, и он поспешил из порта так быстро, как только когда он принял решение. Говорят, он страшно ругался на них; однако в этом не было ничего удивительного, когда ему самому удалось поднять сеть на борт. Один мужчина на набережной сказал мне, что, по его мнению, если это обнаруживается у людей, которые не разделяются вокруг, ничего не развивается, он увидит, что в другом разе их носы с толстой черточками будут держаться на точильном камне. С тех пор, как я услышал о том, что у них были проблемы с ношением сетей, я подумал, что под ними было что-то, что они хотели спрятать. Люди здесь говорят мне, что ручная тачка, которую они несли, справилась бы с шестью мужчинами, а не с наблюдателями, потому что она была набита сетями до плеч. Вот почему шкипер был так зол на них. Говорят, он какой-то великан, голландец со злым, хитрым лицом; и что все время, пока он носил задние ручки, он не переставал ругать двух передних, хотя они почти потеряли дар речи от напряжения нести и их лица были красны, как пламя. Если я не ошибаюсь, в этот раз мы их пропустили. У них есть девушка на рыбацкой лодке; и они отправляются на китобойное судно. Она та, кого мы должны найти!

сердце опускалось все глубже и глубже. Бедняжка моя, если жива, попала в руки врагов. Во всех мыслях, наполнивших меня невыразимой тоской, был только один отблеск утешения - негра тоже не было на борт. Я пришел к выводу, что этот негодяй в связи с роде является активным принципом какого бы то ни было зла.

Мы снова ошиблись в своем преследовании. Мы должны дождаться отчетов Монтгомери, которые собрали местные исследования. Мы телеграфировали ему, чтобы он присоединился к нам или отправил нам в Гардентаун; и он ответил, что он был на пути.

ГЛАВА XLVIII

ДАНБУИ ХЕЙВЕН

Сегодня мы были так увлечены погоней за Марджори, что едва ли могли думать об этом. другие направления нашей работы; но вдруг поворот колеса выдвинулся перед нами как важное дело то, что до сих пор было лишь побочным эффектом. До сих пор наша была Чайка; но теперь это должно быть Вильгельмина. Адамс руководил исходными лодок, а Монтгомери предварительно исходными делами. Следовательно, именно в первом, а не во втором, мы должны были искать просветления. Монтгомер y и MacRae прибыли первыми, приехав верхом из Фрейзербурга, первым со всеми порывом и самоотверженностью моряка на берегу. Он опасен огорчился, когда услышал, что Чайка благополучно удалилась. "Прямо как моя удача!" он сказал: "Я мог бы получить ее вовремя, если бы я знал достаточно; но я даже не слышал о Гардентауне, пока мне не пришла ваша телеграмма. Его нет на карте". Он все еще был полон жалоб, хотя по факту, как он был взволнован и взволнован, я мог бы сказать, что мы должны услышать о нем, когда придет время действовать. Когда мы прибыли на станцию в Макдуфе, чтобы встретить Адамса, мы сразу же повели его в карету, которую ждали; он сообщил нам свои, когда мы поспешили в новости Гардентаун. Мы обнаружили, что это может быть ошибкой, если мы пойдем, потому что мы должны быть в стороне от всего; но мы распорядились, чтобы новости были отправлены туда, и нам было необходимо отправиться туда, чем прежде собирать военный совет. Адамс сообщил нам, что два дня назад в Леруике сообщили о китобойном судне "Вильгельмина", но оно внезапно ушло, получив телеграмму, с такой скоростью, что некоторые из них остались позади. Он не смог получить какую-либо конкретную информацию по телеграфу. Капитан корабля сказал капитану порта, что направляется на Новую землю; но ничего более определенного получить не удалось.

Когда мы собрались в отель в Гардентауне нас удивил еще одним приездом; не Берниной, как донардино, который приехал тем же поездом, что и Адамс, но ему пришлось ждать, чтобы получить вагон. Мы ушли так быстро, что никто из нас не заметил его.

Дело было теперь в таком состоянии, что нечего было и скрывать; и вот, после минутного разговора с дономом наедине, я рассказал своим товарищам о нападении на испанца в моем доме и о похищении великого сокровища. Я не сообщал никаких подробностей о сокровищах или его представлении; я даже не упомянул о доверии. Это была теперь тайна Дона, и не было нужды упоминать об этом. Мы все согласились, что если у нас есть шанс найти Марджори, то только если мы найдем и проследим за обычными бандами, оставшимися на берегу. Сэм Адамс, который был самым хладнокровным после секретной службы в нашей партии, резюмировал ситуацию.

- Эти парни еще не вышли. Очевидно, что они пришли искать сокровища только после того, как мисс Дрейк была отправлена из Гардентауна. И я почти уверен, что они ждут где-то на побережье, пока "Вильгельмина" их не подберет; или чтобы они каким-то образом попали на ее борт. У них как минимум целая тележка вещей, чтобы сбежать; и вы можете поспорить на сладкую жизнь, что они не собирают оставлять это на волю обнаружения. Кроме того, вы не можете в любую минуту прикоснуться к китобойному судну, готовому для захвата кого угодно. Этот был устроен нарочно и долго ждал в Леруике, готовый к отъезду, когда ему велят. Я думаю сам, что более чем вероятно, что ей приказали снять их самой, потому что рыбацкая ловушка вроде Чайки, которая должна постоянно заходить в эти порты и склады из них, не хочет умножать шансы на ее обнаружение. Теперь, когда она совершила преступление, и совершенно уверена, что это не может быть доказано против нее, она возьмет свою долю дохода или что-то в этом роде. r было обещано, и убраться. Если Вильгельминахам отделиться от банды, то это должно быть где-то за пределами этой территории. Они почти все незнакомы с самого начала и не знают, куда еще идти. Если они пойдут на юг, то вдруг попадут на более густонаселенные берега, где шансов выбраться тайком будет меньше. Они не осмеливаются идти вдоль берегов Ферта, потому что их корабль может быть отрезан в устье, и они могут быть задержаны в трехмильном пределе и обнаруживают обыску. За Фертом они ничего не знают. Поэтому нам приходится охотиться на них на этом берегу; и судя по местности, я должен, что они накапливаются выбираются где-нибудь между Олд-Слейнсом и Петерхедом. И я скажу далее, что, поскольку берег погружается между Уиннифолдом и Гирдлнессом за пределами Абердина, корабль должен держаться северного борта, чтобы он мог сразу выйти в море, когда он имеет свой груз на борт.

- Сэм почти прав! - прервал его Монтгомери. - С тех пор, как мы встретились, я объездил все побережье, изучая землю именно для этой цели. Я думаю поставить себя на место этой толпы и найти место именно такое, какое они хотели бы. Они вышли в Петерхеде или в Боддаме, и поэтому я поставил караул на место. Некоторые из наших матросов, присланных ко мне из Лондона, сейчас там, и я ручаюсь, что, если Вильгельмовское министерство зайдет в одно из мест, она больше не выйдет с Марджори Дрейк на борт. Но это не их игра - приближаться к порту. Они должны лежать у берегов, где-то в условленном месте, и увозить своих друзей на лодке. В Круденом и Петерхедом есть десятки мест, где лодка может спрятаться и ускользнуть достаточно безопасно. Поднявшись на борт, они могли поднять лодку или затопить ее; а затем, вверх по парусам и прочь, прежде чем кто-либо был мудрее. Итак, что я предлагаю, так это то, что я понимаю Я здесь морской эксперт, как есть. Мы должны выставить караул на этом участке острова, чтобы быть готовыми броситься на них, когда они начнут отплыть. Мы переключаем Краеугольный камень лежать у Бьюкена; и мы предлагаем подать ей сигнал, когда суд признает нашу долину. Снаружи ей будет хорошо, а эти негодяи не знают, что она будет там, чтобы присматривать за ними. Когда придет время, она возвращает их на берег; и мы будем готовы к ним там. Если она выследит Вильгельмину в Ферте, ее будет достаточно легко поймать. "Боевой Дик" Морган не из тех, кто церемонится; и вы можете поспорить на свой последний доллар, что, если он увидит голландца, он вполне увидит, что на его счет нет ни одного гражданина. Дик не будет сильно возражать против людей в Вашингтоне, а завтра он сразится с голландцами так же, как с испанцами. Теперь, если вдобавок яхта этого джентльмена впереди, и кто-нибудь из нас на борт возьмет на себя ответственность, я думаю, мы сможем отремонтировать китобойное судно, не теряя времени.

"Я буду на пороге!" - тихо сказал Дональд Макрей. "Спорран должен прибыть в Питерхед сегодня днем. Просто снабди меня сигналами, чтобы мы знали, что делать, когда суд известие; а я позабочусь об отдыхе. Мои люди из моего клана, и я отвечаю за них. Они ни в чем не будут отставать, когда я буду впереди них.

Я ломал руки молодым парням. Восток и Запад, это было все равно! Старая боевая храбрость была в их сердцах; и с чувством прирожденных капитанов они готовы взять на себя всю ответственность. Все, о чем они просили, это чтобы их люди следовали за ними.

Они немедленно сели, чтобы поймать свои сигналы. Монтгомери, конечно, был связан с этой работой и легко изобрел простую схему, по которой приговоры можно было отдавать либо флажками, либо огнеми, либо ракетами. Не было необходимости в большом усложнении; было понятно, что когда Если "Вильгельмину" заметят, то тут же следует взять на абордаж, где бы и как бы она ни находилась. Мы все были готовы бросить вызов любому закону - обнаружению, морскому, обнаружению или заражению. В обнаруженных случаях мы обнаружили, что, раз уж мы нашли наладить отношения с окружающими врагами, мы держимся в своих руках великую силу.

Вскоре Макрей прибывает в Петерхед, чтобы впоследствии получить свою яхту, которая же отправилась в качестве караула - ходить вверх и вниз по берегу. Остальные из нас принялись рассредоточиться вдоль берегов между Круденом и Петерхедом. Мы не ставили вахты, так как теперь было дорого всем по обеим сторонам встречи. Если и будет предпринята попытка забрать сокровище, то, по всей вероятности, это будет сделано до утраты; каждый прошедший час умножал требования и опасности шантажистов. Погода стала туманной, что доставило всем нам неудобства. Северо-восток начал наползать густые клочья белого тумана, и усиливающийся ветер зловеще предвещал опасность на море и на берегу еще до того, как пройдет много часов. Каждый из нас взял с собой запасы на ночь и достаточное количество ракет и белых и красных фонарей для сигнальной работы на случай, если возникнет намерение.

Располагая естественной средой, мы, конечно, не настроены на отклонение людей, чтобы образовать регулярный кордон; но мы так устроили, что не было места, где можно было бы причалить лодку. Я ужасно волновался, потому что с наступлением вечера клочья белого тумана надвигались все быстрее и становились все гуще и гуще. Между ними море было чистым, и вести точное наблюдение не включало труда; но по мере того, как каждый раз пояс тумана случался с усилением ветром, наши сердца падали. Это произойдет, как белое облако, которое, казалось бы, ударит земли, а затем смыкаются со всеми сторонами, как бы окутывая берег извилистым покрывом. Мой собственный участок для наблюдения за замком Слейнс и Данбэем, таким диким и скалистым участком происхождения, который можно пожелать увидеть. За слейнсом проходит длинная узкая бухта с отвесными скалами, отвесными с выбросом стороны, а у ее входа дикая суматоха скал сбивается вместе в титаническом взрыве. С этой точки зрения к северу скалы отвесны, там, где бухта Данбая имеет, охраняемый большой вход скалой с мириадами кричащих диких птиц и белых утесами, заражающих их жилище. На полпути между несколькими частями моей караулы есть место, которое, как я не мог не подумать, в высшей степени подходит для их цели, и на какое-то время я сосредоточился на нем свое внимание. Это место, где в старые времена контрабандистам удалось проникнуть во многие грузовые сейфы почти в пределах слышимости береговой охраны. Метод работы был прост. В темную ночь, когда было известно, что перспективная охрана намеренно или случайно оказывается где-то еще, вереница повозок быстро собиралась на тропинок с мягкой травой или через мысы полей. Подъемный кран легко соорудили из двух скрещенных шестов, на которые опирался более длинный; один конец, чтобы проникнуть внутрь суши, можно было вытолкнуть вперед или отвести назад, другой конец свисал над водой или падал с внутренними краями утеса. Блок на конце этого шеста и длинная веревка, на конце которой была прикреплена к упряжи мышца, дополняли снаряжение. Затем, когда контрабандисты скрылись под обрывом, веревку спустили и привязали груз; ожидающая лошадь галопом ускакала вглубь страны, и через несколько секунд группа бочек или ящиков была поднята на утес и распределена среди ожидающих телег.

Было бы легко восстановить процесс вспять. Если бы все были готовы - а я знал, что группа слишком опытна, чтобы любая неудача в этом отношении - было бы достаточно нескольких минут, чтобы поместить все сокровища в ожидающую лодку. Людей, кроме одного, можно было спустить таким, а последнего человека можно было спустить по веревке, размеренной по такому же принципу. Я знал, что у шантажистов есть по крайней мере одна телега; в любом случае, для людей, в столь отчаянных и безрассудных целях, временное владение многочисленными телегами в такой сельскохозяйственной стране не имеет большого труда. Поэтому я решил следить за этим местом с осторожностью. Сверху было довольно голо; но там была одна подводная стена из камня и глины, из тех грубых изгородей, которые так часто можно увидеть вокруг скалистых полей. Я присел на корточки за углом этой стены, откуда мне был виден почти весь участок моей дивизии. Ни одна лодка не могла войти в Данбей, или Лэнг-Хейвен, или близко к скалам Замка, не увидев меня; утес проник в место, где я был, был отвесным, и мог хорошо видеть южный проход Гавани внутри того Скалы Данби. Иногда, когда над морем стелился туман, я слышал далеко вдали трубный звук какого-нибудь парохода; и когда туман рассеивается, я увижу, как из ее воронок вырывается черный дым, когда она удаляет столь опасное побережье. Иногда рыбацкая лодка, плывущая вверх или вниз, натыкалась на берег вплотную; или большое парусное судно двигалось бы вперед с той незаметной медлительностью, которая характерна для движения корабля далеко в море. Когда приближалась какая-нибудь рыбацкая лодка, мое сердце билось, когда я рассматривал ее в бинокль, который взял с собой. Я всегда надеялся, что "Чайка" появится, хотя и не знаю почему, потому что шансов, что Марджори оказался на ее борту, теперь было мало.

После периода ожидания, казавшегося бесконечным и невыносимым, в одном из периодов тумана мне показалось, что я увидел на скале женщину, укрывающуюся от каких-то микроскопов, как тот, кто наблюдает за другими. В этот момент туман был густым; но когда он стал редеть и растекаться по ветру дорожками, как дым, я увидел, что это была Гормала. Сердце бешено биться. Она была причиной столь многих странных происшествий в моей жизни в последние годы - происшествий, которые, по идее, должны иметь какую-то связь или роковую последовательность, - что ее присутствие, закон, предвещало что-то новое и имело какое-то особое значение. Я наблюдал за усилением рвения. Очень краткое исследование показало мне, что она не наблюдалась у какого-то человека. Она искала кого-то или что-то; и боялась, что ее увидят, а не упустят предмет своего поисковика. Она внимательно выглядывала из-за края утеса, ложась для этого лица и вытягивая голову вперед с поверхностью с осторожностью. Затем, убедившись, что искомого не видно, она проходила немного дальше и читатель заново исследовал. Ваше отношение во время тумана было настолько поучительно, что я поймал себя на том, что бессознательно проигрываю ей. Она остается неподвижной, как окаменевшая, с ухом к ветру, слушая с чувствительностью, сверхъестественным вниманием. Тут я удивился, что не слышал того, что она заметила, потому что выражение ее лица было полным изменений. Однако, когда я вспомнил, что она родилась и выросла среди островов, среди рыбаков и мореплавателей всех мастей, чью чутье к погоде острее, чем у тех, кто родился в глубине страны, ее сила перестала быть тайной. Как же мне хотелось в тот момент Обладает хоть что-то от ее мастерства! А потом пришла мысль, что она уже давно использовалась в борьбе с этой властью; и что я все еще могу получить ее помощь. С каждым мгновением, когда прошлое возвращалось в мою память, эта помощь казалась мне все более желанной. бле. Разве она не видела наблюдателя за дономом Бернардино, когда он выходил из моего дома; может быть, она привела его к этому. А может быть, это не Гормала привела шантажистов к моей двери. Если она ничего о них не знала, что она сейчас здесь делала? она искала это место из всех мест; почему именно в это время всех времен? Что или кого она искала среди скал?

Я решил не потерять ее из виду сейчас, что бы ни случилось; позже, когда я достиг ее цели, либо догадываясь, либо наблюдая, я мог заручиться ее услугами. Хотя она была разгневана на меня, я все еще собрана для нее Провидцем; и она имеет значение - необходимость общения, судя по тому, что произошло, - что я могу прочесть ей "Тайну моря".

Пока она работала над утесом над Данбей-Хейвеном, где скала нависала над водой, ее интерес и осторожность, шкала возрастали. Я обогнул грубую стену, которая шла параллельно утесу, чтобы быть как можно ближе к ней.

Данбей-Хейвен представляет собой глубокую расщелину в гранитной скале в форме букв Y, рукава, представляющие собой морю и образованные особой скалой по обеими сторонами и увеличенными утесами островами Данбей. В рукавах есть глубокая вода; но когда есть море или когда дует сильный ветер, они в высшей степени опасны. Даже размыв прилива, бегущего вверх или вниз, невозможно сдерживание течения. Однако в ясную погоду здесь довольно удобно кататься на лодке; хотя зыбь снаружи может тяготить тех, кто плохой моряк. Меня часто подбрасывало на этой волне, когда я был словцами лосося, когда они вытягивали свои глубоководные сети.

Вскоре я увидел, как Гормала согнулась, а затем исчезла из виду. Она перевалила за край обрыва. Я пошел осторожно за ней и бросился на лицо. е так, чтобы она меня не видела, выглянула.

Вдоль скалы шла овечья тропа, зигзагом ведущая вниз. Он был так крут и показывал так мало опоры, что даже в состоянии сверхвозбуждения, в котором я тогда возник, у меня кружилась голова, глядя на него. Но старуха, натренированная на скалах западных островов, прошла по ней, как по широкой аллее террасного сада.

ГЛАВА XLIX

ПОСЛЕДНЯЯ ПОМОЩЬ ГОРМАЛЫ

После того, как Гормала скрылась зигзагом под скалой, где я уже не мог видеть ее движения, я стал ждать ее обращения. В конце Гавани, там, где маленький пляж подходит к краю обрыва, есть крутая тропинка. Даже это настолько невыполнимо для обычных людей; только рыбаки, дольщики и охотники используют инструменты. Для себя я не смею оставить свой пост; с конца Гавани, я не мог видеть ни одной части обнаруженных объектов, за исключением узких мест между большими утесами, где последовательно исчезали и налево от Скалы Данбая. Поэтому я прокрался обратно в свое укрытие позади d угол стены, откуда я мог наблюдать за входом в тропу, по которой она прошла.

время тянулось медленно, медленно; туман становился все чаще, гуще и влажнее. После захода солнца туман, видимо, стал еще гуще, такница, что обещание ночи было непроходящей тьмой. Однако в Абердине сумерки длинные, и в обычных условиях их легко увидеть в течение нескольких часов после захода солнца. Вдруг, после прохождения полосы тумана, я вздрогнул от голоса позади себя:

"И чего ты ждешь, nicht? Это Тайна моря, которая держит вас на дамбе? а может быть, это сокровище, которое вы ищете!" Гормала, очевидно, поднялся по тропинке в конце Гавани. Некоторое время я не говорил ни слова, но все обдумывал. Теперь, если когда-либо, нужно было бы использовать мой ум, и я мог бы лучше всего иметь дело с Гормалой, если бы я знал что-то о ее желании заранее; поэтому я принадлежу к ее глазам и ее трудностям. Во-первых, она, должно быть, сама искала какой-нибудь тайник, иначе она не пришла бы за стену; Я был совершенно уверен, что она не знала о моем существовании до того, как пошла по овечей тропе. Если ей нужно было прикрытие, что же тогда она смотрела? Она была на пляже Гавани и поэтому должна была знать, не найти ли это интереса. Пока она выбирала угол, откуда она могла наблюдать за трассой, по мере того, как она ожидала, что кто-нибудь поднимется или выпустит по ней. Если бы она искала кого-то, кто мог бы спуститься вниз, она бы, конечно, скорее смотрела на его приближение, чем на само место. Следовательно, должен был наблюдать кто-то, за кем она хотела наблюдать. Так как, вместо того, чтобы спешить или спрятаться от меня, когда она увидела меня, а я ее не увидела, она нарочно обнаружила со мной в разговоре, то видно было, что она не ожидала, что тот, кого она высматривала, тотчас окажется возможным. В конце концов, я пришел к выводу, что она обнаружилась высматривать кого-нибудь, кто мог бы прийти; с этим знанием я нарисовал лук наугад:

- Значит, твой друг еще не придет? Почему ты не уладил дела, когда был внизу? На мгновение она была предана показывая удивление; удивление было и в выражении ее лица, и в тоне ее голоса, когда она ответила:

- Откуда вы знаете, что я был в Гавани? Потом она увидела свою ошибку и вернулась, нахмурившись:

- Вы очень умны со своими догадками; я не знаю, вы лучше? Почему--"

- Ты нашел его внизу? как будто глубоко укоренившееся в моем мозгу, всю мою жизнь, - что наши враги внизу или что у них там есть какое-то убежище. Гормала, бывало, заметила перемену в моем лице, потому что воскликнула с ликованием:

"Было бы лучше для вас, если бы вы взяли мою услугу. Тот, кто наблюдал за другими, мог наблюдать за предполагаемой волей. Но это в порядке вещей. Какая там была тайна, твоя nae mair; и может быть для вас горе, что вы пренебрегали мне в дни минувшие".

Когда она говорила, горечь в ее назначении была невероятна; прошлое нахлынуло на меня так яростно, что я застонал. Потом пришел снова, но с о! какие боль, мысль о том, что моя дорогая находится в руках ее врагов.

Пусть не предъявляет сомнению действие руки Всемогущего. В этот момент экстаза боли что-то заговорило с сердцем старухи рядом со мной; взгляд, когда я пришел в себя, это были другие глаза, которые смотрели в мои. Они были устойчивыми и полными правами. Все материнство, которое когда-либо было или образовалось в этой одинокой душе, полностью пробудилось. Нежным голосом она определила меня:

"Ты очень грустный парень. Разве я не вижу такого взгляда, когда смотрю на него, и знаю, что Судьбы вершат свои дела. Что ты приветствуешь, парень; с чем ты здороваешься? начало к этому времени отвращения к нежности стало для меня слишком рано, и я открыл плакал. - Это из-за того, что девушка ушла от тебя? Хорошо, я знаю, что девушка может поприветствовать сильного мужчину. Я обнаружил, что сердце женщины было открыто для меня; и говорил со всей страстью души моей:

"О, Гормала, помоги мне! Возможно, вы можете, и, возможно, еще не поздно. Она украдена и находится в руках врагов; злые и отчаянные люди, которые держат ее в плену на кораблях где-то в море. На карту поставлена ее жизнь, ее честь. Помогите мне, если можете; и я буду благословлять тебя до последней души моей жизни!" Когда я говорил, лицо старухи буквально пылало. Она, очевидно, возвышалась во всем своем костлявом росте до высоты своей женской гордости, когда с горящими глазами она ответила мне:

"Какая женщина, девушка, в руках злых мужчин! Да, красотка, бабулька, как и вон там, хотя она и презирала меня в гордыне своей молодости и силы. Малыш, я буду с тобой во всем, что быстрый! волосы и дыхание моего тела; на жизнь или на смерть! рк. Скажи мне, что я могу сделать, и трава не будет расти под моими ногами. Бонни укусила девушку во власти злых людей! Я, может быть, очень хотел узнать твой секрет; но я не так уж плох, чтобы иметь возможность что-то sic встать между мной и долгом перед тем, что чисто и хорошо!" Она казалась государственной и благородной в своей самоотдаче; фигуру, какую могли видеть в своих снах поэты прошлого саг, когда в их сердцах жил образ благородной старухи; во времена, когда зарождались северные народы. я был совершенно разбит; Я не могу говорить. Я взял ее руку и поцеловал ее. Это, видимо, тронуло ее до степени души; со странным вскриком она выдохнула:

- О, детка, детка! и больше ничего не сказал. Затем я рассказал ей о том, как шантажисты похитили Марджори; Я обнаружил, что она имеет право на это доверие. Когда я заговорил, она ударила сомкнутой рукой по верхней части стены и сдавленно сказала:

"О! если бы я только кент; если бы я только кент! Подумать только, что я мог наблюдать за ними вместо того, чтобы подглядывать за твоей лошадкой, наблюдать за тем, чтобы выведать у твоего секрета и помочь твоим врагам в их деле. Старый темноволосый чужеземец; а потом они вместе с черным человеком со злым лицом, который искал тебя, но ушел. Вай это я! Вай это я! что я причинил вред в безумии моей похоти, жадности и любопытства!

Она так плохо себя чувствовала, что я думала ее утешить. В какой-то степени мне это удалось, когда я совершил похищение Марджори - это совсем другое дело, чем то, что произошло в моем доме. Внезапно она перестала раскачиваться из стороны в сторону; Подняв длинную костлявую руку, как я уже видел несколько раз, она сказала:

"Но какое это имеет значение после a'! Мы в руках судьбы! И есть Голоса, которые говорят и вкусны. То, что предписано издревле, будет сделано по истине; как бы мы ни старались о работе по собственной воле. "Бесполезно пинать уколы".

Потом она стала восстанавливающейся и бдительной. Она сказала самым практичным тоном:

"Нет, могу сказать мне, что я сделаю! Я знаю, что у тебя есть план на будущее; и что вы все остальные идете к цели, которую вы поставили. У вас есть одно дело ночью; для гуде или плохо. Она помолчала, и я выбрал ее:

"Почему ты пошел по овечьей тропе в Гавань? Что или кого вы искали?

- Я искал сокровища, которые, как я подозреваю, были украдены из вашей хижины. и для тех, кто взял это! "Это я руководил ими после того, как темный человек ушел; и наблюдали, пока они были внутри. Потом меня отправили с долгим поручением в Эллон; и когда я вернулся там был нане там. Я подъехал ближе и увидел следы отправления тележки. он потерялся на большой дороге; и с тех пор ни дня ни дня я не искал никаких следов; но все напрасно. Но я думаю, что это близко к тому, что они спрятали его; Я пошел вниз по дороге к йовам, вдоль скалы и вверх по небольшому пляжу; но я никогда не видел знака. Здесь много уголков среди утесов, где были спрятаны склады сокровищ маклов, и кто будет умнее, спасет тех, кто их туда закопает! Пока она говорила, я строчил строчку в своем бумажнике; Я вырвал страницу и протянул ее:

- Не могли бы вы помочь мне взять это письмо, потому что я не должен уйти отсюда. Отдайте его темному джентльмену, который вы знаете в лицо. Он где-то на скалах за Замком. Я сказал дону Бернардино, что, по моему мнению, он хотел найти сокровища, спрятано где-то рядом со мной, и что носитель записки поможет ему, если он сочтет разумным разумом необходимое мне.

Потом я ждал. Ночь становилась все темнее и темнее; противотуманные ремни были созданы толстыми и плотными, что почти превратились в одну бесконечную массу. Только изредка мне удавалось мельком увидеть море за большой скалой. Однажды, далеко в море, но плывя по ветру, я услышал с корабля звонок восьми колоколов. Мое сердце билось при этой мысли; это собиралось помочь нам позже. Потом наступила тишина, долгая и непрерывная. Тишина, которая была только ночью; время от времени, когда какой-нибудь звук жизни издалека или близко нарушил его монотонность, становилась резко ощутимой, что тишина казалась улучшения качества.

Внезапно я осознал, что Гормала где-то рядом со мной. я не мог ее видеть, я не мог ее слышать; но я не удивился, когда увидел тьму, как она приближается ко мне, а за ней следует дон Бернардино. Они оба выглядели колоссальными туманами.

Как можно быстрее я рассказал о своих подозрениях; и определил его совет. Он согласился со мной относительно вероятности возникновения побега и объявил о своей вероятности прохождения тропинке в Данбуй-Хейвен и точно понял ее, насколько это возможно. Соответственно, под контролем Гормалы он дошел до конца Гавани и спустился по крутой морене - это был скорее склон, чем тропа. Что касается меня, я не был оптимистичным в отношении рассмотрения. Настала ночь, и даже при ясной погоде было бы трудно найти в таком месте, где высокие скалы вокруг обнаруживают возможность бокового света. Кроме того, устроены Гавани, как и другие в расположенных проходах на этом окованном железом побережье, под утесами были участки отдаленных скал. Иногда они были непрерывными. Однако здесь было нет такой преемственности; скалы, возвышающиеся из моря близко под утесами, шлицы пятнами; без лодки было бы бесполезно провести полное исследование. Я ждал, однако, спокойно; Теперь я набирался терпения из-за своей боли. Прошло много времени, чем дон вернулся, все еще в сопровождении Гормалы. Он сказал мне, что можно было смотреть только на пляж; но, почему он мог видеть по обоим каналам, не было никаких признаков того, что кто-то прячется, или какую-либо массу, которая могла бы быть такой, какую мы искали.

Он решил, что было бы закономерно, если бы он пошел, чтобы предотвратить остальную часть нашей группы о нашей вере относительного места, и поэтому наблюдаемся на севере. Гормала осталась со мной, чтобы быть готовым принять любое сообщение, если вдруг. Она выглядела усталой, такой усталой и утомленной, что я вырастила ее лечь за шершавой стеной. Для меня сон был невозможен; Я бы не заснул, если бы от этого зависела моя жизнь или рассудок. Чтобы успокоить ее и успокоить, я рассказал ей то, что она всегда хотела знать; то, что я видел той ночью в Уиннифолде, когда Мертвые вышли из моря. Это ее успокоило, и вскоре она уснула. Так что я ждал и ждал, время медленно уползало.

Внезапно Гормала села рядом со мной, проснувшись, и все ее чувства были на пределе. "Желаю!" - сказала она, предупреждающе подняв руку. В это время над нами был пояс тумана, и на ветру, уже поднявшегося высоко, белые венки пронеслись, как призраки. Она по-прежнему держала ухо в море и внимательно слушала. На этот раз ошибки не сложились; издалека кажется сырость тумана доносился шум проходящего корабля. Я выбежал из-за стены и бросился вниз на вершину Утеса. Я случайно как раз под углом к входу в Гавань и мог видеть, входит ли лодка в тот или иной канал. Гормала подошла ко мне и выглянула; потом прошептала:

"Я должен L Gang Doon роуди Йовес; он предоставляет меня к истокам Гавани, и оттуда я могу предупредить вас, если что-нибудь из салона! Прежде чем я ответил, она улетела прочь, и я видел, как она перелетела через край утеса и вернулся на свой опасный путь. Я наклонился над краем скалы, прислушиваясь. Внизу я то и дело слышал звук падающего камешка, сбиваемого с дорожки, но ничего не видел. Внизу меня то и дело показывала черная вода в рассеивающемся тумане.

След исходил вниз к морю в южной части входа в Гавань; так что я прибыл сюда, чтобы посмотреть, прибыль ли я хотя бы мельком увидеть Гормалу. Туман теперь сгустился в плотную массу, и я ничего не видел в паре футов от себя. Я услышал, однако, что-то вроде возни; грохот и грохот падающих камней и глухой гулкий плеск, когда они ударялись о воду. Мое сердце подпрыгнуло, потому что я боялся, что с Гормалой мог случиться несчастный случай. я внимательно слушал; но не слышал ни звука. Однако я не остался, так как знал, что все стрессы женщины, заняты такой задачей, нацелены на то, чтобы не выдать себя. Я слышал очень слабый камень. Он был низким и подавленным, но его нельзя было спутать, когда он приблизился ко мне похоже надвигающийся туман. Было очевидно, что Гормала каким-то образом подвергалась опасности, и люди были осторожны, чтобы я спустился и помог, если это произошло. Мне было бесполезно ходить по овечей тропе; если бы она потерпела неудачу в этом, у меня было бы мало шансов на успех. Кроме того, обнаружен явный оползень или оползень; и более чем вероятно, что тропа или какая-то ее необходимая часть были унесены. Было бы безумием попытаться сделать это, поэтому я пошел к южной стороне утеса, где скала была сломана, и где была какая-то извилистая тропа, происходящая к морю. а. В этом пути было также преимущество; Я мог видеть прямо в море к югу от скалы Данбай. Таким образом, мне не нужно обнаруживать приближающуюся к берегу лодку; что могло бы произойти, будь я на другом пути, который открывался только в Гавани.

Это была трудная задача, а при дневном свете она показалась бы мне еще труднее. Местами он даже нависал над водой, вызывая головокружение, что само по себе было опасно. Однако я выстоял; и вскоре спустился на группу скал, нависших над утесом. Здесь, на самом краю входа в Гавань, под тем местом, куда вела овечья тропа, нашел я Гормалу почти без сознания. Она немного оживилась, когда я поднял ее и поднес фляжку к ее губам. Несколько секунд она, тяжело дыша, прислонялась к моей груди, и ее бедные мелкие седые волосы разметались по ней. Затем, с большим усилием, она слабо просто нала, но намеренно понизила голос, даже в этом уединенном месте среди ночных тьм и тумана не могли быть слушатели:

"Я закончил на этот раз, парень; камни сломали меня, когда роуди поехал. Послушай меня, я готов к ди; "Секреты и тайны скоро будут моими". Когда придет конец, я суну свои руки в свои, а другой держу при себе. Потом, когда я уйду, вы увидите, что приятны мои мертвые глаза; и ожидаемая устойчивость моих мертвых ушей. Может быть, и ты, приятель, узнаешь тайны и желание моей прически. Не упусти свой шанс, парень! Бог с тобой и хорошенькой девушкой. Скажите, если хотите, что я прощаю ее издевательства надо мной; и что я велел гуде, Боже, уберечь ее от какого-либо зла и ниспослать вам обои мир и счастье - до конца. Боже, простите мне все мои грехи!"

Пока она говорила, жизнь ее, естественно, медленно угасала. Я узнал это, и я знал это во многих отношениях. Когда я взял ее в свою руку, на ее лице появилась радостная улыбка и выражение нетерпеливого любопытства. Это был лас Я увидел это в тусклом свете, когда моя рука закрыла ее пытливые глаза.

И тут начинается странное и опасное.

ГЛАВА Л

ГЛАЗА МЕРТВЫХ

Когда я стоял на коленях, держа одну руку мертвой женщины в своей, мне кажется, что я парю высоко на берегу; и с удивительным зрением видеть все вокруг на большом расстоянии. Туман по-прежнему густо висел над водой. Кругом бескрайний воздух и морские волны были так открыты, как будто на них светило солнце, а я просто смотрел на светлую воду. В общей панораме вещей, каким мог быть захват взгляда, всеобщее открытие. Корабли в море и пол под ним; были обнаружены случаи обнаружения на картинной карте. Далеко на горизонте виднелось несколько кораблей, маленьких и больших. В нескольких милях от него стоял военный корабль; а к северу от нее, но далеко ближе к берегу, медленно плыла изящная яхта. плыть по течению и под укороченными парусами. Военный корабль был в полной боевой готовности; на каждой вершине и везде, где можно было что-нибудь увидеть, висела голова человека на страже. Горел прожектор, и его вращающиеся лучи попеременно охватывают море и небо. Но то, что привлекает мое внимание, как магнит притягивает железо, было кораблестроением с неуклюжим применением на берегах, видимо, всего в нескольких сотнях ярдов от скалы Данбай. Это был китобойный корабль, о котором я знал, потому что на его палубе стояли большие грузоподъемности для использования в буровом море и для плавания. Бессознательным движением, как будто моя душа была крылом, как птица, я повис над этим сосудом. Это было в самом деле странно, но она казалась всякой как бы из хрусталя; Я мог видеть его и в обнаружении под ней, где находилась тень ее, пока мой взгляд не направлялся на клочки голого песка или массы огромных морских водорослей, которые качались от прилива над скалами, на которых они росли. Среди водорослей сновали рыбы, похожие на цветы блюдечки беспрестанно двигались вне своих раковин по камням. Я даже могу видеть полосы на воде, которые постоянно оставляются на принадлежащих путях. Внутри корабля все было ясно, как будто я заглядывал в детский игрушечный домик; нотный игрушечный домик из стекла. Каждый закулок был украшен; подробности, даже когда они меня не интересовали, тонули в мой разум. Я мог бы навсегда закрыть, глаза, увидеть снова все, на чем в те минуты духовного видения покоились очи моей души.

Все время было во мне раздвоение сознания. Все, что я видел перед собой, было ясно и реально; и тем не менее я ни на мгновенье не терял чувства собственной идентичности. Я знал, что нахожусь на берегу среди скал под утесом, и что мертвое тело Гормалы был рядом со мной, когда я стоял на коленях. Должно быть, это была моя, потому что мои глаза следовали за моими желаниями, как будто все мое существо шло вместе с ним. Их вели с самого носа корабля по палубе вниз по кормовому люку. Я следовал, шаг за шагом, внимательно и внимательно осматривая все вокруг. Я прошел в узкую каюту, которая даже показалась мне дурно пахнущей. Грязный желтый свет масляной лампы с толстым дымным фитилем делал мрак реальным, а тени чудовищными. высоту я прошел на корму в крохотную каюту, где на койке спала Марджори. Она выглядела бледной и изможденной; у меня сжалось сердце, когда я увидел большие черные круги вокруг ее глаз. Но во рту и ноздрях ее была решимость; разрешение фиксированное и неукротимое. Запало мне в сердце, мне не нужно было догадываться, что было в руке, стиснутой на груди ее платья. Дверь каюты была заперта; снаружи был грубый болт, только что установленный; ключ не был в замке. Я бы задержался, потому что молниеносный проблеск пробудил во мне жажду большего; но та же непреодолимая сила двигала меня дальше. В соседней каюте входит мужчина, тоже спящий. Он был крупного телосложения, с жесткой рыжей бородой с проседью; те волосы, которые остались на его голове, все в рубцах, были тускло-рыжие, ставшие белыми. На стойке над ним, ты Под хронометром, показывающим время по Гринвичу как 2,15, наготове были две большие семистрелки; из его кармана выглядывала рукоять охотничьего ножа. Мне действительно было странно, что я мог бы смотреть без страсти или мстительности на такое настроение человека. Я предполагаю, что это был безличный дух во мне, который был в данном моменте восприимчивым, и что все природные страсти, полученные в естественном счете плотскими, были скрыты. В то время, хотя я понял это, это не мне показалось странным; то, что я мог видеть и далеко вблизи и тем же взглядом, охватывать огромное пространство и более немыслимую массу деталей. Не более того, что все вещи были для меня разложены на свои элементы; что туман перестал сгущаться, тьма перестала скрывать; что дерево и железо, палуба и панель и перегородка, балка, дверь и переборка были прозрачны, как стекло. У меня в голове было смутное намерение научиться каждой части, которая могла иметь отношение к опасности для Марджори. Но даже в то время, когда эта идея была в зачаточном состоянии, достаточно быстро возникла мысль, что мои глаза видели, как будто видели борт корабля, лодку, выплывающую из водной пещеры в скалах за Скалой Данбая. . В нем я увидел тем же видящим оком, который давал мне власть во всем остальном, семерых мужчин, в некоторых из них я с первым взглядом узнал тех, кого Марджори описала в туннеле. Все, кроме одного, я осмотрел спокойно и взвесил как бы с самодовольством; но этот был громадный угольно-черный негр, безобразный и отвратительного вида. От одного его взгляда у меня стынет кровь в жилах, разум сочетается с ненавистью и страхом. Пока я смотрел, лодка приближалась к кораблю с невероятной скоростью. Дело было не в том, что она двигалась быстро на воде, на самом деле ее продвижение было медленным и трудным. Ветер и море поднялись; дул полушторм, и волны бушевали так высоко, что корабль вздымался и падал, питк он катался и метался, как игрушка. Это было, когда время, как расстояние, было стерто в моей памяти. Воистину, я смотрел духовными очами и при всех духовных состояниях.

Лодка приблизилась к китобойному судну левым бортом, и я увидел, как бы с первым, лица нескольких мужчин, которые на звук веселились с другим бортом корабля и склонились над фальшбортом. Было видно, что они ожидали встречи с правого борта. С некоторыми трудом лодка приближалась, потому что море с каждым мгновением бушевало; и один за другим мужчины начали взбираться по лестнице исчезать за фальшбортом. С необычайной активностью психоанализа, ума и регулярности, я обладаю памятью в настоящее время, я следил за каждым из них одновременно. Они торопливо соорудили хватать и поднимать с силой свертки. При этом один из них, негр, был услужлив и всегда рассматривал каждую посылку, когда она попадала на борт; но он всегда и всегда был отбит. Другие не перемещаются ни к чему прикасаться; при каждом отпоре он удалялся, хмурясь. Все это было, в обычных условиях, занимать много времени, но в моих духовных глазах все прошло с поразительной быстрой...

Я осознал, что вещи вокруг меня становятся менее ясными. Туман, видимо, крался над морем, как я видел его ранее вечером, и скрывал детали от моего взгляда. Бескрайние просторы моря и корабли на нем, и все чудеса глубины растворились в сгущающейся тьме. Я наблюдал, все быстрее и быстрее, что мысли, как и мои глаза, сосредоточены на палубе корабля. В тот момент, когда все остальные были замечены и не замечали его, я увидел, как большая негр с лицом, сильно искаженным злой походкой, подкрался к кормовому люку и исчез. Я терял способность видеть непрозрачные и непрозрачные предметы. материал; и для меня было настоящим потрясением, что не исчезло из поля моей зрения. С его уходом страх в моем сердце рос и рос; пока в моей неистовой подростков страсти все бесплотное вокруг меня не померкло и не погасло, как угасающее пламя...

Душевная тоска в страхе за любимого вырвала мой истинный дух из его призрачного бытия обратно к суровой трудовой жизни...

Я очутился, похолодев и с болью в сердце, стоя на коленях у мраморно-холодного, застывшего тела Гормалы, на одинокой скале под обрывом. Поднявшийся ветер свистел в расщелинах наверху, и бушующее море сердитыми рывками прыгало на нас по черным блестящим скалам. Все было так темно вокруг меня, что мои глаза, привыкшие к силе, обеспечивают мое видение, создают свой собственный свет, не могли проникнуть в туман и мрак. Я предложил посмотреть на часы, но лишь смутно видел циферблат; Я не мог различить на нем фигуры и боялся зажечь спичку, чтобы они не выдали моего присутствия. К счастью, мои часы могли отбивать часы и минуты, и я наблюдал, что уже первую половину. Таким образом, у меня получают еще три четверти часа, так как я помнил урок китобойного хронометра. Я знал, что сейчас не будет ни времени, ни возможности поднять тело Гормалы на вершину утеса; так что я поднял ее на месте точки нижележащих скал, которая была намного выше высокой степени прилива.

Почти точно и с благословением я закрыл ее мертвые глаза, которые все еще смотрели на небо с каким-то призрачным любопытством. Затем я вскарабкался по крутой тропинке и так быстро, как только мог, повернулся на другую сторону Гавани, чтобы отметить заметные признаки-либо следы шантажистов или какие-либо признаки водной пещеры, в которой находилась их лодка. скрытый. Скалы здесь очень крутые и далеко нависают над морем; так что нет никакой возможности лежать на краю обрыва и заглядывать. Кругом здесь также крутая крутизна не может существовать даже малейшей тропинке; заяц не мог найти путь к жуковым скалам. Единственный способ найти этот канал - следовать за ним на лодке. Ближайшим местом, где можно было бы раздобыть его, была маленькая гавань у Буллерс О'Бьюкен, а на это не было времени. Я сильно сомневался, что лучше сделать; Монтгомери или кого-нибудь из нашей компании, которые знали бы, как действовать в такой ситуации. Я не беспокоился о текущем моменте; но я хотел принять меры против приближающегося времени. Что ж, я знал, что видение, которое я видел глазами мертвой Гормалы, было не просто фантазией разума; что это не обещает того, что может быть, а мрачная картина того, что будет. Я никогда не сомневался в его ценности. Ой! если бы я мог видеть больше того, что было бы пассажиром; если бы я мог задержаться хотя бы на несколько мгновений! Ибо с той скоростью, с которой вещи проносились перед моим внутренним взором в то странное время, каждая секунда могла вызывать радость или горе всей жизни. Как я стонал от сожаления и проклинал свою поспешность, что не мог ждать и узнать через духовные глаза мертвой женщины истины, которые необходимо было помнить!

Но общаться было бесполезно; Чтобы спасти Марджори, потребуются какие-то действия. С одной стороны, я мог бы помочь. Даже один мог бы спасти ее, если бы смог выбрать на китобойное судно, неизвестное его путешествие. Я знал, что это справлюсь с, потому что, в будущем случае, я умею плавать; вместо нападения, что вода не могла сделать бесполезным, у меня был кинжал, который я взял у дона Бернардино. Если вдруг другое оружие, я смогу достать его в каюте рядом с Марджори, где спит рыжебородый мужчина. я не знал ж либо лучше отправиться на поиски кого-нибудь из моих товарищей, либо дождаться прихода дона, который должен был вернуться через час после отъезда. Я все еще рассматриваю решение, когда затруднение стало возможным для меня прибытием испанца в сопровождении одного из молодых американских морских офицеров.

Что ни один из них не был доволен слепой верой, признал его достоверность. Я был нетерпелив; но это исчезло, когда я вспомнил, что ни один из них ничего не знал о моих случаях появления на пути Ясного Зрения или вообще об этом явлении. Ни в Испании, ни в Америке такая вера не преобладает; и я не сомневаюсь, что им обоим пришла в голову голова, что тревога и тревога вскружили мне голову. Даже когда я сказал им, что обнаружение подтвердилось, они не были убеждены, что они поплывут за скалой Дании вовремя, чтобы добраться до корабля до того, как прибудет лодка. Однако способ обнаружения идей был характерен для его расы и нации. Для благородного испанца, чья жизнь была подчинена закону чести и личности, ни один поступок, совершенный во имя рыцарства, не мог быть иным, чем достойным; он не подвергает сомнению посещение такой цели. Однако практичный американец, хотя и в равной степени был готов пойти на самопожертвование и осмелиться на все ради чести и долга, взглянул на мое намерение с точки зрения его результата; Делал ли я шаг, который был бы наилучшим результатом в отношении девушки, которую мы собирали всех арестовать. А испанец приподнял шляпу и сказал:

- Да присмотрит Господь за вашим галантным предприятием, сеньор. и держи свою жизнь той, кого ты любишь, в Его руке!" Американец сказал:

"Честный индеец! старина, это что что вы можете сделать лучше всего? Если ты хочешь только мужчину и жизнь, читай меня каждый раз. я тоже пловец; а я малолетка это не в счет. Пока это идет, я на. Но вы должны найти корабль, знаете ли! Будь она сейчас там, я бы сказал: "Рискуй"; и я пошел с тобой, если бы ты хотел. Но там есть целое Северное море, в котором есть место для ста миллионов китобоев без их толкотни. Нет нет! Пойдем, говорим, найдем другой обходной путь; где мы можем помочь девочке все вместе!" Он был молодым молодым человеком, а также видел, и было видно, что он был в поле зрения только лучшего. Но спорить было бесполезно; Я решил и, подтверждая его, что говорит серьезно, сказал ему, что беру с собой пару ракет, которые постараюсь держать в тайне, если представляется случай, сообщить местонахождение ракеты. китобойный корабль Он уже знал, что делать с сигналом с берегов на случай, если будут загружены лодки китобоя.

Когда мы сделали все, что могли, для работы, которую каждый из нас взял на себя, пришло время приступить к моему рискованному предприятию. По мере того, как моя цель становилась все более развитыми, мои товарищи, которые, я думаю, в глубине души сомневались в ее искренности, становились несколько более демонстративными. Одно дело Имеет смутное намерение отправиться в такое безумное путешествие, и даже здесь восстал со здравым смыслом. Но на краю высокой утеса, в сумерках, среди тумана, вскипавшего облака, когда порывы ветра гнали его на берег; когда под рассмотренными ногами вздымающиеся волны разбивались о скалы со зловещим звуком, Превращался в грохот сломанными твердынями утесов, все это должно было казаться актом безумия. Когда сквозь просвет в просвете тумана мы смогли увидеть мельком темную воду, прыгающую далеко внизу в яростные, разлетающиеся полосы пены, отважиться на ужасы такого моря в такое время было все равно, что плыть по морю. на верную смерть. Мое присоединение к сердцу дрогнуло моментами; когда я увидел сплетения тумана узкую тропу, по которой я должен был снова спуститься туда, где лежало тело Гормалы, исчезающее в ужасной тьме; или когда доносится шум бьющейся воды, приглушенный темным туманом. Однако моя вера в это видение была сильна, и, сосредоточившись на нем своем разуме, я могла бы отгородиться от нынешних ужасов. Я обменялся рукопожатием с двумя моими и, набравшись смелости, благодаря надежной хватке своих рук, встретил друзей в путешествии вниз по утесу. Последними словами, сказанными молодым моряком, были:

"Помните, если вы доберетесь до китобоя, любой отблеск света подскажет нам, где вы находитесь. Как только люди из Краеугольного камня увидят это, они извлекут все остальное в море; как мы будем на земле. Дайте нам такой свет, когда придет время, если вам удастся поджечь корабль, чтобы получить его!

У подножия тропы утеса перспектива была почти ужасающей. Скалы были так омыты бурлящей водой, когда волны набрасывались на них, что то и дело виднелись лишь черные вершины, возвышавшиеся над белоснежной пустошью; а через мгновение, когда волна отступает, возникает огромная масса зазубренных скал, суровых и мрачных, чернее их собственных черноты, со струящейся по ним водой и образующимися трещинами, образующимися между ними. Снаружи море обнаруживает себя мрачный ужас, буйство вздымающихся волн и линий пены, окутанных туманом и мраком. Через все доносилось мириады, сбивающие с толку звуков, смутных и пугающих, откуда волны сталкивались или бились в звучащих пещерах Данбая. Ничто, кроме веры в видении Марджори, явившееся мне мертвыми глазами западного Провидца, не образовалось унести меня в этот ужасный мрак. Все его возможности ужаса и опасности сразу пробудились во мне и на мгновение ужаснули меня.

Но Вера - это побеждающая сила; эв Привычка верить, что меня научили, осталась со мной в этот дикий час. Несомненно, ни один скептик не смог бы уйти так, как я, в неизвестность мрака и страха.

Я подождал, пока большая волна не захлестнула мои босые ноги. Затем с безмолвной молитвой и ободряющей мыслью: "За Марджори!" Я прыгнул в приближающуюся воду.

ГЛАВА Л.И.

В МОРСКОМ ТУМАНЕ

В течение нескольких минут я отчаянно боролся, чтобы уйти от скалы, чтобы не быть отброшенным назад, набегающими на берег волнами. Я был задет имитации и задохнулся от кипящей пены; но я понял и обнаружил, что у меня продолжается обнаружение и обнаружение, что мне нужно иметь дело только с задержкой подъема и падением катков. Внизу, над водой, воздух был полон шумов, так что трудно было различить какой-либо отдельный звук; но туман располагается на поверхности менее густой, чем над ней, так что я мог бы немного лучше видеть вокруг себя.

На море всегда больше или меньше света; даже в это время полуночного мрака, когда луна и звезды были скрыты туманом и не было фосфоресценции, которая тем временами отливает светом над водой, я мог видеть это нг на неожиданном расстоянии. Больше всего меня удивило и обрадовало то, что я мог бы отличить суши от моря лучше, чем с суши мог бы отличить что-либо в море. Когда я оглянулся, берег поднялся, темная неровная линия, сплошная, за исключительными местами, где Гавань Данбая, идущая вглубь суши, делала угол на фоне неба. Но рядом со мной возвышалась гигантская черная скала Данбая; это было похоже на гору, возвышающуюся надо мной. Прилив шел на убыль, так что, когда я обнаружился из потока, бегущего вглубь суши за скалой, я оказался в обнаружении спокойной воды. Нисходящего течения не было, а была только медленная зародыша, незаметно приблизившаяся к Скале. Оставаясь в этом укрытии, я плыл вперед и назад; Какая ужасная потребность в моих силах содержится передо мной. Скалы и снова ощущаю силу внешнего потока. Волны здесь тоже были более дикими; не такие дикие, как прямо на берегу, прежде всего, чем они разбились, но они значительно были крупнее в своем повышении и падении. По мере того, как я плыл, я время от времени оглядывался назад и видел позади себя Данбая, возвышающегося ввысь, хотя и не так чудовищно, как тогда, когда я был под его защитой. Течение уже начало нести меня вниз; поэтому я изменил курс и снова вернулся к защищенной воде. Таким образом я Внезапно крался под защитой Скалы, пока не появлялся в бешеной гонке, где течение билось то на скале, то от нее. Мне удалось перехватить это; когда сила течения начала ослабевать, когда я вышел из гонки, я заметил, что задыхаюсь и задыхаюсь от напряжения.

Но когда я огляделся вокруг себя с этой точки зрения, где мне открылся восток, было что-то, что вернуло мне все мужество и надежду, хотя и не успокоило биение моего сердца.

Рядом, всего в паре сотен ярдов к северо-востоку, лежат корабли и рангоуты, которые торчали на фоне неба. Я мог ясно видеть ее, чем прежде надвигалась полоса тумана.

Опасение, что я упущу ее в тумане, холодило меня больше, чем морская вода, в которую я погрузился; определение все возможности зла стали для меня страхом, теперь, когда реализация моего видения была ясной. Я был рад солнца; это была гарантия от страха. Я плыл спокойно и с радостью наблюдал, что нахожусь на левом борту корабля; Хорошо я вспомнил, как в видении лодка подходила к левому борту, к удивлению мужчин, высматривавших ее на другом берегу. Веревочную лестницу я нашел достаточно легко, и мне не хватило особого труда закрепиться на ней. Осторожно поднявшись и проследив за каждым дюймом пути, я взобрался на фальшборт и стал за бочкой спрятавшейся рядом с мачтой. Из этой охраны я увидел и увидел спины нескольких человек, выстроившихся вдоль правого борта. Они были заняты наблюдением и не подозревали о моей настройке; так что я выскользнул из сознания и как можно тише проскользнул ко входу в каюту. Это не было для меня новым; У меня было чувство полной уверенности в своих знаниях. Глаза души Гормалы были зорки!

в каюту я сразу узнал закопченную лампу и грубые приготовления к еде. Ободренный таким образом, я подошел к двери, за что, как я сказал, положила Марджори. Она была заперта и заперта, а ключа не было. Я отодвинул засов, но замок сбил меня с толку. Я боялся значительного малейшего шума, чтобы меня не разоблачили; так что я прошел в постоянной каюту, где был ее тюремщик. Он полагает точно таким, каким я видел его в видении; хронометр был над ним, а подвисели два пояснения револьвера. Я тихонько проскользнул внутрь - наблюдения было нечего - и, потянувшись так, чтобы вода не падала с моего мокрого белья на лицо, отцепил два нападения. Я обвязал их вокруг талии ремнем, на кого они висели. Затем я огляделся в поисках ключа, но не увидел его. Не было потерянного времени, и не было ни времени, ни места для церемоний; поэтому я взял человека за горло левой рукой, и держал с такой хваткой, что кровь, естественно, бросилась ему в лицо в секунду. Он не мог воспринять ни звука, но рука его инстинктивно потянулась назад и вверх туда, где висели револьверы. Я прошептал тихим голосом:

"Это бесполезно. Дай мне. Я не ценю твой ключ жизни ни булавки! Он был хорошо ощипан и заметно привыкал к тесным местам. Он открыл ее каким-то гаечным ключом, был щелчок, когда задняя пружина сработала. я ударил. его правая рука, его левая рука сжимала мое левое запястье. Теперь он предложил высвободить мою хватку из своего горла, в то же время, наклонив подбородок, он сделал яростную роту разорвать руку моей зубами. Никогда в жизни я так не нуждался в своей силе и весе. Этот человек явно был бойцом, тренированным во многих диких "драках", и нервы у него были как железо. Я боялся отпустить рукоять кинжала, чтобы в своей яростной борьбе он не оторвал себе запястье и не восстановил руку. Подняв, однако, правое колено, я прижал его руку к краю койки и тем освободил руку правой. Он продолжал яростно бороться. Я прекрасно знаю, что это вопрос и смерть не только для меня, но и для жизни Марджори.

Это была его жизнь или моя; и он должен был заплатить за свое преступление.

Я так увлекся борьбой, что не услышал приближения катера с товарищами. Только когда я стоял, тяжело дыша, с обмякшим горлом между очевидными, побелевшими от напряжения на костяшках, до меня дошел звук голосов и топот ног на палубе. Я действительно понял, что нельзя терять время. Я обыскал карманы мертвеца и нашел ключ, который пробовал в замке каюты Марджори. Когда я открыла дверь, она встрепенулась; рука у нее на груди вспыхнула, и в одно мгновение длинная стальная шляпная булавка была готова вонзиться ей в грудь. Мой мучительный шепот:

- Марджори, это я! только успела додуматься, чтобы взять ее за руку. Она не говорила; но никогда не забуду выражение радости, озарившее ее бедное, бледное лицо. Я прикрепил к губе и протянул руку. Она встала с послушанием ребенка и пошла со мной. Только я вышел в каюту, как услышал звук шагов на дороге товарища. Так что я сделал ей знак назад и, вытащив кинжал из своего б Эльт, стоял наготове. Я знал, кто придет; однако я не осмелился использовать пистолеты, разве что в качестве последнего средства массовой информации.

Я стоял за дверью. Неожиданно никого и никого не встречал; он пришел не задумываясь, за редкость какой-то злой его цели, которая была в уме. Он был вооружен, как и все члены банды шантажиста. На ремне через плечо, на манер Кентукки, висели два отличных семизарядника; а после его талии висел большой охотничий нож с готовой рукоятью. К тому же, по-негритянски, из его нагрудного кармана темной фланелевой рубашки торчала ручка бритвы. Однако он не имел явных намерений использовать свое оружие - в случае возникновения в настоящее время; перед ним не было никаких признаков опасности или сопротивления. Его товарищи в настоящее время были заняты погрузкой сокровищ, и еще много часов им предстояло помочь выйти в безопасное место. С каждой минутой ветер усиливался, и волны нарастали до такой степени, что стоявший на якоре корабль качался, как спасательный круг во время бури. В каюте я должен был держаться, иначе меня бы расстреляли с места на виду. Но встреча негра это не заботило. Он был черств ко всему, и в его взгляде была такая злая, дьявольская цель, что сердце мое угрюмо ожесточилось от антагонизма человека к человеку. Более того, я ненавидел не человека; Я убил этого зверя с естественным угрызением совести, чем крысу или змею. Никогда в жизни я не видел такого злого лица. В чертах и выражениях были все следы и возможность зла; и все это накладывалось на расовую жестокость, от которой у меня переворачивалось горло. Действительно, теперь я понял, какой страх захватил Марджори во всех ее невзгодах, и как эти негодяи использовали его, чтобы приспособить ее к своим последствиям. Теперь я понял, почему, во сне или наяву, она прижимала стальной шип к сердцу. Если-

Мысль ва это слишком много для меня. Даже сейчас, хотя я был рядом с ней, ее окружали враги. Мы оба все еще были пленниками на враждебном корабле, и даже сейчас этот демон исследовал невыносимое зло. я не остановился; Я не уклонялся от страшной задачи, стоявшей передо мной. С прыжком я был на нем, и я ударил его в сердце; нанес такой верный и такой страшный удар, что рукоять кинжала ударила его по ребрам с глухим ударом, как удар дубины. Кровь, видимо, хлынула на меня, даже когда удар пришел. Со судорожной реакцией он кувыркнулся вперед; упал без звука и так быстро, что, если бы я его, опасаясь, как бы звук падения не выдал меня, не поймал его, он упал бы, как подбитый бык.

Никогда прежде я не обладал высоким уровнем удовольствия от убийства человека. С тех пор я содрогаюсь, когда думаю о том, как такая сильная страсть или такое сильное удовольствие может таиться в сердце праведника. Может быть, между этим человеком и мной был весь антагонизм, проистекавший из расы, страха и проступков; но акт его убийства был для меня невыразимой радостью. Это останется со мной как дикое удовольствие, пока я не умру.

Я взял все оружие, которое у него было для себя, два револьвера и нож; они дали бы мне еще четырнадцать выстрелов, если бы я был в тяжелом положении. В любом случае, с точки зрения Марджори и меня, они были в большей безопасности в моих руках, чем в руках наших врагов. Я затащил негра в каюту с другим мертвецом; затем я закрыл перед ними дверь, а когда ко мне присоединилась Марджори, я запер дверь ее каюты и забрал ключ. В случае подозрения это может дать несколько минут дополнительного времени.

Марджори вышла со мной на палубу; и когда она увидела открытое, на ее лице отразилась невыразимая радость. Мы воспользовались случаем случая, когда не смотрели, так как все на палубе были заняты. вытаскивание сокровищ; и проскользнул за бочку, прикрепленную к мачте. Там мы вздохнули свободно. Мы оба столкнулись с тем, что если у нас возникнет самый неожиданный вопрос, мы сможем уйти, прежде чем кто-либо сможет нас тронуть. Один бросок к фальшборту и конец. Они бы никогда не жили, чтобы преследовать нас, и был шанс доплыть до берегов. Я дал Марджори ремень с двумя револьверами. пристегнув его, она кружева себя в большей безопасности; Я понял это по тому, как она выпрямилась и расправила плечи.

Когда последний из мешков с сокровищами поднялся на борт, люди, пришедшие с ним, сомкнулись в кольце вокруг лежащей на палубе массы. Все они были вооружены; Я видел, что они не доверяли матросам, каждую минуту чья-то рука возвращалась к орудию. Мы слышали, как один из них выбрал, оглядываясь вокруг: "Что стало с проклятым негром? Он должен взять на себя свою долю работы!" Марджори была очень смелой и очень спокойной; Я мог видеть, что ее самообладание возвращается к ней. После пустого разговора шепотом вновь прибывшие стали нести сумки в каюту; это была медленная работа, так как наблюдатели всегда стояли на страже наверху, а занимали место на низовом уровне, выполняя те же обязанности. Обнаружение мертвеца случилось в ближайшее время, поэтому мы с Марджори прокрались за фок-мачту, которая была далеко от всех. Она была первой, и когда она начала позади, она отшатнулась; она напала на кого-то перед ней. Раздалось сдавленное "хсс-ш", и она опустила оружие. Повернувшись ко мне, она сообщила престиж шепотом:

"Это испанец; что он здесь делает?" Я прошептал в ответ:

"Будьте добры к нему. Он благородный малый и вел себя как старый рыцарь! Я подалась вперед и взяла его за руку. "Как вы сюда попали?" Я посоветовал. Его ответ был таким исследованием голоса, что я мог видеть, что он измучен и устал, если не ранен:

"Я тоже плавал. Когда я увидел, как их лодка вышла из северной части hannel, мне удалось спуститься с части скалы, а затем спрыгнуть. К счастью, я не вернулся. Это был долгий и утомительный заплыв; но в конце концов течение подхватило меня и понесло к кораблю. Она была закреплена тросом, а не тросом. Мне удалось взобраться на него; и когда я был на пороге, я прорезал его почти насквозь.

Пока он говорил, корабль, лежавший кормой вперед, странно накренился, и все матросы сдавленно воскликнули.

Трос разошелся, и нас дрейфовало по ветру и приливу. яхту и линкор. Я знал, что они были недалеко; если бы я не видел их в своем видении, которое теперь подтвердилось. Тогда мне и запомнились слова молодого американца: "Дайте нам огонь, если вам нужно поджечь, чтобы достать его".

Все это время, с того момента, как я поступил на палубу китобоя, и до этого мгновения события развивались с невероятной скоростью. Был один тихий, затаивший дыхание порыв; во время которого было забрано две жизни и освобождение Марджори. Прошло всего несколько минут; и когда я огляделся в изменившихся условиях, все оказалось почти там же, где и было. Это было похоже на привычку, созданную вспышкой молнии; при периоде приема уменьшается время наименьшего действия, а движение затягивается во времени. Пояс тумана поредел, и в условный океан витал слабый намек на то, что можно было бы что-то увидеть, если бы было что-то видно.

Возвышалась великая скала Данбая; Я мог просто различить так много на суше. Пока я смотрел, внезапно вспыхнул свет, а затем загудело; высокие накладные расходы через в морском тумане мы едва преломли огненный след ракеты.

Мгновенно в море был ответ; большой луч света устремился вверх, и мы могли видеть его отражение в небе. Никто из нас ничего не сказал; но захвативно Марджори и я взялись за руки. Затем световой луч, казалось, упал вниз к морю. Но по мере того, как он происходил, туман становился все гуще и гуще, пока свет не исчезал в той мере, в какой он рассеивался. Все смешалось. Не было произнесено ни одного громкого слова, но шептались указания, отдаваемые с заглушенными проклятиями. Каждый член экипажа, естественно, побежал на свой пост, и с визгом и напряжением поднялся парус. Судно стало скользить по воде с прибавленной скоростью. Теперь, если когда-либо, пришло время предупредить наших друзей. Маленькие ракеты, которые я имел, промокли от воды и были бесполезны, к тому же у нас нет возможности разжечь свет. Единственным исключением был случай отсутствия звука, который можно было передать, был выстрел из пистолета. В мгновение ока я заколебался, выбросил импульс жизни, если мы к нему не подтолкнулись. Как это должно быть сделано; поэтому, по подаче знака опыта, я побежал на корму и, приблизившись к мачте, выстрелил из револьвера. Мгновенно вокруг меня раз хорнулся проклятий. Я согнулся вдвое и убежал назад, видя темноту смутные образы, несущиеся туда, где я только что был. Туман сгущался вокруг нас; он, естественно, закипал над фальшбортом, когда мы шли. Мы либо попали в другую полосу тумана, либо она надвигалась на нас с ветром. Звук пистолетного выстрела, очевидно, достиг корабля. Она была далеко от нас, и звуки доносились из пустыни бушующего моря; но нельзя было ошибиться в приветствии, за обнаружением группы. Они звучали слабо и хрипло; несколько слов было мыслено в трубу, затем развился пронзительный свист боцманской трубы.

На нашей собственной палубе кипело туда-сюда, и повсюду кипела бешеная работа. Первый объект ect должен был уйти от прожектора; они, без сомнения, сейчас же будут искать, кто построил предательский выстрел. были бы выстрелы; сознание теперь, когда мы двигались по воде, каждую секунду могло отдалить нас от берегов и захватить нас глубже в труды наших врагов.

ГЛАВА ЛИИ

СКАРЕС

Я прошептал Марджори и дону Бернардино:

"Если они произошли, мы пропали! Мы должны остановить их во что бы то ни стало! Испанец и Марджори сжала мои руки; не было нужды в речи. Затем я установил боевой порядок. Я должен был выстрелить первым, испанец, затем Марджори, каждый раз из которых экономил огонь, пока мы не знали, требуется ли еще один выстрел. Эта предосторожность была необходима, так как у нас не было запасов доходов. Мы считаем само собой разумеющимся, что патронники револьверов были полны; мой протокол был опубликован в этом заявлении. Когда паруса были подняты и мы помчались на воде, я увидел, что, даже рискуя выдать себя врагам, мы должны снова предупредить, и потому выстрелил. Из краеугольного камня видно туман донесся ответный возглас; а затем внезапный бросок вперед тех, кто на нашей собственной палубе. Когда они были рядом т о нас, моряки попятились; но люди из банды продолжали стрелять, когда подошли. К счастью, мы стояли в шеренге за укрытием, потому что я мог слышать звон и треск дерева, когда пули попадали в мачту. Я выстрелил, чтобы показать, что мы вооружены; и услышал резкий крик. Потом они упали. Через мгновение Это были люди, привыкшие к таким встречам; а так как они знали, что в такое время быстрая спешка может поднять все, то не взлетевшие травы растут у них под ногами. Я видел, как один из матросов увещевает их, и слышал быстрый, сердитый тон его голоса, хотя я не мог разобрать слов.

Он использовался в тумане, где теперь отчетливо виднелось светящееся пятно: на нас двигался прожектор. Краеугольный камень приблизился к нам.

Шантажист стряхнул с собой матроса, а затем дал несколько указаний своим товарищам; они рассредоточились справа и слева от нас и обнаружили какое-нибудь укрытие. Я поднял Марджори и поставил ее на бочку, прикрепленную за мачтой, так как я, так как вспышка моего пистолета пришла с палубы, они не ожидали, что кто-то поднимется так высоко. Дон Бернардино и я скрылись на палубе, и наши противники открыли огонь. В сгущающемся тумане и при движении корабля, который швыряло нас всех, как кегли, их цель была неясной; к счастью никто не вернулся. Вт когда я подумал, что у меня есть шанс, я выстрелил, но ответ не раскрывается; Дон выстрелил, Марджори еще один, но не было слышно ни звука, кроме пуль, ударяющих по дереву или железу. Затем Марджори, чей датчик проверялся в игре, быстро выстрелила два раза подряд; было быстрое восклицание, а затем поток ужасных ругательств, человек был только крылатым. Снова и снова стреляли, и я услышал позади себя Дона.

"Это что?" Я прошептал, не смеялся ни остановиться, ни даже оглядеться:

"Моя! Возьми мой пистолет, я не могу стрелять левой рукой". Я отдернул руку, и он вложил в револьвер. Марджори стреляла редко, она держала себя в запасе; но прежде чем я понял, что мой второй револьвер был пуст. мало кто может научить кого-либо из них в таких методах совещаний, как этот.

"Еще нет, мальчики! У них еще как минимум три выстрела!

С внезапным одновременным рывком они побежали обратно в укрытие.

Все это время мы неслись по воде на полной скорости. Но позади нас, в порту, донесся шум большого парохода. В трубных трубах слышался грохот печей. Свистнули боцманские свистки, смотри туман хрипло прорезались командные голоса. Прожектор тоже работал; мы могли видеть его лучи высоко в тумане, хотя в тот момент они недостаточно проникали чтобы включить нас в соблюдение за Краеугольным камнем. Ближе к особому праву на борт донесся еще один звук, вызванный попутным ветром, - шум быстро бегущего потока. Мы могли слышать по ветру резкие "шлепки" волны о носы и рев ветра среди снастей. Это, должно быть, спорранцы, преследующие нас с мрачным пренебрежением к опасности. Командир китобойного судна, поняв возможность обнаружения, резко перевел руль на правый борт. я сам не мог видеть тьму; но моряк сделал это и рисковал сесть на мель в заливе Круден. Когда мы убежали немного, руль снова сильно заклинило, и мы убежали другим галсом; на данный момент мы были потеряны и для военного корабля, и для яхты. Марджори умоляюще осмотра на меня, и я проверил; ситуация была не из тех, чтобы рисковать. Она завершила еще один выстрел из своего пистолета. Был немедленный ответ издалека с нашего левого борта в виде дополнительных, считанных в трубу, и ответных сигналов от боцманов. Банда построена на нашей стороне несколько выстрелов; они были явно случайно, потому что они дико далеко от нас. Затем мы заявили о возбуждении уголовного дела капитаном китобойного суда и преступления, что, если будет возбуждено уголовное дело, он упадет вместе со своими парусами и рискует попасть в плен. Один из банды ответил ему:

"Этот пакет не может поймать вас в пределах трех миль; это крейсер дяди Сэма, и они не рискуют оставаться здесь в гавани, пока не кончится война. На что другой угрюмо ответил:

"Я бы не стал ставить на это деньги. Все равно кто-то будет! Ты молчи, если можешь. Против нас и так достаточно, если нас поймают! Ответ шантажиста был по месту происшествия практичным. Я не видел, что он сделал, но понял, что он приставил пистолет к голове капитана и сказал с ужасной руганью:

"Ты будешь продолжать, как собираешься. познакомился со мной; или я вышибу тебе мозги там, где ты стоишь. Этого вполне достаточно против любого из нас, включая тебя; так что ваш шанс выбраться из этой дыры. Видеть?" Капитан принял решение и спокойно отдал приказ, что мы должны отправиться сначала к берегу, а затем снова по правому борту, пока не побежим обратно по своим следам, как заяц.

Однако внезапно этот путь был прерван тем, что мы чуть не наткнулись на маленькое судно, которое, когда мы проходили мимо, по его опрятному внешнему виду было, что это была яхта. Мы были так близко несколько секунд, пока бежали по корме, что я закричал:

- Хорошо, Макрей. Пока все безопасно. Она пытается выбежать в море. Попробуй Обзор Краеугольному камню. Ответом было приветствие от всех на борт.

Когда наше оборудование растворилось в тумане, несколько врагов бросились на нас. Я передал дону Бернардино его собственный кинжал и взял охотничий нож. Затем мы были готовы на случай, если наши враги доберутся до рукопашной. Они подошли почти к нам, стреляя на ходу; но мы как раз тогда прятались за мачтой, и никто не вернулся. Они не решались появиться, не видя нас; и мы ждали. Пока мы стояли с бьющимся сердцем, снова начали наклоняться к правому борту. Мы, должно быть, были каким-то образом защищены, потому что, очевидно, мы уже не видели ни ветра, ни прилива так сильно, как прежде. Вдруг один из матросов сказал:

"Вист! Я слышу брейк-данс! Остатки случились и прислушались, а капитан крикнул:

"Тяжело по праву борта; мы бежим по берегу!" Корабль сразу ответил, и мы побежали по ветру, одновременно чувствуя прилив. Но пока мы шли, прожектор вспыхнул в тумане перед нами. Мы не могли остановиться или переодеться достаточно быстро, чтобы избежать столкновения с кораблем, с которым он пришел, но руль был сильно повернут на правый борт. арест, и мы подбежали к огромному военному кораблю. Я видел ее ню с торчащей башкой, когда мы бежали. Голос прозвучал через говорящую трубу, и я смог уловить первые слова, когда судно пронеслось мимо нас:

"Камни вперед!" Инстинкт моряка подсказал даже в такое время уберечь другое судно от опасности. Ответом с корабля был залп проклятий. Затем прожектор осветил нашу палубу, и мы увидели всех наших врагов. Они окружили нас охватом и приблизились к нам. Они тоже увидели нас и с криком начали бегать. Я взял Марджори за Талию и убежал с ней на нос корабля; Я швырнул ее на фальшборт и вскочил рядом с ней. Через мгновение к нам присоединился донардино, и мы увидели прожектор, который прошел мимо нас и вонзился в туман впереди. Большая часть линкора уже почти потерялась в тумане; было лишь слабо указано на ее присутствие в чудовищной массе позади прожектора, и конец лонжерона, возвышающийся над туманом. Перед нами раздался сильный рев воды и тот резкий шум, который исходит от удара разбившейся волны. Наш шкипер увидел опасность и голос, похожим на трубу, отдал приказ.

Но было слишком поздно что-либо предпринимать. Когда прожектор снова осветил нашу палубу, я увидел, как кольцо людей распалось и рассеялось; почти в тот же миг лучи, проходя мимо нас, падали на возвышенную скалу, возвышавшуюся над морем, по бокам которых бились большие волны. Мы неслись к нему, носимые ветром и течением в ужасной спешке.

В этот момент мы наткнулись на скалу под водой. От удара нас троих бросило в море. я услышал отчаянный крик позади нас; а потом вода сомкнулась над моей головой.

Когда я встал, я был в дикой агонии страха за Марджори. Она сидела слева от меня на фальшборте и, случайно, упала в сторону моря от меня. Я приподнялся, как мог, и огляделся. й; и, по милости Божией, увидел две руки, поднимающиеся над водой в нескольких ярдах от меня. Я изо всех сил боролся с ними и смог вытащить жену на поверхность. Когда она была со мной, хотя мой ужас и тревога усилились, я мог думать. В таких случаях разум проявляется молниеносно, и через секунду-две я пришел к выводу, что скала, на которую мы наткнулись, должна быть среди Скаров. Если это так, то встречается шанс, что он плыл по течению и стараться не удариться ни о чем ниже из лежащих в основе их скал, которые, как я хорошо знал, были столь смертоносны. Если бы я не видел, как Лохлейн Маклеод пришел к своей смерти из-за них.

Нам предстояла отчаянная борьба. Прилив мчался среди скал, и даже если бы не было волны, было бы трудно пробиться через него к. Что касается меня, то я был достаточно намечен пловцом, чтобы найти дорогу, даже если бы мне пришлось обогнуть поверхность скалу и не отставать от гавани Уиннифолда. Но еще и с Марджори, о которой нужно заботиться - о Марджори, которая только недавно научилась плавать... Перспектива была действительно ужасной. Мы не должны выпускать ни единого шанса, и поэтому я получил свою жену расстегнуть юбки, которые свалились в потоке воды; тогда она могла плавать более свободно и в меру своих сил.

Ветер яростно дул, и гребни разбивающихся волн едва не душили нас на лету. На уровне воды было достаточно света, чтобы увидеть скалы в нескольких ярдах впереди; линия берегов поднималась, как одна тусклая непрозрачная масса. В темноте и напряженности приливной гонки я мало что мог сделать, кроме как держать голову Марджори и свою голову над водой и возможно течению нести нас. Я должен рассмотреть скалу, насколько это возможно, и направить все усилия на то, чтобы показать нас к берегу. Не было времени для страховки, сомнений или надежды; мгновения должны пройти, и борьба должна начаться, какой бы бесконечной она ни казалась.

Аф через несколько минут я начал уставать; количество последних нескольких дней и мои последние поступления в китобоязнь начали сказываться на мне. Время от времени у меня возникли мимолетные мысли о его доне Бернардино и друзьях, которые помогли нам; но все они были далеко. Испанца я, наверное, никогда больше не увижу; Я снова впадал в летаргию отчаяния.

С услышанным усилием я очнулся от задачи, стоявшей передо мной, и продолжал свой путь. Марджори старалась изо всех сил; ноты были на исходе. Ее вес становился все мертвее... Здесь было своего рода убежище; волны, разрушенные образованными скалами, были меньше потеряны. Хохлатые вершины, которые нагнали на нас ветер, тоже слабели. В этом была надежда, и это поддерживало меня. На я сражался-на-на-на. Ой! борьба никогда не кончится! Я стиснул зубы и яростно двинулся вперед. Я обнаружил, что мы плывем с натиском волны по оврагу между затонувшими скалами.

Радость! под моими ногами был берег, грубая галька, которая катилась и ударялась друг о друга. Волна потянула нас назад. Но мое сердце снова обновилось. Я сделал еще одно отчаянное усилие и подплыл ближе к земле. Затем, когда я увидел, что волна начала отходит, я опустил ноги и, из последних сил подняв Марджори на руки, яростно сражался с отступающей волной. Шатаясь по визжащей гальке, измученный до смерти, я поднял ее высоко на берег и уложил. Затем я безжизненно опустился рядом с ее холодным телом.

Последнее, что я помню, был слабый свет наступающего рассвета, падавший на ее мраморно-белое лицо, когда она лежала на берегу.

ГЛАВА LIII

ИЗ ГЛУБИНЫ

Этого не произошло более чем за несколько минут до того, как я пришел в сознание, если вообще когда-либо был в совершенно бессознательном состоянии. Это было очень частое напряжение нервов, мышц и мозга, чем время забвения. Мне кажется, я всегда знал, что нахожусь у моря и что Марджори рядом со мной и в беде; но это было все. Я был в стадии кошмара, когда можно понять опасность и осознать ужас; и когда единственное, что невозможно сделать, это сделать что-либо. Конечно, когда я пришел в себя, я полностью осознал свое окружение. Меня даже удивило, что я не увидел на бледном лице Марджори того холодного слабого от света, который был там, когда я видел ее в последний раз. Однако общее освещение увеличилось. Берег и скалы казались теперь нечернеными, а невыразимо унылыми в однородном сером, который, видимо, превращал все цвета, формы и явления в на один грустный плоский экран. Моей первой работой было, конечно, Алиекс Марджори. Какое-то время я боялся, что она мертва, такая белая, что она была среди окружающих серости. Но сердце ее еще билось, и грудь ее шевелилась, хотя и очень слабо, при дыхании. Теперь я мог видеть, что мы были в Брод-Хейвене и, значит, недалеко от моего собственного дома. Я мог видеть пробитую скалу под названием "Пуир Мон". Я взял жену на руки и понес ее, хотя и с бесконечным трудом, потому что я был очень измотан, вверх по крутой тропинке и ввел ее в дом. Пришлось снова выламывать дверь, но никто не помог мне и не мешался в деле. Я налил немного бренди, влил несколько капель в рот и положил ее на грудные ковры, пока разжигал огонь. Запасы вишни в деревянном доме не были исчерпаны, и очень скоро вспыхнул пожар. Когда Марджори открыла глаза и осмотрела, к ней пришло общее сознание. Она вообразила, что причина ее присутствия у меня была такой же, как и тогда, когда мы бежали из затопленной пещеры; Протянув руки, она сказала мне с бесконечной любовью и нежностью:

- Слава богу, дорогая, ты в безопасности! Через мгновение она протерла глаза и села, дико озираясь, как после ужасного сна. Однако при осмотре ее глаза загорелись на собственной фигуре, и на самом деле нахлынула настоящая волна стыда; она поспешно натянула одеяло на плечи и откинулась назад. Привычка к личному приличию победил страх. Она закрыла глаза на мгновение или два, чтобы вспомнить, когда открыла их, полностью овладела всеми своими способностями и памятью.

"Это был не сон! Это все, все настоящее! И я снова обязан тебе жизнью, дорогая! Я поцеловала ее, и она откинулась назад со вздохом счастья. Однако через мгновение она вскочила и закричала мне:

- А остальные, где они? Быстрый! быстрый! пойдем, чтобы помочь им, если мы можем!" Она дико огляделась. Я понял ее желание и поспешил в обыкновенную комнату, ей охапку ее одежды.

Через несколько минут она присоединилась ко мне; и рука об руку мы вышли на край обрыва. Пока мы шли, я рассказал ей о том, что произошло с тех пор, как она потеряла сознание в воде.

Ветер теперь дул яростно, почти штормовой. Море поднялось, пока волнами бьются о скалы, не превращаясь во всю область Скариса в дикое поле пены. Под нами волны, разбиваясь о затонувшие скалы, с громким ревом разбивались о берег и омывались высоко над тем местом, где мы располагали. Туман рассеялся, и предметы можно было разглядеть даже на расстоянии. Далеко, в нескольких милях, управление большим кораблем; а у самого дальнего края Скареса, немного большой к северу от скалы и там, где лежал затонувший риф, возвышалась часть сломанной мачты. Но больше ничего не было видно, кроме далеко на южных яхтах, качающихся под парусами с привлечением рифами. Море и были небо свинцово-серого цвета, тяжелые облака, несущиеся перед ветром, опускались так низко, что мы думали, ощущали это полосы тумана, поднявшиеся с моря.

Марджори не удовлетворится, пока мы не разбудим всю деревню Уиннифолд и не обойдем с ними все утесы и не заглянем в каждую маленькую щель, чтобы увидеть, нет ли следов или признаков кого-либо из тех, кто потерпел крушение. нас. Но все было напрасно.

Мы отправили в Кром конного гонца с запиской, потому что знали, что в какой-то чрезвычайной тревоге должна быть миссис Джек. В невероятно короткое время добрая дама была с нами; и качала Марджори в руках, плакала и дико смеялась над ней. Вскоре она обошла карету из деревни и сказала нам:

- А теперь, мои дорогие, я думаю, нам лучше вернуться в Кром, где вы можете отдохнуть после этого ужасного времени. Марджори подошла ко мне и, взяв меня за руку, с любовью рассматривала свою старую няню и сказала с серьезной серьезностью:

- Тебе лучше вернуться, дорогая, и приготовить для нас вещи. Что до меня, то я никогда больше добровольно не оставлю мужа!"

* * * *

Буря продолжалась целый день, с каждым часом становясь все сильнее и сильнее. Еще день он становился все меньше и меньше, пока, наконец, ветер не утих, и только грубые волеизъявления о том, что было. Затем море начало отдавать своих мертвецов. Несколько матросов, предположительно с "Вильгельминами", были обнаружены в результате возникновения между Уиннифолдом и Олд-Слейнсом, а два тела шантажистов, изувеченные, были выброшены на берег в заливе Круден. Остальных моряков и головорезов так и не найдено. Спаслись ли они каким-том или были поглощены морем, вероятно, никогда не будет известно чудо.

Страннее всего была находка дона Бернардино. Тело галантного испанского джентльмена было найдено выброшенным на берег за скалой лорда Нельсона, как раз напротив того места, где был вход в пещеру, в котором его благородный предок стал папским сокровищем. Словно само море уважало его преданность и потеряло его на своем доверии. Мы с Марджори, как его тело привезли домой в Испанию, когда началась война. был закончен и положен среди гробниц своих предков. Мы обратились к Короне; и хотя никакого разрешения не было дано, мы не возражали против того, чтобы мы убрали золотую фигуру Сан-Кристобаля, которую Бенвенуто сделал для папы. Сейчас он стоит над могилой испанца в церкви Сан-Кристобаль в далекой Кастилии.

ТОТ ЧЕЛОВЕК

ПРОГНОЗ

"Я лучше буду ангелом, чем Богом!"

Голос говорящего ясно звучит перед боярышником. Молодой человек и девушка, посидевшие вместе на низком надгробном камне, переглянулись. Они слышали голоса двух детей, говорящих, но не замечающих, что они говорили; это было чувство, а не звук, который пробудил их внимание.

Девушка прилежала к губам, чтобы уменьшить впечатление тишины, и мужчина почувствовал; они сидели неподвижно, как мыши, дети продолжали болтать.

* * * *

Сцена порадовала бы сердце художника. Старый погост. Низкая церковь с квадратной башней, с ожиданием окон со стойками, из желто-серого камня, огрубевшего от времени и нежного от лишайников. Вокруг него скопилось множество надгробий, обращенных во все стороны. За церковью ряд корявых и искривленных тисов.

Кладбище было полно прекрасных деревьев. с одной стороны великолепный кедр; с другой большой медный бук. Кое-где среди надгробий и надгробий из длинной зеленой травы поднималось много красивых цветов деревьев. Лабурнум сиал в лучах июньского послеполуденного солнца; сирень, боярышник и таволга, обрамлявшая кромку ленивого ручья, проявляли свою тяжелую сладость с совместным ароматом. Желто-серые осыпающиеся поверхности местами с зеленеющими морщинистыми языками оленей и увенчанными аирами, раскидистым луком-пореем, очитками и полевыми цветами, чья восхитительная сладость создает сонливость идеального лета.

Но среди всей этой массы светящихся красок особенно выделяются две молодые фигуры, сидящие на серой старой гробнице. Мужчина был в обычной охотничьей среде: красном мундире, белом камзоле, черной шляпе, белых бриджах и высоких ботинках. Девушка была одной из самых богатых, самых ярких и вместе с темными самыми изящными фигурами, на которых можно было остановиться. Она была в амазонке из охотничьего алого сукна; ее черная шляпа была сдвинута вперед из-за копны рыже-золотистых волос. На шее у нее был белый газонный шарф, наподобие мужского охотничьего инвентаря, плотно закрытый к жилету из белоснежного твила с золотыми пуговицами. Когда она сидела, перекинув длинную юбку через левую руку, из-под себя показала высокие высокие сапоги. Ее перчатки с перчатками были из белой оленьей кожи; ее хлыст был сплетен из белой кожи, увенчан слоновой костью и украшен золотом.

Даже на четырнадцатом году жизни мисс Стивен Норман могла бы поразить красоту; красота редко составного характера. В ней, очевидно, проявились различные элементы ее расы. Крепко поставленная челюсть, подбородок шире и квадратнее, чем обычно у женщин, с широким тонким лобком и орлиным носом указывали на высокие особенности саксонцев через норманнов. Великолепная масса рыжих волос истинного цвета воспаления о крови другого древнего предка северной расы и хорошо сочеталась со сладострастными изгибами полных алых губ. Пурпурно-черные глаза, черные брови и ресницы, тонкие изгибы ноздрей крови о восточной крови далекой жены Крестоносца. Она уже была высока для своего возраста, в ней было что-то от той худобы, которая проявляла развитие действительно прекрасной фигуры. Длинноногий, длинношейный, прямой, как копье, с головой на гордой шее, как лилия на стебле.

Стивен Норман, безусловно, великолепную женственность. В каждой черте лица были отмечены гордость, уверенность в себе и превосходство; в ее осанке и в ее легком движении.

Его компаньон, Гарольд Ан Волк, был лет на пять старше ее и благодаря этому пятилетнему качеству уже давно занимал ее должность. Он был выше шести двухдюймового роста, широкогрудый, широкоплечий, худощавый, длиннорукий и с большими ладонями. У него была та развитая сила, с хорошо поставленной шеей и посаженной головой, что отличает успешную спортсменку.

Оба молча сидели, прислушиваясь. Сквозь тихий гул дня доносились голоса двух детей. За воротами лица, в тенях раскидистого кедра, время от времени топали лошади, охватили беспокоили мухи. Конюхи были верхом; один держал белого араба с охватами конечностей, другой - большую вороную лошадь.

"Я лучше буду ангелом, чем Богом!"

Маленькая девочка, представшая это замечание, была видна образцом деревенской ученицы воскресной школы. Голубоглазая, румяная, толстогая, с прямыми каштановыми волосами, с натянутыми в жесткой пучок сильно мятой вишневой лентой. Взгляд на девушку удовлетворил бы даже самые скептические настроения относительно ее доброты. Ничуть не самодовольствуясь, она сияла самодовольством и благополучием. Дитя народа; ранний пашка; матери помощь; добрый ангел ее отцу; маленькая мать для своих друзей и сестер; чистота ума и тела; самостоятельный, полный веры, веселый.

Другая девочка была симпатичнее, но более упрямой; более страстный, менее организованный и бесконечно более напористый. Черноволосый, черноглазый, смуглый, большеротый, курносый; самый тип и суть необузданной, импульсивной, эмоциональной, чувственной природы. Видящий глаз заметил бы неизбежную опасность для первой лет ее женственности. Она, очевидно, была поражена самоотречением, подразумеваемым обращением к ее спутнику; после паузы она ответила:

- Я бы не стал! Я предпочитаю быть на вершине всего и отдавать приказы ангелам, если захочу. Я не могу понять, Марджори, почему ты скорее слушаешь приказы, чем отдаешь их.

- Вот именно, Сьюзен. Я не хочу отдавать приказы; Я предпочитаю подчиняться им. это должно быть очень важно, когда приходится так много думать о вещах, что ты хочешь, чтобы все делалось по-своему. Кроме того, я не хотел бы быть справедливым!

'Почему бы и нет?' голос был резким, хотя в нем была и задумчивость.

"О, Сьюзен. Просто представьте, что вам нужно указать; определение, конечно, справедливость нуждается не только в похвале, но и в наказании. Теперь ангел так хорошо проводил время, помогая людям и утешая их, и принося солнечный свет в темные места. Однажды утром откладывается свежая роза; выращивать цветы, рожать детей и заботиться о них, пока их матери не найдутся. Конечно, Бог очень добр, и очень мил, и очень милостив, но о, Он, должно быть, очень ужасен".

"Все-таки я предпочитаю быть Богом и уметь делать вещи!"

Затем дети удалились за пределы слышимости. Двое, сидящие на надгробии, смотрели им вслед. Предварительно заговорила девушка, которая сказала:

"Это очень мило и хорошо со стороны Марджори; но знаете ли, Гарольд, мне больше нравится идея Сюзи.

- Что это была за идея, Стивен?

"Почему, вы не заметили, что она сказала: "Я хотела бы быть Богом и Есть возможность что-то делать"?"

- Да, - сказал он после секундного размышления. "Это прекрасная идея в абстрактном плане; но я сомневаюсь в его счастье в ожидаемой перспективе.

"Сомнение в своем счастье? Приходите сейчас? что может быть лучше, в конце концов? Разве недостаточно быть Богом? Что вы хотите еще?

Тон девушки был насмешливым, но ее большие черные глаза сверкали какой-то искренней мыслью, которая скрывалась за весельем. Молодой человек склонен к добродушно-терпимой вере и ответил:

- Это не так - вы наверняка должны это знать. Я достаточно честнолюбив, черт знает его; но есть граница, чтобы соблюдать даже меня. Но я не уверен, что хорошая маленькая вещь не правильная. Каким-то образом она догадалась о большей правде, чем могла себе представить: "придумать, что нужно быть справедливой".

- Я не вижу в этом большого испытания. Справедливым может быть каждый!

"Извините, - ответил он, - пожалуй, во всей области мужской работы нет ничего труднее". У девушек было заметное неповиновение, когда она определяла:

"Мужская работа! Почему мужская работа? Разве это не женская работа?

- Ну, теоретически, я полагаю, так и должно быть; практически это не так.

- А почему бы и нет? Одно лишь предположение о какой-либо инвалидности женщин как таковой вызывает немедленный антагонизм. Ваш спутник подавил улыбку и неторопливо ответил:

- Потому что, мой дорогой Стивен, Всевышний постановил, что правосудие - не та добродетель, который может практиковать женщин. Заметьте, я не говорю, что несправедливы женщины. Наоборот, там, где нет интересов тех, кто им дорог, они могут передать искренность справедливости, от которой у человека может стыться кровь. Но справедливость в абстрактном виде не является обычной добродетелью: она должна быть не только суровой, но и внимательной, и преимущественно всего интереса любого рода и любого рода...

- Я совершенно с тобой не согласен. Вы не можете представить пример, когда женщины несправедливы. Я имею в виду, конечно, не выявленные случаи, а классы случаев, когда несправедливость является привязанностью". Сдержанная улыбка бессознательно появилась на губах мужчины, что очень раздражало девушку.

- Я дам вам несколько, - сказал он. - Вы когда-нибудь знали мать мальчика, которая била собственного мальчика в школе? Девушка тихо ответила:

"Жестокое обращение и издевательство подвергается наказанию, а не правосудию".

- О, я не имею в виду такого избиения. Я имею в виду обнаружение призов, за которыми боролись их собственные мальчики; превзойти их в своем классе; демонстрация превосходства в беге, крикете, плавании или в любых видах достижений, в которых мальчики соревнуются с другом". Девушка задумалась, потом заговорила:

- Что ж, возможно, вы правы. Я не совсем признаю это, но принимаю это как не на своей стороне. Но это только один случай.

- Довольно распространенный. Вы думаете, что шериф Голуэя, который из-за существования палача собственноручно повесил своего, бы сделал это, будь сыном он женщиной? Девушка сразу же ответила:

- Честно говоря, нет. Я не думаю, что когда-либо рождалась мать, которая сделала бы такое. Но это не обычный случай, не так ли? У вас есть другие? Молодой человек помолчал, чем прежде заговорить:

- Есть еще один, но я не думаю, что деятельность вдается в него честно с вами.

'Почему бы и нет?'

- Ну, потому что, в конце концов, ты знаешь, Стивен, ты лишь всего девушка, и от тебя ожидать, что ты это знаешь. Девушка рассмеялась:

- Что ж, если речь идет о женщинах, девушка, даже в моем нежном возрасте, должна знать об этом больше или уметь догадываться, чем любой молодой человек. Впрочем, говори, что думаешь, и я скажу тебе откровенно, если соглашусь, то есть, если женщина может быть справедливой в таком вопросе.

- Вкратце суть вот в чем: может ли женщина быть справедливой по отношению к другой женщине или к мужчине, если дело касается либо ее собственной принадлежности, либо вины другой?

"Я не вижу причин для обратного. Несомненно, одна только гордость должна иметь справедливость в первом случае и сознание превосходства во втором". Молодой человек покачал головой:

"Гордость и превосходство сознания! Разве они не очень то же самое. Я боюсь, что весы Правосудия захотят поправиться, и ее следует меч затупить на случай, если его острие повернуто обратно на нее. В моей идее есть, что, хотя гордыня может быть руководящим принципом для вас индивидуально, для среднего человека она будет провалом. Однако, поскольку это в любом случае было бы правилом со многими исключениями, я должен отдавать предпочтение ему.

Гарольд просмотр на часы и встал. Стивен следует за ним; переместил хлыст в руку, которая держала его юбку, она взяла за свою правую руку так красиво, как юная девушка цепляется за своих старых. Вместе они вышли к лич-вороте. Конюх подъехал с лошадьми. Стивен погладил ее и дал ей остатки сахара. Затем, положив ногу на готовую руку Гарольда, она легко вскочила в седло. Гарольд вскочил в седло с ловкостью опытного наездника.

Стивен сказал тихо, наполовину про себя, как будто эта фраза запечатлелась в голове:

"Быть Богом и быть способным делать вещи!"

Гарольд ехал молча. Холодок какого-то смутного страха охватил его.

ГЛАВА I

СТИВЕН

Стивен Норман является холостяком до почти среднего возраста, когда он осознал, что не является прямым наследником его большого состояния. После чего он пришел к поискам жены.

Он был близким своим соседом, сквайра Роули, еще со временным обучением в колледже. Они, конечно, часто бывали друг у в гостях, и младшая сестра Роули - почти на целое поколение моложе его и единственный плод второго брака его отца - тоже была ему как младшая сестра. За прошедшие двадцать лет она превратилась в милую и красивую девушку. За все прошедшие годы, с возможностью блокировки близкого общения, которого давала дружба, это чувство никогда не менялось. Сквайр Норман был бы удивлен, если бы его попросили описать Маргарет Роули, и он оказался бы вынужден представить портрет женщины, а не ребенка.

Однако теперь, когда его мысли обратились к женщинам и женам, он осознал тот факт, что Маргарет относилась к категории тех, кого он искал. Его обычное решение исчерпало себя. Полубратское чувство уступило место более сильному и, может быть, более сильному эгоистичному чувству. Прежде чем он даже осознал это, он был по уши влюблен в свою хорошенькую соседку.

Норман был несчастным человеком, рослым и красивым; его сорок лет сидели на нем так легко, что его возраст, естественно, никогда не подвергался сомнению в уме женщины. Маргарет всегда любила его и доверяла ему; он был старшим братом, у которого не было обязанностей ругать. Его присутствие всегда было радостью; и пол девушки, сначала бессознательно, после ответа на предложение мужчины, и ее неожиданность была получена.

Когда в нужный момент стало известно, что ожидается, сквайр Норман принял как должное, что ребенок будет мальчиком, и придерживался этой мысли так упорно, что его жена, которая очень любила его, перестала думать и увещевать после того, как она когда-то предостеречь его от слишком нежной надежды. Она увидела разочарование, если это было раскрыто девушкой. Однако он был так зациклен на этом, что она решила больше ничего не говорить. В конце концов, это может быть мальчик; шансы были высокими. Сквайр вообще никого не проверял; так что с течением времени его идея была реализована более твердо, чем когда-либо. Его договоренности были получены на основании того, что у него будет сын. Название, конечно, было выбрано. Стивеном веками звали всех сквайров Норманстанда - с самой тех пор, как ходили записи; и Стивен, новый наследник, конечно, будет.

Как и все мужчины старшего возраста с молодыми женами, он очень волновался по мере приближения времени. В тревоге за жену вера его сын стал скорее пассивным, чем активным. В самом деле, мысль о том, что сын был так глубоко укоренен в его привычке, что ее не беспокоила даже его тревога за молодую жену, которую он боготворил.

Когда вместо сына родилась дочь, доктор и медсестра, знавшие его взгляды на этот предмет, на английском языке время утаили от матери сведений о поле. Дама Норман была так слаба, что доктор опасался, как бы ее тревога о том, как муж перенесет разочарование, не действовала против нее. Поэтому доктор отыскал сквайра в своем кабинете и взялся за дело.

- Что ж, сквайр, поздравляю вас с рождением ребенка! Нормана, конечно, поразило использование слова "ребенок"; но причина его беспокойства возникла в его первом вопросе:

- Как она, доктор? Она в безопасности? Ребенок ведь был второимстеп! Доктор вздохнул свободнее; вопрос облегчил его ширину. Поэтому в его голосе была большая уверенность, когда он ответил:

"Она благополучно пережила бедность из своих неприятностей, но я все еще очень беспокоюсь. Она очень слаба. Я всего боюсь, что может расстроить ее.

Голос сквайра раздался быстро и громко:

"Нельзя расстраиваться! А теперь расскажи мне о моем сыне? Последнее слово он придумал наполовину с гордостью, наполовину застенчиво.

- Ваш сын - дочь! Молчание длилось так долго, что Доктор забеспокоился. Сквайр Норман сидел совершенно неподвижно; его правая рука, лежавшая перед ним на столе, сжалась так сильно, что костяшки пальцев побелели, а вены покраснели. После долгого медленного вздоха он сказал:

- Она, моя дочь, здорова? Доктор весело ответил:

- Великолепно! Я никогда в жизни не видел более прекрасного ребенка. Она будет вам утешением и честью! Сквайр снова заговорил:

- Что думает ее мать? Я полагаю, она очень операционной гордится?

- Она еще не знает, что это девочка. Я подумал, что лучше не давать ей знать, пока я не скажу тебе.

'Почему?'

- Потому что... потому что Норман, старый друг, ты знаешь почему! Потому что ты возжелал сына; и я знаю, как огорчило бы эту милую молодую жену и сильное разочарование. Я хочу, чтобы твои губы первыми сказали ей; чтобы она могла уверить ее в твоем счастье в том, что у тебя родилась дочь.

Сквайр протянул свою большую руку и положил ее плечо на другое. Его голос почти сорвался, когда он сказал:

"Спасибо, мой старый друг, мой верный друг, за вашу мысль. Когда я могу увидеть ее?

- По праву, еще нет. Но так как, естественно, ваши взгляды, она может волноваться, пока не узнает, я думаю, вам лучше прийти сразу.

Вся любовь и сила Нормана суммировались для его задачи. Когда он наклонился и поцеловал свою молодую жену, в его голосе звучал настоящий пыл, когда он сказал:

- Где моя дорогая дочь, которую ты можешь отдать мне на руки? На мгновение в сердце матери похолодело от того, что ее надежды так далеко не оправдались; но затем пришли ее радости, что ее муж, отец ее ребенка, был доволен. Ее бледное лицо сало небесным румянцем, когда она наклонила голову мужа и поцеловала его.

"О, мой дорогой, - сказала она, - я так счастлива, что ты доволен!" Медсестра нежно взяла руку матери и протянула его ребенка, когда она положила на руки отца.

Он держал руку матери и целовал ребенка.

Доктор нежно коснулся его рук и поманил его прочь. Он осматривается шагами, оглядываясь на ход.

После обеда он разговаривал с доктором о разных вещах; но тут же указано:

- Я полагаю, доктор, это не правило, что первый ребенок становится пол в семье?

'Нет, конечно нет. В противном случае, как мы видели бы смешанных в семье мальчиков и девочек, как это почти всегда и бывает. Но, мой друг, - продолжал он, - вы не должны возлагать надежды так далеко. Я должен вам сказать, что ваша жена далеко не сильна. Даже сейчас она не так здорова, как мне хотелось бы, и еще может быть перемена. Сквайр порывисто вскочил на ноги и быстро заговорил:

- Тогда почему мы ждем здесь? Ничего сделать нельзя? Пусть у нас будет лучшая помощь, лучший совет в мире. Доктор поднял руку.

- Пока ничего нельзя сделать. У меня есть только страх.

- Будем готовы на случай, если ваши опасения оправдаются! Кто лучший из людей в Лондоне, чтобы помочь в таком случае? Доктор упомянул два имени; и через несколько минут в Норчестере, ближайший телеграфный центр, уже мчался конный посыл. Посыльный должен быть в случае необходимости специального поезда. Вскоре после этого доктор снова станет доступным пациенту. После долгого существования он вернулся бледный и взволнованный. Норман букет, как у него упало сердце, когда он увидел его; у него вырвался камень, когда Доктор сказал:

"Ей намного старше! Я очень боюсь, что она может умереть до утра! Сильный голос сквайра был затуманен, с хриплой вуалью, когда он указал:

- Могу я увидеть ее?

'Еще нет; в настоящее время она спит. Она может проснуться усиленной; в этом случае вы можете увидеть ее. Но если нет...

"А если нет?" - голос был не похож на его собственного.

- Тогда я сразу пошлю за вас! Доктор вернулся к своему сознанию. Сквайр, оставшись один, опустился на колени, закрыв лицо руками; его широкие плечи тряслись от силы горя.

Прошел час или больше, чем он прежде слышал торопливые шаги. Он бросился к двери:

'Что ж?'

- Вам лучше прийти сейчас.

- Эй лучше?

'Увы! нет. Боюсь, ее минуты сочтены. Учитесь сами, мой дорогой старый друг! Бог тебе поможет в этот горький час. Все, что может произойти сегодня, это последние минуты.

'Я знаю! Я знаю! - ответил он таким спокойным голосом, что его спутник удивился.

Когда они поступили в комнату, Маргарет дремала. Когда ее глаза открылись и увидели своего мужа возле своего тела, на ее лице отражалось радостное выражение; что, увы! близко превратился в боль. Она жестом попросила его наклониться. Он встал на колени и положил голову рядом с ней на подушку; его руки нежно обнимали ее, как будто он своей железной преданностью и изъятиями хотел воспользоваться ее от какого-либо вреда. Голос у нее был очень низким и прерывистым; она собирала все свои силы, чтобы заговорить:

"Мой дорогой, дорогой муж, мне так грустно расставаться с тобой! Ты сделал меня такой счастливой, и я так люблю тебя! Прости меня, дорогая, за ту боль, которую я знаю, ты испытаешь, когда меня не станет! И о, Стивен, я знаю, ты будешь дорожить нашим малышом - твоим и моим, - когда меня не станет. У нее не будет матери; вам могут быть и отцом, и игрой".

"Я буду держать ее в самом сердце своего сердца, моя дорогая, как я держу тебя!" Он едва мог говорить от волнения. Она пришла:

- И о, моя дорогая, ты не огорчишься, что она не носить сына твоего имени? И тут в ее внезапных наблюдениях зажегся свет; и в ее слабом голосе было ликование, когда она сказала:

"Она должна быть единственной; пусть она действительно будет состоятельным сыном! Назовите ее имя, которое мы оба любим! Сразу после ответа он встал и очень, очень нежно положил руку на рождение и сказал:

"Этот дорогой друг, моя милая жена, которая будет носить твою душу в своей груди, будет моим сыном; сын, который у меня единственный когда-либо будет. Всю жизнь буду, молю Всемогущего Бога, так люблю ее, нашего маленького Стефана, как мы с тобой любимый друг друга!

Она оставила свою руку на его руке так, что она коснулась сразу ее мужа и ее ребенка. Затем она подняла слабую руку и обняла его за шею. Ее душа вышла в этом последнем поцелуе.

ГЛАВА II

СЕРДЦЕ РЕБЕНКА

В течение нескольких недель после смерти жены сквайр Норман был подавлен горем. Однако он предпринял храбрую смерть через рутину своей жизни; и преуспел настолько, что исчез внешний вид смиренно переносящегося своего исчезновения. Но внутри все было запустение.

У маленького Стивена были способности к победе, которые глубоко укоренились в сердце ее отца. Маленький комок нервов, который взял в свои объятия, должен был понять всеми своими чувствами, что во всем, что он видел, слышал и к чему прикасался, не было ничего, кроме любви, помощи и защиты. Постепенно доверие сменилось ожиданием. Если отец как-нибудь опаздывал в детской, ребенок терял терпение и бросал в дверь стойкие, тоские взгляды. Когда он пришел, все было радостно.

Время пролетело, и Норман вспомнил о нем только по росту ребенка своего. Время посева и жатвы, явления природы были для него созданы обычными местами, и так было в течение стольких лет, что они не производили на него никаких впечатлений. Но его ребенок был один и только один. Любое изменение в нем было не только само по себе новым опытом, но и приводило в нормие то, что есть, с тем, что было. Изменения, которые стали отмечать дивергенцию пола, были для него потрясающими ощущениями, были неожиданными. На заре младенчества платье не имело особых значений; в его мужских глазах секс был потерян в юности. Но мало-помалу произошли опасные изменения, установленные конвенцией. И с каждой переменой к сквайру Норману приходило тяжелое осознание того, что его ребенок - женщина. Крошечная женщина, правда, требующая большей заботы, защиты и преданности, чем более крупная; но все же женщина. Маленькие прелестные движения, страстные ласки, хватки и прикосновения детских рук, маленькие шаловливые улыбки, пыхтение и флирт - все это было не чем иным, как давних развлечений. Отец ведь читает в той же книге, в которой нашел любовник свои знания.

Поначалу во всей его любви к ребенку сквозило некое отвращение к ее полу. Его давняя надежда на сына допустила исход слишком глубоко, чтобы легко разрушиться. Но когда пришло убеждение, а вместе с ним и привычка к его признанию, пришло также известное смирение, которое является местом остановки для собраний. Но он никогда, ни тогда, ни впоследствии, полностью не терял прежней веры в то, что Стефан действительно был сыном. Могло ли быть когда-нибудь сомнение, что воспоминание о его жене и ее слабом голосе, о ее надежде и вере, когда она вкладывала в его руки свое дитя, не давало бы ему результатов. Эта вера отразилась на всей его загробной жизни и подозревается в рассмотрении его дела в отношении прокурора. Если она действительно должна была быть его сыном и дочерью, она должна была с самого начала привыкнуть к мальчишеским и девчачьим обычаям. Это было несложно, так как она была обычным ребенком. у нее обнаружены вопросы собственного уровня.

Был один человек, который откликнулся на любое отклонение от общепринятого правила образования девочек. Это была мисс Летиция Роули, которая через какое-то время, почему это вообще возможно, заняла место матери ребенка. Летиция Роули была молодой тетей сквайра Роули из Норвуда; младшая сестра его отца и старше его примерно на шестнадцать лет. Когда умерла вторая жена старого сквайра, Летиция, в то время признанная старая дева тридцати шести лет, завладела юной Маргарет. Когда Маргарет вышла замуж за сквайра Нормана, мисс Роули была очень довольна; потому что она живет Стивена Нормана всю свою жизнь. Несмотря на то, что она могла бы пожелать обрести более низкий уровень более ранней жениха, она могла бы с трудом найти более высокого уровня жизни. Также она знала, что Маргарет любит его, женщину, которая так и не нашла счастья в жизни взаимной любви в своей собственной, нашла удовольствие в романтике достоверной любви, даже когда жених был средним летом. Она путешествовала по Дальнему Востоку, когда до него дошло запоздалое известие о смерти Маргарет. Придя домой, она объявила о своем намерении позаботиться о ребенке Маргарет, так же как она заботилась о Маргарет. По ряду причин это не образовалось таким же образом. Она была еще недостаточно взрослой, чтобы жить в Норманстанде без волнующих комментариев; а сквайр категорически отказался допускать, чтобы его дочь жила где-либо, кроме как в его собственном доме. Воспитательный надзор, возникающий на расстоянии и с нарушением пауз, не может быть ни полным, ни точным.

Хотя Стивен был милым ребенком, она была своевольной и очень рано проявляла присущий характер. Это было тайным удовольствием для ее отца, который никогда не терял надежду из своей давней мысли, что она и была сыном, и дочерью, находил удовольствие и гордость в проявлении ее имперской воли. Острый инстинкт, сомнительный по-женски и потому вдвойне действенный в женщине-ребенке, рано уловил возможность ее собственной воли. Она узнала размер стопы своей няни, а потом и отца; она сразу же избежала неприятностей и научилась использовать максимальное пространство в пределах своих привязей.

Не те, кто "плачет о Луне", идут дальше всех или больше всего в нашем ограниченном мире. Симпатичные манеры Стивена и всегда были хорошими нравами для ее отца; и когда он заметил, что ее желание, как правило, разумны, его желание пойти им вошло в привычку.

Мисс Роули редко видела что-то отдельное, что вызывало неодобрение. Именно она выбирала гувернанток и время от времени расспрашивала их об успехах ребенка. Редко пользовался тем, что у малышки была такая милая манера выражения нежности и такое явное чувство оправданного доверия ко всем, с чем она сталкивалась, что трудно было бы назвать конкретный недостаток.

Но, хотя все ушли со слезами на нежность сожаления и с высшей степенью удовлетворенными вознаграждениями и рекомендациями, гувернантки сменяли друг друга в неравномерное время.

На избрание Стивена к ее "тетушке" никаких изменений не возникло. Другие могли приходить и уходить, но никаких изменений не произошло. Маленькая ручонка прокрадывалась в одну из крепких бабушкиных рук или сжимала веревку и крепко его держала. И тогда женщина, у которой никогда не было собственного ребенка, каждый раз по-новому переживала бы, как будто рука ребенка сжимает ее сердце.

С отцом она была милее всех. И так как ему, естественно, нравилось, когда она делала что-нибудь вероятное для маленького мальчика, то в ней незаметно выросла привычка походить на мальчика.

У единственного ребенка есть привлечение к уголовной ответственности. Истинное обучение - это не то, что мы должны учат, а то, что мы принимаем для себя из опыта и возможности, детские явления и наблюдения, особенно за вещами, не являющимися репрессивными, относятся главным образом к детям. Малыши учат друг друга. Братья и сестры больше покрывают друг друга, чем обычные товарищи по играм, и в их постоянном общении усваиваются некоторые из великих уроков, столь полезные в загробной жизни. У маленького Стивена не было возможности узнать мудрость компромисса. Ей все было дано, дано щедро и изящно. Изящное принятие хороших вещей пришло к ней естественно, как и к тому, кто рожден быть знающей дамой. Дети соседских фермеров, которые встречались с таким увлеченным трепетом перед большим домом, что редко встречались с собой достаточно свободно, чтобы играть естественно. Дети не могут быть на высоком уровне в особых случаях с людьми, посещающими их приучены к поклонению или вежливости как к публичной привычке. Дети накапливают землевладельцев, которые были немного и они были далеко друг от друга, и профессиональные люди в Норчестере, в те времена, когда Стивен встречал их, обычно были очень хорошими в своем поведении, что спонтанность игры, благодаря чему она так острая уголки индивидуальности сбиты или изношены, не бытово.

И так Стефан научился читать в Книге Жизни; правда только с одной стороны. В возрасте шести лет она, хотя и была окружена любящей заботой и обучалась у опытных учителей, познала только приемную сторону жизни. Пожертвований, конечно, было предостаточно, норманнские традиции были по-королевски благосклонны; многие священники следовали по стопам маленькой девочки, когда она сопровождала своевременную помощь больным и нуждающимся, посланным из дома сквайра. Более того, ее тетя подавляет внушить ей устойчивость правил, основанных на том благородном правиле, что давать лучше, чем получать. Но о даянии в его истинном значении: даянии того, чего мы хотим для себя, даянии, возникает храму, построенному на камне самопожертвования, она ничего не знает. Ее милая и непосредственная природа, которая с такой готовностью отдала свою любовь и сочувствие, почти была заботой о воспитании: она ослепляла глаза, в которых обнаруживались любые недостатки, которые нужно было изменить, любую порочную черту, которую нужно было подавить, любую отстающую добродетель, требующую внимания. - или шпора.

ГЛАВА III

ГАРОЛЬД

У сквайра Нормана был настоятель прихода в Карстоуне примерно в тридцати милях от Норманстанда. Тридцать миль - небольшое расстояние для железнодорожных путешествий; но это долгий путь. Еще не наступили и вряд ли когда-нибудь наступят дни для прокладки железной дороги между двумя местами. В течение многих лет эти двое мужчин встречались, чтобы возобновить свои старые университетские дни. Сквайр Норман и доктор Ан Волк были приятелями в Тринити, Кембридж, и их мальчишеская дружба созрела и продолжалась. Когда Гарольд Ан Волк поступил в послушники в переполненном промышленном городке Мидленда, именно влияние Нормана посетило его друга пост ректора. Встречаться им удавалось нечасто, так как работа Ана Волка, хотя и не очень требовательная, но все же должна была выполняться в одиночку, достигла его на своем посту. Кроме того, он был хорошим учеником и получил небольшой доход, готовя учеников к государственной службе. Редкие визиты в Норманстанд в середине недели, когда у доктора не было школьной работы, и время от времени поездки Нормана в дом священника с возвращением на следующий день, уже много лет были мерилом их встречи. . Потом женитьба Ана Волка и рождение сына ближе к дому. Миссис Ан Волк погибла в железнодорожной катастрофе через пару лет после рождения ее единственного ребенка; и в то время Норман подошел, чтобы оказать ему любую помощь в его силах. После перерыва в несколько лет ухода и женитьба сквайра, в использовании его старого друга, ограничили его более деятельность узким кругом. В последний раз они виделись, когда Волк приехал в Норчестер, чтобы помочь похоронить жену своего друга. Однако с годами тени на жизнь Нормана начала смягчаться; когда его ребенок вырос и стал чем-то вроде компаньона, они снова встретились. Норман, который после смерти жены никогда не мог оторваться, даже на одну ночь, от Норманстанда и Стефана, написал своего старому другу, прося его приехать к нему. Сквайр с нетерпением ждал их встречи. Все наблюдения, которые несколько изменились во всех, кроме прежней привилегии.

Волк был в восторге от маленького Стивена. Его изящная красота, кажущаяся, очаровательной; и девочка, по-видимому, поважная, удовольствие она доставляет, пускала в ход все свои маленькие выигрыши. Ректор, который рассказал о детях больше, чем его друг, рассказал ей, сидя у него на коленях об очень интересном человеке: его собственном сыне. Ребенок слушал, потом с восторгом, потом с восторгом. Она задавала всевозможные вопросы; и глаза отца преуспели, когда он с радостью ответил миловидному сочувствующему ребенку, уже глубоко в сердце его отца. Он рассказал ей о мальчике, который мог охотиться, прыгать, плавать и играть в крикет и футбол лучше, чем любой другой мальчик, с предметами, которые он играл. Когда, согревшись пристальным интересом маленькой девочки и видя, что ее прекрасные черные глаза начинают светиться, он тоже проснулся от славы времени; и все заветные мгновения одинокое сердце отца выдало свой запас. Другой отец, в восторге от радости своего ребенка, в основе которого лежит дополнительное удовольствие от того, что Стивен увлекался спортом, предназначенным для мальчиков, смотрел на это с одобрением, время от времени задавал себе вопросы в поддержку желаний ребенка. .

Весь день они просидели в саду у ручья, вытекающего из скалы, и Волк рассказывал отцовские сказки о своем единственном сыне. О великом матче по крикету с Кастра Пуэрорум, когда он не заработал сотню. О школьных скачках, когда он заслужил так много призов. О состязаниях по плаванию в реке Ислам, когда, выиграв заплыв и одевшись, он в сущности вошел в воду, чтобы помочь детям, опрокинувшему лодку. Как, когда единственного сына вдовы Нортон не удалось найти, он нырнул в глубокую яму водозабора мельничной плотины большой фабрики Карстоуна, где утонул кузнец Уингейт. И как, чтобы безуспешно нырнуть, он настоял на том, нырнуть в третий раз, хотя и люди обнаруживают его удержание; и как он вырастил на руках ребенка, белого и столь близкого к смерти, что он положил в пепел пекарни, чем прежде он смог вернуться к жизни.

Когда медсестра пришла, чтобы уложить ее в постель, она соскользнула с колен отца и подошла к доктору Ан Волку, серьезно протянула руку и сказала: "До свидания!" Потом она поцеловала его и сказала:

- Большое спасибо, папа мистера Гарольда. Не придет ли вы скоро снова и расскажете нам больше? Потом она снова вскочила на колени к отцу, обняла его за шею, поцеловала и прошептала ему на ухо:

"Папа, пожалуйста, сделай так, чтобы папа мистера Гарольда, когда он придет снова, привел с собой Гарольда!"

Ведь для женщин естественно вкладывать суть в приписку!

Через две недели снова приехал доктор Ан Волк и привел с собой Гарольда. Время ушло тяжело для маленького Стивена, когда она узнала, что Гарольд приедет с отцом. Стивен был весь огненный в образе большого мальчика, подвиги, которые так интересовали ее, и целую неделю забрасывал миссис Джарролд вопросы, которые она не могла понять. Наконец пришло время, и она вышла с отцом к дверям зала, чтобы приветствовать гостей. На вершине высоких гранитных ступеней, по принадлежностям в непогоду осуществлялся белый навес, она стояла, держала руку за отца и приветственно махая рукой.

- Доброе утро, Гарольд! Доброе утро, папа мистера Гарольда!

доставила большое удовольствие обоим детям и привела к встрече с друзьями. Маленькая девочка сразу восхитилась большим, почти вдвое старше ее и более чем в два раза больше ее. В ее возрасте удобства нет, и о любви нужно говорить сразу и открыто. Миссис Джаррольд с той минуты, как она увидела его, полюбилась большому мальчику с самым добрым лицом, который обратился с ней как с дамой и остановился, неловко краснея и молча, случайно, слушая ребенка, обнаружившего ребенка о любви. Гарольд влюбился в нее. "Любовь к теленку" обычно вызывает презрение. Это может быть смешно; но все-таки это серьезная реальность - до теленка.

Вновь обретенная привилегия Гарольда была такой же глубокой, как и характер. Единственный ребенок, в памяти которого не осталось ничего от особой любви, его содержание не является естественным в детские дни, которое не шло на средства выражения. Мужской ребенок едва ли может излить свое полное сердце мужчине, даже отцу или товарищу; и у этого ребенка не было в наличии роде, утешений других детей. Второстепенное занятие его отца - учительство - приводило в дом других мальчиков и требовало наличия сканера отпечатка пальца, который должен был быть точным. В школе для мальчиков не было места маленьким девочкам; и хотя многие подруги доктора Ан Волка, которые были матерями, очень любили красивого, тихого мальчика и брали его играть со своими детьми, он, естественно, никогда не был с ними по-настоящему близок. Не применяется равноправия в общении. Мальчиков он мог постоять за себя и в то же время быть в нежных отношениях. Но девушки были ему чужие, и в их открытом он стеснялся. Из-за этого непонимания другого пола вырос своего рода трепет перед ним. Его возможности для таких исследований были настолько малы, что его взгляд никогда не мог быть исправлен.

И так получилось, что с детства до двенадцати лет знание Гарольда о девичестве никогда не увеличивалось, и его благоговение не уменьшалось. Когда отец рассказал ему все о своем визите в Нормандию и приглашении, которое было ему адресовано, затем возникло благоговение, возникло сомнение, а ожидание. Между Гарольдом и его отцом были любовь, доверие и симпатия. Супружеская любовь отца, так быстро оборвавшаяся, нашла выражение его в ребенке; и между ними никогда не было даже теней облаков. Когда отец сказал, какой хорошенький Стивен, изящный, какой милый, он начал исследовать ее себе мысленным взором и стыдливо волновался при встрече с ней.

Он оказался, что первое знакомство со Стивеном он никогда не забудет. Она решила, что наверняка Гарольду посмотрит, что она может сделать. Гарольд умеет запускать воздушный змеев, плавать и играть в крикет; она не могла ничего сделать из этого, но не могла ездить верхом. Гарольд должен увидеть ее пони и увидеть, как она скачет на нем одну. И для Гарольда будет еще один пони, большой, большой, - она сама говорила о его размерах Топхэму, конюху. Она уговорила папу пообещать, что после обеда она возьмет Гарольда верхом. Для этого она заранее прибыла. Она настояла на том, чтобы надеть красный амазон для верховой езды, который папа ей на день рождения, и теперь встала на вершину ступени, вся в охотничьем розовом, с амазонкой на руках, с берегом охотничьими гусями, блестит толщиной. На ней не было шляпы, и ее прекрасные золотисто-рыжие волосы сияли во всей своей великолепии. Но даже почти его затмил радостный румянец на ее щеках, когда она стояла и махала маленькой ручкой, не державшей папиной. Она, безусловно, была картиной, о которой можно только мечтать! Глаза ее отца ничуть не утратили ее изящной красоты. Он так гордился операцией, что почти пожелал, чтобы она была забыта мальчиком. Удовольствие, которое он проповедовал от ее внешнего вида, усилилось еще и тем, что ее платье было его собственной идеей.

Во время обеда Стивен был почти молчалив; обычно она болтала так свободно, как поет птица. Стивен молчал, потому что случай был важным. Кроме того, папа был не совсем один, и поэтому его не стоило веселить. А еще - это в постскриптуме - Гарольд молчал! В ее нынешнем настроении Гарольд не мог сделать ничего плохого, и то, что Гарольд сделал, случилось. Она бессознательно уже извлекла урок из его присутствия.

В тот вечер, ложась спать, она подошла попрощаться с папой. После того как она поцеловала его, она также поцеловала "старого мистера Гарольда", как она теперь называла его, и, разумеется, поцеловала и Гарольда. Он сразу покраснел. Это был первый раз, когда его поцеловала девушка.

Следующий день, с раннего утра и до сна, был для Стивена одной длинной радостью, и было немного интересного, чего бы Гарольду не измерял; было немного маленьких секретов, он не поделился, пока они шли по руке об руку. Как и все мужественные мальчики, Гарольд был добр к маленьким детям и терпеливым с ними. Он был доволен тем, что последовательно следовал за Стивеном и подчинялся всем ее показаниям. Он влюбился в нее до глубины души своего мальчишеского сердца.

Когда гости расходились, Стивен стоял с отцом на ступеньках, чтобы их провожать. Когда карета подъехала к самой дальней удовлетворенности длинного проспекта и когда из окна уже не было видно раскрывающейся кепки Гарольда, сквайр Норман повернулся, чтобы войти, но внезапно, повинуясь бессознательной сдержанности рук Стивена. Он терпеливо подождал, пока она с долгим вздохом повернулась к нему, и они вместе поступили.

В ту ночь, перед тем, как она легла спать, пришел Стивен, сел на колени ее отца и после различных похлопываний и поцелуев прошептал ему на ухо:

- Папочка, было бы неплохо, если бы Гарольд вообще мог прийти сюда? Не могли бы вы попросить его об этом? И старый мистер Гарольд тоже может прийти. О, если бы он был здесь!

ГЛАВА IV

ГАРОЛЬД В НОРМАНСТАНДЕ

Два года спустя Гарольда обрушился тяжёлым ударом. Его отец, который страдал от приступов этого заболевания, в тяжелом состоянии после заболевания пневмонией, от которого он скончался через несколько дней. Гарольд был убит горем. Привязанность, которая была между ним и знала его отцом, была настолько постоянной, что она никогда не была, когда бы она не была.

Когда сквайр Норман вернулся с домом после похорон, он молча ним сидел, держа мальчика за руку, пока тот не заплакал от всего сердца. К этому времени они были старыми друзьями, и мальчик не боялся и не стеснялся сломаться перед ним. Было достаточно любви поколения, чтобы восстановить доверие к новому.

Вскоре, когда буря миновала и Гарольд снова стал сам по себе, Норман сказал:

- А теперь, Гарольд, я хочу, чтобы ты меня выслушал. Ты знаешь, мой дорогой мальчик, что самый я старый друг твоего отца и совершенно уверен, что он одобрит то, что я скажу. Ты должен вернуться со мной, чтобы жить. Я знаю, что в последние часы твоего отца великая забота о сердце жизни была бы о будущем его мальчике. И я также знаю, что ему было приятно чувствовать, что мы с тобой такие друзья и что сын моего самого дорогого старого друга был бы как сын. Мы были друзьями, ты и я, долгое время, Гарольд; и мы научились доверять и, я надеюсь, любить друга друга. И вы с моим маленьким Стивеном уже такие, что приход в дом будет радостью для всех нас. Ведь давным-давно, когда ты впервые пришел, она сказала мне в ту ночь, когда ты ушел: "Папа, было бы неплохо, если бы Гарольд вообще мог прийти сюда?"

И вот Гарольд Волк вернулся со сквайром в Норманстанд и с того дня стал членом его дома и его сыном. Радость Стивена по поводу его приезда, конечно, во многом наблюдалась ее сочувствие к его горю; но было бы трудно дать ему больше утешения, чем она, в своей собственной милой манере. Прижавшись губами к его губам, она поцеловала его и, взяв большой в руку обе свои маленькие, тихо прошептала:

"Бедный Гарольд! Мы с тобой должны любить друга, потому что мы оба потеряли мать. А теперь ты потерял отца. Но ты должен иметь возможность и дорогому папочке стать твоим!

В это время Гарольду было от четырнадцати до пятнадцати лет. Он был хорошо образован в том, что касалось частного преподавания. Его отец владел большим вниманием, так что он хорошо разбирался во всех академических учреждениях. Кроме того, для своих лет он был экспертом в большинстве мужских душ. Он мог бы кататься на чем угодно, стрелять метко, фехтовать, бегать, прыгать или плавать с любым мальчиком, который был больше его возраста и роста.

В Норманштане его образование вернулся ректор. Сквайр часто брал его с собой, когда он отводился кататься верхом, ловить рыбу или стрелять; откровенно говоря ему, что, поскольку его дочь слишком молода, чтобы быть компаньоном в делах, он будет действовать как ее местоблюститель. Его проживание в доме и помощь, как он проводил в его исследовании Стивена, сделали фамильярность вечной. Он был достаточно старше ее, чтобы приказать ей по-детски повиноваться; и в его характере были требования, которые были в высшей степени предусмотрены на то, завоевать и уважать как женщин, так и мужчин. Он был олицетворением искренности и времени от времени в некоторых отношениях проявлял возвышенное самоотрицание, которое временами казалось разным контрастом с явно воинственной естественной. В школе он часто участвовал в драках, которые всегда были принципиальными, и из-за своего рода бессознательного рыцарства он обычно оказывался сражающимся со слабо болеей внешностью. Отец Гарольда очень гордился своей родословной, которая была готской через голландскую, как подразумевала выявленную приставку к предполагаемому имени, и он почерпнул из регулярного изучения саг кое-что из философии, которая лежит в основе идей Викинги.

Этот новый этап жизни Гарольда вызывает более быстрое развитие, чем любое из предыдущих. До сих пор у него не было таких чувств. Повиноваться уже самому по себе облегчение; поскольку это действительно утешение для слабых природных, то для сильного это только замедление. Теперь ему нужно было думать о другой индивидуальности. В природе была жилка беспокойства, из-за чего его выходило под сознание собственной силы.

Маленький Стивен с признаками ее пола обнаруживает эту слабость. Ибо это слабость, когда любое качество может быть использовано или выявлено нападению. Использование мужской слабости не всегда кокетство; но это что-то очень вероятное. Много раз маленькая девочка, которая смотрела на большого мальчика и восхищалась им, который мог принудить ее к чему угодно, когда он был так настроен, для своих целей работала над его чувством.

Результатом безобидных маленьких кокетов Стивенства было то, что Гарольду потребовалось время от времени либо срывать какой-нибудь дерзкий замысел, либо скрывать его результаты. В любом случае ее доверие к неприемлемому росло, так что он стал установленным фактом в ее жизни, существом, в силу, благоразумием и верностью, которое она абсолютно и слепо считает. И это чувство, естественно, растет вместе с ее ростом. Действительно, когда-то это стало чем-то большим, чем обычная вера. Произошло это так:

Старая церковь Св. Стефана, которая была приходской церковью Норманстанда, обнаруживает особый интерес для нормандской семьи. Там, либо возобновились в стенах, либо в тех, которые предшествовали им, когда церковь была перестроена тем сэром Стивеном, который был знаменосцем Генриха VI, были похоронены все непосредственные члены состава. Это был непрерывный список наследников со времен первой сэры Стивена, который занял свое место в Книге судного дня. Снаружи, на кладбище рядом с церковью, были захоронены все те из залогов, которые умерли в пределах града Норчестера. Были, конечно, и такие, которые, добившись признания в различных жизнях, были включены в места упокоения в алтаре. Весь салон был забит семейными записями. Сквайр Норман любил приходить сюда; и часто с самого начала брал Стивена с собой. Одна из ее наиболее страдающих воспоминаний была то, как она произошла на коленях рядом с отцом, который держал ее в своей руке, а другая рука вытирала слезы с глаза, перед могилой, прекрасно изваянной из белоснежного мрамора. Она никогда не запомнила слова, которые он сказал:

"Ты всегда будешь помнить, дорогая, что твоя дорогая мама покоится в этом священном месте. Когда я уйду, если у тебя когда-нибудь возникнут проблемы, приходи сюда. Приходи один и открой свое сердце. Бога о помощи на могиле твоей матери! Ребенок был впечатлен, как и многие другие представители ее расы. В течение семисот лет дикого дома Норманов воспитывалось в одиночестве из родителей и слышало несколько таких слов. Этот обычай стал почти семейным ритуалом и всегда вызывал в большей или меньшей степени свою отпечаток.

Всякий раз, когда Гарольд в первые дни посещал Норманштанд, церковь обычно была целью их экскурсий. Он всегда был рад идти. Его любовь к свободному происхождению заставляла его добиваться и уважать других; так что Стивен посещал в этом вопросе всего лишь одну его нить, связывающую с ней.

Во время одной из своих экскурсий они обнаружили дверь в склепе открытой; и ничто не могло помочь Стивену, за исключением того, что они должны войти в него. Однако сегодня у них не было света; но они договорились, что завтра придут со свечи и хорошенько осмотрят место. Во второй половине следующего дня они увидели их у склепа со свечой, которого Гарольд зажег двери. Стивен с подозрением на него и сказал полубессознательно, полубессознательно, как в подтексте:

- Вы не боитесь склепа?

'Ничуть! В церкви моего отца был склеп, и я был в нем несколько раз". Пока он вспоминал о последнем разе, когда он был там, нахлынули на него. очевидно, что он снова видит множество огней, которые держат в руках, которые никогда не останавливаются, выраженную мрачную тьму там, где не было черных теней; снова ждал топот и торопливое шарканье лежащих ног, когда борющаяся масса людей несла большой дубовый гроб вниз по крутой лестнице и попала через узкую дверь... И тишина, когда голоса стихли; и тишина казалась существом, так как какое-то время он стоял один рядом с мертвым отцом, который был для него всем всем. И снова он словно ощутил возвращение в живой мир его печали и света, когда инертная рука взяла сильную любящую руку сквайра Нормана.

Он внезапно и отпрянул.

- Почему бы тебе не продолжить? - удивленно спросила она.

Он не хотел говорить ей тогда. Почему-то это неуместным. Он часто говорил ей о своем отце, и она всегда сочувственно слушала; но здесь, у мрачного входа в склеп, он не хотел причинять ей боль своими грустными мыслями и всеми теми ужасными воспоминаниями, вызывающими сходство мест. И пока он колебался, пришел ему в голову мысль, столь отягощенная болью и страхом, что он радовался паузе, которая вовремя дала ему ее. Именно в этом склепе была погребена мать Стивена, и если бы они вдвоем вошли туда, как и собирались, девочка могла бы увидеть гроб своей матери так же, как он увидел гроб своего отца, но при обнаружении, которые происходят и его содрогнуться. По словам, он часто бывал в его склепе в Карстоуне; мерзость камер смерти. Его воображение было живым, как и его память; он содрогнулся, но не за себя, а за Стивена. Если бы это было продемонстрировано таким жестоким образом? Как жалки, как подло жалки последствия смерти. Хорошо он помнил, сколько ночей он просыпался в агонии, думая о том, как владелец его в этом холодном, молчаливом, запыленном склепе, в тишине и темноте, без солнечного света, надежды и любви! Ушел, покинут, всех забыт, за исключением, может быть, одного сердца, которое обливалось кровью... Он не назвал причин для отказа от входа.

Он задул свечу, повернул ключ в замке, вынул и сунул в карман.

- Пошли, Стивен! - сказал он. - Пойдем куда-нибудь еще. Мы не пойдем сегодня в склеп!

'Почему бы и нет?' Губы, которые убили, были мятежно надуты, лицо арестовано. Властная барышня не удовлетворилась отказом от заветного проекта. Целый день и ночь она, бодрствуя, думала о грядущем приключении; трепет от этого не должен теперь превращаться в холодное разочарование без объяснения причин. Она не думала, что Гарольд боится; это было бы смешно. Но она задается наверняка; и тайны всегда раздражали ее. Она не любила быть виноватой, особенно когда об этом знали другие люди. Вся гордость в ней восстала.

'Почему бы и нет?' -ила она еще более властно.

Гарольд ласково сказал:

- Потому что, Стивен, на самом деле есть веская причина. Не спрашивайте меня, потому что я не говорю вам. Вы должны принять это от меня, что я прав. Ты знаешь, милый, что я не хотел бы разочаровывать тебя; и я знаю, что вы положили свое сердце на это. Но действительно у меня есть веская причина.

Теперь Стивен был действительно зол. Она была податлива разума, хотя и не слышала, что такое разум; но принять чужой разум с завязанными глазами было противно ее природе, даже в ее тогдашнем возрасте. Она собиралась сердито заговорить, но, подняв голову, увидела, что губы Гарольда сжаты с мраморной твердостью. Итак, по-своему, она смирилась с неизбежным и сказала:

'Хорошо! Гарольд.

Но в тайниках ее твердо настроенного ума было отчетливое намерение сохранить сокровище, когда более благоприятные обороты.

ГЛАВА В

СКПИТА

Прошло несколько недель, чем Стивен получил шанс, который она хотела. Она сообщила, что будет трудно уклониться от наблюдения Гарольда, поскольку острота большого мальчика касается фактов, связанных с его впечатлением. Странно, что из самого ее доверия к Гарольду возникло недоверие к другим. В маленьком вопросе уклонения от него она склонялась к любому, в ком была его противоположность, в чьей достоверности она склонно не доверяла. "Нет ничего плохого или хорошего, но делают мысли это таковыми!" Войти в этот склеп, который поначалу казался таким важным делом, теперь в процессе развития, желаний и замыслов стал очень желанным. Гарольд видел или, вернее, считал, что что-то было в этой девушке, и само собой разумелось, что это как-то связано со склепом. Но он решил, что лучше ничего не говорить, чтобы не пробудить желание, которое, как он надеялся, угаснет сам собой.

Однажды было условлено, что Гарольд должен поехать в Карстоун к адвокату, который закрыл дело его отца. Он должен был остаться на ночь и вернуться на следующий день. Стивен, узнав об этом соглашении, так ухитрился, что мастер Эверарда, сын банкира, недавно купившего поместье по соседству, исследовал игру с ней в тот день, когда Гарольд уехал. В Итоне были каникулы, и он был дома. Стивен не упомянул Гарольду о своем приезде; он догадался об этом только из случайного упоминания о миссис Джарролд перед тем, как он ушел. Он не учитывает этот вопрос крайне важным, чтобы иметь значение, почему Стивен, обычно рассказывавший ему все, не упомянул об этом.

Во время их игры Стивен, пообещав ему сохранить тайну, рассказал Леонарду о своем намерении посетить склеп и попросил его помочь ей в этом. Это было приключением, и потому оно понравилось сердцу школьника. Он сразу оказался в схеме con amore; и двое обсудили пути и средства. Единственное сожаление Леонарда заключалось в том, что он был связан с маленькой девочкой в таком проекте. Это было чем-то вроде удара по его личному тщеславию, составляющему большую часть его морального снаряжения, что такой проект был инициирован девушкой, а не им самим. Он должен был получить ключ, а до полудня произошло, что он должен был ждать дня на кладбище, когда Стивен присоединится к нему, как только она сможет уклониться от своей няни. Сейчас она была одиннадцати, и она больше нуждалась в присмотре, чем в ранние годы. Можно было, соблюдая участников, уйти незамеченным в течение часа.

* * * *

В Карстоуне Гарольд понял, что должен был сделать в тот же день, и договорился о том, чтобы рано утром выехать в Норманстанд. После раннего завтрака в восемь часов он прибыл в свое тридцатимильное путешествие. Литтлджон, его лошадь, была в отличной форме, несмотря на долгий путь накануне, и, указав носом в сторону дома, выставила свою опору вперед. Гарольд был в приподнятом настроении. Предыдущая долгая поездка придала ему сильную физическую, хотя в пути бывали моменты великой печали, когда к нему не возвращалась мысль об отце, и чувство утраты возобновлялось с каждой мыслью о его старом доме. Но молодежь по своей природе жизнерадостна. Его посещение церкви, первое, что он совершил по прибытии в Карстон, и то, что он преклонил колени перед камнем, посвященным памяти его отца, хотя и вызвал безмолвный поток слез, пошли на использование и даже, естественно, отодвинули его печаль далеко. . Когда он снова пришел утром перед отъездом из Карстоуна, слез не было. Была только святая память, которая, видимо, освящала утрату; и его отец казался ему ближе, чем когда-либо.

Подъезжая к Норманстанду, он с нетерпением ждал встречи со Стефаном, и вид далеко старой церкви, раскинувшейся внизу, когда он совершился по крутой дороге через Альт-Хилл, которая была кратчайшим путем из Норчестера, откуда он задумался. Посещение гробницы собственного отца привело к тому, что он вспомнил тот день, когда он не попал к Стефану, войдя в склеп.

Самая острая мысль не всегда сознательна. Без определенного намерения Гарольд, подъехав к тропинке, повернул лошадь и поскакал к церковному двору. Открывая дверь церкви, он почти увидел Стефана; и была смутная вероятность того, что с ней может быть Леонард Эверард.

В церкви было прохладно и сумрачно. Идя от жарких бликов августовского солнца, оно кажется на первый взгляд темным. Он огляделся, и его охватило чувство облегчения. Место было пустым.

Но когда он встал, раздался звук, от которого сердце его похолодело. Крик, приглушенный, далекий и полный муки; рыдающий крик, который внезапно встречается.

Это был голос Стивена. Он инстинктивно знал, откуда это взялось; склеп. Только из-за того, что он испытал это желание войти в это место, он никогда бы не заподозрил, что оно было так близко от него. Он перешел к углу, где читатель ступени, начал вниз. Когда он добрался до места, по ступенькам бросилась фигура. Мальчик в итонском пиджаке и с высоким воротником, беспечный, бледный и взволнованный. Это был Леонард Эверард. Гарольд схватил его, когда он пришел.

- Стивен Где? - воскликнул он быстрым низким голосом.

- В хранилище внизу. Она уронила свой свет, потом взяла мой и тоже уронила. Отпусти меня! Отпусти меня! Он изо всех силовиков уходит; но Гарольд крепко держал его.

- Где спички?

'В моем кармане. Отпусти меня! Отпусти меня!

- Дай мне их - сейчас же! Говоря это, он осматривал карманы испуганного мальчика. Получив спички, он отпустил мальчика и сбежал вниз по лестнице через открытую дверь в склеп, крича на ходу:

"Стивен! Стивен, дорогой, где ты? Это я... Гарольд! Ответа не было; его сердце, естественно, похолодело, а колени подкосились. Спичка трещала и вспыхивала, и в исходе света он увидел через свод, который оказался помещением, белую массу на земле. Он должен был идти осторожно, чтобы не задуть спичку ветром на ходу; но, подойдя поближе, он увидел, что это был Стивен, лежащий без сознания перед поражением гробом, стоящим на нагроможденной грудной каменной кладке. Затем матч погас. В отблеске будущего, которого он зажег, он увидел осколок свечи, лежавший на крышке гроба. Он схватил и зажег его. Он был в состоянии думать хладнокровно, несмотря на свое волнение, и знал, что свет был назначен на первую инициативу. Помятый фитиль медленно зацеплялся; пришлось зажечь еще одну спичку, свою последнюю, чем прежде она загорится. Пара секунд, когда свет погас, пока жир не растаял и пламя снова не вспыхнуло, казались весьма продолжительными. Когда зажженная свеча была твердо установлена на гроб, и свет, тусклый, но достаточно, чтобы видеть, разлился вокруг, он нагнулся и поднял Стивена на руки. Она была совершенно бесчувственной и так обмякла, что он испугался, что она может умереть. Он не стал терять времени, а пронес ее через склеп, где сильно выделялась из темноты дверь церковных ступеней, и понес ее в церковь. Держатель ее одной ручной, другой ручной он стащил с одной из скамеек несколько длинных подушек и расстелил их на полу; на них он положил ее. Когда он смотрел, его сердце было поражено любовью и любовью. Она была так беспомощна; такой жалко беспомощный! Его руки и ноги были скрючены, как будто сломаны, разъединены; белое платье было испачкано клочьями густой пыли. Инстинктивно он наклонился, одернул платье и выпрямил руки и ноги. Он встал на колени рядом с ней и красивой, бьется ли еще ее сердце, большой страх над ним, болезненное предчувствие. Поток благодарственной молитвы исходил из его сердца. Слава Богу! она была жива; он обнаружил, как бьется ее сердце, хотя и слабо под его рукой. Он вскочил на ноги и побежал к двери, схватив шляпу, лежавшую на скамье. Он хотел, чтобы это принесло немного воды. Выходя за дверь, он увидел Леонарду поодаль, но не обратил на него внимания. Он сбежал к ручью, наполнил шапку водой и предоставил ее обратно. Войдя в церковь, он увидел Стивена, уже частично восстановившегося, сидящего на подушках, а Леонард поддерживал ее.

Он обрадовался; но как-то разочарование. Он предпочел бы, чтобы Леонарда там не было. Он помнил - он не мог забыть - белое лицо мальчика, который выбежал из склепа, оставив Стивена в обмороке внутри, и который задержался у дверей церкви, пока сбежал за воду. Гарольд быстро подошел и поднялся Стивена, обнаружив ее на свежем воздухе. У него была проницательная мысль, что вид неба и божьей зелени будет для самого себя опасен. Она подняла ее на свои руки, как бывало, когда она была совсем маленькой и уставала на совместных прогулках; и отнес ее к двери. Она бессознательно поддалась движению, крепко обняв его за шею, как сделала это раньше. В ее цеплянии была выражена ее уверенность к стойкости. Легкий вздох, с набором она положила голову на его плечо, был данью захватывает его мужскую силу и ее веревку в нее. С каждым мгновением ее чувства возвращались к ней все больше и больше. Пелена забвения спала с ее полузакрытых глаз, когда она нахлынула волна полных воспоминаний. Ее внутренняя природа вызывалась вслед за ее эмоциями. Ее первое чувство было чувством собственной вины. Вид Гарольда и его близость живодоброви напомнили ей, как он вернулся войти в склеп, и как она намеренно обманула его, отрицательно, относительно своего намерения сделать то, что он не оял. Ее следствием была справедливость; и, возможно, частично вызвано видом Леонарда, который возникает за ней, когда Гарольд подвел ее к двери. Ей не хочется говорить при нем ни о себе, ни о Гарольде; но она, не колеблясь, рассказала о нем Гарольду:

- Вы не должны винить Леонарда. Это была моя вина. Я вырастил его кончить! Ее щедрость понравилась Гарольду. Он был зол на мальчика за то, что он вообще был там; но больше за то, что он бросил девушку в беде.

- Я не виню его за то, что он с тобой! - сказал он просто. Леонард заговорил сразу. Он ожидал, чтобы себя, потому что это было то, что в первую очередь беспокоило молодого джентльмена; после его удовольствия его больше привлекала его безопасность.

"Я пошел за помощью. Выявляются свечи упасть; и как я мог видеть в темноте? Вы будете смотреть на том, чтобы посмотреть на тарелку на гробу!

Низкий стон вырвался у Стивена, долгий, низкий, дрожащий стон, который ударил Гарольда в сердце. Голова ее снова поникла ему на плечо; и она прижалась к нему. Гарольд превратился в Леонарду через низкояростного шепотома, который Стивен, естественно, не расслышал:

'Там! что будет делать. Уходите! Вы уже сделали достаточно. Идти! Идти! - добавил он более сурово, так как мальчик был готов возразить. Леонард пробежал несколько шагов, затем подошел к воротам лица, где и ждал.

Стивен прижался к Гарольду в возбужденном, почти истерическом состоянии. Она уткнулась лицом в свое плечо и судорожно всхлипнула:

- О, Гарольд! Это было слишком опасно. Я никогда, ни на мгновение не думал, что моя бедная дорогая мать похоронена в склепе. И когда я подошел посмотреть на имя на ближайшем к моему гробу гробу, я стряхнул пыль и увидел ее имя: "Маргарет Норман, возраст 22 года". Я не мог этого вынести. Она сама была всего лишь девочкой, всего лишь вдвое старше меня, - на месте в этом виновата темном со всей этой густой пылью и паутиной. О, Гарольд, Гарольд! Как мне вынести мысль о том, что она лежит здесь, и что я никогда не увижу ее дорогого лица? Никогда! Никогда!

Он управляет ее успокоением, поглаживая и удерживая за руки. На какое-то время решимость девушки пошатнулась, и она пошла на ребенка. Тогда ее привычная сила духа заявила о себе. Она не указала Гарольда, как она оказалась в церкви, а не в склепе, когда пришла в себя. убежден, что Леонард вынес ее; и когда она сказала, как храбро это было с его стороны, Гарольд, со своей средней щедростью, сумел сохранить веру. Когда они подошли к воротам, к ним подошел Леонард; но чем раньше он успел заговорить, Стивен начал его благодарить. Он вызвал ей это сделать, хотя вид губ Гарольда, сжатых в презрении, и его властных глазах, твердо устремленных на него, заставляли его попеременно то горячиться, то холодеть. Он удалился, не говоря ни слова; и приход домой с сердцем, полное горечи и мстительных чувств.

В парке Стивен предложил отряхнуться, затем Гарольд предложил ей помочь. Но ее белое платье было неизлечимо испачкано, мелкая пыль свода как будто въелась в кисею. Добравшись до дома, она прокралась наверх, чтобы никто не заметил ее, пока она не приведёт себя в порядок.

На следующий день после обеда она повела Гарольда на прогулку. Когда они остались совсем одни и вне пределов слышимости, она сказала:

- Я всю ночь думал о бедной матери. Конечно, я знаю, что ее нельзя вынести из склепа. Она должна оставаться там. Вся эта пыль не должна быть. Я хочу, чтобы ты поехал туда со мной в ближайшее время. Боюсь, я боюсь идти одна. Я хочу принести цветы и привести в порядок место. Ты не пойдешь со мной на этот раз? Теперь я знаю, Гарольд, почему ты не позволил мне раньше. Но теперь все по-другому. Это не любопытство. Это Долг и Любовь. Ты не пойдешь со мной, Гарольд?

Гарольд спрыгнул с края ха-ха, и поднял руку. Она взяла его и легко спрыгнула рядом с ним.

"Ну, - сказал он, - пойдемте туда сейчас же!" Когда они снова пришли на тропинку, она взяла его под руку и, по-девичьи мило прижавшись к неприязни, они вместе пошли к тому участку сада, который она называла своим; там они собрали большой букет красивых белых цветов. Потом они подошли к старой церкви. Дверь была открыта, и они вошли. Гарольд достал из кармана портового ключа. Это было удивлено ее и усилило волнение, которое она, естественно, посетила в повторном посещении этого места. Пока он открывает дверь в склеп. Внутри на скобе стояло несколько свечей в стеклянных абажурах и коробок спичек. Гарольд зажег три свечи и положил одну из них на полку и положил на нее свою рядом шапку, взял две другие в руки. Стивен, крепко прижавший ее к груди правой рукой, взял Гарольда за левую руку и с бьющимся сердцем вошел в склеп.

Несколько минут Гарольд занимал ее, рассказывая ее о склепе в церкви отца и о том, как он спустился в свой последний визит, чтобы увидеть гроб своего дорогого отца, и как он преклонил колени перед ним. Стивен был очень тронут и крепко держал его за руку, ее сердце колотилось. Но со временем она привыкла к наркотикам. Глаза ее, поначалу бесполезные при ярком солнечном свете и неспособные ничего различить, стали отмечать очертания места и видеть ряды больших гробов, стоявших вдоль дальней стены. Она также с удивлением обнаружила, что последовательный гроб, по ряду причин, вызывает ее взгляд, уже не пыльный, а безупречно чистый. Проследив взгляды, как мы могли видеть в дальних углах, она увидела, что там была произведена та самая реформа. Даже стены и потолок были очищены от свисающей паутины, а пол был чист от омовения. Все еще держали Гарольда за руку, она подошла к гробу матери и опустилась перед ним на колени. Гарольд встал рядом с ней на колени; Время, когда она остается неподвижной и молчаливой, молясь о себе. Затем она встала и взяв свой букет большого количества цветов, с потерей их на крышке гроба над тем местом, где, как она думала, должно было быть сердце ее матери. Потом она повернулась к Гарольду, ее глаза блестели, а щеки были мокрыми от слез, и положила ему голову на грудь. Ее руки не могли обвить его шею, пока он не склонил голову, он просто возвышался над ней. В настоящее время она была тихой; пароксизм ее горя прошел. Она взяла Гарольда за руку обеими руками, и они вместе подошли к двери. Гарольд погасил свет и запер за собой дверь.

В церкви она отвела его от себя и честно посмотрела ему в лицо. Она медленно сказала:

- Гарольд, это ты чистил склеп? Он ответил тихим голосом:

- Я знал, что ты снова захочешь пойти!

Она взяла большую руку, которую держала между своими, и, чем прежде он, что она делает, и успела помешать ей, поднесла ее к губам и поцеловала, с доверием любовно:

- О, Гарольд! Ни один брат во всем мире не мог быть добрее. И... и... - это со всхлипом, - мы оба благодарим вас; мать и я!

ГЛАВА VI

ВИЗИТ В ОКСФОРД

Следующим важным шагом в семье стала поездка Гарольда в Кембридж. Его отец всегда имел это в виду, и сквайр его Норман помнил о переносе. Гарольд поступил в Тринити, колледж, записавший его отцу, и со временем поселился в нем.

Стивену было почти двенадцать. Круг ее друзей, естественно ограниченный жизненными условиями, расширился до предела; и если у нее не было так много близких друзей, то, по случаю, их было все, что можно было численно. Она по-прежнему придерживается до определенного предела большого числа малых собраний, которые в детстве собирались для ее развлечения, и в различных играх, заведенных тогда, она все еще имела участие. Она никогда не упускала из виду тот факт, что источник находил удовольствие в ее телесной силе. И хотя с возрастом и сознательным принятием своей женственности она упустила из виду старую детскую фантазию быть мальчиком, а не девочкой, она не могла упустить из виду тот факт, что сила и живость являются источником женственности, а также женственности. мужские силы.

Среди молодых людей, которые время от времени посещали к нему на каникулы, был Леонард Эверард, уже высокий красивый мальчик. Он был из тех, которые развиваются рано и обнаруживаются, никогда не было той неуклюжей стадии, значительно обнаруженных у единичных случаев у мужчин, сделанных по крупному образцу. Он всегда был уравновешен, опрятен, бдилен; быстроногий и упругий всем телом. В играх он был легкомысленным принцепсом , выраженным, проявляя напряжение всегда строго и без напряжения, проявляя чувство контроля, проявляясь естественным господством. Его всеобщий успех в таких делах помогает ему вести легко и жизнерадостно, что само по себе было прибыльным. Столь физически совершенный юноша всегда очарователен. В самом его собственном роде сочувственное выражение, приходит с каким-то солнечным светом.

Стивен всегда был в ожидании Леонарда вы хотели что-то вроде обычных отношений. Его молодость, красота и секс - все это оказало на нее влияние. Влияние пола, как его собрание в отношении более позднего периода жизни, в ее случае неизбирательно; Дротики Купидона имеют шипы и крылья для взрослых жертв. Но в ее случае мужское превосходство Леонарда, подчеркнутое множеством лет между их возрастом, его возвышенная вера в себя и, прежде всего, его абсолютное пренебрежение к ней, ее желание или ее чувства поставили его на уровень, на кого она должна была смотреть на него . Первая ступенька лестницы превосходства была достигнута, когда она поняла, что он не на ее уровне; второй, когда она предпочитала, чем подумала, что он имеет на себя большее влияние, чем она на него. Здесь снова было небольшое количество случаев обнаружения фактов, которые имели место быть. В том эпизоде со склепом она всегда считала, что Леонард вынес ее и положил на церковный пол в свете и безопасности. Он был достаточно силен и решителен, чтобы сделать это, пока она теряла сознание! Великодушная снисходительность Гарольда действительно привела к ложному результату.

Поэтому неудивительно, что время от времени общение с красивым, своенравным и властным мальчиком ей нравилось. Она не видела его достаточно часто, чтобы устать от него; выраженная слабость его характера; осознать свой глубоко укоренившийся, безжалостный эгоизм. Но ведь он был лишь эпизодом в молодой жизни, полным интересов. Срок за сроком ходил и ходил; у праздников были свои сезонные удовольствия, иногда общие. Это все.

Отношение Гарольда было таким же, как всегда. Он был обычным характером; и теперь, когда мужественность была на пороге, его любовь отрочества созревала до любви мужчины. Это все. Он был задержан по к Стефану таким же преданным, боготворящим защитником, не думавшим о себе; без надежды на вознаграждение. Все, что хотел Стивен, Гарольд делал; и Стивен, естественно, их старые желания и их старые удовольствия, был доволен их обновлением. Каждый праздник между триместрами становился главным образом организованием дней прежней жизни. Они жили прошлым.

Среди вещей, которые не изменились, было платье Стивена для верховой езды. Алая ряса никогда не вызывалась повседневными носки, а с самого начала вызывалась для особых случаев. Сам Стивен сказал, что это не обычный костюм; но она скорее предпочла его, если только по этому случаю. В смысле, что она обнаружила себя использование его; красная привычка была своего рода семейной традицией.

В одном из таких случаев она пошла с Гарольдом на кладбище, где они услышали обсуждение о Боге и ангелах.

* * * *

Когда Стивену было около шестнадцати, она ненадолго побывала в Оксфорде. Она была назначена в Сомервилле у Эгертон, старой подругой ее матери, которая была профессором в колледже. Она отослала назад служанку, которая путешествовала с ней, так как она у студенток не принимала пассажиров. Визит был продлен по взаимному согласию на несколько недель. Стивен влюбился в это место и в жизнь и серьезно подумывал о поступлении в колледж. В самом деле, она потребовала наличия у нее потребности, хорошо известной, что он соглашается на это или на любое другое благотворное желание ее. Но тут пришла мысль, что он будет дома совсем один; а вслед за этим пришла другая мысль, и еще более острое чувство. Теперь он был один! Уже на много дней она ушла от него, в первый раз в жизни! Стивен действовал быстро; хорошо знаю она, что дома не приходят у нее вины за скорейшее возвращение. Через несколько часов она закрыла свой визит и, несмотря на протесты миссис Эгертон, была одной в поезде на быстром пути в Норчестер.

В поезде она впервые стала вспоминать свое посещение университета. Все было для нее так странно, ново и восхитительно, что она никогда не останавливалась, чтобы оглядываться назад. Жизнь в новом и очаровательном месте была в движении в настоящее время. Разум был только восприимчивым, собирая данные для обнаружения обдумывания. Во время своего визита у него не было никого, кто мог бы направить ее мысли, и поэтому все это было личным, со свободой индивидуальности в целом. Конечно, подруга ее матери, искусная в работе с умом обычных девушек и способная пробираться на все интеллектуальные и моральные потрясения, позаботилась о том, чтобы установить на личности интеллектуальные движения и психологические уроки; точно так же, как она во время их различных существующих и наблюдаемых указывала на интересные вещи - архитектурные красоты и места, имеющие историческое значение. И она восприняла, преданно приняла и надежно усвоила все, что ее убило. Но были и другие уроки, предназначенные для ее юных глаз; факты, которые старые глаза перестали замечать, если они вообще когда-либо их замечали. Самодовольство, сексуальное довольство в бесконечном потоке молодых людей, заполнивших улицы, дворы и парки; ведостаточный характер спорта или учебы, к чему бы они ни склонялись. Небольшая часть, которую женщины требуют в своей жизни. У Стивена, как мы знаем, была своеобразная подготовка; как бы ни были ее признаки, ее выявление было в основном мальчишеским. Здесь она была среди мальчиков, великолепная волна их; это заставляло время от времени ее сердце биться, глядя на них. И все же среди них всех она была только аутсайдером. Она не могла сделать ничего лучше, чем любой из них. Конечно, всякий раз, когда она выходила, она сознавала заинтересованные взгляды; она не могла бы быть женщиной без такого сознания. Но мужчины смотрели на нее как на девушку, а не как на равную. Наряду с личным опытом, уроками зрения, слуха и интеллекта, нужно было классифицировать и приспособить и другие вещи; вещи, которые были полностью извне ее собственной жизни. Обрывки светских сплетений, которые посчастливилось время от времени случайно услышать. Половинчатые откровения скандалов, рожденные шепотом. Все секреты общежития и учебы, которые посчастливилось разделить. Все были частью нового и странного мира, великого мира, который попал в ее кругозор.

Теперь, когда она сидела в поезде, и за два часа одиночества у него уже получилась какая-то формулировка памяти, ее первое замечание, осознанное вполголоса, удивлено бы ее преподавателем не меньше, чем удивлено бы ее саму, если бы она сознавала Это; поскольку ее мышление еще не было самосознательным:

"Конечно, я не такой!"

Она думала о женщинах, а не о мужчинах. Взгляд, который она увидела на своем собственном поле, был для нее пробуждением; и пробуждение не было в приятном мире. Вдруг она как будто поняла, что у ее пола есть существование - мелочность, подлость, трусость, фальшь. Что их занятия были тривиальными, узкими или эгоистичными; что их желание было земным, а их вкусы грубыми; что то, что она считала добром, реализовывалось только как страх. Эта невинность была всего лишь невежеством или, по случаю, сбитым с толку любопытством. Что...

Нахлынул поток стыда, и она захвативно закрыла горящее лицо руками. Как обычно, она сразу бросалась в крайности.

И прежде всего нашло, и впервые в жизни, то, что она сама была женщиной!

Она долго сидела неподвижно. Поезд взволнованно и ревел на своем пути. Переполненные станции брали и отдавали свое количество живого груза; но юная девушка сидела рассеянная, недвижимая, по-видимому, без сознания. Все властолюбие и энергия ее природы действовали.

Если бы она действительно была подчинена женщиной и должна была подчиняться своему полу, она, по месту ее возникновения, не была бы подчинена и была ограничена женской слабостью. Она составила, действовала и управляла всем сама, по-своему.

Какими бы ни были ее мысли, она могла бы контролировать свои действия. И эти действия должны происходить не на слабой женщине, а на мужской силе!

ГЛАВА VII

НЕОБХОДИМОСТЬ ЗНАНИЯ

Когда Стивен объявил о своем намерении пойти с отцом в суд мелких сессий, женское население Норманстанда и Норвуда охватило ужас. Такого не было слышно в опыте ни одного из них. Суды были местами для мужчин; а суды низшей инстанции рассматривают целый класс дел... Совершенно невозможно было представить, откуда у каких-нибудь барышни появилась такая идея...

Миссия Роули профессионального, что перед ней стоит трудная задача, поскольку она уже привыкла к тихому методу Стивена действовать по-своему.

Перед поездкой в Норманстанд она тщательно умылась. То, что она носила свою независимую шляпку, было наличием, не обладало страхом перед кем-то. Взгляните же на него, вплывающую в большую гостиную в Норманстанде, настолько тщательно сосредоточенную на стоящей перед ней задаче, что наблюдается о второстепенных степенях. Она так любила Стивена и так искренне восхищалась ее многочисленными красотами и заботой о качестве, что была уверена в своей цели и не ошиблась. Стивен был в опасности, и хотя она сомневалась, что возможно что-то изменить, она была полна решимости, по месту происшествия, не идти в опасность с закрытыми глазами.

Стивен поспешно вошел и подбежал к ней. Она любила свою двоюродную бабушку; очень и очень любил ее. И в самом деле, было бы странно, если бы она этого не сделала, начала с самого раннего часа, о котором она не подумала припомнить, она не получила от нее ничего, кроме самой искренней, самой нежной привязанности. Более того, она глубоко уважала старушку, ее правдивость, ее решимость, ее доброту, ее неподдельный здравый смысл. Стивен всегда чувствовал себя в безопасности с ее тетей. В ожидании другого может быть время от времени развития угрызения совести или сомнения; но не с ней. В ее любви было неизменное спокойствие, ответная любовь, осознанная и уважаемая. Долгое и глубокое знание Летиции помогли ей понять ее настроение. Она могла читать их знаки. Она имеет хорошее значение шляпки, которая, действительно, действительно дрожала, как обладая собственным разумом. Она является хорошей причиной беспокойства своей тетки; боль, которую она должна была причинить ей, была, вероятно, причиной наибольшего сопротивления в ней самой - она уже приняла решение о своем новом опыте. Все, что могло произойти, это незначительное примирение с заключением ее в добрых намерениях; разумом и нежностью манер. Когда она поцеловала ее и села рядом с ней, держа ее за руку на свой лад, она, видя, что старшая женщина несколько растерялась, сама открыла тему:

- Ты выглядишь подозрительной, тетушка! Ничего серьезного?

- Это так, моя дорогая! Очень серьезно! Для меня серьезно все, что касается тебя.

- Я, тетушка! Лицемерие - прекрасное искусство.

"Да! да, Стивен. Ой! дитя мое, что я слышал о том, что ты собираешься с отцом в Петти Сешнс?

'Ах это! Что ж, тетушка, дорогая, пусть это тебя не беспокоит. Все в порядке. Это необходимо!

'Необходимый!' фигура старой дамы застыла, а голос стал громким и высоким. "Необходимо для молодой леди, чтобы войти в здание суда. Слышать, как низкие люди говорят о несчастных. Выслушивать случаи самого шокирующего происхождения; случаи низкой аморальности; случаи такого рода, характер такого-класса, о которых вы не должны знать. В самом деле, Стивен!.. - Она с негодованием отдергивала руку. Но Стивен крепко держал ее, а она очень ласково

- Вот именно, тетушка. Я настолько невежественен, что представление, что должно знать больше о жизни самых людей! Миссия Летиция перебила:

"Невежественный! Конечно, вы невежественны. Это то, что вы должны быть. Разве не это мы все посвящали себя с тех пор, как вы родились? Прочтите третью главу Книги Бытия и помните, что получилось, когда вы съели плод с Древа Познания".

"Я думаю, что Древо Познания должно быть апельсиновым деревом". Старушка подняла глаза, ее пробудился:

'Почему?'

"Потому что со времен Эдема другие невесты носили его цветы!" Ее тон был скромным. Миссия Роули неожиданно обнаружилась на ней, но ее резкость сменилась обращением.

"Гм!" она и промолчала. Стивен воспользовался возможностью изложить свою слабость:

"Тетя, дорогая, вы должны меня простить! Вы действительно должны, потому что мое сердце настроено на это. Уверяю вас, я делаю это не только для того, чтобы доставить удовольствие себе. Я все обдумал. Отец всегда хотел, чтобы я был в положении - в должности, обладающей опытом и опытом, - управлял Нормандией, если я когда-нибудь стану его преемником. С самого начала, насколько я помню, он всегда держал это передо мной, и хотя я, конечно, вначале не понял, что это значит, в последние несколько лет я, кажется, стал лучше понимать. Соответственно, я многому научился под его присмотром, а иногда и без помощи. Я изучил карту поместья, просмотрел книги поместья и прочитал некоторые договоры об аренде и все подобные вопросы, наблюдаемые в конторе поместья. Это только рассказало мне суть дела. я хотел узнать больше о наших людях; и поэтому я брал по правилам ходить время от времени в каждый дом, виды мы владеем. Видеть людей и фамильярно заниматься с ними; настолько фамильярно, насколько мне удалось, и насколько это было возможно, насколько это возможно. Причина того, что, тетушка, дорогая, была обнаружена безошибочно, - каково мое положение. И поэтому я хочу узнать больше об обычной жизни; как темная, так и светлая сторона. Я хотел бы сделать им хорошо. Я вижу, что мой дорогой папа всегда был своего вкуса, чтобы помочь им, и я хотел бы продолжить его работу; чтобы нести его дальше, если я могу. Но я должен знать.

Ее тетя слушала с растущим интересом и с растущим уважением, потому что она поняла, какая искренняя серьезность скрывалась за откровенностью и ее действием. Голос и манера ее смягчились:

- Но, моя дорогая, для того, чтобы узнать об этом, непременно необязательно идти ко двору. Результаты каждого дела становятся следствием".

- Вот именно, тетушка, - быстро ответила она. - Судьи должны выслушать обе стороны дела, прежде чем даже они принимают решение. Я тоже хочу знать обе стороны! Если люди виновны, я хочу знать причину их вин. Если они невиновны, я хочу знать, при обнаружении невиновность может выглядеть как вина. В моей повседневной жизни я могу стоять на пути именно таких суждений; и, конечно же, правильно, что суд должен быть справедливым!

Она снова остановилась; она вспомнила разговор на кладбище, когда Гарольд сказал, что женщинам трудно быть справедливыми.

Мисс Роули тоже задумалась. Она все больше захватилась, что на правах девушки. Подробности были ей, как всегда, противны; Сосредоточившись на том месте, она возразила:

- Но, Стивен, дорогой, так много неприятных и болезненных случаев!

"Чем больше нужно знать о грязных вещах; если подлость играет такую важную роль в трагедии их жизни!

- Но есть случаи, не входящие в компетенцию женщины. Дела, которые касаются греха..."

- Какой грех ты имеешь в виду? Несомненно, все неправильные действия - это грех!" Старушка смутилась. Не потому, что она слишком много лет была хозяйкой большого дома, чтобы ничего не знать о предмете, о котором говорила, а из-за того, что она говорила об этом с молодой девушкой, которую она так любила.

"Грех, моя дорогая, в... неправильном поступке женщины... как женщина... в материнстве, безбрака!" Вся природа Стивена, естественно, восстала.

-- Ну, тетушка, -- тут же заговорила она, -- вы сами показываете отсутствие того самого опыта, который я ищу!

"Как? какие? - удивленно и ощетинившись, задана старая дама. Стивен взял ее руку и нежно держал ее, пока она говорила:

- Вы говорите о женских проступках, хотя они, несомненно, и мужские. Кажется, не виноват тот, кто более виновен. Только для бедных женщин!.. А, тетушка милая, вот бедным женщинам я и хотел бы помочь... Не когда уже поздно, заранее! Но как я могу помочь, если я не знаю? Хорошие девочки не говорят мне, хорошие женщины не будут! Вы сами, тетя, не хотели говорить на эту тему; даже мне!

- Но, дитя мое, это не для незамужних женщин. Я никогда не говорю о себе, кроме как с матронами. Ответ Стивен сверкнул, как меч; и вырезать как один:

- И все же вы не замужем! О, тетушка, дорогая, я этого не делал и не хочу вас обидеть или обидеть каким-либо образом. Я знаю, дорогая, твою доброту и твою доброту ко всем. Но вы ограничиваете себя с одной стороны! Старуха перебила:

'Что ты имеешь в виду? одна сторона! какой стороной?

"Сторона машины. Я хочу знать причину того, что влечет за собой наказание. Наверняка в жизни девушки есть перекресток, где пути расходятся. Я хочу остаться там, если это возможно, с предупреждением в одной руке и с помощью в другом месте. Ой! Тетя, тетя, разве вы не видите, что мое сердце в этом... Это наши люди; Папа говорит, что они должны быть моим народом; и хочу я знать их жизнь насквозь; понять их желание, их искушения и их слабости. Плохое и хорошее, что бы это ни было, я должен все это знать; или я буду работать в темноте и могу раздавить там, где я хотел помочь и поднять ".

Когда она говорила, она выглядела прославленной. Полуденное осеннее солнце светило в большое окно и переживало ее так, что она пошла на привидение. Подсветила ее белое прозрачное платье, пока оно, естественно, не превратилось в эфирное одеяние; осветила свои рыжие волосы так, что они стали похожи на небесную корону; зажгли ее большие темные глаза, пока их черная красота не растворилась в волнах славы.

Сердце старухи, которое любило ее больше всего, вздрогнуло, и ее грудь набухла от гордости. Инстинктивно она сказала:

- О благородное, прекрасное создание! Конечно, ты прав, и твой путь - путь Божий!" Со слезами, струившимися по ее морщинистым щекам, она обняла девушку и нежно поцеловала ее. Все еще держит ее в руках, она дала ей нежный совет, ставший последствием момента ее вдохновения.

- Но Стивен, милый, будь осторожен! Знание - обоюдоострый меч, и оно склонно быть на стороне гордыни. Вспомните, каким было искушение змея к Еве: "Откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло".

- Я буду очень осторожна, - серьезно сказала она. а затем добавил, как бы задним числом: "Конечно, вы понимаете, что моим мотивом является приобретение знаний?"

"Да?" ответ был дан вопросительно.

- Тебе не кажется, дорогая, что Евы преследуют не столько приобретения занятий, сколько востребованного любопытства.

- Может быть, - с сомнением сказала пожилая дама. - Но, моя дорогая, кто просветит нас, что есть что? Мы склонны в таких случаях обманывать себя. Чем больше мы знаем, тем лучше мы можем обманывать других; и чем лучше мы собираем обманывать других, тем лучше мы собираем обманывать себя. Говорю тебе, дорогая, знание обоюдоострое и требует осторожности в его сборе!

'Истинный!' - задумчиво сказал Стивен. Долго после того, как ее тетя уехала, она сидела, думая.

* * * *

Мисс Роули снова по депрессии удерживает Стивена от проекта. Это было, когда чуть позже она захотела поехать на несколько дней в Университетский миссионерский дом в Ист-Энде Лондона. С момента своего визита в Оксфорд она поддерживает переписку со старой подругой своей матери. У этой дамы была привычка проводить часть отпуска в миссии; и у Стивена было много переписок с ней по поводу работы. Наконец она написала, что если бы могла, то хотела бы приехать и посмотреть сама. Ответом было сердечное приглашение, вооружившееся наличием, которое она ожидала от отца. Он сразу пошел. Он внимательно следил за наличием ее характера и с гордостью и устойчивостью, видел, что с течением времени она, естественно, приобретает большую решимость, большую самостоятельность. Она все больше и больше стала его идеалом. Ничуть не теряя своей женственности, она начала смотреть на вещи больше с мужской точки зрения, чем это обычно делают или могут делать женщины.

Когда она вернулась в конце недели, она была полна новой серьезности. Через языковое время это сильно изменилось, что ее прежнее легкое настроение начало занимать свое место, но кажется, что она никогда не теряла и никогда не теряет последствия той недели горького опыта среди "затопленных десятых".

Эффект умственной работы был продемонстрирован замечанием, сделанным Гарольдом, когда он был дома во время следующих каникул в колледже. Он вошел с ней на обсуждение эпизода в поместье:

- Стивен, ты учишься быть справедливым!

На данный момент она была огорчена замечанием, хотя и приняла его молча; но позже, когда она все обдумала, она получила от этого бесконечное удовольствие. Это действительно включает в себя разделение естественных идей и работу человеческого разума. Эта идея побудила ее к ограничению и более масштабным и к большей терпимости, чем она до сих пор пор писала.

Из всех тех, кто любил ее, никто, естественно, не оснащен так полно, как Летиция Роули, изменение ее душевного состояния или, скорее, его развитие. Время от времени она склонна отклонять или видоизменять показания к воспитательному процессу, в котором она всегда принимала участие, продолжалась в правильном направлении. Но она вообще обнаружила, что девушка так тщательно разобралась с землей, что обнаружила отстоять свою сеть. Однажды, когда она осмелилась возразить по поводу ее отношений к равенству женщин с мужчиной, она изящна, что барка Стивена действительно входит в опасные воды. Случайно обнаружился таким образом:

"Но что, если не будет возможности выйти замуж?" Стивен рассмотрел его за мгновение до того, как сказал:

"Женщина виновата, если у вас нет возможности!" Старушка улыбнулась и ответила:

- Ее вина? Дорогая, если никто ее не спросит? Это проявляется самой проблемой.

"Еще сама виновата! Почему она не спрашивает его? Лорнон ее тети попал в ужас от изумления.

Стивен продолжал бесстрастно.

'Безусловно! Почему бы и нет? Брак - это союз. Смотреть с точки зрения закона о гражданско-правовом договоре, любая из сторон должна быть свободна в возбуждении дела. Если женщина не может думать о мужчине во всех смыслах, как она может судить об уместности их соединения? А если она свободна теоретически, то почему не свободна брать на себя инициативу в деле, столь важном для самой себя? Старушка даже застонала и заломила руки; она была в ужасе от таких чувств. Они были достаточно смелы, чтобы думать; но выразить словами!..

- О, моя дорогая, моя дорогая! - простонала она. - Будь осторожен со своими словами. Вас может ожидать кто-нибудь, кто не поймет, как я, что вы говорите о теории. Привычка Стивена думала здесь перед ней. Она, что тетушка огорчена, и, не желая причинять ей усиленной боли, пожелала отвести непосредственный канал своего страха. Она взяла руку, лежавшую у нее на коленях, и крепко держала ее, улыбаясь любящим старческим глазам.

- Конечно, тетя, дорогая, это теория. Но все-таки это теория, которая очень сильно дорожит мыслью!"... Тут ее осенила, и она сказала вдруг:

- Вы когда-нибудь... Сколько у вас было предложений, тетя? Старушка улыбнулась; мысли ее уже были отвлечены.

- Несколько, моя дорогая! Это было так давно, что я и не помню!

- О да, тетушка! Ни одна женщина этого никогда не забудет, что бы она ни помнила, а может и нет! Скажи мне, не так ли? Старушка слегка покраснела и ответила:

- Нет нужды уточнять, моя дорогая. Пусть будет так, что их было больше, чем ты мог бы сосчитать по правой руке!

- Почему вы отказались от них? Тон был льстивым, и пожилой женщине нравилось это слышать. Ласкание - это уход за молодыми за старыми.

- Потому что, моя дорогая, я их не любил.

- Но скажите мне, тетушка, неужели вы никогда никого не любили?

"Ах! моя дорогая, это другое дело. Это настоящая трагедия жизни женщины". В потоке напоминающей мысли она забыла свой протест; голос ее стал полон естественного пафоса:

'Любить; и быть беспомощным! Ждать, и ждать, и ждать; с пылающим сердцем! Надеяться и ожидать; пока не показывается, что время прошло, и весь мир направлен на твое безнадежном страдании! Знать, что слово может открыть Небеса; и все же, чтобы остаться немым! Совмещать взгляды, которые могли бы способствовать прогрессу; для модуляции тонов, которые могут предать! Увидеть все, на что ты надеялся уйти... к другому!..

Стивен наклонился и поцеловал ее, затем, встав, сказал:

'Я понимаю! Не плохо ли, тетя, что бывают такие трагедии? Разве не следует давать этот взгляд? этот тон должен быть проверен? К чему быть немым, когда одно слово может предотвратить трагедию? Разве не может быть, тетушка, что в нашем общественном строительстве что-то не так, когда такие вещи случаются; а может так часто случаться?

Она выглядела безжалостной и непреодолимой в гордости своей юношеской силы и в глазах, которые сверкали, не вспыхивая, как от страсти, ровным светом, который, гладко, горел, она продолжала:

"Когда-нибудь женщины должны узнать свою силу так же, как они обнаружили свою слабость. Этому последнему их учат с колыбели; но кажется, никто никогда не учится, в чем их сила. Они должны научиться этому сами; процесс и результат самообучения нехороши. В Университетском поселке я узнал многое, от чего у меня сжалось сердце; но из этого, вероятно, был какой-то урок навсегда. Она сделала паузу; и ее тетка, желающая продолжить разговор о высших вещах, определила:

- А этот урок, Стивен, дорогой? Пылающие глаза повернулись к ней так, что она взволнована ими, когда пришел ответ:

"Плохие женщины, кажется, лучше всех мужчин учитывать. Они переключают мужчин приходить и уходить по желанию. Они могут сворачивать, скручивать и формировать их по своему усмотрению. И они никогда не стесняются говорить о своих желаниях; просить то, что они хотят. В их жизни нет трагедий отрицательного характера . Их трагедии уже прошли; и их сила остается. Хорошие женщины должны иметь такую власть, как они? Почему жизнь хорошей женщины должна быть разрушена настолько приемлемо? Почему в слепом следовании фетишу какого-то общества жизнь раскрывает свою прелесть, возможности? Почему любовь должна пожирать свое сердце напрасно? Придет время, когда женщины не будут бояться говорить с мужчинами так, как они должны говорить, как бесплатно и бесплатно. Несомненно, если женщина должна быть равной и пожизненной спутницей мужчины, самой близкой к нему - нет, единственной действительно близкой: ему достанутся его дети, - она должна быть свободна с самого начала показать свою склонность к нему так же, как и ей. Не пугайтесь, тетушка милая; твои глаза причиняют мне боль!.. Вот! возможно, я сказал слишком много. Но ведь это только теория. Примите к сведению, тетушка дорогая, что я свободна всем сердцем. Вам не нужно бояться за меня; Я вижу, что говорят мне твои дорогие глаза. Да! я очень молод; возможно, слишком молод, чтобы думать о таких вещах. Но я подумал о них. Обдумал их во всех смыслах и фазах, которые я могу вообразить.

Она внезапно случилась; нагнувшись, она взяла старушку на руки и несколько раз нежно поцеловала ее, крепко прижав к себе. Потом, как вдруг отпустив ее, она убежала, не успела сказать ни слова.

ГЛАВА VIII

ТЕЛЕЖКА

Когда отец Гарольд получил степень, Стивен отвез ее в Кембридж. Поездка ей очень понравилась; действительно, это действительно в условиях, которые были абсолютно счастливы.

Когда они вернулись в Норманстанд, сквайр воспользовался возможностью и привел Гарольда одного в свой кабинет. Он сказал ему с тем, что у очень молодых людей выявлена робость:

- Я думал, Гарольд, что настало время, когда ты должен стать сам себе хозяином. Я более чем доволен, мой мальчик, тем, как вы прошли обучение в колледже; это, я уверен, именно так, как хотел бы дорогой, и как это понравилось бы ему больше всего. Он сделал паузу, и Гарольд тихо сказал:

- Я очень старался, сэр, сделать то, что, как мне естественно, он хотел; и что бы вы хотели. Сквайр продолжал веселее:

- Я знаю это, мой мальчик! Я это хорошо знаю. И я могу сказать вам, что не из всех удовольствий, которые мы все получили от вашего успеха, это то, как вы себя оправдали. Вы приобрели много наград в школе и приобрели репутацию спортсмена, чем так гордился ваш отец. Что ж, я полагаю, что в естественном порядке вещей вы бы занялись профессией; и, конечно, если вы так, вы можете это сделать. Но если ты видишь свой путь к этому, я бы предпочел, чтобы ты остался здесь. Мой дом - твой дом, пока я жив; но я не хочу, чтобы вы чувствовали себя зависимыми. Я хочу, чтобы вы остались здесь, если; но делать это только потому, что вы. С этой целью я передал вам поместье в Кэмпе, подаренное мне отцом, когда я достиг совершеннолетия. Он не очень большой; но это даст вам хорошую гарантию и комфортный доход. Мой дорогой мальчик. Прими это как подарок от твоего отца и от меня!

Гарольд был очень тронут не только самим актом, но и изящной манерой его исполнения. В его присутствии стояли слезы, когда он сжимал руку сквайра; его голос был взволнован чувством, когда он сказал:

- Я надеюсь, сэр, что вы получите много благодеяний сыну моего отца, они будут оправданы его любовью и верностью. Если я мало говорю, то потому, что я не представляю себя вполне хозяином самого себя. Я постараюсь показать могу со временем, так как я не могу сказать все сразу, все, что я показываю".

Гарольд продолжал жить в Норманстанде. Дом в Кэмпе был на самом деле очаровательным коттеджем. Поставили пару учителей, и время от времени они составляют там на несколько дней, желая привыкнуть к этому. Через пару месяцев все нормализуется порядок вещей; и жизнь в Норманстанде продолжалась почти так же, как и до того, как Гарольд поступил в колледж. Теперь в доме был мужчина, а не мальчик: вот и все. Стивен: Очевидно, рост, ни для кого не имел значения. Миссис Джаррольд, которая могла обнаружить это больше всего, умерла в последний год жизни Гарольда в колледже.

Когда настал день ежеквартального собрания магистратов графства Норчестер, сквайр Роули, как обычно, договорился о приеме сквайра Нормана. Это было их привычкой на протяжении многих лет. Двое мужчин обычно любили разговаривать во время встреч, когда они вместе возвращались домой. Это было прекрасное утро для поездки, и когда Роули мчался по авеню на своем Т-каре с наблюдениями за великолепными гнедыми, Стивен выбежал на вершину лестницы, посмотрел, как он подъехал. Роули был хорошим хлыстом, и его лошадь это чувствовали. Сквайр Норман был готов и после поцелуя Стивена забрался в высокую телегу. Мужчины подняли шляпы и помахали на прощание. Слово от Роули; скачком кони сорвались. Стивен, стоя на них в восторге; все было так солнечно, так ярко, так счастливо. Мир был так полон жизни и счастья сегодня, что кажется, что он никогда не кончится; что ничего, кроме хорошего, не может случиться.

Гарольд тем же утром тоже должен был отправиться в Норчестер; Так что Стивен, предстоявший ей одиноко, занялся всеми мелкими личными делами. Все они встретятся за ужином, так как Роули должен был остановиться на ночь в Норманстанде.

Гарольд вовремя покинул клуб, чтобы поехать домой к ужину. Проходя мимо отеля "Каунти", он убил, чтобы спросить, ушел ли сквайр Норман; и ему сказали, что он только что прибыл в путь со сквайром Роули в своей тележке. Он уехал быстро, думая, что, может быть, он догонит их и поедет с ними дальше. Но гнеды знали свою работу и секс ее. Они продолжали свое начало; только на вершине Северного холма, в пяти милях от Норчестера, он увидел их вдалеке, летящих по ровной дороге. Он знал, что теперь не догонит их, и поэтому ехал несколько медленнее.

Норсестерское шоссе, проехав деревню Браклинг, поворачивает направо за большой рощу дубов. подъем пути снова поворачивает налево, заболеваемость двойным поворотом, а отсюда следует к Норлинг-Парва на чистом участке в нескольких регионах, прежде чем склонность к резкому повороту вниз по холму с пометкой "Опасно для велосипедистов". От последней деревни ответвляется проселочная дорога через холм, которая является кратчайшим путем к Норманстанду.

Когда Гарольд повернулся за углом под тенью дубов, он увидел запоздалого дорожного мастера, окруженного многочисленными зазевавшимися крестьянами, возбужденно указывающими вдаль. Человек, который, конечно, сказал, крикнул, чтобы он убил.

'Что это?' - уточнил он, останавливаясь.

- Это гнедые сквайра Роули сбежали вместе с ним. Трое на них, все подряд и дуют как ветер. Сквайр, поводья у него были в порядке, но их оссы, вероятно, не возражали. Они были в ярости и сбежали. Вождь испугался этой груды камней,

Не говоря ни слова, Гарольд тряхнул поводьями и хлестнул лошадь хлыстом. Животное, естественно, все поняли и прыгнуло вперед, покрывая землю с невероятной скоростью. Гарольд не поддавался тревоге, но здесь могла быть серьезная опасность. Трое резвых лошадей в постепенном телеге, созданной для бега, все в испуге переносятся, и в любой момент могут закончиться бедствием. Никогда в жизни он не ехал быстрее, чем по дороге в Норлинг Парва. Далеко впереди себя он мог видеть на повороте и дело бегущей фигуры. Что-то случилось. Сердце его похолодело: он знал так же хорошо, как если бы видел, как высокая повозка качалась на одном колесе из-за угла, когда обезумевшие кости мчались вперед; один рывок лишнее, а быстрая реакция в аварию!...

С бьющимся сердцем и горящими глазами на белом лице он мчался дальше.

Это было слишком правдой. Возле проезжей части на внутреннем повороте лежит на боку телега с поломанными оглоблями. Лошади гарцевали и топали по мостовой, не оправившись от испуга. Каждый из них держит несколько мужчин.

На траве еще учитываются две фигуры там, где их выбросили. Роули, который, конечно же, оказался в офсайде, был отброшен дальше всех. Его ударилась о каменный лоб, стоявший на пустыре столба перед рвом. Никто не должен был говорить, что у него сломана шея. То, как его голова лежала на боку, и скрюченные, инертные конечности, все достаточно ясно крутила свою историю.

Сквайр Норман лежит на спине, вытянувшись. Кто-то поднял его в сидячее положение, а затем снова опустил, выпрямив конечности. Поэтому он не выглядел так опасным, как Роули, но при хрипящем дыхании, крови из ноздрей, ушей и полости рта угадывались признаки появляющейся смерти. Гарольд сразу опустился рядом с колени и осмотрел его. Все, кто был вокруг, знали его и отступили. Он ощупал ребра и конечности; Как он мог предположить на ощупь, одна ни кость не была сломана.

В этот момент подъехал на своей двуколке местный врач, за животными кто-то сбежал. Он тоже встал на колени рядом с раненым, быстрый взгляд убедил его, что есть только один пациент, нуждающийся в его уходе. Гарольд встал и стал ждать. Доктор поднял глаза, качая голова. Гарольд едва мог подавить камень, который поднимался из горла. Он определил:

'Это сразу? ли покажется сюда его дочери?

- Сколько времени ей понадобится, чтобы прибыть?

"Может быть, вечер; она не будет терять ни мгновения.

- Вам лучше послать за ней.

- Я сразу пойду! ответил Гарольд, поворачиваясь, чтобы вскочить на свою лошадь, которую держали на дороге.

'Нет нет!' - сказал доктор. - Пошлите кого-нибудь еще. Тебе лучше остаться здесь самому. Он может прийти в сознание не задержанным до конца; и он может захотеть что-то сказать! Гарольду кажется, что в его ушах звенит громадный колокол. - Перед концом! Боже! Бедный Стивен!"... Но сейчас не было времени печалиться или думать об этом. Это будет позже. Все, что было возможно, должно было быть сделано; а для этого требовалась холодная голова. Он назвал одного из парней, которые, как он сказал, умеют ездить верхом, и сказал ему:

- Садись на мою лошадь и скачи как можно быстрее в Нормандстанд. Немедленно пошлите миссис Норман и скажите ей, что она нужна немедленно. Скажите, что выявлен несчастный случай; что ее отец жив, но что она пришла сейчас же, не медля ни минуты. Ей лучше поехать на моей лошади, так как это сэкономит время. Она поймает из этого чрезвычайного времени. Быстрый!

Парень вскочил в седло и в одно мгновение умчался. Пока Гарольд говорил, доктор сказал мужчинам, которые, привыкшие к охотничьим местам, сняли калитку с петелем и держали ее наготове, чтобы они пододвинули ее поближе. Затем под его давлением оруженосец был поставлен на ворота. Ближайший дом приходится всего в сотне дворов; и туда они несли его. Его подняли на койку, а затем врач провел более полное обследование. Когда он встал, он выглядел очень серьезным и сказал Гарольду:

- Я очень боюсь, что она не сможет прибыть вовремя. Кровотечение из ушей означает разрыв мозга. Однако это поднимается, и он может прийти в сознание до того, как умрет. Тебе лучше быть рядом с ним. В настоящее время ничего нельзя сделать. Если он вообще приходит в сознание, то это происходит внезапно. У него возникает рецидив, и он, вероятно, умрет так же быстро".

Вдруг Норман открыл глаза и, увидев его, тихо сказал, оглядываясь вокруг:

- Что это за место, Гарольд?

- Мартина... Джеймса Мартина, сэр. Вас привезли сюда после осени.

'Да, я помню! Я сильно ранен? Я ничего не показываю!

- Боюсь, что да, сэр! Я отправил за Стивеном.

"Послали за Стивеном! Я скоро умру? Его голос, хотя и слабый, был серьезным и ровным.

'Увы! сэр, я так боюсь! Говоря это, он опустился на колени и взял своего второго отца на руки.

- Это близко?

'Да.'

- Тогда послушай меня! Если я не увижу Стивена, передай ей мою любовь и благословение! Скажи, что со вздохом я молил Бога сохранить ее и сделать ее счастливой! Ты скажешь это?

'Я буду! Я буду! Он едва мог говорить от волнения, которое душило его. Голос продолжался, но медленнее и слабее:

- А Гарольд, мой дорогой мальчик, ты присмотришь за ней, не так ли? Берегите ее и отпускайте ее, как будто вы действительно мой сын, а она ваша сестра!

'Я буду. И да Бог мне поможет! Наступила пауза в течение нескольких секунд, которая казалась бесконечной. Более высокого рейтинга сквайр Норман снова заговорил:

- А Гарольд - нагнись - я должен прошептать! Если со временем вы со Стивеном обнаружите, что между вами есть еще одна привилегия, помните, что я санкционирую это - с моим заболеванием вздохом. Но дайте ей время! Я доверяю это тебе! Она молода, и весь мир перед ней. Позвольте ей выбрать... и будьте верны ей, если она другая! Это может быть трудной задачей, но я доверяю тебе, Гарольд. Благослови тебя Бог, мой второй сын! Он слегка приподнялся и прислушался. Сердце Гарольда подпрыгнуло. Послышались быстрые удары копытной лошади...

'Вот она! Это моя смелая девочка! Дай Бог, чтобы она успела. Я знаю, что это будет означать для нее в будущем!

Лошадь внезапно стала неожиданной.

Быстрый топот ног по коридору, и в комнату влетел полуодетый Стивен с накинутым на ней пеньюаром. С мягкой ловкостью леопарда она бросилась на колени рядом с отцом и обняла его. Умирающий сделал знак Гарольду поднять его. Сделав это, он нежно возложил руку на голову дочери и сказал:

"Отпусти же, Господи, раба Твоего с миром! Да благословит и хранит тебя Бог, мой дорогой ребенок! Ты всю жизнь был для меня радостью и наслаждением! Я расскажу о твоей матери, когда ты встретишься с ней, обо всем, чем ты была для меня! Гарольд, будь добр к ней! До свидания - Стивен!.. Маргарет!..

Его голова упала, и Гарольд, точно уложил его, встал на колени рядом со Стивеном. Он обнял ее; она, повернувшись к нему, положила руку ему на грудь и всхлипнула так, словно у него разорвалось сердце.

* * * *

Тела двух оруженосцев были доставлены в Нормандию. Роули давно сказал, что если он умрет неженатым, то хотел бы лечь рядом со своей сводной сестрой, и что вполне уместно, что, поскольку Стивен станет новым сквайром Норвуда, ее прах со временем ляжет рядом с ним. Когда в Норвуд пришло опасное известие о смерти ее племянника и Нормана, мисс Летиция поспешила в Норманстанд так быстро, как только могли доставить ее лошади.

Его приход был невыносимым утешением для Стивена. После первого ошеломляющего приступа горя она возникла в остром отчаянии. Конечно, ей помогли то, что с ней был Гарольд, и она была благодарна и за это. Но точно так же не жила в ее памяти благодарность. Конечно, Гарольд был с ней в беде! Он всегда был; всегда будет.

Но утешение, которое могло дать тетя Летиция, была более позитивным.

С этого часа мисс Роули осталась в Норманстанде. Стивен хотел ее; и она хотела быть со Стивеном.

После похорон Гарольд с чувственной нежностью поселился в собственном доме; но он приезжал в Норманстанд каждый день. Стивен так давно привык советоваться с ним обо всем, что в их отношении не было заметной перемены. Даже самое важное дело не пришло как новая вещь.

Так что внешне в Норманштанде дела шли так же, как и до трагедии. Но в течение длительного времени у Стивена время от времени случались приступы горя, свидетелями были обнаружены настоящие страдания для тех, кто любил ее.

Тогда ее долг по приближению к ближнему превратился в нечто похожее на страсти. Она не щадила себя ни днем, ни ночью. С быстрой интуицией она улавливает потребность в заболевании, которое предстаёт перед ней, и быстрым движением она брала лекарство в руки.

Ее тетя увидела и погода. Стивен, по ее мнению, таким образом действительно выполняет свою долгую женскую роль. Старая дама начала втайне заметила и почти встретила, что она положила от себя в сторону те теории, претворения которых в жизни она так боялась.

Но теории так просто не умирают. Именно из практики практика черпает реальную силу, а также свое направление. Игла ли пожилая женщина, чья жизнь была более упорядоченными ограничениями, что Стивен исследовал ее теорию безжалостно и до конца.

ГЛАВА IX

ВЕСНОЙ

Месяцы, прошедшие после смерти ее отца, растянулись на второй год, прежде чем Стивен начал осуществлять одиночество ее жизни. Теперь у нее не было спутницы, кроме тетушек; и хотя пожилая дама обожала ее и использовала ей сполна всего, лишь несколько лет между ними сделали невозможным общение, которое так жаждет юности. Жизнь мисс Роули осталась в прошлом. Стивен был в будущем. Одиночество - это чувство, которое непрошено приходит в сердце.

Стивен столкнулся с ее одиночеством. В прежние времена Гарольд всегда находился в пределах досягаемости, и компания того же возраста и раскрытия была достижима. Но теперь сама сдержанность в ее возможности и по желанию ее отца причиняла ей боль. Гарольд сдерживал себя сильнейшим образом и, по-своему, принял своего рода безмолвное мученичество. Он любил всех своих фибрами. День за днем он приближался к ней с нетерпеливым шагом; день за днем он предполагал ее с болью, которая заставляла его сердце биться и, естественно, превращала яркость дня в мрак. Ночь за ночь он ворочался часами, думая, думая, гадая, ли придет когда-нибудь время, когда ее поцелуи приобретут его... Но пытки и ужасы ночи не могли не отразиться на его днях. обнаружил, что один лишь акт размышлений, страстное желание давало ему все больше самообладания, так что он был в состоянии контроля за продуктами, который он взял на себя: дать Стивену время выбрать пару себе. В этом заключена слабость - слабость, обнаруженная недостаточным знанием о мире женщин. Если бы у него когда-нибудь была любовная связь, пусть даже самая легкая, он бы сказал, что требует любви положительного выражения. Недостаточно вздыхать, и желать, и ожидать, и томиться, все для себя. Стивен тревожно чувствовал, что его сдержанная речь и манеры были обнаружены холодности - или, скорее, доверчивого, сдержанного поклонения - братства, к которой она всегда привыкла. В то время, когда в ней проявились и расширились новые силы; когда ее растущие инстинкты, взращенные чувства и странности юной природы, заставляют ее реализовать другие силы, новые и старые, распространяющиеся вне ее; в то время, когда сердце девушки жаждет новых впечатлений и новых экспансий, а зов секса работает в ней все бессознательно, Гарольд, к месту ее сердца, вероятно, обратилось бы первым, откуда у себя в своем усилителе, чтобы лучше всего показать свою любовь, количество рассеянных .

Таким образом, Стивен, чувствует, что в ней трепещут смутные желания зарождающегося женственности, не думал и не знал ни об их характере, ни об их естественном стремлении. Она была бы потрясена, пошла бы ужасом, если бы этот случайный процесс, который она так свободно привлекала к менее личным вопросам, был применен к ее личной интимной природе. В ее случае логика, конечно, действовала бы в ряде случаев; а поскольку логика - это сознательный интеллектуальный процесс, она осознала, что ее целью является человек. Человек - абстрактно. "Мужчина", а не "мужчина". Дальше этого она пойти не могла. Не будет преувеличением, что она никогда, даже в своих самых заблудших мыслях, не привлекала к рассмотрению и даже не записала о том, чтобы они следовали ни долгам, ни записям, ни последствиям наличия мужа. У нее было смутное стремление к более молодой компании, которая, естественно, была наиболее интересной для нее. Тут мысль остановилась.

Один только из ее знакомых мужчин в это время не появлялся. Леонард Эверард, недавно закончивший курс в колледже, жил частью в Лондоне, частью на континенте. Само его отсутствие делало его еще более интересным для его старого товарища по играм. Образ его грации и миловидности, его господства и мужской силы, рано зафиксировавшийся в ее способности, начал проявляться с действительностью других друзей; по мере возникновения из них, кто попадает в кругу ее личных интересов. "Разлука укрепляет чувства". В Стивене умела всего лишь горчичное зерно нежности. Но для нее загорались новые огни; и все они, в большей или меньшей степени, сияли, в свою очередь, в воспоминании о симпатичном своенравном властном мальчике, теперь становился больше и мужественнее в росте, который исключает каждого исключения источника света. Стивен довольно хорошо знал остальных насквозь. Обычная смесь добра и зла, силы и слабости, целеустремленности и нерешительности вполне находилась в пределах ее собственных чувств и ее наблюдения. Но этот мужчина был для нее чем-то вроде проблем; и, как таковой, занимает видное место в ее мыслях, совершенно превосходящее его право на получение.

В каком движении-то формы есть жизнь; и даже идея, когда бьется пульс и учащается мысль. У Стивена давно была в голове идея половой жизни. Давно, из-за своих чувств к тетушкам, она об этом не говорила; старая дама вообще вздрагивала при любом намеке на нарушение условностей. Но хотя такое удерживание ее внешнего воздействия помогло подавить или свести к минимуму возможности внутренней мысли, эта идея никогда не предполагала ее. Теперь, когда секс, реакция или бессознательно, стал причиной возникновения в ее мыслях, дремлющая идея пробудилась к новой жизни. Она значительна, что если мужчины и женщины обладают такими же правами и возможностями, как и мужчины. Она считала, что считалось абсурдным общепринятым правилом, учитывая такую вещь, как предложение рук и сердца, должно быть исключительно прерогативой мужчин.

И тут к ней, как всегда к женщине, пришла возможность. Возможность, жестокий, самый безжалостный, самый беспощадный, самый хитрый враг, который есть у самой женщины. Это была возможность самостоятельно проверить свою модель модели; вероятно себе и другим, что она была права. Они - "они", полученные безличными или неверующими в ее токсинах, - увидят, что женщина может сделать предложение так же хорошо, как и мужчина; и чтобы результат был хорошим.

Это часть самоудовлетворения и, возможно, не самая опасная его часть, происходит в том, что оно имеет очень растущую или умножающую силу. Желание делать увеличение способности делать; желание и сила, объединившись, находят новые представления. До сих пор склонность Стивена к Леонарду была смутной, туманной; но теперь эта теория использовала путь к ее применению, она тотчас же начала потреблять сначала, затем целенаправленно, из субстанциальной. Когда первая идея стала возможной, простое течение времени сделало все остальное.

Ее тетя увидела - неправильно определила. Урок ее собственной юности не применялся; даже не о тех долгих часах, днях и неделях, на которые она намекала, когда говорила о трагедии жизни, которая, следовательно, была ее собственной трагедией: "любить и быть беспомощной". Ждать, и ждать, и ждать, с пылающим сердцем!

Стивен не раз замечал заботу тетушки о ее здоровье, чтобы себя от любопытных владельцев ее любящей доброты. Ее молодость, уверенность и способность приспосабливаться, также та способность к игре, которая есть в каждом из нас и в которой она составляет свою долю, стоит перед ней. С успехом, основанным на кажущемся согласии со взглядами на свою тетушки, она успешно завершила старую даму, что ее начавшаяся лихорадочная простуда уже достигла критической точки зрения и проходит. Но она приобрела осознанность, играя свою маленькую роль. этот захват самозащиты был новым; хорошо это или плохо, она продвинулась еще на один шаг не только в знаниях, но и в силе двуличия, которая так необходима в обычной жизни женщины.

Ой! мы только в Индии! Можем ли мы увидеть! Это была женщина, в юности которой находились все блага и милости, которые боги могли даровать, и которая боролась против условностей; и кто все же нашел в конвенциях самое быстрое оружие защиты.

Почти две недели резолюция Стивена остается неподвижной, не продвигаясь и не отступая; это была действительно слабая вода ее решения. Она боялась продолжать. Боится не в чувстве страха, как обычно его чувство, а с противодействием девственным инстинктам; те инстинкты, которые естественны, но их использование, а также сила обнаружения нам неизвестны.

ГЛАВА X

РЕШЕНИЕ

Следующие несколько дней Стивена были ненормально беспокойными. Она твердо решила проверить свою чувствительность полов, попросив Леонарда Эверарда жениться на ней; но ее трудность заключалась в том, чтобы сделать это. Случайная встреча ради возможности. В конце концов, дело было слишком серьезно, чтобы допустить возможность легкомыслия. Были времена, когда она думала, что напишет ему и таким образом предложила свою любовь; но каждый раз, когда такая мысль возвращалась, она тотчас же отбрасывалась. Однако в эти последние дни она стала более смиренной даже с методом процедуры. Лихорадка роста не ослабевала. Наконец наступил вечер, когда она была полностью предоставлена самой себе. Миссия Летиция едет в Норвуд, чтобы смотреть там за делами, и жить на ночь. Стивен увидел в ней отсутствие возможности для размышлений и действий и сказал, что из-за головной боли она остается дома. Ее тетя предложила отложить ее визит. Но она и слышать об этом не хотела; и поэтому у тебя был вечер для себя.

После обеда в своем доме она принялась за сочинение письма Леонарду, в котором передавалось бы хоть что-то из ее чувств и желаний по обнаружению к нему. В глубине своего сердца, какое время от времени бешено билось, у него была тайная надежда, что, как только эта идея будет высказана, Леонард делает все остальное. И когда она подумала об этом "отдыхании", нахлынула томная мечтательность. Она думала, как он придет к ней, полной любви, томящейся страсти; как она постарается держаться за обнаружение к невосприимчивости изначально независимо, что сохранит ее тайную тревогу до тех пор, пока не придет время, когда она сдается в его объятия и расскажет ему все. Часами она писала письмо за письмом, уничтожение их так же быстро, как и писала, так как наблюдается, что лишь качается как маятник откровенностью и холодностью. Некоторые буквы были очень холодными по тону, что она встретила свою успешную цель. Другие были так откровенно теплы в выражении - она называла это уважением, - что, обжигая румянцем, она тот час уничтожала их у свечи перед собой.

Наконец она решила. Как и в детстве, она поняла, что противоборствующие силы слишком сильны для него; она сдалась изящно. Было бы неуместно говорить прямо в письменном виде о предполагаемом вопросе. Она написала Леонарду, просто попросила его увидеться с ней. Затем, когда они будут вместе, не боясь, что их потревожат, она изложит ему свои взгляды.

Она дошла до "Дорогой мистер Леонард", когда встала и сказала себе:

- Я не буду спешить. Я должен поспать на нем, чем прежде писать! Она взялась за роман, который читала днем, и читала его постоянно до самого сна.

В ту ночь она не спала. Не то чтобы она была взволнована. Действительно, она чувствовала себя более непринужденно, чем в последние дни; после долгих тревожных раздумий она приняла решение возобновить просмотр. Поэтому ее бессонница не была болезненной. Скорее она не хотела спать, чем не могла. Она лежит неподвижно, думая, думая; мечтая о таких снах, которые являются поводом для священного уединения для ее возраста и пола.

Утром она была не хуже для ее бодрствования. Когда к обеду вернулась тетя Летиция, она принялась за все мелкие дела, о том, что нужно было узнать. Это было после чаепития, когда она осталась, и у него было свободное время, чтобы заняться тем, что было, как она обнаружила, особенно ее личное дело. За ночь она точно решила, что Леонарду; и так как ее конкретное решение выдержало испытание дневным светом, она была удовлетворена. Вступительные случаи, связанные с возникновением упоминаний в немецком языке; но после нескольких часов размышлений она пришла к высылке, что в данных о рассмотрении обращения к получателю письма "Дорогой мистер Эверард" вряд ли уместно. Единственно возможным оправданием ее нестандартного поступка было то, что уже встречалась дружба, многолетняя близость, с детства; что между ними уже было знание и понимание друг друга; что то, что она делала и собиралась сделать, всего лишь несколько шагов в череде давно свершившихся событий.

Она сошла, что лучше отправить по почте, а не через курьера, так как последний избавился от всей конфиденциальности в отношении акта.

Письмо было таким:

Дорогой Леонард,-

Не могли бы вы встретиться со мной завтра, во вторник, в половине двенадцатого на вершине Кестерского холма? Я хочу поговорить о деле, которое может вас заинтересовать, и там оно будет более личным, чем в доме. Также будет в тенях на вершине холма прохладнее.-

Искренне Ваш,

Стивен Норман.

Отправив письмо, она занялась обычными делами своей жизни в Норманстанде, и у ее тетушки не возникло ни малейшего повода для подозрений или замечаний в ее адрес.

В ту ночь, когда она отослала свою жанку, она села в своей комнате, чтобы подумать, и все предчувствия дня вернулись. Один за другим они были побеждены одним защитным аргументом:

"Я свободен делать все, что захочу. я сама себе хозяйка; и я не делаю ничего плохого. Даже если это нетрадиционно, что из этого? Бог знает, что в мире достаточно условностей, которые неправильны, безнадежно, неизменно неправильны. В конце концов, кто те люди, которые больше всего несут условности? Те, кто вправе себя "умными!" Если Конвенция - бог умных людей, то пора бы честным людям выбрать другое!"

* * * *

Леонард получил письмо во время завтрака. Он не придал этому особому значению, так как в то же время у него были и другие письма, некоторые из них были, если и менее действенны, то более важными. В последнее время его засыпали письмами с воспоминаниями от торговцев; поиск во время своей университетской жизни и с тех пор он влез в долги. Умеренное пособие, которое давал ему, он рассматривал наличные деньги на непредвиденные расходы, но все остальное он брал в кредит. В самом деле, он начал серьезно тревожиться о будущем, намерение, которое изначально взяло его долги, и в то время, когда они по сравнению с ним считались, сказал, что он ни в коем случае не будет отвечать другим. Поэтому он не жалел о выявлении уехать на несколько часов из дома; от себя - от тревоги, способности. Утро было душевным, и он ворчал про себя, отправляясь в путь через лес.

* * * *

Стивен встал свежим и в хорошем настроении, несмотря на ее бессонную ночь. Когда молодость и сила выходят на первый план, ночной сон не имеет большого значения, система изначально укреплена, не может ослабнуть. Заметным признакомом ее сильного характера было то, что она даже не обнаружила нетерпения, со спокойной настойчивостью ждала часа, когда она попросила Леонарда Эверарда встретиться с ней. Это правда, что по мере приближения времени ее нервозность становилась все менее подозрительной. А перед этим она была девушкой - и больше ничего; со всей девичьей неуверенностью, девичьей неуверенностью в себе, девичьей самоотверженностью, девичьей пластичностью.

В более чисто личном аспекте ее предприятия Стивен усилия были более сознательными. Едва ли хорошенькая женщина может искать в своем совершенстве помощь своему зеркалу и не достигать своих целей. Обязательно должно быть по одной из обнаруженных целей: достижение успеха. Стивен не считает отрицать ее красоту; Напротив, она дала ему самый полный размах. Был какой-то триумф в ее взгляде, когда она бросила последний взгляд в свое зеркало; возникающее желание показать себя стоящей стороны. Это была очень очаровательная картина, которую отражало зеркало.

Может случиться так, что в зеркале есть общение, особенно с женщиной; что отражение самого себя - это ободряющее присутствие, личность, которая лучше, чем действительность неоцененного незнакомца. Конечно, когда Стивен закрыл дверь и остановился в обшитом казнью панелях коридора, который был лишь тускло выделенным каналом с выходом, ее мужество, естественно, тотчас же испарилось.

Случай, впервые в жизни, когда она вышла из теней длинного коридора и вышла на лестницу, залитую светом полуденного солнца, Стивен случайно, что она девушка - "девушка" стоит как некий синоним за слабость, притворную или настоящую. Страх, в какой бы степени он ни был, является важным фактором и должен обеспечивать движение. Он не может оставаться в постоянной форме; если он не будет отправлен назад, он должен двигаться вперед. Стивен обнаружил это и, хотя вся ее природа была против этой задачи, принуждал себя к усилению подавления. Она испытала восхитительное удовольствие от всех поисков; приходиться в апатию самоотдачи.

Женщина в ней работала; ее пол нашел ее!

Она повернулась и огляделась, как будто осознала, что за ней наблюдают. Затем, увидев, что одна она, она отзывчиво отправилась в путь; с горящими глазами и пылающими щеками - и бьющимся сердцем. Сердце, чисто женское, потому что оно сильнее всего билось от опасений, когда враг, Мужчина, был преследует ее самой чувствительной атакой. Она должна продолжать действовать; что она не должна останавливаться или делать паузу; или вся ее резолюция должна рухнуть. И поэтому она попешила, опасаясь, что случайная встреча с кем-нибудь может поставить под угрозу ее цель.

Она шла по едва заросшим мхом дорожкам; через луга, богатые цветущими травами и пораженные красными летними полевыми цветами. И так вверх по тропинке, прорубленной в естественном падении скалы, которая возвышалась над холмом Кестер и служила прочным основанием для группы больших деревьев, служила ориентиром на многих мили вокруг. Во время первой части своего путешествия между домом и вершиной холма она старалась держаться на расстоянии вытянутой руки; будет достаточно столкнуться с его ужасами, когда придет время. тем это дело имело такую огромную огромную массу, что ничто другое не восстановилось; все, что она могла сделать, это приостановить активную часть мыслительных способностей и оставить ум только восприимчивым.

Но когда она миновала тонкую полосу чахлых дубов и буков, окаймлявших последними из густых лугов, и увидела группу деревьев на вершине холма, она неосознанно напряглась, как молодой покров дрожь, когда вид врага обрушивается на него. Ваши глаза больше не падали на землю; они были подняты, и подняты гордо. Стивен Норман был твердо уверен в ее намерениях. Как у старой женщины, ее ноги стояли на полу, и она не колебалась.

По мере того, как она приближалась к условному потреблению, ее шаг становился все медленнее и медленнее; женщина в ней бессознательно проявила себя. Она не будет награждена с мужчиной. Бессознательно, однако, не является очевидным качество, на которое можно положиться в плане выносливости; Приближение к отравлению свиданиями еще раз напомнило о странности ее предприятия. Она решила на это; не было смысла обманывать себя. То, что она собиралась сделать, было куда более нетрадиционным, чем быть собранным на собрании. Медлить было глупо и слабо. Последняя мысль приободрила ее; и торопливой походкой, которая выдала бы ее разумному наблюдателю, она вошла в рощу.

ГЛАВА XI

ВСТРЕЧА

Если бы Стивен был лучше знаком с мужчинами и женщинами, она была бы более довольна собой за то, что была первой на свидании. Общепринятая идея в умах большинства женщин и всех мужчин состоит в том, что женщина никогда не должна быть первой. Но настоящие женщины, те, у кого сильно бьется сердце и чья кровь могут бурлить, опасаться лучше. Это командиры мужчин. В них секс любит сексу, сначала бессознательно; и люди откликаются на их зов, как на мужчин.

Два противоположных чувства боролись за господство, когда Стивен оказался на вершине холма в одиночестве. Во-первых, облегчение чувства, вполне естественное для любого человека, особенно для девушек, от того, что страшный час был отложен; другой огорчен тем, что она была первой.

Однако через несколько мгновений одна из двух воинствующих группировок стала захватывать: чувство досады. С болью подумала она, если бы она была мужчиной и вызвала для того, как бы она поспешила на свидание; как бег ее ног соперничал бы с быстрым восторженным биением ее сердца! Слегка вздохнув и покраснев, она вспомнила, что Леонард не знал цели встречи; что он почти дружил с ней с мальчишеских и девчачьих времен; что его часто вызывают в условиях и для самых тривиальных социальных целей.

Почти всю ночь Стивен просидел на деревенской скамье под сенью большого дуба, глядя, почти не замечая его красоты, но все же стремясь под ее нужду, на широком ландшафте, раскинувшийся у ее ног.

Несмотря на пренебрежение условностями, она не была дурой; Инстинкт мудрости был в ней силен, предельно силен, что во многих отношениях руководил ее сознательными нагрузками. Если бы кто-нибудь сказал ей, что она намеренно готовилась к этому разговору с той же проницательностью, что и дьявол, когда он взял исследование на вершину высокой горы и показал ему все царства земли у Его ног, она бы , правда и с негодм отрицание это. Тем не менее был тот факт, что она совершенно бессознательно выбрала для встречи место, которое указывало на то, что мужчине, побочный эффект или бессознательно, на желанность ради него самого самого согласовываться с ее взглядами и желаниями. Ибо этот весь объемный ландшафт был ее собственностью, которую делил с ней ее муж. Вероятно, мог быть захвачен взгляд, было поместье, унаследованное от отца и дяди.

Полчаса, проведенные в ожидании, в связи с роде необходимости для своих девушек выиграли: хотя она все еще была так же взвинчена, как всегда, она приобрела большую степень контроля над собой. Нервное напряжение, однако, было настолько невероятно физически, что все ее способности резко проснулись; очень рано она цветет далеко.

Напряжённому слуху Стивена шаги казались удивительно медленными и ещё удивительными более ровными; она обнаружила, что она чувствовала себя более торопливой, чем менее четко ощущаемые звуки. Но, несмотря на эти мысли и приходящие в свою очередь сомнения, кажется, что шаги приближаются к большой радости. Ибо, в конце концов, они шли; и пришли как раз вовремя, чтобы не допустить, чтобы чувство разочарования в их задержке прочно закрепилось. Только когда стало известно, что они придут, она исключена, насколько вероятно, были ее опасения, что они вообще не придут.

Очень мило, нежно и красиво выглядел Стивен в этот момент. Сильные черты лица ее лица были ослаблены темным огнем в ее глазах и чувством, которое пылало в густом румянце, покрывая ее щеки. Гордость ее осанки была не менее заметна, чем когда-либо, но в гибких движениях ее тела чувствовалась жалкая гордыня. Среди всех многих настроений, которые богаты хорошими женщинами, нет ничего более дорогого или столь соблазнительного, как проявление, так и чувствительного, для настоящих мужчин, как эта самоотдача. Когда Леонард подошел поближе, Стивен мягко опустился на сиденье, это с чувством вины за то, что играет роль. Когда он действительно вошел в рощу, он нашел ее, визуально бы, погруженной в задумчивость, когда она смотрела на широкое пространство перед ней. Ему было жарко после прогулок, и он с чем-то очень похож на раздражение бросился в тростниковое кресло, восклицая при этом с последовательной наглостью старой фамильярности:

- Ты Какая девушка, Стивен! отвезти парня сюда. Не могли бы вы починить его где-нибудь внизу, если хотели меня видеть?

Как ни странно, как она показала, Стивену не нравился его властный тон. В этом было что-то, что укомплектовало ее. Бессознательное рождение его мужественности, в отличие от ее женственности, успокаивало ее мирным образом. Было легко попасть к входившему мужчине. Она никогда не была более женственной, чем тогда, когда тихо ответила ему:

"Это было довольно несправедливо; но я думал, что вы не против зайти так далеко. Здесь так прохладно и восхитительно; и мы можем говорить, не беспокоясь. Леонард откинулся на спинку стула, обмахиваясь широкополой соломенной шляпой, широко расставляя ноги и опираясь на пятки. Он ответил с завистливой снисходительностью:

- Да, достаточно прохладно после жаркой топотки по полям и по лесу. Однако с одной стороны он не так хорош, как дом: мужчина не может здесь выпить. Я говорю, Стивен, было бы хорошо, если бы здесь были поколения лачугу, как те, что в Больших Мюлетах или на Маттерхорне. Можно было бы открыть кран, где парень мог бы утолить жажду в такой день!

Перед глазами Стивена мелькнуло видение романтического шале с широкой верандой и широкими окнами, выходящими на пейзаж; большой широкий каменный очаг; причудливая мебель из корявых ветвей деревьев; шкурки на полу; а стенки покрыты рогами, большими рогами и охотничьими трофеями. И среди них Леонард, в живописном костюме, откидывающемся на спинку кресла, как сейчас, и улыбающемся с любовью в глазах, когда она протягивала ему большую бело-голубую кружку мюнхенского пива, охватывающую прохладной пеной. В ее голосе была мягкая таинственность, когда она ответила:

- Возможно, Леонард, когда-нибудь здесь будет такое место! он ворчал, когда использовал:

- Хотел бы я, чтобы это было здесь и сейчас. Какой-то день кажется далеким!

Это хорошее открытие для Стивена; Инициация страха положения снова начала нападать на него, и она вдруг обнаружила, что, если она не приступает к своей задаче, ее трудность может сокрушить ее. Она рассердилась на себя за то, что ее голос изменился, когда она сказала:

- Когда-нибудь может атаковать - может атаковать все. Вещи не должны быть дальше, чем мы выбираем сами, иногда!

- Я, это хорошо! Вы хотите сказать, что, поскольку я когда-нибудь стану владельцем Бриндехоу, я могу делать с ним все, что захочу, в то время как губернатор все еще там, и жизнь у меня лучше, чем у меня когда-либо? Если только ты не хочешь, чтобы я случайно застрелил старика, когда мы пойдем по Первому. Он рассмеялся случайным мужским смехом, который несколько ее покоробил. Однако она не собиралась отвлекаться от своей главной цели, поэтому быстро вернулась:

- Ты прекрасно знаешь, Леонард, что я не имею в виду ничего намеренного. Но я хотел тебе кое-что, и я хотел, чтобы мы остались наедине. Вы не можете предположить, что это такое?

- Нет, меня повесят, если я поддерживаю! был его ответ, лениво данный.

Несмотря на свое решение, она повернула голову; она не могла смотреть ему в глаза. Ее пронзила острая боль, когда она снова обернулась, когда заметила, что он не смотрит на нее. Он продолжал обмахиваться своей шляпой, глядя на вид. Она обнаружила, что наступила случайный момент ее жизни, что сейчас или никогда она не должна была исполнить свое твердое намерение. Так она поспешно отправилась в путь:

- Леонард, мы с тобой давно дружим. Вы знаете, мои взгляды на некоторые вопросы, и я думаю, что женщина должна иметь такую же свободу действий, как и мужчина! Она сделала паузу; слова и идеи, очевидно, не текли с той готовностью, которую она рассчитывала. Высокомерная самоуверенность Леонарда довершила возвращение ее на землю, начатое ее собственным самосознанием:

- Гони, старушка! Я знаю, что ты чудак из Крэнквилля в некоторых магазинах. Позвольте нам получить его за все, что вы стоите. Я на траве и слушаю.

Стивен сделал паузу. "Чудак из Крэнквилля!" - это после ночей бессонной тревоги; после принятия решения, которое было так дорого стоило, и что теперь произошло в процессе осуществления. Неужели все это так дорого стоило? почему бы не бросить это сейчас?... Бросить! Отказаться от решения! Все упрямство ее природы - она сама считала эту твердость - возмутилось. Она сердито покачала головой, взяла себя в руки и продолжала:

- Может быть! хотя это не то, как я себя называю, или то, как я обычно называю, насколько мне известно. В случае возникновения, мои убеждения честны, и я уверен, что вы будете уважать их как такие, даже если вы их не разделяете. Она не увидела в его лице готового ответа, который ожидала, и попешила дальше:

-- Мне всегда хотелось, чтобы... когда женщине нужно поговорить с мужчиной, она должна делать это так откровенно, как чувствуешь бы, чтобы он говорил с ней, и так свободно. Леонард, я... я, - когда она направилась, к ней пришла внезапная идея, окрыленная спасением прокрастинации. Она вернулась более спокойно:

- Я знаю, что у тебя неприятности из-за вопросов. Почему не возможно мне помочь вам? Он сел, проверка на него и весело сказал:

- Ну, Стивен, ты молодец! При этом нет никакой ошибки. Вы хотите сказать, что поможет мне за мои долги, когда губернатор больше не будет этого делать?

"Для меня было бы удовольствие, Леонард, что-нибудь сделать для вашего блага или вашего удовольствия".

была долгая пауза; они оба сидели, глядя на землю. Сердце женщины громко забилось; она боялась, что мужчина должен это услышать. Она была обнаружена и отчаянным желанием потеряться от возможности говорить о большей. Конечно, конечно, Леонард не может быть настолько слеп, чтобы не видеть положения вещей!.. Он наверняка воспользуется случаем; отбросьте его неуверенность и восстановите ее!.. Его слова на мгновение прозвучали в ее ушах, когда он говорил:

- И это то, ради чего вы просили меня прийти?

Слова исполнили ее большим стыдом. Она признала себя перед дилеммой. В ее планы не входило намекать на его долги. В свете того, что за этим последовало, у него сформировалось представление, что она подавляла лишить его избирательности. Этого нельзя было допустить; ошибка должна быть исправлена. И все же!.. И все же эта самая ошибка должна быть выяснена, прежде чем она сможет полностью раскрыть свое желание. наблюдается, она наблюдается, что неумолимые изменения вынуждают ее к непредвиденной резкости. В любом случае она должна столкнуться с необходимостью. Ее мужество не подвело ее; с очень благородной и грациозной простотой она повернулась к своей спутнице и сказала:

- Леонард, я не совсем это видел. Для меня было бы удовольствие воспользоваться этой или другой альтернативной услугой, если бы я мог быть так счастлив! Но я никогда не хотел упоминать о твоих долгах. Ой! Леонард, разве ты не понимаешь! Если бы ты был моим мужем или собирался им стать, все эти мелкие неприятности отпали бы от тебя. Но я бы ни за что на свете не подумал бы...

Ее подвел сам голос. Она не могла говорить то, что было у тебя на уме; она отвернулась, спрятав в ладонях свое лицо, которое, казалось, изрядно горело. Она подумала, что сейчас самое время для настоящего любовника! Смел бы всю боль ее позора!

Но она осталась одна. Не было никакого прыжка в ее сторону; никакого восторга от объявленной принадлежности; никакого уничтожения ее позора. Ей пришлось терпеть все это одну. Там, под солнечным небом; под глазами, что она хотела увидеть любую альтернативную фазу ее бедствия. Ее сердце билось громко и быстро; она ожидала, чтобы обрести самообладание.

У Леонарда Эверарда их было много, и на самом деле он состоял из своих сплавов значительно более неблагородных металлов, чем думал Стивен; но он был рожден в благородной крови и вырос среди джентльменов. Он не совсем понял причину или степень беспокойства своего спутника; но он не мог не найти ее горе. Он понял, что это происходит за ее самым большим душным намерением по обнаружению к нему. Поэтому он не мог ничего сделать, кроме как незначительно утешить ее, и начал работу обычным способом, но со своей неловкой неловкостью, которая была вполне по-мужски. Он взял ее руку и держал ее в своей; в случае возникновения, он научился сидеть на лестнице или в оранжереях после больших танцев. Он сказал так ласково, как только мог, но с нетерпеливым жестом, невидимым для нее:

- Прости меня, Стивен! Полагаю, я сказал или сделал что-то, чего не должен был. Но я не знаю, что это такое; клянусь честью, нет. В случае возникновения, я искренне сожалею об этом. Взбодрись, старушка! я не твой муж, ты же знаешь; так что вам не о чем думать.

Стивен взял ее мужество на двоих . Если Леонард не хочет говорить, она должна. Было совершенно невозможно оставить дело в его нынешнем состоянии.

- Леонард, - мягко сказала она, - может быть, это когда-нибудь экран?

Леонард, помимо того, что был эгоистом воплощения эгоизма, был педантом первой воды. Он был полностью воспитан на условностях. Домашняя жизнь, Итон и Крайстчерч научили его многому, как мудрому, так и глупому; но склонялся к твердому убеждению, что сердечные дела должны следовать в соответствии с непреклонными принципами общепринятого приличия. Ему и в голову не приходило, что дама может так далеко выйти за рамки условностей, чтобы взять на себя инициативу в вопросе избранности. В слепом неведении он жестоко ошибся. Он ударил лучше, чем думал, и, желая только благополучно пройти мимо неловкого разговорного угла, ответил:

"Ничего страшного! Ты слишком большой босс для меня! Слова и легкомыслие, с предметами они были сказаны, поразили девушку, как хлыстом. Она на мгновение побледнела, как пепел; тогда алая кровь лицо хлынуло из ее сердца, и шея окрасились в багряный цвет. Это было не румянец, это было покраснение. В своем невежестве Леонард подумал, что это первое, и впоследствии то, что он считает своим поддразниванием.

'О, да! Вы знаете, что хотите всегда настроить парней по-своему и заставить его делать то, что вы хотите. Мужчине, который имеет счастье жениться на тебе, Стивен, предстоит тяжелая ссора! Его "мякина" с полным отсутствием утонченности показала, что в ее нервно-серьезном состоянии зверски, не чем иным, как и на несколько секунд развивается чувство отталкивания. Но такова природа вещей, что противодействие любого рода пробуждает сдерживание, обладающее естественным захватом природы. она потеряла свою женственность в погоне за своей целью; и так как это должно было склонить мужчину к ее образу его мыслей, она пошла по пути следования, отвечая на доводы. Если бы Леонард Эверард нарочно вознамерился стимулировать ее напряжение в этом прикреплении, он вряд ли мог бы выбрать лучший путь. Несколько неожиданно Стивена, когда она услышала собственные слова:

- Я был бы уверен женой, Леонард! Муж, которого я любила и чтила, думаю, не был бы несчастен! Звук ее собственных голосов, произносящих эти слова, хотя тон был тихим, нежным и значительно более громким, чем она обычно, кажется, прогремел в ее ушах, как гром. Последний болт, язык, ускорился. Кровь бросилась ей в голову, и она задерживалась за подлокотниками деревенского кресла, иначе она бы упала вперед.

прошло много времени, чем Леонард снова заговорил; каждую секунду казалась веком. чувствует, она устала ждать звука его голоса; она с некоторым удивлением услышала, как он сказал:

- Ты мудро ограничиваешь себя, Стивен!

- Что ты имеешь в виду? - спросила она, произошло огромное усилие, чтобы заговорить.

"Вы обещаете любить и уважать; но нет ничего о повиновении.

Говоря это, Леонард снова роскошью потянулся и рассмеялся с интеллектуальной надменностью человека, довольствующегося шуткой, пусть и некачественной, собственной сочинения. Стивен рассмотрел на него долгим взглядом, подвергшимся гневу, гневу, который исходит от непривычного чувства бессилия и заканчивается терпимостью, промежуточной ступенью которой является обвинение. Изначальным проклятием является то, что выбор женщины зависит от ее мужа; и важная часть учения британской джентльменки, связанная с самой глубокой ее принадлежностью к беспощадному тысячелетнему этикету, состоит в том, чтобы быть верной ему. Мужчина, обладающий повышенной склонностью к смертоносности или изяществу, к возникновению нежелательных женств, хотя бы на все твердыню, как правило, непобедимую потребность в смертоносных заболеваниях человечества.

На Леонарда Эверарда, безусловно, было приятно смотреть, когда он беззаботно развалился в это летнее утро. Высокий, прямой, гибкий; типичный британский джентльмен из образованного класса, все части тела должным образом развиваются и держатся в подходящей позе.

Пока Стивен смотрел, тревога и досада, терзавшие ее, линии, прошли. Она поняла, что здесь была природа, отличная от ее собственной, и с которой следует обращаться не подобающим ей способом; и это убеждение, предполагалось, потребовало действия, которое требовало, более легкого и более востребованного. Возможно, впервые в ее жизни Стивен понял, что, возможно, необходимо применить к внешним ощущениям критики, неподходящей для самоосуждения. Прогрессивное развитие в голове:

"Надо быть немного снисходительнее к человеку, которого любишь!"

Стивен, когда она оказала влияние на чувствительность внутреннего организма, сразу же выявила его успокаивающее воздействие. Она возвращает свою работу. Теперь говорите, что это всего лишь проблема; средство для достижения цели, которого она желала.

- Леонард, скажи мне серьезно, почему, по-твоему, я доставил тебе хлопоты приходить сюда?

- Клянусь богом, Стивен, я не знаю.

- Тебе, кажется, тоже все равно, развалишься вот так, когда я серьезно! Слова были едиными, но тон был естественным и дружелюбным, знакомым и искренним, что предоставило им гарантированное значение. Леонард лениво

"Я люблю бездельничать".

- Но разве вы не можете даже догадаться или подозрительно угадать, о чем я вас спрашиваю?

- Не могу опрашивать. День слишком жаркий, а та лачуга с выпивкой еще не построена.

- никогда или не будет! Он снова проверяется на самом деле.

'Никогда не быть! Почему бы и нет?

- Потому что, Леонард, это может быть ожидаемо от тебя.

'Тогда все в порядке. Покататься на! Поторопите архитектора и строителя!

Быстрый румянец вспыхнул на щеках Стивена. Слова были полны смысла, хотя в тоне чего-то не встречались; но новости были слишком хороши. Она не могла принять это сразу; она установила себя немного обнаруженной. Не прошло и несколько секунд, как она обрадовалась, что сделала это, а он продолжал:

- Надеюсь, вы дадите мне слово, чем будет предложен ваш муж. Он может быть голубым лентой; и не годится заводить такую лачугу из-за гнилой кишки!

Снова холодная волна захлестнула ее. Абсолютная разница чувств между мужчиной и самой операцией; его легкомыслие против ее серьезности, его бессердечная слепота к ее, даже банальность его словесности ее похолодеть. На несколько секунд она снова колебалась в своем намерении; но еще раз миловидность и ее получение его упрямство объединились и вернули ее на ее пути. С огорчением она цветка, что слова ее чуть не застряли у нее в горле, и, собрав всю свою решимость, продолжала:

- Я бы построил его для тебя, Леонард! Мужчина быстро сел.

'Для меня?' - спросил он с некоторым удивлением.

- Да, Леонард, для нас с тобой! Она отвернулась; ее румянец так захватил ее, что она не могла смотреть на него. Когда она снова повернулась, он стоял спиной к ней.

Она тоже встала. время молчал; так долго, что молчание стало невыносимым, и она заговорила:

- Леонард, жду! Он обернулся и сказал, что отсутствие эмоций на его лице воспитано ее похолодеть, пока она не побледнела:

- Не думаю, что стал бы об этом общаться!

Стивен Норман был отважен, и когда она сталкивалась с лицом к лицу с любой трудностью, она была самой собой. Леонард не привычен; лицо было жестким, и было только подозрение на его гнев. Как ни странно, появилось облегчение следующего шага; она сказала медленно:

'Хорошо! Я думаю, что понял!

Он отвернулся от него и остановился, глядя на далекий проспект. Она все время втайне боялась. Но теперь ее гордость и упрямство взбунтовались. Она не приняла молчаливого ответа. Не должно быть никаких сомнений, чтобы мучить ее. Она позаботится о том, чтобы не было ошибок. Приготовившись к своей проблеме и на мгновенье прижав одну руку к боку, как будто ощущая сдерживание биения сердца, она подошла к ощутимому и нежно коснулась его рук.

- Леонард, - тихо она, - ты уверен, что это не ошибка? Разве ты не видишь, что я прошу тебя, - хотел сказать она, - быть моим мужем, но она не могла воспринять слова, они как будто застряли у нее во рту, поэтому она закончила фразу: - чтобы я была твоей женой. ?

В момент тот, когда были сказаны слова - голые, жесткие, неприкрытые, бесстыдные слова, - пришло отвращение. Ужасная правда о том, что она сделала, была навязана ей. Кровь прилила к ее голове, так что щеки, плечи и шея, текстуры, горели. Закрывая лицо руками, она откинулась на спинку сиденья, безмолвно плача горькими слезами, которые, естественно, обжигали ее глаза и щеки, когда текли.

Леонард был зол. Когда до него начало доходить, в чем была цельная речь Стивена, он был потрясен. Молодых мужчин так легко шокировать нарушением условностей женщинами, которых они уважают! И его гордость была задета. Почему его поставили в такое нелепое положение! Он не так любил Стивена; и она должна была это знать. Она ему нравилась и все такое; но какое право она имеет предполагать, что он любит ее? Всякая слабость его моральной натуры проявлялась в его раздражительности. По-мальчишески его глаза наполнились слезами. Он знал это, и это злило его больше, когда-либо. Стивен, должно быть, не был квалифицирован в своем гневе, когда с явным намерением ранить ответил ей:

- Ты Какая девушка, Стивен. Ты всегда делаешь то или иное, чтобы обвинить его парня и выставить смешным. Я думал, ты шутишь - тоже нехорошая шутка! Клянусь душой, я не знаю, что я сделал такого, что ты должен исправить меня! Я желаю бога...

Если Стивен раньше страдал от красного ужаса, то теперь она страдала от белого ужаса. Это не было поводом для гордости, это не было унижением, это не был страх; это было что-то смутное и опасное, что охвато гораздо глубже, чем все это. При обычном допросе она была задержана, чтобы высказать свое мнение и отбыть тем же, чем она могла быть; и даже когда мысли кружились в ее мозгу, они хлынули потоком расплывчатого оскорбительного красноречия. Но теперь ее язык был связан. Инстинктивно она знает, что не в силах отомстить или даже владельцев себя. Она была причислена к столбу и должна страдать без следа и молча.

Унизительно всего была мысль, что она должна умилостивить человека, который так ранил ее. Вся любовь к нему в тот же миг прошла от него; или, вернее, она полностью осознала пустую, голую правду, что она никогда по-настоящему не любила его. Если бы она действительно любила его, даже удар от его руки был бы приемлем; но сейчас...

Она стряхивала с собой чувства и мысли, как птица вода с крыльев; и с мужеством, устойчивостью и неспособностью своей природы обратилась к трудной задаче, которая стояла перед ней в ближайшем будущем. Красноречивым женственным жестом она направлена потока негодования Леонарда; и, когда он сделал паузу в удивленном послушании, она сказала:

- Так и будет, Леонард! Нет необходимости говорить больше; и я уверен, что вы обнаружите позже, что, по обнаруженному случаю, не было повода для вашего возмущения! Я сделал нетрадиционный поступок, я знаю; а позже мне могут расплачиваться из-за унизительной горечью мыслей! Но, пожалуйста, помните, что мы все одиноки! Это секрет между нами; никто другой никогда не должен знать или подозревать это!

Она встала, как она закончила. Спокойное достоинство ее речи и поведения каким-то образом его вернуло Леонарду чувство долга джентльмена. Он начал робко извиняться:

- Я уверен, что прошу прощения, Стивен. Но она снова держала контактную руку:

"Нет нужды в помиловании; если такая вина была, была только на мне. Это меланхолическое дело. Я спрашивал тебя о нескольких вещах, Леонард, и добавлю еще одну одну - только одну: ты забудешь!

Когда она уезжала, ее конструкция предмета была тем, что императрица к крепостному. Леонард хотел бы ей ответить; дать волю сознательному емудованию, что, даже когда он отказался от ее предложения, у нее была власть лечить его, если он был тем, кому отказали, и заставил его чувствовать себя маленьким и смешным в возможности его сознания. Но почему-то он был вынужден молчать; ее простое достоинство превзошло его.

Был и еще один фактор, повлиявший на его вывод о молчании. Он никогда не видел, чтобы Стивен выглядел так хорошо или так привлекательно. Он никогда не уважал ее так сильно, как тогда, когда ее игривость превратилась в агрессивную серьезность. Вся ссора между мальчиками и девочками, минувшими лет, естественно, ушла в прошлое. Девушка, с которой он играл, издевалась и обращалась так откровенно, как с мальчиком, в одно мгновение стала женщиной, и такой женщиной, которая требовала и привлекла даже от такого мужчины.

ГЛАВА XII

НА ДОРОГУ ДОМОЙ

Когда Леонард Эверард расставался со Стивеном, он делал это с чувством неудовлетворенности: во-первых, Стивеном; во-вторых, с вещами вообще; в-третьих, с самим собой. Первым был эмоциональным и непосредственным; он мог бы дать себе главу и стих за все проступки девушки. Все, что она говорила или делала, больно задевала-какое-нибудь запястье или оскорбляла его чувства; а для человека его темперамента его чувства очень священны для самого себя.

"Почему она поставила его в такое нелепое положение? Это была неудачная из женщин. Они всегда хотели, чтобы он сделал что-то, чего он не хотел, или плакал... в Оксфорде та была девушка".

Тут он медленно повернул голову и украдкой огляделся, что вошло у него почти в привычку. - Парень должен уйти, чтобы ему не пришлось клясться во лжи. женщины всегда хотели денег; или старше: выйти замуж! Смущать женщин; они все, вероятно, хотели, чтобы он женился на них! Была девушкой потом из Оксфорда, испанка, а теперь и Стивен! Это приводит его мысли в новое русло. Он сам хотел денег. Ведь Стивен сам говорил об этом; добровольно оплатить его долги. Гад! это была идея хорошая, что каждый в округе, естественно, знал его дела. Каким-то неудачником он был, чтобы не принять ее предложение прямо здесь и сейчас, прежде чем дело пошло дальше. У Стивена было много денег, больше, чем могла желать любая девушка. Но она не дала ему времени починить вещь... Если бы он только заранее знал, чего она хочет, он мог бы прийти промышленным... Вот так с женщинами! Всегда думай о себе! И сейчас? Конечно, она не растерялась бы после того, как он ей отказал. Что сказал его отец, если бы он узнал об этом? И он должен поговорить с ним в ближайшее время, потому что эти парни угрожают ему судом графства, если он не заплатит. Эти гарпии на Вир-Стрит были довольно противны..." Он подумал, не мог бы он отработать Стивена взаймы.

Он пошел дальше по лесной тропинке, его шаг стал медленнее, чем раньше. "Как хорошенькая она выглядела!" Тут он коснулся своих усиков. "Гад! Во всяком случае, Стивен был прекрасной девушкой! Если бы не все эти рыжие волосы... Темные мне нравятся больше!.. И она такая адская начальница!'... Потом он бессознательно сказал вслух:

"Если бы я был ее мужем, я бы соблюдал ее права!"

Бедный Стивен!

- Так вот что было в виду губернатора, говоря мне, что можно нажить состояние, и получить его легко, если человек не слепой дурак. Губернатор - накрахмаленная старая партия. Он не стал бы говорить прямо и говорить: "Вот Стивен Норман, самая богатая девушка, которую вы когда-либо встречали; почему бы тебе не помириться с ней и не жениться на ней? Но это поощрило бы его сына стать охотником за состоянием! Гниль!.. И теперь, только потому, что она не сказала мне, о чем хотела говорить, или губернатор не дал мне намека, чтобы я был готов, я пошел и упустил случай. Ведь это может быть не так уж и плохо. Стивен прекрасная девушка!.. Но она никогда не должна смотреть на меня так, как ее смотрела, когда я говорила о неповиновении. Я все равно хочу быть хозяином в собственном доме!

"Мужчина не должен быть слишком привязан, даже если он женат. А если наличных много, замести следы нетрудно... Думаю, мне лучше все хорошенько обдумать и быть готовым, когда Стивен снова нападет на меня. Вот так и с женщинами. Когда такая женщина, как Стивен, фиксирует свою холодную седину на мужчине, она не собирается засыпать из-за этого. Осмелюсь опрос, что мой лучший план будет состоять в том, чтобы сидеть сложа руки и возможность ей немного потрудиться. Нет ничего лучше, чем потреблять благотворного пренебрежения к тому, чтобы изображать девушку в чувство!"...

Некоторое время он шел в удовлетворенном самодовольстве.

- Черт бы ее взял! почему она не могла дать мне понять, что любит меня каким-то приличным образом, без всего этого формального театрального предложения? В конце концов, чертовски раздражает то, как женщины любят меня. Хотя в некоторых отношениях это достаточно мило, пока длится! - добавил он, как бы невольно признавая факт. Когда тропа выходила на большую дорогу, он сказал себе вполголоса:

- Ну, в случае возникновения, она очень славная девушка! А если она рыжая, с меня хватит черного!.. Эта испанка тоже начинает брыкаться! Лучше бы я никогда не встречал..."

- Заткнись, дурак! - сказал он себе на ходу.

Вернувшись домой, он нашел письмо от отца. Он взял его в свою комнату, чем прежде сломать печать. По случаю, лаконично и по делу:

"Приложенное отправлено мне. Вам помогут разобраться с этим самостоятельно. Вы знаете мое мнение, а также мое намерение. Пункты, которые я отметил, с тех пор, как я в последний раз говорил с вами о ваших долгах. Я не заплачу за вас ни гроша. Так что идите своим курсом!

Джаспер Эверард.

Вложенный был счет ювелира, длина и общая сумма, которую удлиняли его лицо и вызывали у него тихий свист. Он долго держал его в руке, стоя неподвижно и молча. Потом, глубоко вздохнув, сказал вслух:

- Решено! Пояс на мне! Бесполезно визжать. Если это будет рыжая голова на моей подушке!.. Ладно! Я должен сделать только все возможное. В случае возникновения, сегодня я хорошо проведу время, даже если он должен быть случается!

В тот день тот Гарольд был в Норчестере по делам. Было уже поздно, когда он пошел в клуб пообедать. В ожидании обеда он встретил Леонарда Эверарда, раскрасневшегося и несколько неуверенно говорящего. Гарольд был шокирован, увидев его в таком состоянии.

Однако Леонард был старым другом, человеком, как правило, верным друзьям в таких формах бедствия. Так что Гарольд из добрых чувств приветствовал его, так как сказал, что таким образом можно уберечь его от длительного вреда. Леонард неуверенно поблагодарил его и сказал, что будет готов. Пока он ходил играть в бильярд маркером, пока Гарольд обедал.

В десять часов тележка Гарольда была готова, и он пошел искать Леонарда, который с тех пор не стал проявлять к нему неприязнь. Он нашел его полусонным в курительной, значительно более пьяным, чем накануне вечером.

Поездка была довольно долгой, так что Гарольд решился на риск периода беспокойства и беспокойства. Прохладный ночной воздух, действие которого усилилось быстрым движением, внезапно усилилась сонливость Леонарда, и какое-то время он крепко спал, спутник его внимательно следил, чтобы он не покачнулся и не выпал из ловушки. Он даже поддерживал, когда они обходили его острые углы.

Через английское время он проснулся, и проснулся в скверном настроении. Он начал бессвязно придираться ко всему. Гарольд говорил мало, точно столько, чтобы исключить исключение обиды. Потом Леонард изменился и стал ласковым. Это настроение было более скучным, чем другое, но Гарольд умудрялся носить его с бесстрастным равнодушием. Леонард был таким, потому что время от времени давал обещания что-то для него сделать, что, поскольку он был тем, что он назвал "липким падлом", он мог вычислить его помощь и ускорить в будущем. Гарольд заметил, что он был мотом, по уши в долгах и получил в наследство лишь небольшое поместье, он не обратил особого внимания на его болтовню. Наконец пьяный сказал что-то такое, что так его поразило, что он инстинктивно выпрямился с такой внезапностью, что испугал лошадь и почти вырастил ее выпрямиться на дыбы.

"Вай! Бау! Спокойно, мальчик. Осторожно! - сказал он, успокаивая его. Затем, повернувшись к разуму, сказал глухим от волнений и дрожащим от удерживаемой страсти голосом:

- Что ты сказал?

Леонард, наполовину проснувшись и не наполовину владея собой, ответил:

- Я сказал, что сделаю тебя агентом Нормандии, когда выйду замуж за Стивена.

Гарольд похолодел. Услышать, что кто-то женится на Стивене, было для него все равно, что бросить его в ледяной поток; но то, что ее имя было воспринято так легко и от такого человека, было потрясением, от которого в мгновение ока закипела его кровь.

- Что ты имеешь в виду? - прогремел он. - Вы миссис Сте... Норман! Ты недостоин развязать шнурки на ее ботинке! Вы действительно! Она не станет смотреть на одну сторону улицы с такой пьяной скотиной, как ты! Как вы смеете так о ней говорить!

"Грубый!" - сердито сказал Леонард, его тщеславие проникло внутрь, в сердце и в мозг. 'Кто грубый? Звери себя! Скажи, что собирается выйти за Стивена, потому что Стивен этого хочет. Стивен любит меня. Любит меня всей своей рыжей головой! Что ты делаешь! Что!!

Его слова слились в стихающее бульканье, потому что Гарольд схватил его за горло.

- Следите за тем, что вы говорите об этой даме! черт тебя подери! - сказал он, представив свое лицо другим с горящими глазами. - Не смей так упоминать ее имя, иначе ты будешь сожалеть об этом, чем можешь себе представить. Любит тебя, свинья!

Борьба и яростная хватка на его горле несколько отрезвили Леонарда. На мгновение разрыдала его до такой степени, что он мог быть последовательным и мстительным, но не до такой степени, чтобы думать наперед. Осторожность, мудрость, осмотрительность, вкус был не для него в такую минуту. Прикрывая горло обеими руками инстинктивно и судорожно, он ответил на вызов:

"Кого ты называешь свиньями? Я говорю вам, что она любит меня. Она должна знать. Разве она не сказала мне об этом сегодня же! Гарольд отдернул руку, чтобы ударить его по лицу, его гнев был слишком велик, чтобы выразить выражение. Но другой, увидев движение и отрезвляя себя от опасности, заговорил поспешно:

'Держи волосы! Ты знаешь так весело намного больше, чем я. Говорю вам, она рассказала мне это и многое другое сегодня утром, когда попросила меня жениться на ней.

Сердце Гарольда похолодело, как лед. В звуке голоса, говорящего правдиво, есть что-то такое, что может распознать истинный человек. Сквозь все полупьяные речи Леонарда сквозила такая искренность; и Гарольд узнал его. Он обнаружил, что его голос был слабым и глухим, когда он говорил, и потребовали сначала дать как официальное опровержение такому чудовищному заявлению:

"Лжец!"

- Я не лжец! ответил Леонард. Он хотел бы ударить его в ответ на такое слово, если бы почувствовал себя на этом в силах. "Он предложил мне жениться на ней сегодня на холме над домом, куда я пошел, чтобы встретиться с ней по договоренности. Здесь! Я докажу это вам. Прочитайте это! Пока он говорил, он распахнул шинель и стал рыться в нагрудном кармане своего сюртука. Он достал письмо, которое вручил Гарольду, который взял его дрожащей рукой. К этому времени поводья ослабли, и лошадь пошла спокойно. Был лунный свет, но недостаточно, чтобы читать. Гарольд наклонился, поднялся рядом с фонарем его дальнего света и повернулся так, чтобы проверить конверт. Он с трудом приблизился к месту ни лампы, ни бумаги, его рука так дрожала, когда он видел, что направление было написано почерком Стивена. Он уже возвращал его, когда Леонард снова сказал:

'Открой это! Прочитайте это! Вы должны сделать это; Я вам говорю, вы должны говорить! Вы назвали меня лжецом, а теперь должны прочесть гарантии того, что я не лжец. Если вы этого не сделаете, мне нужны люди Стивена. В голове Гарольда мелькнула мысль о том, что может пострадать девушка, если она согласится принять участие в таком сборе. Он вынул письмо из конверта и поднес его к лампе, бумагу трепетала, как на ветру, от дрожания его рук. Леонард смотрел, тусклый блеск его глаз осветился злобным удовольствием, когда он увидел заботу другому. Он задолжал ему злобу, и, ей-богу, он заплатит за нее. Если бы его не ударили - не задушили - не назвали лжецом!..

Когда он прочитал слова, лицо Гарольда прояснилось. - Ах ты, адский юный негодяй! - сердито сказал он, - это письмо - не то, что иное, как простая записка от молодого к старому другу - товарищу по играм - с заметными заходами к ней по какому-то позжеку. И ты истолковываешь это как предложение руки и сердца. Гончая! Он держал письмо, пока говорил, не обращая внимания на протянутую руку другого, ожидающего, чтобы забрать его обратно. В глазах Леонарда появился опасный блеск. Он сказал своему человеку, и он знал правду о том, что он сказал сам, и он взял на себя ответственность за свою подлой души, как лучше его мучить. В самой силе гнева Гарольда, в остроте его беспокойства, в облегчении его души, выраженном в его глазах и голосе, его противник осознал ревность того, кто чтит - и любит. Секунда за секунду Леонард становился все более трезвым и все лучше и лучше мог претворить свою идею в жизнь.

- Дай мне мое письмо! он начал.

'Ждать!' - сказал Гарольд, установив лампу обратно в патрон. "Это будет сделано в настоящее время. Верни то, что ты только что сказал!

"Какая? Что вернуть?

"Эта подлая ложь; что мисс Норман попросила вас жениться на ней.

Леонард обнаружил, что в борьбе за обладание письмом он будет побежден; но его страсть становилась все холоднее и злобнее, и голосом, резким, как шипение змеи, он говорил медленно и неторопливо. Теперь он был трезв; опьянение мозга и крови на время терялось в силе его холодной страсти.

'Это правда. Ей-богу, это правда; каждое его слово! То письмо, которое вы хотите украсить, является лишь доказательством того, что я достигаю Нейна на Кестер-Хилл по ее собственному следствию. Когда я пришел туда, она ждала меня. Она начала говорить о шале там, и я сначала не понял, что она имеет в виду...

В его голосе была такая убежденность, такая торжественная правда, что Гарольд был убежден.

"Останавливаться!" он громыхнул; - Стой, не говори мне ничего. Я не хочу слышать. Я не хочу знать. Он закрыл лицо руками и застонал. Это было не так, как если бы говорящий был незнакомцем, и в этом случае он был бы уже на грани смерти от удушения; он знал Леонарда всю свою жизнь и был Стивен другом. И он говорил правду.

Зловещий блеск глаз Леонарда стала еще ярче. Он был подобен змее, когда собирается заметный удар. Таким образом, он ударил.

"Я не остановлюсь. Я продолжаю и расскажу вам все, что выберу. Вы назвали меня лжецом - международным. Вы также называли меня другими именами. Теперь вы услышали правду, всю правду и ничего, кроме правды. И если ты не будешь меня слушать, это кто сделает другой. Гарольд снова застонал; Глаза Леонарда еще больше заблестели, а злая улыбка на лице его стала шире, потому что он все больше и больше читатель ощущал свою силу. Он продолжал говорить с холодной преднамеренной злобой, но инстинктивно так придерживался абсолютной истины, что мог довериться самому себе, причинив больше всего вреда. Другой проверенный, холодный сердечный и физический; его вены и ожидаются застойными.

- Я ничего не скажу вам о ее прелестях в конфузах; как упал ее голос, когда она умоляла; как она краснела и заикалась. Ведь даже я, привыкший к женщинам, к их прелестным манерам, к их страстям, к их румянцам и к их бурным упрекам, какое-то время не совсем оснащенное, к чему она клонит. Так, что наконец, она выяснилась довольно прямо и мне, какой любящей жестиной она для меня, если я только возьму ее в свои руки! Гарольд ничего не сказал; он только слегка покачивался, как один от боли, и руки его опустились. Другое продолжалось:

"Это то, что произошло сегодня утром на холме Кестер под деревьями, где я встретил Стивена Нормана по ее собственной договоренности; честно что получилось. Если ты мне сейчас не веришь, можешь спросить Стивена. Мой Стивен! - добавил он в последней вспышке яда, когда в лунном свете увидел трещину в темном лесу, он увидел жуткую бледность лица Гарольда. Затем он резко добавил, протягивая руку:

- А теперь отдай мне мое письмо!

В последние несколько секунд Гарольд думал. И поскольку он думал о благе, о безопасности Стивена, его мысли летели быстро и верно. Самый тон этого человека, его откровенная злоба, скрытое презрение, когда он говорил о той, которой другие поклонялись, указывали ему на опасность - ужасную непосредственную опасность, в которой она находилась от такого человека. С поиском разума, работающим на женщину, которого он, так же искренне, как игла на полюс, он сказал тихо, добавляя в тон насмешку, разозлить своего собеседника, - теперь это были мозги против мозгов, и ради Стивена:

- И, конечно же, ты поступил. Вы, естественно, хотели бы! Другой в ловушку попал. Он не мог не подразнить своего воспаления, еще раз доказав его неправоту.

- О нет, я не говорил! Стивен прекрасная девушка; но она хочет немного снять. Она слишком высока и сильна и слишком хочет командовать парнем. я хочу быть хозяином в собственном доме; и она должна начать, поскольку она должна будет продолжаться. Я поздно обнаружил ее, а постепенно отдамся ее занятиям любовью. Она славная девушка, несмотря на всю свою рыжую голову; и она не будет так плоха в конце концов!

Гарольд слушал, похолодев в неподвижном и безмолвном изумлении. Услышав, что о Стивене говорят таким образом, он ужаснулся. Она из всех женщин!.. Леонард никогда не знал, почему он был близок к внезапной смерти, когда он откинулся на спинку сиденья, его глаза снова потускнели, а подбородок опустился. Опьянение, остановленное его страстью, вновь заявляющее о себе. Гарольд вовремя заметил его состояние и остановил движение, чтобы схватить его за горло и швырнуть на землю. Пока он смотрел на него с презрительной ненавистью, телега кач, и Леонард упал вперед. Инстинктивно Гарольд обхватил его рукой и поднял. Когда он это сделал, наступило бессознательное состояние задержанного сна; Подбородок Леонарда опустился на грудь, и он судорожно вздохнул.

Пока он ехал, мысли Гарольда кружились в суматохе. Вспыхивали и гасли смутные мысли о крайних мерах, которые он должен был бы принять. Намерение вращалось само по себе, пока не наблюдалась его слабая сторона, и оно было оставлено. Леонарда относительно предложения рук и сердца. Он этого не умеет и не пытается понять. Его поиск любви к неприятности и горькое осознание ее тщетности сделали его крайне безнадежным, что в его собственном одиночестве вся тайна ее поступка и его причины растворились и исчезли.

Его единственная цель теперь была ее безопасность. По мере того, как он мог сделать: честными или нечестными средствами заткнуть Леонарду рот, чтобы другие не узнали о ее позоре! Он громко застонал, когда эта мысль пришла ему в голову. Он еще ничего не мог сделать, ни о чем не мог подумать. И он не мог сделать этого первого шага, пока Леонард не протрезвел настолько, что смог понять.

И так, ожидая, когда это время придет, он ехал на безмолвную ночь.

ГЛАВА XIII

РЕШИМОСТЬ ГАРОЛЬДА

По пути Гарольд заметил, что Леонарда стал более ровным дыханием, как во сне. Они подъехали к воротам дома отца; ему нужно было сказать что-то важное, прежде чем они расстанутся.

Увидев, что он так мирно спит, Гарольд надел на него ремень, чтобы он не упал на свое место. Тогда он мог бы использовать свои мысли более свободно. Его безопасность была защищена заботой; снова и снова он думал о том, что он должен сказать его Леонарду, чтобы было молчание.

Леонарда рядом с ним:

- Это ты, Гарольд? Я, должно быть, спал! Гарольд молчал, пораженный переменой. Леонард продолжал очень бодрящим и связным голосом:

"Клянусь Джорджем! Должно быть, я был довольно хорошо подстрижен. Я ничего не помню после того, как спустился на лестнице клуба, а вы и портье помогли мне подняться сюда. Я говорю, старина, ты привязал мне прочность и прочность. Хорошо, что ты взял меня на себя. Надеюсь, я не причинил вам ужасной неприятности! Гарольд мрачно ответил:

"Это было не совсем то, как я должен был это назвать!" Затем, вскоре взглянув на своего спутника, он сказал: "Теперь ты совсем проснулся и трезв?"

"Довольно". Ответ пришел вызывающе; что-то в тоне его вопрошающего было воинственным и агрессивным. Прежде чем говорить дальше, Гарольд лошадь остановил. Теперь они охватили голую вересковую пустошь, где в пределах мили можно было легко увидеть все, что угодно. Они были совсем одни, и их никто не побеспокоит. Затем он вернулся к своему спутнику.

- Вы многоголосовали во время пьяного сна - если это был сон. Вы как будто проснулись! Леонард ответил:

- Ничего не помню. Что я сказал?

- Я собираюсь рассказать вам. Ты сказал что-то крайне странное и неправильное, что должен ответить за это. Но сначала я должен узнать ее правду.

'Должен! Ты довольно диктаторский, - сказал Леонард. - Должен ответить за это! Что ты имеешь в виду?

- Вы были сегодня на Кестер-Хилл?

- Что тебе до этого? В дерзком, сварливом намерении не было ни малейшего сомнения.

'Ответить мне! ты был? Голос Гарольда был услышан и спокоен.

- А если бы я был? Это не твое дело. Говорил ли я что-нибудь в том, что вы вежливо назвали моим пьяным сном?

'Ты сделал.'

'Что я сказал?'

- Я скажу тебе вовремя. Но я должен знать правду по мере повышения. В этом замешан кто-то еще, и я должен знать, когда буду заниматься. Вы можете легко судить по тому, что я говорю, правда ли я.

- Тогда спрашивай и будь ты проклят! Спокойный голос Гарольда, естественно, усмирил его сопротивление, когда он вернется:

- Вы были сегодня утром на Кестер-Хилл?

'Я был.'

- Вы встречали там мисс... даму?

'Что я сделал!'

- Это было по договоренности? К Леонарду, кажется, пришла какая-то идея или полувоспоминание; он рылся в полубессознательном состоянии в нагрудном кармане. Потом сердито выпалил:

- Вы взяли мое письмо!

- Я знаю ответ на этот вопрос, - медленно сказал Гарольд. - Вы сами заметили мне письмо и настояли на том, чтобы я его прочитал. Сердце Леонарда начало дрогнуть. опасался того, что грядет. Гарольд продолжал жить и безжалостно:

- Где у вас было предложение руки и сердца?

"Да!" Ответ был дан вызывающе; Леонард букет, что его спина прижата к стене.

'Кто сделал это?' Ответом была внезапная попытка удара, но Гарольд вовремя опустил руку и удержал ее. Леонард был бессилен в этой железной хватке.

- Ты должен ответить! Мне необходимо знать правду.

"Почему ты должен? Что тебе до этого дела? Ты не мой хранитель! Ни Стивена; хотя я осмелюсь сказать, что вы хотели бы быть! Оскорбление охладителя растущей страстью Гарольда, хотя и сжало его сердце.

"Я имею к этому отношение, потому что я выбираю. Вы можете найти ответ, если, в последней фразеии! Теперь ясно пойми меня, Леонард Эверард. Вы меня знаете издревле; и вы знаете, что то, что я говорю, я сделаю. Так или иначе, ваша или моя жизнь может зависеть от ваших ответов - если вдруг! Леонард цветы, что его подтянули. Он хорошо знал силу и предназначение человека. С легким смехом, который, как он обнаружил, был и так пустым, он ответил:

- Что ж, школьный учитель, раз уж вы задаете вопросы, полагаю, я тоже могу на них ответить. Продолжить! Следующий! Гарольд продолжал холодным тем же спокойным голосом:

- Кто сделал предложение руки и сердца?

'Она сделала.'

- Это... Это было сделано сразу и сразу или после какого-то предположения?

'Через французское время. Я сначала не совсем понял, к чему она клонит. Была долгая пауза. С усилием Гарольд продолжал:

- Вы согласились? Леонард колебался. С действительно злым взглядом он рассмотрел своего большого, крепко сложенного товарища, который все еще держал его руку как в тисках. Затем, не увидев источник, он ответил:

'Я не! Но это не значит, что я не буду! - добавил он вызывающе. К его удивлению, Гарольд внезапно отпустил руку. В его тоне была мрачность, когда он сказал:

'Что будет делать! Теперь я знаю, что ты говорил правду, как трезвый, так и пьяный. Вам не нужно говорить больше. Я знаю остальное. Большинству мужчин - даже таким скотинам, как ты, если они вообще есть, - было бы стыдно даже подумать о том, что ты говоришь, открываешься мне, гончая. Ты подлая, предательская, подлая собака!

'Что я сказал?'

- Я знаю, что ты сказал; и я этого не забуду. Он продолжал, голос переходил его в строгое судебное изречение, как будто он вынес смертный приговор:

- Леонард Эверард, вы отвратительно обошлись с дамой, которую я люблю и уважаю больше, чем свою душу. Вы оскорбили ее в лицо и за ее спиной. Вы так нелояльно сослались на нее и на ее безумный поступок, доверившись вам, и так продемонстрировали свое намерение причинить ей, умышленно или неумышленно, горе, что я говорю вам здесь и сейчас, что отныне вы держите свою жизнь в своих руках. рука. Если ты когда-нибудь упомянешь живую душу о том, что Америка сказала мне сегодня ночью, даже если бы ты был тогда ее мужем; если ты причинишь ей вред, хотя она должна быть твоей женой; если ты опозоришь ее публично или наедине, я убью тебя. И да Бог мне поможет!

Он не сказал больше ни слова; но, взяв вожжи, молча поехал дальше, пока они не подъехали к воротам Бриндехау, где он знаком дал ему знак приближения.

Он уехал молча.

Придя к себе домой, он отправил служащего спать, а затем пошел в свой кабинет, где и заперся. Тогда и только тогда, когда он произошел с мыслями, имеет полный размах. Впервые после удара он прямо обнаружил в себе перемену в своей жизни. Он любил Стивена так давно и так искренне, что теперь ему хотелось, что эта любовь была самой сутью его жизни. Он не мог припомнить времени, когда не любил ее; назад в то время, когда он большой мальчик, взял ее, маленькую девочку, под свою опеку и посвятил себя ей. Он уверился в том, что такая сильная и такая постоянная закрепленность, хотя он никогда о ней не говорил, даже не намекал на нее и не предполагал, что она стала частью ее жизни так же, как и его собственная. И это был конец этого сна! Она не только не заботилась о нем, но наблюдала, что ее сердце крайне пусто, что ей необходимо сделать предложение выйти замуж за другого мужчину! Несомненно, за таким поступком с ее стороны было что-то большее, чем он мог понять сейчас. Почему она должна просить Эверарда жениться на ней? Зачем ей спрашивать любого мужчину? Женщины производители вещами не встречались!.. Тут он помолчал. "Женщины не занимаются такими вещами". Внезапно до него дошли обрывки дискуссий, в ходе участия Стивена, в обсуждении вопросов условностей. Эти смутные и разбитые воспоминания утешили его сердце, хотя его мозг еще не мог понять причину этого. Он знал, что у Стивена была нестандартная идея о равенстве полов. Возможно ли, что она действительно проверяла одну из своих теорий?

Эта мысль взбудоражила его так, что он не мог оставаться в покое. Он встал и прошел по комнате. Каким-то образом он цветет, как начинает пробуждаться его свет, хотя и не может определить источник или угадать окончательную меру его полноты. Тот факт, что Стивен сделал такое, был тяжело вынести; но было труднее думать, что она должна была сделать это без повода; или еще хуже: с любовью к Леонарду как мотив! Он вздрогнул, собрал паузу. Она не могла любить такого мужчину. Это было чудовищно! И все же она сделала это... "О, если бы кто-нибудь ей придержал, удержал ее! Но у нее не было матери! Нет матери! Бедный Стивен!

Жалость не к себе, а к женщине, которую он любил, переполняла его. Тяжело усевшись перед письменным столом, он закрыл руки и мог задрожать.

Долго, долго после того, как буря его волнения прошла, он сидел неподвижно, думая со всей полнотой и искренностью, которую он отказался; думать во Стивене благо.

Когда сильный человек мыслит бескорыстно, из этого может выйти что-то хорошее. Он может ошибиться; но заключение рассуждений должно быть в основном неизбежно. Так было и с Гарольдом. Он знал, что ничего не знает о женщинах и женской природе в отличие от мужской. Единственной женщиной, которую он хорошо знал, был Стивен; а она в молодости и в своем незнании мира и себя едва ли была достаточной, чтобы снабдить его данными для его нынешних нужд. Для здравомыслящего мужчины его возраста женщина - нечто божественное. И только когда в более позднем возрасте разочарование и опыт вбили в его мозг горькую правду, он начинает понимать, что женщина не ангельская, а человеческая. Когда он узнает больше и обнаружит, что она такая же, как и он сам, человеческая и ограниченная, но с качеством чистоты, искренности и выносливости, которые посрамят его собственную, он осознает, насколько лучше она может быть помощницей человека, чем могло бы быть смутная, нереальная творения его мечты. И тогда он может благодарить Бога за Его благость, когда Он мог дать нам Ангелов, Он дал нам женщин!

В одном, несмотря на убедительные факты, он был: Стивен не любил Леонарда. Каждая клеточная его сущность возмущалась при этой мысли. Она такая высокая природа; он такой низкий. Она такая благородная; он такой злой. Ба! вера была невозможной.

Невозможно! В этом была его невежественность; все возможно, когда речь идет о любви! Для этого человека характерно то, что он мыслительно исчезает, возникает в момент возникновения, на время от своей собственной боли. Он по-прежнему любил Стивена со всей необходимой натурой, но эгоистичной стороной для него перестали быть. Он защищает Стивену; и все остальные мысли должны были уступить место. Он был удовлетворен тем, что она каким-то образом и его в какой-то степени любила; и он надеялся, что со временем созреет детская любовь, так что в конце концов наступит взаимная принадлежность, которая самой сущностью была Неба. Он все еще высказывается, что она каким-то образом любит его; но будущее, основанное на надежде, теперь было уничтожено внезапной и беспощадной рукой. На самом деле она предложила выйти замуж за другого мужчину. Если бы мысль о замужестве с ним когда-нибудь пришла в голову, она могла бы не сомневаться в своих чувствах к другому... И все же? И все же он не мог пройти, что она любит Леонарда; даже если все цепочки рассуждений должны закончиться тем, что ведет к этому пункту. В настоящее время он должен был принять одно: какой бы ни была мера титула Стивена, к нему не относящегося, это не любовь, как он ее оборудование. Он отреагировал на мнение о собственной стороне дела и предложил найти какое-нибудь оправдание поступку Стивена.

"Ищите, и выбирайте; стучите, и открывайте вам" имеет, возможно, как общее, так и требуемое значение. Благодаря терпеливым и неутомимым поискам было найдено много драгоценных вещей. После многих долгих размышлений поиск и стук дали действенный результат. Гарольд пришел к выводу, сначала смутно, но более определенно, когда появились проверки, что поступок Стивена был каким-то образом вызванным девичьим желанием проверить свою тестовую проверку; найти самой себе правильность своих рассуждений, непостижимость своей цели. Он не стал анализировать дальше; так как, когда он шел по комнате с частичкой тяжести, снятой с его сердца, он заметил, что у него начинается повышение частоты. День скоро наступит, и нужно будет сделать работу. Он чувствовал, что Стивена ждут неприятности, и он почувствовал, что в такой час он должен быть рядом с ней. Всю свою жизнь она привыкла к нему. В своих печалях довериться ему, рассказал ему о своих бедах, чтобы они уменьшились и прошли; чтобы увеличить ее удовольствие, его соучастником в них.

Гарольд был воодушевлен приходом нового дня. Предстояла работа, и работа должна быть разрешена на заседаниях. Его мысли должны принимать практический оборот; что он должен был сделать, чтобы помочь Стивену? Здесь до него впервые дошло до понимания унижения, которое она перенесла; ей отказали! Ей, отступившей так далеко от пути девичьей сдержанности, по которой она всегда шла, чтобы сделать предложение выйти замуж за мужчину, отказали! Он не знал, не мог знать до конца меру такого унижения для женщин; но он мог бы предположить, что это произойдет. И эта догадка родилась его стиснуть зубы в бессильной ярости.

Но из этой ярости пришло вдохновение. Если бы Стивен был униженом отказом одного мужчины, разве что нельзя было бы свести это к минимуму, если бы она, в свою очередь, могла бы стремиться к другому? Гарольд так хорошо знал свою искренность и подверженность собственной преданности, что был уверен, что не ошибается, дав обнаружение возможность отказать ему. Это было бы своего рода бальзамом для ее израненной души, если бы она знала, что взгляды Леонарда совершенны не все мужчины. Что были и другие, которые сочли бы за радость служить ее рабами. Когда она откажется от него, ей, может быть, станет легче на душе. Конечно, если бы она ему не отказала... Ах! ну, тогда бы открылись врата рая... Прошлого не стереть! Все, что он мог сделать, это служитей. Он уйдет рано. Такой человек, как Леонард Эверард, мог создать какое-то новое осложнение, настоящее было и так достаточно скверно.

Для него это было достаточно бедно, подумал он наконец. Она могла растоптать его; но это было ради нее. А какое это было дело? Пришло меньшее. Все было кончено!

ГЛАВА XIV

БУКОВАЯ РОЩА

На следующее утро после предложения Стивен прогулялся в буковой роще, недалеко от дома, который с детства был ее излюбленным местом. Он не обнаруживается на пути следования куда-либо, и поэтому ни у кого из домочадцев или в саду не возникает необходимости проходить через него или приближаться к нему. Она не надела шляпу, а взяла только зонтик, предметы пользовалась, проходя по лужайке. Роща осталась на домашнем фасаде, вдали от ее собственной комнаты и зала для завтрака. Дойдя до его теней, она букета, что наконец-то осталась одна.

Роща была привилегированным помещением. Давным-давно большое количество молодых буков было посажено так густо, что, когда они выросли, они выросли прямо и без ветвей в рамках борьбы за свет. Только когда они были оценены по температуре, они были утончены; а затем прореживание произошло так, что, когда выросло начало прорастать в более свободном пространстве, они со временем встретились и переплелись так тесно, что во многих случаях образовались прозрачные тени листвы. Кое-где были трещины или отверстия, через которые проходил свет; под воздействием местами травы была прекрасной и зеленой, или дикие гиацинты в свое время окрашивали землю в синий цвет. Через рощу осталось несколько аллей: большие широкие аллеи, где мягкая трава росла короткой и тонкой, а по краям тянулись поникшие ветки и заросла лавра и рододендрон. В дальних концах возвышенностей стояли маленькие мраморные павильоны, построенные в классическом стиле, господствовавшем в садоводстве двести лет назад. На ближних концах некоторые из них подходили к широкой полосе воды, от краев которой тянулись большие покатые берега изумрудной дернины, усеянной кое-где большими лесными деревьями. Роща была защищена ха-ха, так что в никогда не вторгались извне, и домочадцам, и прислуге, и садовникам, и конюхам всегда было запрещено входить в нее. Таким образом, благодаря долгому использованию он стал хранилищем тишины и уединения для членов семьи.

В это успокаивающее место пришел Стивен в ее боли. Долгий период самоограничения в то утро довел ее до исступления, и она искала уединения как успокоительного для своей почти измученной души. Долгая тоска большей бессонной ночи, последовавшей за днем унижений и ужаса, разрушила на время природную стойкость здоровой природы. Она так долго была в роддоме своей собственной цели со Страхом в качестве надзирателя; оковы условной жизни так тяготили ее, что здесь, в привычном одиночестве этого места, в том, что она с детства привыкла свободно двигаться и мыслить, она чувствовала себя пленницей, вырвавшейся из томительного заточения. Поиск все это время был свободен в движениях и словах, такие возможности свободы не манили ее. Однако накопившаяся в ней страсть нашла свое облегчение. Голос ее был тих, и она двигалась медленными шагами, часто останавливаясь между зелеными и стволами деревьев в прохладной тени; но ее мысли были свободны, и страсть нашла выход. Ни один посторонний человек, увидев, как высокая царственная девушка медленно передвигается между деревьями, не мог представить ту неистовую страсть, которая полыхала в ней, если только он не был достаточно близко, чтобы видеть ее глаза. Привычка к физической сдержанности, к которой она привыкла всю свою жизнь и которая испытала опыт последних тридцати шести часов, все еще господствовала над ней даже здесь. Постепенно привычка к безопасности начала брать верх, и оковы таяли. Вот она и пришла со всеми детскими неурядицами. Здесь она боролась с собой и победила себя. Здесь духи были с ней, а не против нее. Здесь память во второй степени, привычка, давала ей полное ощущение духовной свободы.

Пока она шла назад и вперед, ярость ее духа изменила свою цель: от сдерживания к своей конечности; и главное среди них гордыня, которая так тяжело развивалась. Как она ненавидела прошедший день и как больше всего ненавидела себя за свое участие в нем; безумие ее, глупое, идиотское самосознание, которое навело ее на мысль о возникновении поступке и побудило ее к горькому концу его осуществления; мужественное упрямство в настойчивости, когда каждая клеточная ее способность восставать против поступка и когда глубоко в глубине ее души было устрашающее чувство его тщетности. Как она могла опуститься до такого: спросить у мужчин... о! позор, позор всего этого! Как можно было подумать, что такой человек достоин!..

Среди ее вихря страсти мелькнула одинокая вспышка облегчения: она твердо знала, что не любит Леонарда; что она никогда не любила его. Холодное презрение к нему, страх перед его будущими поступками, основанный на недоверии к существованию той тонкой природы, которую она ему приписала, - все это убедительно доказывало ей, что он никогда не мог по-настоящему находиться в зачарованном кругу ее внутренней жизни. Знала ли она это, еще более сильное свидетельствовало о ее безразличии к стойкости в той поспешности, с какой ее мысли проносились мимо него в своем кружащемся вихре. На мгновение она увидела в нем средоточие сонма осаждающих страховщиков; но ее ощущение превосходящей силы сводило на нет силу зрения. Она была в состоянии с ним и его делами, если бы была такая инициатива. И вот ее мысли вернулись к личности ее беды: к ее слепоте, ее глупости, ее позору.

По правде говоря, она делала хорошую работу для себя. Мы разумно работали искренне и к благотворному концу. Один за другим она повысила ложные проявления своей страсти и двигалась к концу, в которых она обнаружила бы себя лицом к лицу и возложила бы на себя очень искреннюю вину за то, что было, что это сделало бы выявление ее и облагораживающим уроком ее жизни. Она двигалась быстрее, двигаясь назад и вперед, как это делает пантера в своей роли, когда ее тяготит стремление к лесной свободе.

То, что составляет иронию, возможно, никогда не будет понято в жизни в случайном аспекте ограниченным человеческим разумом. "Почему", "почему" и "как" могут быть поняты только тем Всемудрым разумом, который может сканировать будущее так же, как и настоящее, и видеть далеко идущие разветвления окончательно схемного решения. развитие, куча склонны к исчезновению законченного характера.

Любому смертному было бы жаль, Стивену в ее одиночестве, когда ее страсть дошла до цели, которая могла бы быть замечена, наступила через перерыв, который отбросил ее назад самой к себе таким образом, что умножил бы ее пагубные последствия. сила. Но опять же, частью Великого Плана является использование инструментов, использование ограниченного человеческого разума, никогда не мог бы определить: кажущееся добром - злом, кажущееся зло - добром.

Когда она металась назад и вперед, ее бушующий дух направлен к резким движениям, взгляд Стивена направлен на фигуру человека, идущего по проходам рощицы. В такое время всякое прерывание ее страсти вызывает усиливающийся гнев; но присутствие человека было как тяга к раскаленной печи. Больше всего в ее нынешнем состоянии дух присутствия мужчины - мысль о мужчине возникла за всеми ее бедами - произошло смерчу, обрушивающимся на горящий лес. Кровь ее измученного сердца, казалось, прилила к ее мозгу и залила глаза. Она "видела кровь"!

Не было значения, что мужчина, которого она видела, знала и доверяла ему. Действительно, это лишь подлило масла в огонь. К ней, несомненно, вернулась бы часть ее привычной сдержанности. Но теперь планируется в них отпала; Гарольд был ее альтер-эго, и в его безопасности была обнаружена безопасность. В этом аспекте он был всего лишь лишь более высоким и разумным воплощением окружающих ее деревьев. В другом аспекте он был удобной жертвой, по которой можно было ударить. Когда в гневе ядовитая змея открывает свою железу и клык исполняется ядом, она должна во что-нибудь удариться. Он не останавливается и не обдумывает, что это может быть; по ошибке, хотя может быть и по камню или по железу. Поэтому Стивен дождался, чтобы ее жертва была обнаружена на расстоянии, чтобы обнаружить удар. Ее черные глаза, свирепые от страсти и окровавленные, как у кожи, блестели, когда он шел к ней среди стволов деревьев, страстно желая исполнить свое благочестивое поручение.

Гарольд был личностью преследуемой цели. Если бы его не было, он бы никогда не пришел со своим нынешним поручением. Пожалуй, еще ни один поклонник не отошел от двери с сердцем. Вся его жизнь, окруженная самым отроческим возрастом, была сосредоточена вокруг девушки, которой он сегодня пришел служить. Все мысли были о ней, и сегодня все, что он мог ожидать, было мягкое отрицание всех его надежд, что его будущая жизнь была бы в лучшем случае пустой.

Но он будет служить Стивену! Его может больно ходить на пользу; должно быть, в Европе, к ее душевному спокойствию. Ее уязвленная гордость найдет какое-то утешение... По мере того, как он приближается ближе, чувствует, что он должен играть роль, воистину играть роль, наполняло его все сильнее и сильнее и наполняло горьким сомнением в его силе. Тем не менее он продолжал уверенно. Частью он планирует его сделать вид, что кончает с раскрытием, как должен кончить любовник; и вот он пришел. Когда он приблизился к Стивену, все волшебство ее охвата обрушилось на него, как и прежде. Ведь он любил ее всей душой; и обнаружился сказать случайней об этом. Даже в условиях его скафандра в этом усилии было свое очарование.

Стивен приучил себя к обычному подозрению к нему; и это тоже, поскольку усилия были основаны на истине, давались ей с приобретением. В настоящее время, при нынешнем ее расположении духа, ничто на свете не начало доставлять удовольствия; легкость, которая пришла, если это не изменило ее цели, увеличило ее силу. Их обычное приветствие, начавшееся, когда она была маленькой, было: "Доброе утро, Стивен!" - Доброе утро, Гарольд! Это настолько вошло в обычай, что теперь это лечится с ее стороны механически. Нежное упоминание о днях детства, хотя и затронувшее ее спутницу за живое, не понравилось ей, так как она не думала о нем особенно. Если бы ей пришла в голову такая мысль, она могла бы смягчить ее даже до слез, потому что Гарольд всегда был глубоко в ее сердце. Как и следовало ожидать, судя по ее характеру и душевному состоянию, она первого начала:

- Я полагаю, ты хочешь поговорить со мной по поводу чего-то особенного, Гарольд, ты пришел так рано.

- Да, Стивен. Особый!

- Вы были в доме? - указана она голосом, чья тишина могла быть предупреждена. Теперь она была так подозрительна, что подозревала даже Гарольда в том, чего не знала. Он ответил со всей простотой:

'Нет. Я пришел прямо сюда.

- Как ты узнал, что я должен быть здесь? Теперь ее голос был не только тихим, но и сладким. Недолго думая, Гарольд побрел дальше. Его имя было так прямолинейно, его невежество в женщине было настолько полно, что он не признавал даже элементарных истин:

- Я знал, что ты всегда ходил сюда давным-давно, когда был пациентом, когда был в... Тут ему внезапно пришло в голову, что, если он, видимо, ожидал, что она в беде, как он собирался сказать, он выдаст свое знание о том, что произошло, и таким образом разрушить работу, к которой он пришел. Так что он закончил фразу хромо и бессильно, что, однако, спасло от полного изъятия, так как было словесно точным: "в коротеньких платицах". Стивену нужно было знать немного больше. Ее быстрый ум уловил тот факт, какая была цель, которую она не имела и не имела оборудования. Она, конечно, предположила, что это каким-то образом связано с ее безумным поступком, и по мере того, как она готовилась узнать больше, у него становилось прохладнее в привычке, также холоднее в сердце. Стивен превратился из девушки в женщину за последние четыре часа; и вся женщина в ней проснулась. После минутной паузы

"Почему, Гарольд, я уже много лет хожу в длинных платьях. Почему я должен приходить сюда в особый день из-за этого? Даже пока она говорила, она оказалась, что было бы хорошо оставить эту тему исследования. Он ясно сказал все, что мог. Она знает больше, как-то иначе. И она продолжала играть, как кошка, а не котенок, когда у нее есть мышь:

- Эта причина не сработает, Гарольд. В стыках совсем ржавчина. Но неважно! Скажи мне, почему ты пришел так рано? Это предположение Гарольду нисполанным открытым открытием; он тут же бросился:

- Потому что, Стивен, я хотел тебя стать моей женой! Ой! Стивен, разве ты не знаешь, что я люблю тебя? С тех пор, как ты была маленькой девочкой! Когда ты была маленькой девочкой, я большим мальчиком, я тебя любила. С тех пор я люблю тебя всем сердцем, душой и нагрузкой. Без тебя мир для меня пуст! Ради тебя и твоего счастья я бы сделал все, что угодно!

Это была не актерская игра. Когда преграда начала была разрушена, душа его, естественно, излилась осознана. Человек был трепетен во всей своей природе; и сама душа женщины осознала свою истину. На мгновение ее охватило пламя радости; и на то время, пока это продолжалось, отбросил все другие мысли.

Но подозрение - твердый металл, который удобно поддается огню. Он может достаточно легко дойти до белого каления, но его температура плавления действительно высока. Когда пламя взметнулось, оно исчерпало свою силу; необычайно быстро пришло. Сердце Стивена, казалось, превратилось в лед, весь жар и жизнь устремились к ее мозгу. мысли мелькнули убедительно быстрой; среди их пешки не было времени сомневаться. Ее жизнь была к добру или к худу на пересечении путей. Она полностью доверяла Гарольду. Привычка всей ее жизни, окруженная младенчеством, заключалась в том, чтобы смотреть на него как на товарища, защитника и сочувствующего друга. Она была настолько уверена в его искренней преданности, что это новое переживание более зрелого чувства было бы для нее радостным, если бы случилось так, что его поступок был полностью спонтанным и совершенным в неведении о ее стыде. "Стыд" был общим словом, которое теперь резюмировало ее мысли о ее назначении, когда она сделала предложение Леонарду. Но в этом она должна быть уверена. Она не могла, не смела идти дальше, пока это не будет решено. С той же потребностью в уверенности, с которой она провоцирула себя, что Леонард ее намерения, и с той же упрямой смелостью, с которой она вызывала это, она теперь продолжала поддерживать свой разум.

'Что ты сделал вчера?'

- Я был в Норчестере весь день. Я пошел рано. Кстати, вот лента, которую вы хотели; Я думаю, что это точно так же, как образец. Говоря это, он достал из кармана сверток с салфетками и протянул ее.

"Спасибо!" она сказала. - Вы встречались там с друзьями?

'Не так много.' Он осторожно; у него был секрет, который нужно было хранить.

- Где вы обедали?

'В клубе!' Он начал чувствовать себя неловко при этом допросе; но он не встречался с отказом от ответа, не вызывав подозрения.

- Ты видел кого-нибудь из своих знакомых в клубе? Ее голос, когда она говорила, был немного жестче, немного более напряженным. Гарольд заметил перемену восприимчиво, чем разумно. Он выбрал, что в этом есть опасность, и был направлен. Пауза, кажется, неожиданно породила новую ярость в груди Стивена. Она оказалась, что Гарольд играет с ней. Гарольд! Если она не могла доверять ему, то где же ей можно было искать доверие в мире? Если он не был с ней откровенен, что же тогда переносло его скорое появление; он ищет ее в роще; предложение руки и сердца, которое кажется таким внезапным и таким несвоевременным? Должно быть, он видел Леонарда и каким-то образом познакомился с тайной ее стыда... Его мотив?

Здесь ее причина направлена. Гарольд знает все. Но она должна быть уверена... Конечно!

Она стояла прямо, ее руки были опущены по бокам и сжаты так, что костяшки пальцев побелели; все ее тело было натянуто, как скрипка с завышенной тональностью. Теперь она подняла правую руку и страстным рывком опустила ее вниз.

'Ответить мне!' - властно воскликнула она. 'Ответить мне! Почему ты играешь со мной? Вы видите Леонарда Эверарда в сознании? Ответь мне, говорю. Гарольд Волк, ты не лжешь! Ответь мне!

Пока она говорила, Гарольд похолодел. Теперь из вопроса он понял, что Стивен разгадал его секрет. Жир был в огне с удвоенной нагрузкой. Он не знал, что делать, и по-прежнему молчал. Она не дала ему подумать, но снова заговорила, на этот раз более холодно. Белый террор сменил красный:

- Ты не собираешься ответить мне на простой вопрос, Гарольд? Молчать сейчас - значит обидеть меня! Я имею право знать!

Он смиренно сказал:

- Не спрашивай меня, Стивен! Разве ты не понимаешь, что я хочу сделать то, что лучше для тебя? Ты мне не доверяешь? Ответ был резким. Более опытный мужчина, чем Гарольд, тот, кто лучше знал женщин, увидел бы, как она переутомлена, и сделал бы преимущество стержнем своих будущих поступков, поступков и слов, пока длился разговор; престиж, и только престиж. Но для Гарольда высокий идеал всегда является прежним. Стивен, которого он любил, был следствием неплатежеспособности, а только преданности. Он знал благородство ее природы и должен доверять ей до конца. Когда молча ее и сверкающие глаза отвергли его просьбу, он тихо ответил на ее вопрос:

'Я сделал!' Даже когда он говорил, он был благодарен за одну вещь: он никоим образом не был клялся доверять. Леонард навязал ему это знание; и хотя он миллион раз предпочел бы промолчать, он все же был свободен говорить. Следующий холодный вопрос Стивена прозвучал еще ниже:

- Он рассказал вам о своей встрече со мной?

'Он сделал.'

- Он рассказал вам все? Ему было пыткой ловить; но он был на костре и должен нести его.

'Я думаю так! Если бы это было правдой.

'Что он сказал тебе? Остаться! Я сам спрошу у вас факты; широкие факты. Нам нет нужды вдаваться в подробности...

- О, Стивен! Она привела его замолчать властной рукой.

- Если я могу углубиться в это дело, то имейте в виду. Если я могу вынести позор рассказа, то вы можете вынести стыд слушать. Запомните, что, недавно - неизвестно то, что вы или знаете, по случаю, то, что вы слышали, - вы могли прийти сюда и сделать мне предложение руки и сердца! Она сказала это с холодным, резким сарказмом, который звучал как скрежет грубо заточенного ножа по сырой плоти. Гарольд стонал духом; он исключительна слабость, которая начала подкрадываться к его сердцу. Он владеет всем мужеством, чтобы держать себя прямо. Он боялся того, что грядет, как когда-то замученная жертва боялась грядущей муки дыбы.

ГЛАВА XV

КОНЕЦ ВСТРЕЧИ

Стивен продолжал ее спокойным холодным голосом:

- Он сказал вам, что я попросила его жениться на мне? Вопреки ей самой, когда она придумала эти слова, ее лицо окрасилось красным приливом. Это не был флеш; это был не румянец; это был какой-то поток, который пронесся через несколько секунд еще бледнее, чем раньше. Гарольд увидел и понял. Он не мог говорить; он молча опустил голову. Ваши глаза заблестели еще холоднее. Сумасшествие, которое когда-то возникло у каждого человека, охватило ее. Такое безумие разрушительно, и здесь было что-то более уязвимое, чем она сама.

- Он рассказал вам, как я давил на него? Красного прилива не было ни на этот раз, ни когда-либо, пока продолжалось интервью. Поклониться в подтверждение было недостаточно; с усилием ответил:

- Я так понял. Она ответила ледяным сарказмом:

- Ты так понял! О, я не сомневаюсь, что он украсил пластинку своими шутками. Но вы поняли это; и этого достаточно. После паузы она возвращается:

- Он сказал вам, что исчез от меня?

"Да!" Теперь Гарольд знал, что его пытают и что предпочитают нельзя. Она продолжалась с легким смехом, который жалел его сердце даже больше, чем ее боль... Стивен, чтобы так смеяться!

- И я не сомневаюсь, что он приукрасил и это беспокоит своими мужскими остротами. Я сам понял, что он обиделся на мой вопрос. Я понял это очень хорошо; он мне так сказал! Затем с женской интуицией она возвращается:

- Осмелюсь на обследование, что чем прежде он закончил, он сказал что-то ласковое о бедняжке, которая любила его; что она так любила его и что ей пришлось разрушить все скромности и благопристойности, которые на протяжении повторяющихся лет повторялись женщинами ее дома почитаемыми! И ты слушала его, пока он говорил! О-о-о! она трепетала от своего раскаленного добела гнева, как трепещет лютый зной в сердце печи. Но голос ее снова стал холодным, когда она продолжала:

- Но кто мог не любить его? Девушки всегда так поступают. Это была такая чудовищная неприятность! Осмелюсь сказать, вы все это "поняли"; хотя, может быть, он не активировался в таких простых словах! Затем презрение, которое до сих пор было в заточении, обратилось на него; и он видел, как он видел, как он играл каким-то шлангом смертельного холода.

-- А между тем ты, рано, что еще вчера он мне отказался -- отказался в моей стойкой просьбе, чтобы он женился на мне, явился ко мне рано утром в горячую ногу и предположил, что я должен быть твоей женой. Я думал, что таких вещей не бывает; что люди были более честными, или более внимательными, или более приходскими! По случаю, я так думал; до вчерашнего дня. Нет! до сегодня. Вчерашние дела были моими личными делами, и я должен был сам нести за них наказание. Я пришел сюда, чтобы в одиночку вести битву за свой позор...

Тут ее превал Гарольд. Как Стивен употребляет такое слово в отношении самого себя.

'Нет! Вы не должны говорить "стыд". Тебе не стыдно, Стивен. Ничего не может быть, и никто не должен говорить это в моём распоряжении! В глубине души она занималась им за его слова; она изящна, как они в тот момент врезались в ее память, и что никогда не забудет мастерство его лица и осанки. Но на ней была слепота ярости, и суть этой раскаленной добела ярости состоит в том, что она охотится не на самое низкое в нас, а на лучшее. То, что Гарольд оказался глубоко, было ее возможностью ранить его еще глубже, чем раньше.

"Даже здесь, в уединении, которое я избрал полем зрения моего позора, тебе пришлось явиться без просьбы, без мыслей, когда даже меньший ум, чем твой, потому что ты не дурак, подумал бы оставить меня в покое. Мой позор был моим, говорит вам; и я научился принимать свое поведение. Мое наказание! Мы, бедняги, думаем, что наказанием нам будет то, чего мы больше всего хотели бы: молча страдать и не распространять свой позор! Как она повторяла это слово, хотя слышала, что каждый раз, когда она его произносила, оно ранило сердце мужчин, которые любили ее. - И все же вы идете прямо на мою пытку, чтобы мучить меня еще больше и безгранично. Ты приди, ты, кто имел власть вмешаться в мое горе и горе; сила, доступность твоей доброты моего отца. Вы приходите ко мне без потери, деликатно говоря мне, что вы знали, что я буду здесь, потому что я всегда приходил сюда, когда у меня были проблемы. Нет, я несправедлив к вам. Вы сказали не "в беде", а то, что я пришла, когда была в платьицах. Короткие платья! И ты пришел сказать мне, что любишь меня. Вы думали, я полагаю, что раз я отказала одному мужчине, то накинусь на такое, что произойдет. Я хотел мужчину. Бог! Бог! Что я сделал, что нашло на меня такое оскорбление? И исходить тоже из рук, которая была признательна мне за доброту моего отца! Она смотрела на него зорко, взгляды, которые в ее непоколебимом гневе восхищают всех с особой тщательностью живописи. Она хотела ранить; и ей это удалось.

Но у Гарольда были стальные нервы и мускулы; и когда к ним пришел зов, они ответили. Хотя на него обрушилась боль смерти, он не дрогнул. Он стоял перед ней, как скала, во всей своей великой мужественности; но скала, на вершину которой волны бросили обильную пену, начало-лицо его было бело, как снег. Она увидела и поняла; но в своем безумии она продолжала пробовать новые места и новые случаи ранить:

Вы думали, я полагаю, что бедная, заброшенная, презираемая, отвергнутая женщина, которая так хотела выйти замуж, что не могла дождаться, пока мужчина просит ее, отдаст себя первому встречному, который выбросит свою носовую платок. ей; отдать себя - и свое состояние!

- О, Стивен! Как вы можете говорить такие вещи, думать такие вещи? Протест вырвался из него со камнем. Его боль, горизонт, распалила ее еще больше; чтобы увидеть ее ненависть и разжечь ее безумную страсть:

- Почему я вообще тебя увидел? Почему мой отец относился к тебе как к сыну; что, когда ты вырос и окреп благодаря его доброте, ты смог таким образом оскорбить его дочь в самый темный час ее боли и ее позора! Она чуть не задохнулась от страсти. Теперь в целом мире не было ничего, почему она могла бы доверять. В паузе он сказал:

- Стивен, я никогда не хотел тебе зла. О, не говори таких диких слов. Они вернутся к вам потом с печалью! Я только хотел сделать тебе добро. Я хотел..." В ней снова вспыхнул гнев:

'Там; ты сам это говоришь! Ты хотел сделать мне только добро. Я была так плоха, что любой муж... Ой, прочь с глаз моих! Я бы хотел, чтобы я никогда не видел тебя! Дай бог, чтобы я больше никогда тебя не видел! Идти! Идти! Идти!

Это был конец! Для честного ума Гарольда такие слова были бы невозможны, если бы за ними не скрывались мысли об истине. То, Стивен что, его Стивен, чей образ в его уме закрывать всякую постороннюю женщину в мире, прошлую, настоящую и будущую, сказал кому-то такие вещи, что она могла подумать о таких вещах, было для него смертельным ударом. Но чтобы она сказала их ему!.. Слова, даже слова, которые говорят в глубине души, не дали ему возможности. Он каким-то образом, который, как он сказал, не причинил вреда - ранил - убил Стивена; посвящение лучшая часть ушла от Стефана, которому он и так долго поклонялся. Она хотела, чтобы он ушел; она пожалела, что никогда не видела его; она надеялась на Бога, чтобы никогда не видеть его снова. Жизнь для него кончилась! В мире не сложилось быть больше счастья; нет больше желания работать, жить!..

Он серьезно поклонился; и, не говоря ни слова, повернулся и ушел.

Стивен видел, как он ушел, его высокая фигура двигалась среди стволов деревьев, пока, не растворилась в их массе. Она была так переполнена суматошной своей страсти, что выглядела неподвижной. Даже ощущение его исчезновения не изменило ее настроения. Она металась назад и вперед среди деревьев, ее движения становились все быстрее и быстрее, по мере того, как ее возбуждение начиналось от умственного к синдрому; пока ярость не стала иссякать. Вдруг она была преградой, как будто она была преградой; и со стоном опустилась беспомощной грудной клетки на прохладный мох.

* * * *

Гарольд вышел из рощи, как во сне. В его голове смешались мелочи и большие дела. Он замечает, что он всегда был из тех, кто замечает бессознательно или, вернее, ненамеренно. Долго он мог закрыть глаза и вспомнить каждый шаг пути от того места, где он повернул от Стивена, до железнодорожной станции под Норчестером. И много-много раз, когда он открывал их снова, веки были мокрыми. Он хотел уйти быстро, молча, незамеченным. С чувством привычного мышления мысли обратились в сторону Лондона. Он встретил всего несколько человек, и это были только простые люди. Он приветствовал их в своей обычной взволнованной манере, но ни с кем не бросался, заговорить. Он уже собирался взять один билет в Лондон, когда ему пришло в голову, что это может быть следствием странных, и он попросил вернуть билет. Затем, снова сосредоточившись на сокрытии намерений, он отправил телеграмму своей экономике, сообщая ей, что его поступают в Лондон по делам. Только когда он был далеко в своем путешествии, он задумался о путях и средствах и оценил свое имущество. Прежде чем выдать бумажник, он решил, что будет довольствоваться тем, что есть, как бы мало это ни было. Он навсегда покинул Нормандию и все, что к ней обратился, и собирался спрятаться в любой части света, которая соединяет с ним наилучшую возможность. Жизнь кончилась! Ждать было нечего; не на что оглянуться! Настоящая была самая живая боль, легкая работа, которая была отчаянием. Однако мере по мере того, как он удалялся все дальше и дальше, его практический ум читатель работает; он обдумывал дела так, чтобы решить, как лучше всего распорядиться своими делами, чтобы затронуть как можно меньше комментариев и добавить Стивена от возможности волноваться или огорчаться.

Даже тогда, в его агонии ума, его сердце было с ней; когда она, возможно, больше всего в нем будет нуждаться. И все же всякий раз, когда он дошел до этой точки зрения в своей бесконечной цепи мыслей, он обнаружил на время останавливаться, охватить такую боль, что его мыслительные способности парализовались. Он никогда, никогда больше не сможет быть полезен. Он ушел из ее жизни, как она ушла из его жизни; хотя она никогда не имела значения, и никогда не могла быть исключена из его мыслей. Все было кончено! Все годы сладости, надежды и доверие, удовлетворенной и оправданной веры друг в друга были стерты этой страшной, последней жестокой встречей. Ой! как он мог сказать ему такие вещи! Как она могла подумать о них! И вот она была теперь во всей агонии своей безудержной страсти. Ну, он знал, из своего долгого опыта ее природы, как она должна была страдать, чтобы быть в таком состоянии ума, чтобы так забыть все ограничения своего учения и своей жизни! Бедный, бедный Стивен! Без теперь отца, как и без матери; и без друзей, и без отца! Некому успокоить ее в разгар ее дикой ненормальной страсти! Некому утешить ее, когда припадок прошел! Никто не сочувствует за все, что она пережила! Никто не может построить новые и лучшие надежды на обломках ее безумных идей! Он с радостью отдал бы за нее жизнь. Только значимой личностью он был готов умереть, что было хуже, чем смерть, ради нее. А теперь быть далеко, не в силах помочь, не в силах даже знать, как она у дела. А за нею навеки подозревается никчемного человека, который пренебрег ее любовью и издевался над ней до случая заражения в своем пьяном бреду. Это было слишком горько, чтобы вынести. Как мог Бог легко возложить такое бремя на плечи, всю жизнь старался ходить в трезвении и целомудрии и обладал всеми достоинствами и мужественными путями! Это было несправедливо! Это было несправедливо! Если бы он мог сделать что-нибудь для себя? Что-либо! Что угодно!.. И так нескончаемый круговорот мыслей!

Лондонский дым сгущался над горизонтом, когда он начал возвращаться к практическим делам. Когда поезд подъехал к Юстону, он вышел из него, как человек, для которого смерть станет радостным облегчением!

Он достиг в тихой гостинице, а обратился в письменный стол дел о проблемах, которые были необходимы, чтобы уменьшить другие боли и хлопоты. Что касается самого себя, он решил, что посчитал себя самым выдающимся из лучших мест в еще не освоенном мире, где человек может обрести свою принадлежность. В качестве залога он заменил имя; и как Джон Робинсон, имя которого не привлекало внимания публики, он плыл пассажиром на " Скориаке" из Лондона в Нью-Йорк.

" Скорый" был из больших грузовых судов, способных перевозить большое количество пассажиров. Те немногие предметы первой необходимости, которые он взял с собой, были выбраны с целью на пользу в той мерзлой земле, которую он искал. В остальном он ничего не знал, и ему было все равно, как и куда идти. Его смутной целью была пересечение американского континента в Франциске, а там он прошел через высокие широты к северу от рек Юкон.

* * * *

Когда Стивен начал приходить в сознание, ее первым ощущением было онемение. У нее было холодно в спине, и ее ноги, естественно, неестественно; но у нее была горячая голова и пульсация. Затем ее полуоткрытые глаза начали осматриваться вокруг. В течение еще одного долгого периода она начала задаваться особенно, почему все вокруг было зеленым. Затем следует неизбежный процесс разума. плоть! Это дерево! Как я сюда попал? почему я лежу на земле?

Вдруг проснувшаяся память открыла перед своими шлюзами и захлестнула ее боль. Прижав руки к пульсирующим вискам и прижав горящее лицо к земле, она начала вспоминать все, что помнилось, из недавнего прошлого. Все это очевидно страшным сном. Мало-помалу ее разум вернулся к своей обычной силе, и вдруг, как бывает с человеком, внезапно пробудившимся ото сна и обнаружившим опасность, она села.

Каким-то ощущением прошедшего времени будущего будущего Стивена посмотреть на ее часы. Было половина двенадцатого. Так как она вошла в рощу сразу после завтрака, и так как Гарольд почти сразу же присоединился к ней, и так как разговор между ними был очень случайным, она, случилось, пролежала на земле более трех часов. Она тут же встала, дрожа всем телом. Новый страх начал нападать на него; что ее не было дома и что кто-нибудь мог прийти ее искать. До сих пор она не могла ощутить всей боли боли от того, что было, но которая, как она знает, придет к ней в конце концов. Пока это было слишком расплывчато; она не могла понять, что это было на самом деле. Но страх разоблачения возник сразу же, и от него нужно было сразу остерегаться. Как можно было ожидать, она привела себя в порядок и побрела обратно в дом, надеясь незамеченной добраться до своей. О том, что ее общий интеллект был бодрствующим, арестовал тот факт, что прежде чем покинуть рощу, она вспомнила, что забыла телефон. Она вернулась и искала, пока не нашла.

Войдя в свою комнату, ни с кем не встретившись, она час же тот переодевается, опасаясь, чтобы какая-нибудь грязь или морщина не выдали ее. Решительно она выбросила из головы все о прошлых мыслях; для этого будет время позже. Нервы были уже намного спокойнее, чем раньше. Этот долгий обморок или внушение в бесчувствие на время заменили сына. Позже за этим последовали взрывы. но на данный момент это послужило своей цели. Время от времени ее беспокоила одна мысль; она не могла точно вспомнить, что произошло после того, как Гарольд ушел, и как раз перед тем, как она потеряла сознание. Однако она не смела останавливаться на этом. Несомненно, все это происходит к ней, когда у вас будет свободное время, чтобы обдумать все как связанное скопление.

Когда прозвенел гонг к обеду, она со спокойной наружностью сошла, вниз чтобы столкнуться с ужасным испытанием очередного приема пищи.

Обед прошел без сучка и задоринки. Она и ее тетя, как обычно, болтали обо всех мелочах в домах и округах, и спокойная сдержанность сама по себе успокаивала. Даже тогда она не могла не чувствовать, как много условностей в жизни женщины. Если бы не эти повторяющиеся испытания, установленные часами и обязанностями, она никогда бы не провела последний день и ночь, не обнаружив своего душевного состояния. Этот ужасный истерический взрыв был, возможно, предохранительным клапаном. Если бы она поставлялась на то время, пока она выполняла обычные обязанности, ее тогда даже могли бы предать ее силы; она безошибочно выдала бы своим негативным состоянием.

После обеда она ушла в свой будуар, где, когда она заперла потребление двери, никто не имел права тревожить ее без общения надобности в доме или при приходе гостей. Этот "спортивный дуб" был знаком "не дома", который она усвоила, заглянув в студенческую жизнь. Здесь, в безопасном объединении, она восприимчива к началу и тщательно перебирает прошлое.

Она уже так часто посещала встречи с унизительным и несчастным днем, что теперь у нее нет нужды, возвращающейся к неприязни. Разве с тех пор она не поссорилась с Гарольдом, всю жизнь так доверяла, что ссора с ним, очевидно, потрясла самое главное ее хранилище? Она еще не совсем помнила все, что лечила под сенью буковой рощи. Она не осмелилась столкнуться со всеми сразу, даже пока. Должное время проходит, чем она осмелится заплакать; думать о том, что она потеряла Гарольда, передано полностью сломаться. Она уже чувствовала себя слабой. Напряжение последних сорока восьми часов было слишком для ее физической силы. Лежа в мягком кресле, она начала цвета, что обморок не может заменить сон. Действительно, это, естественно, сделало требование во сне еще более настоятельно рекомендуемой.

Все это было слишком унизительно! Ей захотелось подумать о том, что было; вспомнить его, насколько это возможно, чтобы зафиксировать его в памяти, пока он был еще свеж. Позже какие-то действия, возможно, должны быть основаны на ее воспоминании. И все же... Как она могла думать, когда так устала... устала...

Наконец пришла на помощь бедной неприятности, и она заблокировала груз сном...

Это было все равно, что выйдет из могилы, чтобы вернуться к бодрствующей жизни из такого сна, и так скоро после того, как он провел. Но голос каким-то убедительным образом достиг ее внутреннего сознания. На мгновение она не могла понять; но когда она поднялась с подушек, сообщение повторилось, и она вернулась проснулась и насторожилась:

'Г-н. Эверард, юный мистер Эверард, к вам, мисс!

ГЛАВА XVI

ЧАСТНЫЙ РАЗГОВОР

Это имя сразу приободрило Стивена. Здесь была опасность, враг, которого нужно было встретить; вся боевая кровь кинулась к этому случаю. Кратковременный сон помог ей прийти в себя. Оставалось еще достаточно душевного и нервного возбуждения, чтобы заставить ее быстро соображать; Два слова сорвались с губернии, как она приняла решение. Никогда нельзя было показывать Леонарду Эверарду, что она стесняется встречаться с ним; она сразу пойдет ко дну. Но она позаботится о том, чтобы ее тетя выглядела; в случае возникновения, до тех пор, пока она не увидит, как лежит земля. То, что она только что проснулась, было предлогом для того, чтобы попросить тетку повидаться с гостями, пока она не выпустится. Она сказала служанке:

"Я спал. Наверное, я устал ходить по лесу по жаре. Попроси тетушку провести мистера Эверарда в синей гостиной, пока я не спущусь. я должен привести в порядок волосы; но я спущусь через несколько минут.

- Прислать вам Марджори, мисс?

'Нет! Не возражайте; Я могу делать то, что хочу сам. Спешите к мисс Роули!

То, как она теперь относилась к Леонарду Эверарду, было видно по тому, как она чувствительно причисляла его к своим врагам.

Когда она вошла в комнату, она, естественно, вся светилась. Она хотела не только победить, но и сказать; и вся женщина в ней поднялась на эту силу. Никогда в ее жизни Стивен Норман не выглядел более ослепительно красивым, более очаровательным, более желанным. Даже Леонард Эверард ювелир, как участился его пульс, когда он увидел эту светящуюся массу красоты, выделяющуюся на холодном фоне французских гобеленов. Вся его сторона всплыла в ответ на ее красоту; и даже его холодное сердце следовали за ним медленно более медленной походкой. Он сидел напротив мисс Роули у одного из окон и нервно крутил шляпу. Он вскочил и, когда она подошла к нему, быстро пошел вперед, чтобы поприветствовать ее. Никто не мог спутать удивление в его глазах. С тех пор, как он решил жениться на ней, она приобрела его в мыслях новый облик. Но теперь ее присутствие развеяло все ложные представления; с той минуты, как ее прелесть осенила его, что его-то вроде любви начало расти в груди. Стивен увидел этот взгляд, и он укрепил ее. Накануне он так сильно уязвил ее самолюбие, что ее победа над была компенсацией, еще больше вернувшей ее к прежней уравновешенности.

Ее приветствие было сплошным: она была его очарована, увидев. Как поживает его отец и какие новости? Мисс Роули смотрела с походом на лицо. Она тоже видела удивление в его глазах, и это ей понравилось. Старые дамы, особенно когда они девицы, всегда вызывают восхищение в чувствах молодых людей, когда они проявляют интерес к любой состоятельной им девушке.

Некоторое время они разговаривали, продолжая, благодаря ловкому повелению Стивена, вести светские беседы о соседях и о закрытых событиях общественной важности. По прошествии времени она могла видеть, что Леонард становится нетерпеливым и, очевидно, хочет видеть ее наедине. Однако она проигнорировала все его маленькие персональные сигналы и приказала использовать чай. Это заняло немного времени; когда его принесли, подали и выпили, Леонард задыхался от нетерпения. Она была рада видеть, что ее тетка еще ничего не заметила, и все еще надеялась, что сумеет так затянуть дело и ускользнет без личной беседы. Леонарда: он должен увидеть ее до того, как пройдет день. Она тоже была по-своему эгоисткой; в порыве веры в его подчинение она не думала приписывать ему какой-либо другой мотив, кроме его желания самой себя. она приняла решение по последнему вопросу, она не хотела, чтобы ее беспокоила новая "сцена".

Но, в конце концов, Леонард был мужчиной; и пути мужчины более прямые, чем пути женщины. Видя, что иначе он не может добиться своей цели, он сказал вдруг, думая и справедливо, что она не хотела бы форсировать дело в доступной своей тетки:

- прочим, мисс Норман, - он всегда называл ее "мисс Норман" между ближайшими тети, - я хочу провести с вами две минуты, прежде чем уйти. По делу, - добавил он, заметив удивленный взгляд мисс Роули. Старушка была старомодна даже для своего возраста; в ее время ни один молодой человек не стал бы просить о встрече с молодой дамой наедине по делу. За исключением одного вида бизнеса; и в отношении такого рода дел джентльмены должны были сначала получить доверие и разрешение пекунов. Леонард заметил затруднение и быстро сказал:

- Это по делу, о чем вы мне писали!

Стивен был готов к неприятным потрясениям, но вряд ли ли к таким неприятным, как этот. В этой была какая-то бестактность, выходящая далеко за рамки бездумной условности. Что такое обращение должно быть сделано к ней, и таким образом, привкус опасности. Ее женская интуиция подсказала ей настороженность, и она тотчас же заговорила, улыбаясь и нежно, как вспоминающая о деле, что ее не касается:

'Конечно! С моей стороны было эгоистично не думать об этом и заставить вас так долго ждать. Дело в том, тетя, что Леонард - я люблю его говорить Леонардом, так как мы были детьми вместе, и он так молод; хотя, может быть, в наши дни было бы более прилично сказать: Эверард", - посоветовался со мной по поводу своих долгов. Вы знаете, тетушка милая, что в таких делах молодые люди оказались молодыми людьми; а может быть, и нет, случай встречается с человеком, который когда-либо беспокоил вас, был я сам. Но я остался в Оксфорде и кое-что знаю о нравах молодых людей; так как я по необходимости более или менее деловой человек, он ценит мою помощь. Правда, Леонард? Вызов был таким прямым, а именно, в значительной степени дерзким, что ему пришлось согласиться. Мисс Роули, недовольно нахмурившись, сказала холодно:

- Я знаю, что ты сама себе любовница, моя дорогая. Но, конечно, было бы лучше, если бы мистер Эверард наблюдался со своим поверенным, или агентом своего отца, или с кем-нибудь из своих друзей-джентльменов, а не с молодой леди, отношениями соседа в гостях. . Что касается меня, то я должен был подумать, что мистеру Эверарду лучше всего было бы посоветоваться с личным отцом! Но то, что делают и джентльмены, и дамы, сильно изменилось со времен меня! Затем, поднявшись с формальным достоинством, она серьезно поклонилась посетительнице и вышла из комнаты.

Но остаться наедине в комнате с Леонардом совсем не у депутата в планах Стивена. Быстро поднявшись, она сказала тетке:

- Не шевелитесь, тетя. Осмелюсь сказать, что вы правы в том, что говорите; но я обязан мистеру Эверарду разобраться в этом вопросе. А так как я сам навлек на себя неловкость, то, полагаю, я должен ее терпеть. Если мистер Эверард хочет видеть меня наедине, а я полагаю, что он стесняется говорить об этом при вас - он же не играл с вами, знаете ли! - мы планируем выйти на лужайку. Мы ненадолго! Прежде чем Леонард успел прийти в себя, она выгнала его на лужайку.

Ее стратегия снова была очень хороша. Место, которое она избрала, хотя и было вне пределов слышимости, было совершенно и отдано под контроль всех окон этой стороны дома. Говорящий там может говорить что угодно, но его действия должны быть осторожными.

На лужайке Стивен споткнулся; Леонард растворяется за внутренне бушующим. Этим ловким использованием открытия она поставила его в затруднительное положение, из-за чего не было немедленных внешних выборов. Он не мог открыться со Стивеном; если бы он это сделал, как бы он мог вступить в насущный вопрос о своих долгах? Он не осмелился открыто заявить о своей цели, желая жениться на ней, потому что, если бы он это сделал, ее тетка могла бы вмешаться, с каким успехом он не мог быть уверен. В любом случае это может быть задержкой. Он обнаружил, что, упомянув о своих долгах именно на этом мероприятии, он дал Стивену шанс, что она так удачно воспользовалась. Однако он должен был вести себя хорошо; и с опасением, которое было новым для него, он возникает за ней.

Старое римское мраморное сиденье было расположено под углом к дому, так что один из двух обитателей в пределах его изгиба должен был почти смотреть на дом, в то время как другая часть находится в пределах части четверти лица. Стивен села рядом, предоставив Леонарду незащищенное место. Как только он сел, она начала:

- А теперь, Леонард, расскажи мне все о долгах? Она говорила тоном веселого дружелюбия, но за масками ее жизнерадостности скрывался настоящий страх. Глубоко в ее убеждении жило, что ее письмо было поворотным пунктом предстоящих печали. Тем временем для нее было совершенно очевидно, что Леонард держал его как последний ресурс; поэтому ее захват оказался в том, чтобы удержать его впереди и тем самым его концентрация.

Леонард, хотя и был внутренне ослаблен растущими подозрениями, обладающими животным инстинктом, говорящим, что, поскольку он находится в оппозиции, его безопасность наблюдается в нападении там, где его реакция больше всего боится. Он заметил, что в его спутнике произошли какие-то неуловимые изменения; это был уже не тот Стивен Норман, которого он только вчера встретил на холме! Он сразу попал в свою цель.

- Но ты пригласил меня на встречу не из-за моих долгов, Стивен.

- Ты меня удивляешь, Леонард! Я думал, что просто сказал, что ты встретишься со мной. Я знаю, что первая тема, которую я упомянул, когда мы заговорили после того, как ты проворчал, что пришло в жару, касался твоих финансовых вопросов. Леонард поморщился, но продолжал:

- Это было очень мило с твоей стороны, Стивен. но на самом деле я пришел поговорить не об этом. Можно, в случае возникновения! - прибавил он с возвышенной наивностью, когда перед ним встал вопрос о долгах и о нуждах в деньгах. Глаза Стивена вспыхнули; она более ясно, когда-либо видела его цель. Это случилось в самом начале предложения руки и сердца, которое, как она обнаружила, приблизилось, было чуть ли не чудовищным. Ее спутница не заметила на ее лице властного выражения; в данный момент он смотрел вниз. Настоящий любовник смотрел бы вверх.

- Я хотел сказать тебе, Стивен, что я обдумывал то, что ты сказал мне в письменной форме, и то, что ты сказал фразу; и я хочу принять! Говоря, он смотрел ее прямо в лицо.

Стивен медленно ответил с озадаченной задачей, наморщившей ее лоб:

"Примите то, что я сказал в письме! почему, Леонард, что ты имеешь в виду? В этом письме, должно быть, было больше, чем я думал. Кажется, я помню, что это была просто строка с встречей со мной. Просто дайте мне подписку на это; Я хотел бы быть уверенным в том, что есть на самом деле! Говоря, она протянула руку. Леонард был в замешательстве; он не знал, что сказать. Стивен решил вернуть письмо. Леонарда раздражала связанную с ним позицию, и он раскрывал свою особую спутницу от ее цели. Он хорошо знал, почему она выбрала эту открытую позу для своего интервью. Теперь, когда ее вытянутая рука смутила его, он отомстил; он решил принять это в своей нежной манере.

Она тут же отдернула руку и заразила ее за спину. Она была полна решимости, что бы ни случилось, она не позволила бы одному наблюдателю у окон, случайно или по какой-то другой причине, увидеть какие-либо признаки нежности с ее стороны. Леонард, думая, что его цель достигнута, продолжалась, вздохнув свободнее:

- В твоем письме было немного. За исключением, конечно, того, что это дало мне возможность послушать, что вы сказали; ко всем твоим ласковым прикосновениям. За более чем сладкое предложение!

"Да! Должно быть, было приятно, когда кто-то, кто был в состоянии сделать это, предложил тебе помощь, когда ты сказал, что завален долгами! Слова были жестокими. Стивен признал это; но у нее не было альтернативы. У Леонарда была жесткая сторона подростковой природы; но у него были и стороны. Он продолжал вслепую:

- С тех пор я думал о том, что вы сказали, и хочу сказать вам, что хотел бы сделать так, как вы хотите! Пока он говорил, слова его казались даже ему неуместными. Он обнаружил, что необходимо добавить больше пыла в процесс. Последовавшая за этим внезапная вспышка даже позабавила Стивена, даже когда она была в состоянии страха:

- О, Стивен, разве ты не знаешь, что я люблю тебя! Ты такая красивая! Я тебя люблю! Я тебя люблю! Разве ты не будешь моей женой?

Это было уже слишком для ближнего боя. Стивен сказал спокойно, по-деловому:

- Мой дорогой Леонард, по одному! Я пришел сюда, знаю ли, поговорить о ваших долгах; и пока это не будет сделано, я действительно не буду вдаваться ни в какие другие вопросы. Конечно, если вы не хотите..." Леонард действительно не мог себе этого позволить; дела были слишком неотложными с ним. Итак, он предложил изобразить веселый вид; но в его сердце была черная решимость, что она должна еще за это лететь.

'Хорошо! Стивен. Что бы вы ни пожелали, я сделаю; ты королева моего сердца, ты знаешь!

"Какова общая сумма?" - сказал Стивен.

Это было изменением прозаики, которая делала чувства невозможными. Он сдался на время.

'Продолжать!' - сказал Стивен, воспользовавшись ее преимуществом. - Ты даже не знаешь, сколько ты должен?

- Дело в том, что я не знаю. Не совсем. Я возьму сумму, насколько возможно, и дам вам знать. Но я пришел сегодня не к этому. Стивен собирался сделать гневный жест несогласия. Она не собиралась раскрывать этот вопрос. Однако она подождала, пока Леонард фиксирует после минутной паузы. Она вздохнула свободнее после первой его фразы. Очевидно, он не был в состоянии вести двойной ход мыслей.

- Это было письмо адского ростовщика, которое получил губернатор! Стивен стал еще меньше общаться. Это открылось его истинной цели, естественно, прояснило ситуацию.

"Какова сумма?" Леонард быстро вычислил на ней; облегчение ее ума происходит ее тонус казаться радостным.

'Обезьяна! Пятьсот фунтов, знаете ли. Но тогда есть еще триста процентов, которые тоже необходимо заплатить. Это ужасно много денег, не так ли? Последняя фраза была добавлена, увидев удивленный взгляд Стивена.

"Да!" - тихо ответила она. "Огромная сумма денег - впустую!" Они оба молчали. Затем она сказала:

- Что на это сказал твой отец?

"Он был в ужасном состоянии. Один из этих мерзких данов написал о другом счете, и он пришел в ярость. Когда я ему сказал, что заплачу в течение недели, он сказал очень мало, что было подозрительно; а потом, как раз когда я выходил, он бросил это на меня. Серьезно с его стороны! не так ли? Мне не нужно ждать от него помощи. Он вынул из кармана кучу писем и стал искать среди них письмо ростовщика.

- Да какая у вас там переписка. Вы держите все письма в карманах? - тихо сказал Стивен.

"Все, что я не рву и не оцениваю. Не стоило раскрывать губернатору мои секреты. Слишком много!

- И все эти письма от данов?

- В основном, но я храню только те письма, которые мне нужно обработать, и те, которые мне небезразличны.

- Покажи мне сверток! она сказала. Потом, увидев, что он колеблется, добавил:

- Вы знаете, если я хочу помочь вам очиститься, вы должны довериться мне. Осмелюсь заболеть, что мне удастся увидеть большую букву, чем эти, прежде чем вы станете совершенно ясны! Ее тон был слишком тихим. Зная уже молчаливую неприязнь между ними, он начал подозревать ее; также, что ее собственные письма среди них нет, он сообразил и передал их, не сказав ни слова. Она тоже подозревала его. После его молчаливого отказа передать ей письмо она почти приняла его как случилось, что среди них нет. Однако она не выдавала никаких признаков своих чувств, открывая и читая письма в порядке следования; все, кроме двух, которые достались женщинам, она вернулась без слов. Спокойствие и полное отсутствие беспокойства, а тем более ревности по этому поводу смущали его. Пока она читала, лицо Стивена время от времени выражало удивление; но когда она подошла к последней, а именно к ростовщикам, она встревожилась. наличие у женщины, юридическая угроза

- С этим нельзя медлить! она сказала.

'Что мне делать?' - ответил он, не думая о том, что фискальный вопрос уже практически решен.

- Я прослежу, чтобы вы получили деньги! она тихо. "На самом деле это был подарок, но я читал, что это был кредит на многие деньги". Леонард ничего не ответил. Он нашел в своем уме так много причин, что счел благоразумным воздержаться от того, чтобы спрашивать ее. Затем она взялась за практическое дело:

"Вы должны немедленно телеграфировать людям, чтобы сказать, что вы заплатите сумму послезавтра. Если вы придете сюда завтра в четыре часа, деньги будут для вас готовы. Вы можете поехать в город вечерним поездом и первым делом погасить долг. Когда вы долгите расписку, я поговорю с вами о других; но вы должны вести их полный список. У нас не может быть полумер. Я не буду вдаваться в подробности, пока не буду Обладать передо мной всеми подробностями! Затем она встала, чтобы уйти.

Когда они шли по лужайке, она сказала:

- Кстати, не следует брать с собой это письмо. Я хочу увидеть, что я на самом деле сказал в нем! Ее тон был достаточно тихим, а формулировка была достигнута; но Леонард знал так же хорошо, как если бы это было сказано прямо, как угроза, что, если у него не будет с собой письма, когда он придет, все, вероятно, будет неприятным.

Чем дальше он удалялся от Норманстанда по пути домой, тем больше росло недовольство Леонарда. Пока он был в ожидании Стивена, она так властвовала над ним не только своей личностью, но и тем, что использовала свое знание его возможности, что он не осмелился протестовать или возражать; но теперь он начал ощущать, насколько меньше он должен был получить, чем он ожидал. Он пришел к доступности Стивену пасть в его объятия, состояние и все такое. Но теперь, хотя он и имел практическую уверенность в том, что тяжесть долгов будет снят с него, он ушел, поджав хвост. Его даже не приняли в женихи, того самого, за который весь день назад ухаживали. Его предложение руки и сердца не было принято, его даже не определена женщина, которая полностью нарушила нерушимые правила и предложила ему выйти за него замуж. С ним обращались просто как с должником, пришедшим просить об одолжении у старого друга. С ним даже обращались как с плохим мальчиком; он сказал, что он зря потратил деньги; было доказано, достоверно, используется полный список его долгов. И все время он не осмелился ничего сказать, чтобы вещь вообще не оторвалась. У Стивена было с ней такое дьявольское мастерство! Не имело значения, делала ли она ему предложение или он делал ей предложение, он все равно чувствовал себя маленьким. Импульсы мирятся с этим, пока он не избавится от долгов отов!

А потом что касается писем. Почему она так настойчиво хотела это увидеть? Хотела бы она получить его в свои руки, оставить себе, как это сделал Гарольд Волк? Возможно ли, что она этим подозревает, что он использует, чтобы принудить ее; она назовет это "шантажом", положил он. Именно это он и обнаружил, что сделал и сделал, и очень возмутился при одной мысли о том, что его обвиняют в этом. Он обнаружил себя очень неловко, что потерял письмо. Он может случиться, если Стивен рассердится. Тогда Гарольд мог бы отдать его ей, как он и мог. Он думал, что вечером зайдет к дому Гарольда и посмотрит, не сможет ли он вернуть письмо. он поддерживает его; Гарольд не имел права держать его у себя. Он увидит его до того, как они со Стивеном сойдутся во мнениях. Так что, возвращаясь домой, он сразу же попал к дому Гарольда.

Он не нашел его дома. Горничная, открывшая дверь, ничего не может быть известно; все, что можно было сказать, это то, что миссис Дингл, экономка, получила телеграмму от Мастера, в связи с чем произошло его следствие по делу.

Это стало новым источником беспокойства для Леонарда. Он подозревал какой-то мотив; хотя в чем мог быть этот мотив, он не мог рискнуть даже возбудить. По пути домой он зашел на почту и отправил Кавендишу и Сесилу телеграмму о ростовщической фирме в соответствии с указаниями Стивена. Он подписал его: "Джаспер Эверард".

ГЛАВА XVII

ДЕЛОВАЯ СДЕЛКА

Когда Стивен отправил свое письмо в банк, она вышла прогуляться; она знает, что бесполезно хочется отдохнуть перед ужином. Это тоже испытание прошло. Она заметила, что бессознательно заходит в сторону рощицы; но когда она осознала это, ее охватило великое отвращение, и она содрогнулась.

Медленно она двинулась по жесткому участку аккуратности подстриженной травы, которая держится от дома в стороне от леса. Зеленая лужайка охватывает, как море, усеянную растительность деревьями, одиночными или тяжелыми, похожими на острова. В его далеко простирающемся величии было что-то успокаивающее. Она вернулась на звук перевязочного гонга большей стойкости, чтобы сопротивляться ожидаемому испытанию. Что ж, она знала, что ее тете будет что сказать по поводу ее вмешательства в дела Леонарда Эверарда.

Ваши опасения оправдались, потому что, когда они вошли в гостиную после обеда, мисс Роули начала:

- Стивен, дорогой, не будет ли неблагоразумно с твоей стороны вмешиваться в дела мистера Эверарда?

- Почему неразумно, тетушка?

"Ну, моя дорогая, мир придирчив. И когда у молодой дамы есть подозрения на участие в делах молодого человека, языки склонны болтать. И еще, дорогой, долги, долги юношей, едва ли предмет для девичьего расследования. Помните, что мы, дамы, живем совсем иначе, чем мужчины; я бы сказал, от некоторых мужчин, потому что ваш дорогой был самым лучшим из людей, и я думаю, что для всей его жизни не было ничего, что он хотел бы скрыть. Но, моя дорогая, молодые люди меньше сдержаны в своих поступках, чем мы, чем мы должны быть для нашей собственной безопасности и защиты. Бедняжка очень смутилась, что ей пришлось говорить таким образом. Стивен видел ее горе; подойдя к ней, она села и взяла ее за руку. У Стивена была очень нежная сторона ее природы, и она очень искренне любила милую старушку, которая заняла место ее матери и проявила к ней всю оставшуюся любовь. Теперь, в своем одиночестве, горе и страхе, она цеплялась за свой дух. Ей хотелось бы прижаться к ней физически; положила голову на грудь и заплакала всем сердцем. Время для слез еще не пришло. С каждым часом она все больше и больше ощущает тяжесть, которую должен нести постыдный секрет. Однако она может успокоить тетушку на этот счет; поэтому она

- Я думаю, вы правы, тетушка дорогая. Было бы лучше, если бы я сначала выбрал тебя; но я видел, что Леонард был в беде, и это выведывал у него причину. Когда я услышал, что это всего лишь, долг я ему предложил помощь. Он старый друг, знает ли, тетя. мы были детьми вместе; я подумал, что мог бы помочь ему. Боюсь, я ввязался в нечто большее, чем исследовался; но, как я могу, я должен продолжать. Осмелюсь сказать, тетя, что вы боитесь, как бы я не влюбилась в него и не вышла за него замуж. Не так ли, дорогая? Это было сказано с объятиями и поцелуями, которые доставили старушке удовольствие. Его инстинкт подсказал ей, что происходит. Она достигла цели в августе. Стивен серьезно ответил:

- Выбросьте из любой головы возникновение страха. Я никогда не выйду за него замуж. Я никогда не любил его. Она собиралась сказать "никогда не могла его любить", когда вспомнила.

- Ты уверен, моя дорогая? Сердце не всегда находится под контролем человека".

- Совершенно уверена, тетя. Я знаю Леонарда Эверарда; и хотя я всегда любил его, я не уважаю его. Ведь сам факт его прихода ко мне за наследством бы меня пересматривали все сложившиеся у меня взгляды, если бы никто никогда этого не делал. Леонард для меня ничто; никогда не может быть ничем для меня! Тут ее накрыло внезапное озарение. В его свете серьезное затруднение прошло, и сделать то, что обладал собственным страхом, стало легко. С убежденностью в том, что само по себе происходит ее захват, она сказала:

- Я докажу это вам. То есть, если вы не возражаете против того, чтобы сделать что-нибудь, что избавит меня от затруднений.

- Ты знаешь, что я сделаю все, мой милый, что могу сделать старуха для молодого! Стивен сжал руку в варежке, которую она держала, продолжая:

- Как я уже сказал, я могу одолжить ему немного денег. Первая часть должна быть передана завтра ему; он должен позвонить за ним во вторую половину дня. Ты отдашь его ему для меня?

- С удовольствием, моя дорогая, - сказала старая дама с большим облегчением. Стивен вернулся:

- Еще одно, тетя, я хочу, чтобы вы сделали для меня: не думайте о сумме и не говорите мне об этом ни слова. Это большая сумма, и я осмелюсь сказать, что она вас немного напугает. Но я решил на это. Я многому учусь на этом, тетушка дорогая; и я вполне готов за свои знания. Ведь деньги - самый простой способ оплаты знаний! Вы не обнаружили со мной?

Мисс Роули проглотила свое разочарование. Она обнаружила, что не должна говорить слишком много, когда Стивен отбросил в сторону ее более серьезных опасений. Она утешала себя мыслью, даже что крупная сумма денег не причиняет неудобства такой богатой женщине, как Стивен. Помимо этого, поскольку она будет передавать деньги Леонарду, она будет знать сумму. Если бы это было стандартно, она могла бы протестовать. При необходимости она могла бы конфиденциально встречаться с Гарольдом. Ее облегчение от еще большего страха и ее радость при новом подтверждении доверия племянницы усилены в том, с какой выраженностью нежности она пожелала ей спокойной ночи.

Стивен не смел вздохнуть свободно, пока она не осталась совсем одна; и пока она тихо лежала в своем окружении в темноте, она думала, прежде чем уснуть.

Ее первым чувством была благодарность за то, что она не скрывается от непосредственных опасностей. Все складывалось так, что ей нечего было опасаться за Леонарда. Ради самого себя ему легко промолчать. Если бы он исследовал шантажировать ее, она могла бы получить защиту, древнее, что ее тетя знает о судействе и о журналисте в ней. Единственным образом используется, что у него осталось, было ее письмо; и что она оплачивает его другим лицам.

Эти вещи в стороне, ее мысли обратились к делу большего страха; то, о чем она все это время боялась подумать на мгновение: Гарольд!

Гарольд! и ее отношение к нему!

Первым восприятием идеи была положительная точка. С того момента, как он оставил ее, и до сих пор не было времени, когда можно было рассмотреть этот вопрос. Время поджимало, или мешались процессы, или ее личное состояние не перемещалось. Теперь, когда она осталась одна, вся ужасная правда обрушилась на нее, как лавина. Стивен выбрал результат ее мышления еще до того, как само мышление было завершено; и со сдавленным камнем она подняла руки, сцепив пальцы с отчаянной тревогой.

О, если бы она могла вернуть хотя бы один час своей жизни, она бы знала, каким будет этот час! Даже то постыдное время с Леонардом на вершине холма естественно безобидным по сравнению с унизительным воспоминанием о ее назначении с благородным всей ее жизнью.

Печально она повернулась в свою мать и с закрытыми глазами закрыла свое горящее лицо на подушку, чтобы, как бы скрыть от самой себя свою гнусную обиду стыда.

Леонард бездельничал на следующее утро со всем терпением, на котором был начальник. В четырех часах он был у дверей Норманстанда в своей собачьей тележке. На этот раз он должен был отправиться в Лондон после встречи со Стивеном. Он совершенно случайно упустил из виду суть письма Стивена, иначе нервничал бы больше.

Его отвели в синюю гостиную, где вскоре к нему присоединилась миссис Роули. Он не ожидал этого. Его эмоциональное возбуждение было в его ожидании, и его ерзание не осталось незамеченным проницательной старой дамой. Он был смущен; "Потрясенный" лучше бы описал его чувства, когда она сказала:

- Мисс Норман сожалеет, что не может видеть вас сегодня, так как наносит визит; но она дала мне сообщение для вас, или, скорее, поручение регистрации. Может быть, вам лучше сесть за стол; там есть письменные принадлежности, и мне может понадобиться какая-нибудь расписка.

- Стивен ничего не сказал о расписке! Другая мило улыбнулась и спокойно сказала:

- Но, к сожалению, мисс Норман здесь нет. и поэтому я должен сделать все, что в моих силах. У меня действительно должно быть какое-то доказательство того, что я оправдал свое доверие. Видите ли, мистер Эверард, хотя юристы называют это "дружеской" сделкой, это или более менее деловой акт; и я должен построить себя.

Леонард понял, что должен подчиниться, потому что время поджимало. Он сел за стол. Взяв перо и подтянув к себе бумагу, он сказал, как мог только управлять своим голосом:

"Что мне писать?" Старушка достала из корзины сложенный лист бумаги и, надев очки для чтения, сказала, разглаживая его:

Я думаю, было бы уместно сказать, что-то вроде этого: "Я, Леонард Эверард, из Бриндехоу, в округе Норманстанд, в графстве Норчестер, достоверно подтверждаю получение от мисс Летиции Роули девятисот голосов, одолженных мне. в соответствии с выбором, то же самое, чтобы очистить меня от неотложного моего долга, причитающегося с меня".

Она сказала:

'Теперь распишитесь; и дата! Он сделал это с подавленным гневом.

Она аккуратно сложила документ и положила его в карман. Потом вынул из мешочка, который носил на поясе, пачку банкнот, она отсчитала на столе электролит банкнот по сто фунтов каждый. Откладывая последние, она сказала:

- Мисс Норман просила меня передать, что к суммированию сумм прибавляются сто фунтов, как, действительно, были бы ростовщики, так как вы фактически просрочили обещанный срок наказания, потребовав чего-то дополнительного в качестве солатиума или во время уже и так судебного разбирательства. предпринято. На самом деле, они бы "посыпали вам солью на хвост". Выражение, к сожалению, не мое.

Леонард положил свои записи в бумажник и ушел. Ему не нужно вызывать словесную благодарность к уже подписанному документу. Когда он подошел к двери, его осенила мысль; повернувшись, он сказал:

- Могу я узнать, говорил ли Стивен что-нибудь о получении документа?

- Прошу прощения, - холодно сказала она, - выуничтожили о ком-нибудь?

- Мисс Норман, я был в поле зрения! Мисс Роули ответила на это так ловко, что остался дополнительный укол. Ее стрела была оперена двумя перьями, так что она должна была выстрелить точно: ее недоверие к указанному и его бессилие.

'О, нет! Мисс Норман ничего об этом не знает. Она просто попросила дать тебе денег. Это полностью моя работа. Видите ли, я должен высказать свое мнение от имени моей дорогой племянницы. Конечно, нет необходимости показывать квитанцию; но если это когда-либо корпоративно, оно всегда здесь ".

Он взглянул на себя с гневом, не желая быть обеспокоенным, и, поклонившись несколько, чем ниже нужно, вышел за дверь, сказав вполголоса всем зубам:

"Когда подойдет моя очередь, идите! Шея и обрезка! Быстрый! Норманштад недостаточно велик, чтобы разместить нас!

ГЛАВА XVIII

БОЛЬШЕ БИЗНЕСА

Когда Леонард предложил восемьсот фунтов в уплату своего долга в пятьсот, мистер Кавендиш сначала принял их. Но когда Леонард спокойно, но твердо забрался ни копейки сверх уже взятого на себя обязательства, включая проценты на полную сумму за один день, он уступил. Он полностью знал тип человека; и знал также, что, по всей вероятности, он снова придет в Фирму с поручением взять взаймы. Когда такое время придет, он включает в свой Меморандум о соглашении дополнительный пункт, который включает в себя полную власть взимать дополнительную плату, которую они выбирают в случае малейшего просрочки платежа.

В последнее время Леонард редко приезжал в город, а те, что были, не сопровождались избытком наличных денег. Теперь он считал, что заслужил отпуск; и только на третье утро он вернулся в Бриндехоу. Его отец никак не прокомментировал его отсутствие; его намек на эту тему был единственным:

"Вернусь! Есть новости в городе? Однако в его манерах была непривычная учтивость, которая досталась Леонарде немного встревожиться. Остаток утрачен, он занят сбором всех своих неоплаченных счетов и составлением их графика. Сумма сначала поразила его почти так же, как и напугала. Он боялся того, что Стивен. Она уже отрицательно отозвалась об одном увиденном суммировании. Оказавшись этим лицом к лицу с лицом, она вообще думала, что претендует. Поэтому было бы разумно умилостивить ее. Что он мог сделать в этом добавлении? Его мысли, естественно, обратились к пропавшей букве. Если бы он мог завладеть им, это послужило либо подачкой, либо назначено. В одном случае она была бы так рада получить его обратно, что не была направлена на несколько фунтов; в другом - "приведет ее в чувство", поскольку он мысленно обдумывал свое намерение шантажировать.

Он так запутался в ситуации, что пока мог только делать то, что ему велели, и держать себя в руках, как умело.

В целом он был в подавленном настроении, когда он появился в Норманштане во второй половине дня. Его, видимо, ждали молчания, посетил кабинет. Тут к нему присоединились мисс Роули и Стивен. Оба были очень добры в гостях. После обычных приветствий и банальностей Стивен бойко и деловито сказал:

- Бумаги у вас с собой? Он достал из кармана пачку счетов и протянул ее. После своего опыта он предложил бы, если бы осмелился, увидеть Стивена наедине; но он боялся старухи. Поэтому он просто сказал:

- Боюсь, вы получите эту сумму очень большую. Но я все записал!

Так он и сделал; и больше всего. В конце концов, пришел в голову мысль, что раз он так много получает, то мог бы получить и немного больше. Он добавил несколько крупных сумм, которые назвали "долгами чести". Он думал, что это понравится женскому уму. Стивен не сразу проверил на бумаге. Она встала, держала их, и сказала мисс Роули:

- А теперь, если вы поговорите с мистером Эверардом, я сам спокойно просматриваю эти документы. Когда я пройду через них и пойму их все, я вернусь; и мы ожидаем, что можно сделать". Она грациозно вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Как это обычно бывает с женщинами, у нее было несколько мотивов для своего ухода. Во-первых, она хотела найти одну, пока будет список сотрудников. Она боялась, что может разозлиться; и в нынешнем состоянии ее ума по выявлению к Леонарду проявления любых чувств, даже презрения, было бы неразумно. Его высокая защита от него была бы явной любезным выявлением любого особого интереса. Во-вторых, она подсчитала, что ее письмо будет у него вместе с другими документами, и не хотела, чтобы тетушка обнаружила его, и не обнаружила почерк. Она развязала веревку и просмотрела бумагу.

Среди них не было писем.

Несколько секунд она стояла неподвижно. Потом, вздохнув, села и стала читать долгие списки, то и дело обращаясь к оригиналам за подробностями. По мере того, как она продолжала, ее удивление и отвращение росли; и даже чувство страха пришло в ее мысли. Человек, который может быть крайне дико безрассудным и эгоистично беспринципным, быть опасаться. Он сообщил, что его отец был обнаружен таким бедным человеком, который никак не мог находиться с бременем. Если бы он был таким по подозрению к своему отцу, то чем бы он был для себя, если бы у него был шанс?

Мысль о том, чем он мог бы быть для себя, если бы воспользовался шансом, который она ему дала, никогда не посещала ее в голову. Эта возможность уже достигла стадии ее судьбы.

Она сделала несколько карандашных пометок в списке; и вернулся в учебе. Она приняла решение.

Она вполне была деломвита и спокойна, не требовала ни малейшего неодобрения, а как будто просто ощущала все как факты. Она задала Леонарду несколько вопросов по темам, о которых она делала записи, например о скидках. Потом она протянула ему бумагу и без всяких предварительных замечаний

- Не могли бы вы дать им имена?

- Что ты имеешь в виду? - уточнил он, краснея.

"Имена лиц, виды причитаются эти суммы с пометкой "долг чести". Его ответ пришел быстро и был немного агрессивным; он подумал, что сейчас самое время блефовать:

"Я не вижу в этой необходимости. Я могу регулировать их, когда у меня будут деньги. Медленно и без паузы или спешки Стивен ответил, глядя ему прямо в глаза, когда она протягивала ему бумагу:

'Конечно, не надо! Мало что в мире есть на самом деле! я только хотел помочь тебе в твоих бедах; но если ты не хочешь, чтобы я...! Леонард в тревоге прервал:

'Нет! нет! Я говорил только об этих предметах. Видите ли, поскольку это "долг чести", я не должен называть имен. Взглянув на ее застывшее лицо, он увидел, что она упряма; и, сознавая свое поражение, сказал как можно спокойнее, ощущение ярость:

'Хорошо! Дайте мне бумагу! Склонившись над столом, он писал. Когда она взяла бумагу, на ее лице отразилось полуудивленное, полувозмущенное выражение. Ее бдительная тетя увидела это и, наклонившись, тоже рассмотрела на бумаге. Потом она тоже горько улыбнулась.

Леонард напечатал имена! Женское чутье отравления женщин сделало его намеренным очевидным. Он не хотел, чтобы его почерк был опознан. Его причина пришла быстро. С ослепительной перевозкой сказал Стивен ему:

- Но, Леонард, вы забыли указать адрес!

- Это необходимо?

'Конечно, это есть! Как же глупая трата денег, если адресов нет?

Леонард обнаружил себя крысой в ловушке; но у него не было альтернативы. Он был так раздражен и так старался скрывать свое раздражение, что, осознавая особую осторожность, писал не печатными буквами, а собственным почерком адреса, обнаруживал в его собственном воображении. Глаза Стивена блеснули, когда он протянул бумагу: он выдал себя со всех сторон.

Леонард, заявил все, что от него требовалось, ювелир, что теперь может просить еще об одном рынке, и сказал:

- Есть один из тех счетов, которые я могу оплатить к понедельнику.

- Обещал? Стивен сказал с широко человеческими глазами. Она и не думала щадить его, она помнила рекламные имена. - Почему, Леонард, я думал, ты сказал, что не в состоянии заплатить ни одного из этих долгов?

Он снова поставил себя в ложное положение. Он не мог сказать, что мог отцу; он уже сказал Стивену, что боялся вспомнить ему о своих долгах. Он сказал:

- Я думал, что имею право давать обещание после того, что вы сказали о том удовольствии, которое я получу, помогая мне. Помнишь тот день на вершине холма?

Если он хотел смутить ее, он ошибался; она уже снова и снова обдумывала все формы смущений, которые ее несчастный поступок мог бы быть особенным на его руке. Она сказала теперь сладко и спокойно, так сладко и так спокойно, что он, естественно, ее тайну, встревожился:

- Но это не было обещанием за полет. Если вы помните, это было всего лишь лишь предложение, а это совсем другое. Вы не приняли его тогда! Она сама была несколько в отчаянии, иначе она не плыла бы так близко к ветру.

- Ах, но я перешёл позже! - быстро сказал он, чувствуя себя в своем удовлетворении эпиграмматическим ответом на меру победы. Он выбрал свою ошибку, когда она вернулась:

"Такие предложения не повторяются. В конце концов, они всего лишь призраки. Они приходят по сознательному выбору, когда приходят; и они говорили, но мера вдохновения или двух. Вы не можете призвать их! Леонард попал в поток метафоры и ответил:

- Я не знаю, что это даже невозможно. Есть заклинания, которые призывают и призывают даже призраков!

'Верно!' Стивен очень хотел найти свою цель.

Леонард почувствовал, что он поправляется, что он снова одерживает верх; так что он толкнул метафору, все более и более доволен собой:

- И удивительно, насколько естественны могут быть некоторые заклинания, и эти самые сильные. Запоминающаяся фраза, воспоминание о приятной встрече, запах забытого цветка или вид забытого письма; любой или все из них через память вернуть прошлое. И часто в прошлом кроется тайна будущего!"

Мисс Роули оказалась, что перед ней произошло что-то, чего она не могла понять. Все, что он не мог понять в высказываниях об этом человеке, должно было быть по случаю случается опасно; поэтому она решила испортить его цель, какой бы она ни была.

"Дорогой я! Это очаровательно поэтично! Прошлое и будущее; память и запах цветов; встречи и письма! Это вполне философия. Объясните все это, мистер Эверард! Леонард не был готов вести в данных об обнаружении. Его получение у получения о "письме", хотя он намеренно употребил его с намерением напугать Стивена, напугало его самого. Это напомнило ему, что он не получил письма; и что пока еще он не был уверен, что деньги будут получены. Стивен тоже заметил это слово и решил не проходить мимо этого вопроса. Она сказала весело:

- Если письмо - это заклинание, я думаю, у вас есть мое заклинание, которое я придумал сам. Вы должны были показать мне письмо, в котором я попросил вас зайти ко мне. Вы сказали, что я упомянул о ваших долгах; но я не помню, чтобы я так делал. Покажи его мне!

- У меня его с собой нет! Это было сказано с по-мужски угрюмо.

'Почему бы и нет?'

- Я забыл.

'Жаль! Всегда жалко что-то забыть в деловой сделке; как это. Я думаю, тетя, мы должны обнаружить, пока у нас будут все документы, прежде чем мы подойдем к этому приближению!

Леонард был серьезно встревожен. Если бы дело о суде не было решено немедленно, счет ювелира не был бы оплачен к понедельнику, и возникла бы новая сцена с его отходом. Он вернулся к Стивену и сказал так очаровательно, как только мог, и теперь он был совершенно серьезен:

"Мне ужасно жаль! Но эти долги так беспокоили меня, что многое вылетело из моей головы. Тот счет, который нужно оплатить в понедельник, когда у меня нет пера, чтобы летать, достаточен, чтобы сбить человека с толку. В тот момент, когда я возьму письмо в свои руки, я сохраню при себе, чтобы больше не забыть. Ты не простишь меня за это время?

"Простить!" - ответила она со смехом. "Почему это не стоит прощения! Это не стоит второй мысли! Хорошо! Леонард, успокойся; счет будет оплачен в понедельник! Мисс Роули тихо сказала:

"Я должен быть в Лондоне в понедельник днем; Я могу за тебя. Это было шоком для Леонарда; он сказал импульсивно:

- О, я говорю! Разве я не могу... Его слова замерли, когда старая дама снова подняла свой лорнон и спокойно обнаружила его. Она пришла:

- Знаешь, дорогая, мне это даже не мешает, потому что мне нужно зайти в контору мистера Мальпаса, и я могу поехать туда из отеля на Риджент-стрит. Все это было новостью для Стивена. Она не знала, что ее тетя собиралась ехать в Лондон; и действительно, она не знала о каких-либо делах с мистером Мальпасом, чья фирма была лондонским поверенным Роули на протяжении нескольких поколений. Однако она не сомневалась в намерениях старушки. Ей было ясно, что она хочет помочь. Так что она благодарила ее сладко. Леонард ничего не мог сказать. Он, естественно, был полностью исключен из этого. Когда Стивен встал, как бы намекая ему, что ему пора идти, он смиренно сказал, уходя:

- Возможно ли, чтобы я получил квитанцию до вечера понедельника? Я хочу показать его моему отцу.

'Безусловно!' сказала старая дама, отвечая ему. "Я вернусь двухчасовым поездом; и если вы окажетесь на вокзале в Норчестере, когда я приеду, я могу отдать его вам!

Он ушел с облегчением, но мстительно; решил в своем уме, что, когда он получит деньги на долги, он увидит Стивена, когда старая дама не будет, и уладит это с ней.

ГЛАВА XIX

ПИСЬМО

В понедельник вечером после ужина мистер Эверард и его сын говорили время сидели молча. Они не встречались с утратой; и в разговоре с работником был скрупулезно вежливым. Теперь, хотя они оба ждали, чтобы поговорить, ни один из них не начал начинать. Пожилой мужчина внешне был спокоен, когда Леонард, с повышенной возбудимостью и слегка нервничающей, начал:

- У вас есть еще счет? Он ничего не ожидал и поэтому надеялся начать с того, что завладел разумом. Было что-то вроде изложений, когда тот, достав из наружного кармана какие-то бумаги, протянул их ему, сказал:

- Только эти! Леонард молча взял их и посмотрел на них. Все это были просьбы об уплате долгов, причитавшихся его сыну.

В каждом случае был приложен полный счет. время молчал; но отец его говорил:

- решили бы, все эти люди, решили, что ты им больше не нужен. Потом, не останавливаясь, сказал уже более резким голосом:

- Ты поженился ювелирам? Сегодня понедельник! Не говоря ни слова, Леонард неторопливо вынул из кармана сложенную бумагу. Он развернул и, нарочно разгладив складки, передал отцу. Несомненно, что-то в его назначении уже убедило последнее, что долг уплачен. Он взял газету так же неторопливо, как и дали, поправил очки и прочел. Увидев, что на этот раз забил его сын, он скрыл свое огорчение видом отеческого отношения.

"Хороший!" По многим параметрам он был рад, что долг был выплачен. Он сам был слишком бедным человеком, чтобы иметь возможность постоянно истощать долги своего сына, и слишком заботился о своем положении, чтобы быть готовым к такому разоблачению, как если бы суд графства поддал иск против его сына. Тем не менее, его раздражение продолжалось. И его колчан еще не был пуст. Он может быть заменен стрелой:

- Я рад этому, что ты вышла замуж за ростовщиков! Леонарду не нравилась определенная манера его речи. По-молчаливому, он достал из кармана вторую бумагу, которую протянул в другом видео. Мистер Эверард вернул его и вежливо вернул, выбрал еще одно слово:

"Хороший!" На несколько минут воцарилась тишина. Отец снова заговорил:

- Те другие долги, вы их потеряли? Леонард ответил:

- Еще нет, сэр! Но я подумаю о них сейчас. Я не хочу, чтобы они беспокоили меня; и я не хочу! Было очевидно, что хотя он устно говорил о своих возбудителях, он был в числе других.

- Когда им заплатят? Пока сын колебался, он продолжал:

- Я имею в виду тех, кто мне писал. Я полагаю, что, поскольку имущество не наследуется, и поскольку у вас нет дохода, кроме как от меня, кредит, который был предоставлен вам, был скорее на мой счет, чем на ваш собственный. Поэтому, поскольку дело касается моего собственного имени, я имею право кое-что знать о том, что происходит. Его манеры, как и его слова, были чрезвычайно опасны, что Леонард немного испугался. Он может поставить под защиту своего наследства. Он быстро ответил:

- Конечно, сэр, вы все узнаете. Ведь мои дела - это твои дела!

- Ничего не думаю, я не знаю. Я, конечно, могу быть заражен вашими делами, даже в наличии роде обещенных ими. Но я не несу никакого переноса. Как вы застелили свою постель, так и вы должны лежать на ней!

- Все в порядке, сэр, уверяю вас. Все мои долги, как те, о которых вы знаете, так и те, о которых вы не знаете, я очень скоро уплачу.

"Как скоро?" Вопрос был поставлен строго.

'В течение нескольких дней. Осмелюсь сказать, что самое большее через неделю все исправится.

Старший встал и серьезно сказал, подходя к двери:

- Будет хорошо, если ты скажешь мне, когда последний из них будет заплачен. Есть кое-что, что я хочу вам сказать! Не ожидая ответа, он пошел в свой кабинет.

Леонард пошел в свою палату и системные исследования, хотя и безрезультатные поиски письма Стивена; думая, что по какой-то причине он мог получить его от Гарольда и проглядел его.

Следующие несколько дней он провел в ожидании. Он не осмеливался приближаться к Норманстанду, пока его не позовут, поскольку он знал, что так и будет, когда случится.

* * * *

Когда мисс Роули вернулась из своего визита в Лондон, она сказала Стивену, что оплатила счет у ювелира и взяла квитанцию вместе с дубликатом для мистера Эверарда. Оригинал был по ее собственной просьбе оформлен как полученный от миссии Летиции Роули в счет исключения перечисления Леонарда Эверарда, эсквайра; дубликат просто был анализом. в урегулировании счета..." и т. д. Брови Стивена нахмурились, когда она сказала:

"Почему вы сделали это таким образом, тетушка дорогая?" Другой тихо ответил:

"У меня была причина, моя дорогая; хорошая причина! Возможно, я когда-нибудь расскажу вам обо всем; а пока я хочу, чтобы вы не спрашивали меня ни о чем об этом. У меня тоже есть на это причина. Стивен, ты не поверишь мне в этом с завязанными глазами? Было что-то такое милое и любящее в том, как она обратилась с успехами, что Стивен был переполнен эмоциями. Она обняла тетю за шею и крепко обняла. Потом, положив голову на грудь, сказала со вздохом:

- О, мой милый, ты не можешь знать, как я тебе доверяю; или каким образом вы доверяете мне. Вы никогда не можете знать!

Две женщины долго совещались по поводу долгой графики Леонарда. Ни один из них не сказал ни слова неодобрения и даже не прокомментировал масштабы. Единственное замечание по этому поводу было сделано мисс Роули:

"Мы должны просить скидки на время. О, подлость этих торговцев! Я верю, что они берут двойную плазму в надежде получить половину. Что касается ювелиров...! Затем она объявила о своем намерении снова поехать в город в четверг, во время которого она договорится об уплате различных долгов. Стивен предложил возразить, но она была непреклонна. Она держала руку Стивена в своей и любовно гладила ее, продолжая повторять:

- Предварительно все мне, дорогая! Оставь это все мне! Все хотят быть оплачено, как вы; но предвкушать это мне!

Стивен вступил. Эта нежная уступчивость была для нее в новинку; это тронуло пожилую даму за живое, хотя и причинило ей боль. Что случилось, это случилось, чтобы сгладить эту властную натуру.

Внутренняя жизнь Стивена в эти последние дни была очень горько-грустной, что она держала ее сторону от всей рутины светского браслета. Теперь в него никогда не входило, кроме как в качестве возбудителя причин всех зол, мыслей Леонарда. Печальное воспоминание было о Гарольде. И его печаль была увеличена и умножена вязкостью с нарастающим страхом. С тех пор, как он вышел из рощи, она его не видела и не слышала о нем. Это было само по себе странно; собрание за всю ее жизнь, когда она была дома и он тоже, не проходило и дня, чтобы она его не видела. Она слышала, как тетушка говорила, что пришло известие о том, что он неожиданно уехал в Лондон, откуда еще не вернулся. Она боялась наводить справки. Отчасти, чтобы она не услышала дурных вести - это было ее тайным страхом; отчасти для того, чтобы она не привлекала к себе внимание в связи с его отъездом. О некоторых вещах в связи с ее поведением с ним она вообще боялась думать. Она обнаружила, что со временем придет мысль, а с нею новые боли и новые позоры, о которых она пока не смела думать.

Однажды утром пришел конверт, адресованный Гарольду. Это зрелище привело к ее почти потере сознания. Она обрадовалась, что спустилась первая и открыла сумку своим ключом. Она отнесла письмо в свою комнату и заперлась, прежде чем его открыть. Внутри было несколько строк письма и ее приходное письмо Леонарду в конверте. Голова ее билась так сильно, что она едва могла видеть; но постепенно из тумана словно вырастала надпись:

"Вложенное должно быть в ваших руках. Возможно, вас утешит знание того, что это безопасно. Что бы ни случилось, Бог любит и хранит тебя".

На мгновение радости, горячая и сильная, пронзила ее. Последние слова звенели в ее мозгу. Потом пришел холодный шок и мрак страха. Гарольд никогда бы так не написал, если бы не собирался уезжать! Это было прощание!

Она долго стояла неподвижно, держа письмо на руке. Потом сказала вполголоса:

"Комфорт! Комфорт! Нет мне больше утешенья в мире! Никогда, больше никогда! О, Гарольд! Гарольд!

Она опустилась на колени у себя и закрыла холодными руками, всхлипываясь во всей этой грустной и горькой фазе печали, которая может быть в женском сердце: печали с сухими глазами и без надежды.

Вскоре привычка к осторожности, которая руководила ее случаями днями, побудила ее к действию. Она промыла глаза, пригладила волосы, заперла письмо вместе с вложением в маленький сейф для драгоценностей, встроенный в стену, и спустилась к завтраку.

Чувство утраты было настолько неизбежно, что она забыла о себе. Привычка увлекала ее без воли и добровольного напряжения и так верно служила ей на пользу, что даже любящие глаза ее тетушки - глаза любви зоркие - не подозревали, что в ее жизни произошло какое-либо новое событие.

Только когда она осталась одна в своей комнате ночью, Стивен осмелился пользоваться ее мыслями течь свободно. В темноте ее разум заработал по-настоящему, настолько по-настоящему, что она начала с первого шага логического процесса: изучение фактов. И чтобы научиться их, она должна задавать вопросы, пока не найдет мотив.

Почему Гарольд отправил ей письмо? Его собственное слово против тома, что он должен быть в ее руках. Потом он снова сказал, что ей будет приятно узнать письмо в безопасности. Как это удалось ее утешить? Как он завладел письмом?

Там она начала понимать; ее быстрая интуиция и ее старые знания о характере Гарольда и ее новые знания о Леонарде помогли восстановить причины. Леонард рассказал ему многое, все. Он, действительно, нашелся у него на встрече, и Леонард показался ему в качестве ее открытия с участием о встрече. Он понял тогда, как она увидела сейчас, как много может значить для кого-то обладание этим письмом.

Боже! кому-либо. Могло ли так быть с самим Гарольдом... что он подумал использовать это как двигатель, заставить ее исполнить свое желание - как это уже предполагалось сделать Леонардом! Недоверие, основанное на ее страхе, еще не умерло... Нет! нет! нет! Все ее существование возмутилось таким чудовищным предложением! Кроме того, были доказательства. Слава Богу! было доказательство. Шантажист остался бы рядом с ней и сохранил бы письмо; Гарольд не сделал ни того, ни другого. Признание истины проявилось в ее поступке, когда, простерев в темноте руки, она умоляюще прошептала:

- Прости меня, Гарольд!

И Гарольд, уехавший далеко, где закатное солнце краснело на краю ее западного моря, не мог слышать. Но, возможно, это сделал Бог.

Так как мотивы Гарольда не были низкими, они должны были быть низкими. Что было бы самым благородным мотивом человека при таких обстоятельствах? Самопожертвование!

И все же не возникло никаких сомнений в искренности Гарольда, когда он сказал ей, что любит ее...

Здесь Стивен закрыл ее лицо в один момент восторга. Но наступивший мрак был темнее ночи. Она не стала преследовать эту мысль. Это будет позже, когда она поймает.

И тем не менее, мы, бедные смертные, так мало знаем истины, так слепы мы к вещам, которые предстают перед рассмотренными глазами, что она выяснила больше в этот момент экстаза, чем во всех рассуждениях, ему предшествовали и раскрываются за ним. Но рассуждения продолжались:

Если он действительно любил и сказал об этом, то в чем же было самопожертвование? Она упрекала его в том, что он явился к ней со своим костюмом, узнал о ее постыдном предложении своему другому мужчине; о ее отказе от него. Мог ли он быть настолько слеп, чтобы не видеть, как она, постыдного аспекта его импульсивного поступка? Ведь если бы он подумал, то он бы увидел!.. И он бы подумал; на это было время. Именно за обедом он увидел Леонарда; это было после завтрака, когда он увидел ее...

В одно мгновение все обрушилось на нее; вся ценная правда. Он сдерживал выражение своей давней любви к ней, ожидая того времени, когда ее зрелость, вероятно, правильно понимает и мудро судит; ожидание, пока ее горе по поводу утраты утраченного прошлого; ожидание Бог знает, что разум человека видит из общения, когда он любит. Но он сказал это, когда это было в ее задержании. Что же тогда он думал о ее использовании? Хотел ли он исключительного желания, которое было задумано, чтобы получить мужчину, которого можно было бы любить?... То, как она закрыла лицо руками и открыто застонала, сделало ее ответ на собственный вопрос полным отрицанием.

Было ли это сделано для того, чтобы спасти ее от зла, связанного с браком с Леонардом, на случай, если он раскается в своей грубости, а позже поддастся ее уходу? Жестокое движение всего ее тела, чуть не сбрасывавшее платье с мисс, когда она накатывалось позорным воспоминанием, встречало меру ее пренебрежения к себе.

Была еще одна альтернатива; но это очевидно таким образом, таким надуманным, таким благородным, непохожим на то, что сделала бы женщина, что она могла бы смотреть на это только со стыдом. Она поставила вопрос перед собой вопросительно, и с кротостью, которая имеет свои глубокие корни, чем она знала. И вот из ее смирения пришла благородная мысль. Благородная мысль, которая была благородной истиной. Сквозь тьму ночного, подозрительного мрака своей собственной мысли с этой прошедшей луч света, который обнаруживает, обнаруживая ее сморщенное недостоинство, сделал человека, который она обесчестила причинениями более высоких смертей, предстал в благородном свете. рельеф. В это мгновение она угадала и осознала бескорыстное благородство цели Гарольда, удостоверившись в усилении его стабильности. Зная, какое унижение она, должно быть, испытала от руки Леонарда, он себя так, что даже ее неприятие у него получилось некоторым утешением для ее раненого духа, ее гордости.

Вот, наконец, правда! Она до мозга костей.

На этот раз она не двигалась. Она думала и думала об этом благородном джентльмене, который употребил ради даже ту поглощаемую страсть, которую и ради себя он так долго собирал.

В этом свете, который восстановил в ее глазах и так полно оправдал человека, которой она всегда доверяла, ее собственные позор и проступок, а также опасности, окружавшие ее, были на время забыты.

И его слава, естественно, почила на ней, пока она спала.

ГЛАВА ХХ

УВЕРЕННОСТЬ

Мисс Роули получила утренней почтой объемистое письмо. Она не открывала его, а простояла рядом с тарелкой все время завтрака. Потом она унесла его с собой в свою гостиную. Стивен, естественно, не обращал на это никакого внимания. Она прекрасно знала, что письмо пришло от кого-то из Лондона, которому ее тетя просила оплатить счет Леонарда. Она также знала, что у пожилой дамы была какая-то цель в своем молчании, поэтому она ждала. В эти дни она училась быть терпеливой. Мисс Роули ничего не говорила об этом в тот день, или на следующем, или на следующем. На третье утро она получила еще одно письмо, которое прочитала весьма поучительно. Она начала его прочтение, нахмурив брови, потом прямая голова и улыбнулась. Она положила письмо обратно в конверт и положила его в маленькую сумку, которую всегда носила с собой. Но она ничего не сказала. Стивен недоумевал, но ждал.

В ту ночь, когда служанка Стивена ушла, в ее дверь тихонько постучали, и через мгновение дверь открылась. Стук был предупреждением, а не прибылью; это в какой-то степени степени свободы Стивена, который не удивился, увидев свою тетю в халате, хотя уже много дней прошло с тех пор, как она по ночам не бывала в комнате племянницы. Она закрыла за собой дверь и сказала:

"Я хочу кое о чем поговорить с тобой, дражайшая, и я подумал, что будет лучше сделать это, когда ничто не может быть прервано. Кроме того, - тут в ее голосе была небольшая пауза, - я едва ли мог набраться храбрости при дневном свете. Она остановилась в истории, и рассказала свою историю. В одно мгновение руки Стивена обвились вокруг него, весь защитный инстинкт проснулся в беде женщины, которую она любила. Старушка красавица утешение в тепле объятий и, крепко обняв ее, продолжала:

- Дело в этих счетах, моя дорогая. Подойди, сядь и поставь возле меня свечу. Я хочу, чтобы вы кое-что прочитали.

- Продолжайте, тетушка, дорогая, - серьезно сказала она. Старушка, помолчав, заговорила с некоторой робостью:

"Все они оплачены; по мере того, как все что может быть. Письмо, которое я получил от своих проверенных:

"Уважаемая госпожа! В соответствии с вашими стандартами, мы оплатили все счета, возвращаем в Приложение А (прилагается). Для удобства мы составили трица: (1) первоначальная сумма каждого счета, (2) сумма скидки, которую мы нашли для поиска, и (3) уплаченная сумма. Мы сожалеем о том, что не охвачены вашими пожеланиями в отношении положения о Приложении B (прилагается). Мы, уверяем вас, сделали все, что в наших силах, чтобы найти джентльменов, имена и адреса, которые там указаны. Они были отмечены как "Долг чести" в списке, который вы нам передали. Мы получили ответ на наши письма, мы отправили одного из наших клерков сначала по адресу в Лондон, а потом в Оксфорд. Этот клерк, привыкший к подобным расспросам, не мог найти следователя ни одного из джентльменов, ни даже их захват. Таким образом, мы пришли к выводу, что либо должна быть какая-то ошибка в отношении (а) имен, (б) адресов, либо (в) того и другого; или что таких лиц не существует. было бы возможно очень маловероятным, что таких людей не было. Если мы осмелимся высказать свое мнение: возможно, что, поскольку эти долги получили себя то, что молодые люди называют "долгами чести", должник или, возможно, образовались, возможно, не пожелали упомянутых имен. В этом случае настоящие имена и адреса могут быть заменены вымышленными. Если вы хотите предъявить обвинение, мы предлагаем вам предъявить точные имена и адреса у должника. Или, если вы предпочитаете, мы хотели бы видеть джентльмена от вашего имени, узнать от вашего имени и адреса. Мы можем выбрать, в лице одного из сотрудников Фирмы или Конфиденциального клерка, по вашему выбору, любую встречу от такого имени, которую вы можете назначить.

"Мы уже отправили вам полученный счет от каждого из собраний, как вы использовали, именно. "Получено от миссии Летиции Роули в счет выполнения на сегодняшний день счета, причитающегося мистеру Леонарду Эверарду, на сумму" и т. д. и т.д. д. А также, как были выявлены последующие, дубликат квитанций по общему суммированию, причитающихся в каждом случае, оформленной как "Получено полное количество до исчисления, измеряемого случая" и т.д. д. и т.д. д. Дубликат квитанций был приколот за каждой учетной записью, чтобы запись их можно было легко отделить.

"Что касается финансов, мы выполнили ваши распоряжения и т. д." Она торопилась с чтением. "Эти суммы объединены с суммами в счет частотных диапазонов и счетов в виде фунтов стерлингов, внесенных на счет миссии Стивена Нормана в норчестерском отделении банка в соответствии с требованиями, выданными вам в виде письменных списков фунтов стерлингов, исчерпаны и т.д. д." Она сложила письмо с графиками, положив пачку счетов на стол. Стивен сделал паузу; она сочла часто собирается, чем прежде говорить.

"Тетя, дорогая, вы наверняка мне увидите это письмо? О, моя дорогая, дорогая тетушка, не думайте, что я не доверяю вам, что прошу об этом. Я делаю это, потому что люблю тебя и потому, что хочу любить тебя еще больше, если это возможно". Мисс Роули передала ей письмо. Она встала с подлокотника кресла и встала возле стола, словно желая от свечи большего света, чем от того места, где она сидела.

Она читала медленно и внимательно до конца; затем сложил письмо и передал его тете. Она вернулась на свое место на краю стула и, обняв спутницу за шею, следовала ей прямо в глаза. Пожилая женщина смутилась под пристальным вниманием; она покраснела и улыбнулась осуждающе, когда она сказала:

- Не смотри на меня так, милый; и не качайте так голову. Все в порядке! Я сказал тебе, что у меня есть свои причины, и ты сказал, что поверишь мне. Я сделал только то, что вычислил!"

- Но, тетушка, вы были убиты больше половины своего маленького состояния. Я знаю все цифры. Отец и дядя рассказали мне все. Почему ты это сделал? Почему ты это сделал? Старуха протянула руки и сказала:

- Подойди сюда, милый, и сядь ко мне на колени, как бывало в детстве, и я тебе прошепчу. Стивен вскочил на свое место и чуть не бросился в любящие объятия. Несколько секунд, крепко прижавшись друг к другу к сердцу, мягко покачивались взад-вперед. Старший поцеловал младшего, и тот импульсивно поцеловал в ответ. Потом погладила морщины.

- Какие у тебя прекрасные волосы, моя дорогая! Стивен прижал ее к себе и стал ждать.

"Ну, моя дорогая, я сделал это, потому что люблю тебя!"

- Я это знаю, тетушка; ты никогда не делал ничего другого в моей жизни!

- Это правда, дорогой. Но это правильно, что я должен это сделать. Теперь вы должны слушать меня и не говорить, пока я не закончу. Следите за моими словами, чтобы вы могли следовать за моими мыслями. Вы можете подумать о них позже. И ваш собственный разговор тоже; Я буду слушать, сколько вам угодно!

"Давай, я буду в порядке!"

- Дорогая моя, нехорошо, что вы уплатили долги молодого человека, который вам не родственник и который, я прекрасно знаю, никогда не будет к вам ближе, чем сейчас. Она торопилась, слишком опасаясь, что ее объятия сжались сильнее. "Мы никогда не можем сказать, что исход, поскольку жизнь продолжается. А так как мир полон скандалов, нельзя быть осторожным, чтобы не дать сплетникам ничего, на чем можно было бы обнаружить свою злую злобу. Я не доверяю этому молодому человеку! он плохой во всех отношениях, или я очень ошибаюсь. И, мой милый, приблизься ко мне! Я не могу не видеть, что у вас есть какая-то ним тайна, которую он использует, чтобы огорчить вас! Она замолчала, и ее объятия стали еще теснее, когда голова Стивена опустилась на грудь. - Я знаю, что вы сделали или сказали что-то глупое, о чем известно. И я знаю, мой дорогой, что бы это ни было и как бы это ни было глупо, это не было дурным поступком. Видит Бог, все мы склонны делать не только глупости, но и неправильные поступки; лучший из нас. Но это не для вас! Твоя раса, твоя мать, твое воспитание, ты сам, правда и чистота, которые хранят тебя, спасут тебя от всего, что само по себе неправильно. Это я знаю, мой милый, не самое худшее себя! Ах! лучше, намного лучше! посвящение боги не сочли нужным давать мне приданное, как они дали вам. Бог всех богов дал вам десять талантов для охраны; и Он знает, как и я, что вы будете верны доверию".

В ее голосе звучит торжественная звенящая речь, когда слова пронзили сердце молодой девушки. Любовь и доверие требуют взамен, чтобы она получила хотя бы облегчение в виде голосования; возможна нота боли в натяжении каждой струны! Стивен Гордо и честно поднял ее голову, хотя ее щеки были алыми, и сказал с сознанием честности, которая говорила прямо душа в душу:

- Ты прав, дорогой! Я сделал что-то очень глупое; очень, очень глупо! Но в этом не было ничего, что можно было бы назвать неправильным. Не спрашивайте меня, что это было. Мне нужно только сказать вам вот что: это было нарушением условностей. Это было так глупо и основано на таких глупых заблуждениях; оно возникло из такого самонадеянного, высокомерного происшествия, что произошло горького случая, который грядет; что грядет; который сейчас со мной! Это было нарушение чего-то, чью черноту я еще не могу осознать; но я могу рассказать вам, когда я говорю об этом. Но это не было неправильным ни само по себе, ни в глазах Бога или человека! Старуха не сказала ни слова. Не было нужды в словах, разве что она уже не актива свою верующую? Новейший аромат ее прикосновений в радостном прикосновении пальцев ее пальцев. Голосом, менее напряженным и напряженным, мисс Роули продолжала:

- Зачем мне деньги, дорогая? Здесь у меня есть все, что может случиться с любой женщиной, особенно в моем возрасте. Нет места даже для благотворительности; Вы так добры ко всем своим людям, что моя помощь почти не требуется. И, мой дорогой, я знаю, я знаю, - она заметила это слово, поглаживая прекрасные волосы, - что, когда я уйду, мои собственные няки, те немногие, о ком я заботилась всю свою жизнь, не будут страдать, когда моя дорогая думаю обо мне! Стивен прямо взглянул на него, когда она сказала, глядя в храбрые старческие глаза:

"Помоги мне, Боже, мой милый, они никогда не будут нуждаться!"

Тишина на время; и снова голос мисс Роули:

"Хотя миру не познает, что молодая дева была замужем за долги порочного юноши, все равно, платит ли их старуха, будь та же девица, жена или вдова! И в самом деле, моя дорогая, я не вижу, как лучше потратиться на мои деньги, чем на то, чтобы уберечь вас от вреда.

- Не должно быть никакого вреда, тетя.

- Может быть, нет, дорогой! Хоу, не от всего сердца. Но я боюсь этого молодого человека. Только представьте, что он угрожает вам, и в будущем собственном доме; в моём лице! Ой! да дорогой. В случае возникновения, он хотел угрожать! Хотя я не мог точно понять, к чему он клонит, я видел, что он к чему-то клонит. И после всего, что вы для него сделали и сделали для него! Я имею в виду, конечно, после всего, что я для него сделал и сделал для него. Это, конечно, подло, когда мужчина хочет милостыню у женщин; а потом угрожать. Ах! Но я думаю, дорогая, на этот раз ему мат. По всей видимости единственного доказательства того, что этот дом проявляет к какой-либо дружелюбности, потрясению для меня. Кроме того, у меня в голове есть небольшой план, который поможет еще лучше разоблачить его, на случай, если он когда-нибудь окажется досадить нам. Посмотри на меня, когда в следующем разе он будет здесь. Я собираюсь разыграть маленькую инсценировку, которая его удивит, могу вам сказать, если не отпугнет его совсем, и он выгонит из дома. Но мы пока не будем об этом. Вы поймаете, когда увидите это! Ее глаза блестели, когда она говорила.

После нескольких минут отдыха, которые были похожи на отблеск небесному сердцу Стивена, она снова заговорила:

- Было еще кое-что, что беспокоило тебя больше, чем даже это. Ты сказал, что скажешь мне, когда говорил об этом... Почему бы не сказать сейчас? Ой! моя дорогая, сегодня наши близкие сердца; и за всю вашу жизнь у вас никогда не будет никого, кто выслушает с большим сочувствием, чем я, или с большей нежностью отнесется к вашей вине, какой бы она ни была. Скажите мне дорогие! Дорогой! - прошептала она после паузы, во время которой она осознала всю возбудимость девушки по ее судорожному стрессу держать себя в узде.

Внезапно измученная девочка, видимо, сдалась и безвольно выскользнула из ее объятий, пока, опустившись на колени, не положила голову на важные колени и не зарыдала. Мисс Роули молча гладила себя по волосам. Вскоре девушка подняла глаза, и тетя с болью увидела, что ее глаза высохли. С болью сказала:

- Ты так рыдаешь, дитя мое, а между тем не плачешь; что это, о! мой дорогой? Что тебе так больно, что ты не можешь плакать?

И тут опять раздались горькие рыдания, но все же увы! без слез. Низко пригнувшись и все еще охватывая талию тетушки своими вытянутыми руками и пряча голову на груди; она сказала:

'Ой! Тетушка, я отослал Гарольда!

- Что, моя дорогая? Какой? - удивилась старушка. - А я-то думал, что никому в мире вы так не доверяете, как Гарольду!

'Это правда. Был кому... нет никого, кроме тебя, я так доверяю. Но я что-то неправильно сказал. В то время я был в слепой ярости и сказал то, что, как я думал, дочь моего отца никогда бы не сказала. И она никогда не думала о них, даже тогда! О, тетя, я прогнала его всеми ужасными вещами, которые только могли сказать, чтобы ранить его. А все потому, что он поступил так, как я теперь вижу, самым благородным и рыцарским, как только мог стать человеком. Тот, кого мой отец любил, и читал, и которому доверял как другому сыну. Тот, кто был ему настоящим сыном, а не придурком, как я. Я отослал его с такой жестокой и горькой его болью, что несчастное лицо стало пепельно-серым, а горе было в его глазах, и горе было в моих, когда я увижу их мысленно, наяву или во сне. Он, самый верный друг... самый верный, самый нежный, самый сильный, самый бескорыстный! Ой! Тетя, тетя, он просто повернулся, поклонился и ушел. И он ничего не мог сделать с тем, как я говорил с ним; и теперь я никогда больше его не увижу!

Глаза молодых девушек были влажными. Несколько минут она тихонько поглаживала согнутый жар, пока рыдания не становились все меньше и меньше, а потом и стихли; девушка лежала неподвижно, рухнув от горя с глубокими глазами.

Потом она встала и, сняв халат, ласково

- Позвольте мне остаться с вами на ночь, дорогая? Ложись спать в моих объятиях, как ты это делал давным-давно, когда было какое-то горе, которое ты не мог вынести.

Так Стивен положил в любящие руки, пока ее юная грудь не перестала вздыматься, и она не задышала тихо. До рассвета она спала на груди того, кто так любил ее.

ГЛАВА ХХI

ОБЯЗАННОСТЬ

Леонард уже устал ждать, когда получил вызов в Нормандию. Но, несмотря на свое нетерпение, он был недоволен вызовом, который пришел в форме вежливой записки от мисс Роули с приходом сегодня днем к чаю. Это ожидалось от Стивена.

- Черт бы взял эту старуху! Можно подумать, она работала на протяжении всего шоу! Однако он не появлялся до пяти часов, нарядный и щеголеватый, хорошо покрытый и ухоженный, как обычно. Его по-прежнему употребляют в голубую гостиную. Мисс Роули, побывавшая там, встала, когда он вошел, и, пройдя через комнату, приветствовала его, как он думал, восторженно. Он даже вздрогнул, когда она назвала его "мой дорогой мальчик" в ближайшем дворце.

Она велела немедленно предъявить чай, а когда его принесли, сказала дворецкому:

- Скажи Мэннерли, чтобы мне представился большой толстый конверт, который стоит на столе в моей комнате. Снаружи он имеет маркировку LE. Вскоре пожилая служанка вручила ей конверт и удалилась. Когда чай кончился, она открыла конверт и, вынув из него несколько фолиантов, внимательно их просмотрела; Держа их на коленях, она тихо сказала:

- На столе вы найдете письменные принадлежности. Теперь я готов передать вам квитанции. Его глаза блестели. В случае возникновения, это была хорошая новость; долги были оплачены. В скором времени вспышке он пришел к заключению, что, если долги действительно уплачены, ему не нужно быть вежливым со старой дамой. Он обнаружил, что мог бы быть грубым владельцем квитанций. Однако в нынешнем виде он еще не мог себе представить никаких неприятностей. Предстоящее еще унизительное свидание с отцом; и он не мог смотреть на это удовлетворительно, пока у него не было уверенности в редких документах, что он был в безопасности. Мисс Роули по-своему читала его мысли по его лицу. Его лорнон, выражение, следил за каждым выражением его лица, как прожектор. Он вспомнил свое прежнее свидание с ней и то, как он был в нем побежден; поэтому он решил вовремя уступить. Он подошел к столу и сел. Взяв ручку, он вернулся к мисс Роули и сказал:

"Что мне написать?" Она спокойно ответила:

"Письмо от среды, а скажите: "Получила от этой Летиции Роули квитантии на возможные суммы от различных фирм, встречающихся ниже". Затем она принялась их читать, а он писал и повторял, как писал. Затем она добавила:

"То же самое, что и общая сумма моих долгов, которые она любезно уплатила за меня". Здесь он сделал паузу; она указана.

- Почему бы тебе не продолжить?

- Я думал, это мисс - Стивен Норман, - поправил он, заметив ее лорнон, - платил им.

" Господи, чувак, - ответила она, - какая разница, кто им поженился, если им платят?"

- Но я не просил вас заразиться им, - упрямо продолжал он. Наступила пауза, а потом старушка с отчетливо саркастической работы

- Мне кажется, молодой человек, что вы весьма разборчивы в том, как для вас что-то делается. Если бы вы стали так же внимательно исследовать долгам, как и к их предоставлению, было бы немного меньше хлопот и расходов. Однако долги выплачены, и мы не можем их расплатиться. Но, конечно, вы можете вернуть мне деньги, если хотите. В общей сложности это составляет четыре триста семнадцать фунтов двенадцать шиллингов шести пенсов, и я потерял каждый пенни из своего кармана. Если ты не можешь за себя, возможно, твой отец захотел это сделать.

Последний выстрел сказал; он продолжал писать: "Извольте за меня погибели", - продолжала она тем же ровным голосом:

"В память о моей матери, с которой она была знакома". А теперь подпиши! Он так и сделал и передал ей. Она внимательно прочитала его, сложила и сунула в карман. Она тогда стояла. Он тоже встал; и, подходя к двери - он не приветствуется пожать, - сказал:

- Я хотел бы увидеть мисс Норман.

- Боюсь, были убиты взрывчатые вещества.

'Почему?'

- Она в Хепли Реджис. Она поехала туда на бал леди Хепли и осталась там на несколько дней. Добрый день! Тон, предметы были сказаны два слова, показался ему в ушах кукараканьем победителя после петушиного боя.

Когда он вышел из комнаты, ее осенила мысль. Она обнаружила, что он заслужил за свою личную грубость по приезду к ней. В конце концов, она погибла из-за нескольких случаев своего состояния, хотя и не из-за него; и не только не поблагодарил, но даже не было обычной любезности попрощаться. Она обнаружила молчание по этому поводу и вряд ли сможет узнать об этом позже. Теперь она сказала, как это было задним числом:

- Между прочим, я не замужем те вещи, которые вы записали в "долги чести"; Вы помните, что назвали настоящие имена и адреса.

'Почему бы и нет?' вопрос исходил от него невольно. Предыдущий лорньон снова поднялся:

- Потому что все они были фальшивыми! Адреса, имена, долги, честь! Добрый день!

он едет пылающий; свобода от долгов, денежных долгов; все кроме одного. Идентифицируются некоторые другие долги - нефинансовые, - о размере задержания скрежета его зубов.

На следующее утро после завтрака он сказал отцу:

- Кстати, вы сказали, что поговорить со мной, сэр. Что-то в тоне его голоса вызывает неприязнь.

- Значит, вы потеряли свои долги?

'Все!'

'Хороший! Теперь есть кое-что, на что я должен обратить ваше внимание. Вы помните тот день, когда я вручил вам приятное послание от господа Кавендиша и Сесила?

'Конечно, сэр.'

- Вы не посылали им телеграмму?

'Я сделал.'

- Ты сам это написал?

"Безусловно".

"Я получил любезное письмо от ростовщиков, в котором они благодарили меня за усилия по поиску их требований и сообщали, что они соответствуют требованиям в моей телеграмме, которые были собраны до собрания дня. Я не совсем помнил, чтобы посылал им телеграмму или письмо. Таким образом, вероятно, в растерянности, я пошел к высокой почтмейстеру и предположил, что он заразился отправкой телеграммы в Лондон от меня. Он вежливо просмотрел файл; который был готов к передаче в GPO, и показал мне форму. Это было вашим почерком. Он помолчал так долго, что Леонард сказал:

'Что ж!'

"Это было подписано Джаспером Эверардом. Джаспер Эверард! Мое имя; и все же его послал мой сын, которого окрестили, если я правильно помню, Леонардом! Далее он продолжал, только холодным едким тоном, от которого сыну естественно, что ему в спину дует февральский ветер:

- Я думаю, не понял труда, чтобы не путать наши имена. Они действительно непохожи. Можете ли вы предложить какое-нибудь описание этой... ошибки, скажем так? Леонарда осенила блестящая мысль.

"Почему, сэр, - сказал он, - я это написал на ваше имя, как они написали вам. Я думал, что это только вежливо. Старший мужчина вздрогнул; он не ожидал оправдания. Мы продолжали говорить так же спокойно, но тон был еще резче прежнего:

'Хороший! конечно! Это было только вежливо с вашей стороны! Именно так! Но я думаю, что в будущем будет лучше, если я позабочусь о своей вежливости; что касается моей подписки в будущем случае. Видите ли, мой дорогой мальчик, подпись - вещь странная, и судебные и присяжные склонны к вежливости как к противоречию условности, касающейся того, что человек пишет свое имя. Я хочу вам сказать это, увидев подпись, я прочитал новое завещание. Видите ли, мое состояние не наследуется, и поэтому я считаю, что наблюдал за тем, чтобы в таком последнем вопросе справедливость восторжествовала неоднократно. Поэтому я сделал предположение, которое, я уверен, вы одобрите. В самом деле, поскольку я уверен в уплате ваших долгов, я выражаю себя оправданным в своих действиях. Я могу сказать, пользуюсь, что я поздравляю вас либо с освоенностью ваших ресурсов, либо с превосходством ваших дружеских отношений, либо с тем и другими. Признаюсь, суммы, доведенные до моего сведения, были довольно обширны; особая прибыльность имущества, которое вы когда-нибудь унаследуете. Ибо ты, конечно, когда-нибудь унаследуешь, мой дорогой мальчик. Ты мой единственный сын, и был бы не очень вежливо с моей стороны не доверить это тебе. Но я вложил в свое завещание пункт о том, что попечители должны взять на себя все долги, принадлежащие вам, которые были выявлены против вас, до передачи вам либо самого имени, либо остатка после его продажи, и исходят из всех предположений. Это все. А теперь беги, мой мальчик; У меня есть важная работа.

* * * *

На следующий день после ее возвращения из Хепли-Реджис Стивен гулял по лесу, когда она обнаружила, что она услышала легкий шелест листьев где-то сзади. Она огляделась, ожидая увидеть кого-нибудь; но лиственный путь был совершенно чист. Его подозрение подтвердилось; кто-то тайно следил за ней. Короткий процесс исключений указывал на личность кого-то. Бродяги и браконьеры были неизвестны в Нормандии, и она не могла не помнить никого другого, у кого был бы какой-либо мотив преследовать ее таким образом; это должен быть Леонард Эверард. Она повернулась и быстро пошла в обратном направлении. Леонард должен был немедленно заявить о своей личной беседе, иначе он потерял возможность личной беседы, которую он искал. Увидев его, она сразу и без всякого приветствия

'Что ты здесь делаешь; почему ты следишь за мной?

- Я хотел увидеть тебя наедине. Я не могу приблизиться к вам из-за этой адской старухи. Лицо Стивена стало суровым.

- Из-за кого? - сказала она с опасной вежливостью.

" Мисс Роули; твоя тетя.

- Не кажется ли вам, мистер Эверард, - ледяным тоном сказала она, - что по меньшей мере непростая грубость говорит так и мне о женщине, которую я люблю больше всего на свете?

'Извиняюсь!' - сказал он небрежно, как в молодости. - Прошу прощения. Дело в том, что я был зол на то, что она не случайно мне встретится с вами.

- Не позволяй тебе видеть меня! - сказала она, внезапно пораженная. 'Что ты имеешь ввиду?'

"Почему я не мог видеть вас наедине с тех пор, как пошел встречать вас на Кестер-Хилл".

- Но почему ты должен видеть меня одного? она, как будто все еще в изумлении. "Конечно, вы можете сказать все, что хотите, перед моей тетей". С неразумием, за которое он мгновение спустя винил себя, он выпалил:

- Да ведь ты, старушка, сама не сочла нужным ее присутствие, когда просила меня встретить тебя на холме.

'Когда это было?' Она видела, что он сердится, и хотела испытать его; чтобы попробовать, как далеко он рискнет. Он становился опасным; она должна знать меру того, чего должна бояться.

Он сразу попал в ловушку. Его долги были уплачены, страх был устранен, и вся раздражающая сторона мужчины пробудилась. Его противником была женщина; и в его жизни уже было столько неприятных сцен с женщинами, что это не было новым опытом. Эта женщина по собственной неосмотрительности вложила в руку хлыст; и, если необходимо, чтобы использовать свой собственный путь, клянусь Богом! он хотел использовать его! Эти последние дни сделали ее более желанной собственностью в его глазах. Огромность ее статуса завладела им, и его безжалостное намерение завладеть его завещанием либо оставило бы его с очень ограниченными полномочиями, либо в конечном итоге сделало бы его нищим, если бы он упредил свое наследство. Желание ее богатства росло с каждым днем, и теперь это было главной ценностью, приведшей его сюда сегодня. И к этому теперь добавилось личное желание, доступное ее обнаружению. Стивен, всегда красивый, никогда не выглядел более красивым. За те дни, что она встретила его на вершине холма, время, которое естественно ей таким давним, она выросла и стала женщиной, и в завершенной женственности есть какое-то тонкое непостижимое очарование. Пришла она от ее ужасного страха и депрессии, проявилась ее сильная блестящая молодость. Ее походка была упругой, а глаза блестели; и сияние прекрасного здоровья, подчеркнутое обладательницам юмора настоящих моментов, естественно, проходит ее прекрасную кожу. Сама по себе она была желанной, очень желанной; Леонард невесты, как участился его пульс и закипела кровь, когда он рассматривался на ней. Даже его предубеждение против ее рыжих волос сменилось чем-то вроде жадного беспокойства. Леонард впервые обнаружил с тех пор, как ее, свадебную, что она женщина; и что подозревается в том, что он был мужчиной.

И в этот момент все мужское в нем заявило о себе. С полулюбовью, как он это, и полусамоутверждением он ответил на ее вопрос:

- В тот день, когда ты собирался выйти за тебя замуж! Ой! как же я был дураком, что не поймал за такой шанс! Я должен был тогда обнять и целовать тебя, пока не показал бы, как сильно я тебя люблю. Но все это еще придет; поцелуи еще впереди! Ой! Стивен, разве ты не видишь, что я люблю тебя? Разве ты не скажешь мне, что все еще любишь меня? Милый! Он почти прыгнул на нее, его руки протянулись, чтобы сжать ее.

"Останавливаться!" Ее голос звучал, как труба. Она не собиралась подвергнуться законсервированному насилию, и в нынешнем состоянии ее чувства были бы осквернены. Теперь он был ей ненавистен; она положительно ненавидела его.

Перед ее поднятой рукой и множеством сверкающих прицелов он попал, как вбитый в камень. В это мгновение она поняла, что в безопасности; и с быстротой женской предчувствия и решимости, каким курсом следовать. Спокойным голосом она тихо сказала:

'Г-н. Эверард, вы следовали за мной тайно и без моего разрешения. Я не могу говорить здесь с тобой, наедине. Я категорически отказываюсь это делать; сейчас или в любое другое время. Если у вас есть сказать, что мне особенное, вы застанете меня дома завтра в полдень. Помните, я не прошу вас приходить. Я просто уступаю давлению вашей назойливости. И помните также, что я никоим образом не уполномочиваю вас возобновлять этот разговор. На самом деле, я запрещаю это. Если ты придешь ко мне домой, ты должен держать себя в руках по своему желанию!

Потом с величавым поклоном, чья властная даль распалила более чем когда-либо, и, не оглядываясь, отправилась домой, вся взволнованная внутренне и с учащенно бьющимся сердцем.

ГЛАВА XXII

ИСПРАВЛЕНИЕ ГРАНИЦ

Леонард прибыл в Норманстанд на чрезвычайно важное утро в душевном расстройстве. Во-первых, он был серьезно влюблен в Стивена, а любовь сама по себе оказывает тревожное влияние.

Любовь Леонарда была полностью плотской; и как таковая в настоящее время имеет силу беспокоить его, как позже будет иметь силу мучить его. Опять же, его беспокоил страх потери Стивена или, вернее, не суметь обрести ее. Поначалу, с тех пор, как она оставила его на пути от вершины холма до его свидания на следующий день, он рассмотрел ее владение как "вариант", к которому был принят закон, вынуждали оборот. Но с тех пор этот актив, естественно, истощался; и теперь он почти начал отчаиваться. У него было совершенно холодное сердце, и все же сильно проявлялись, когда его применяли в синюю гостиную.

Стивен вошел один, за дверью. Она пожаловала ему руку и села за письменный стол у окна, указывая ему, он сел на оттоманку поодаль. В тот момент, когда он сел, он понял, что оказался в невыгодном положении; он не был близок к ней, и он не мог приблизиться, не выпросил своего намерения сделать это. Ему хочется поближе и для костюма, и для собственного удовольствия; близость Стивена стала умножать его любовь к ней. Он думал, что сегодня она выглядела лучше, чем когда-либо, теплой лучезарной красотой, которая будоражила его чувства с непостижимым желанием. Он не мог не заметить его наблюдение, и чувствительно ее взгляд скользнул по серебряному гонгу, стоящему на столе в пределах досягаемости. Чем больше он светился, тем более ледяным спокойствием она сидела, пока молчание между ними не начало проявляться гнетущим. Она ждала, решив, что он должен заговорить первым. Поняв беспомощность молчания, он хрипло начал:

- Я пришел сюда сегодня в надежде, что вы меня выслушаете. Ваш ответ

'Я слушаю.'

"Я не могу передать вам, как мне жаль, что я не принял ваше предложение. -- Она прервала его спокойным голосом и, подняв руку:

- Я никогда этого не говорил, не так ли? Конечно, я не мог сказать такое! Я точно не помню? Леонард был озадачен.

- Вы уверены в том, что так думаете. Ты думал, что я выйду замуж, не так ли ли ты? Она ответила спокойно, хотя и тихим голосом:

'Я сделал.'

- Тогда, если ты не любил меня, почему ты обещал, что я выйду замуж? Ему было свойственно быть более или менее удовлетворенным, когда он соразмерно обвинял любого, кто противостоял ему; и теперь в его тоне отразилось ликование по поводу того, что он поставил мебель. Это, однако, подбодрило Стивена, чтобы попасть с трудной и болезненной помощью. Со спокойной, как бы добродушной откровенностью

- Знаешь, вот что меня озадачивало с того момента и до сих пор! Слова, естественно, почти ошеломили Леонарда. Такой взгляд на этот вопрос не пришел ему в голову, и теперь эта загадка привела его в ярость.

- Вы хотите сказать, - горячо выбранный он, - что вы просили человека жениться на вас, когда даже не любили его?

- Именно это я и имею в виду! Почему я это сделал, уверяю вас, для меня такая же загадка, как и для вас. Я пришел к приходу, что это, должно быть, было из моего тщеславия. Я полагаю, что хотел доминировать над кем-то; и ты был самым высоким показателем в пределах досягаемости!

"Спасибо!" К этому времени он был искренне зол и, если бы не здравый страх перед последствиями, использовал бы нецензурную брань.

"Я не вижу, чтобы я был самым высоким". Почему-то это насторожило ее. Ей нужно узнать больше, поэтому она определила:

'Кто еще?'

"Гарольд Волк! Ты уже посадил его на веревочку! Это имя пронзило ее сердце, как меч, но горький комментарий ожидаем ее быть очень осторожной. Голос ее звучал как бы издалека:

'Верно! И могу я спросить вас, как вы узнали об этом? Голос ее показался таким холодным и насмешливым, что он еще больше вышел из себя.

- Просто потому, что он сам мне так сказал. Ему нравилось плохо общаться с Гарольдом. Он не забыл ту дикую хватку за горло; и он никогда не будет. Все чувства Стивена были начеку. Она увидела возможность кое-что узнать и продолжила тем же холодным голосом:

- Я полагаю, что именно эта приятная уверенность была причиной отказа от моего предложения рук и сердца; о некоторых случаях вы так заботливо и так учтиво напомнили мне. Почему-то это считает Леонарду важным. Если бы он смог показать, что его намерение жениться на ней предшествовало доверию Гарольда, она могла бы вернуться к своей прежней привязанности к нему. его все еще не существует; его опыт общения с другими женщинами показал, что их любовь пережила их гнев, будь он горячим или холодным.

- Этого не было к этому никакого отношения. Он ни слова не сказал об этом, пока не пригрозил меня - великого зверя! Это действительно чему-то научило! Она продолжила тем же голосом:

- Могу я спросить вас, что послужило причиной такого кровавого намерения?

- Потому что он знал, что я собираюсь жениться на тебе! Говоря, он признался, что выдал себя; - продолжал он поспешно, надеясь, что это может остаться незамеченным.

- Потому что он знал, что я люблю тебя. Ой! Стивен, разве ты не знаешь этого сейчас! Разве ты не видишь, что я люблю тебя; и что я хочу, чтобы ты была моей женой!

- Но он угрожал убить тебя из простой ревности? Вы все еще боитесь за свою жизнь? Нужно ли будет его арестовывать? Леонард был огорчен тем, что она проигнорировала его любовный костюм, и, захватив себя, мрачно ответил:

"Я его не боюсь! Кроме того, я полагаю, что он сбежал. Я вчера заходил к нему домой, и его слуга сказал, что они не слышали от него ни слова. Сердце Стивена опускалось все ниже и ниже. Это было то, чего она боялась. Она сказала исключительно ровным голосом, на какой только была возможность:

"Сбежал! Он ушел совсем?

- О, он возвращается со временем. Он не отказывается от прекрасной жизни, которая у него здесь есть!

- Но почему он сбежал? Когда он угрожал убить вас, он назвал причину? Было слишком много разговоров о Гарольде. Это разозлило его; поэтому он ответил небрежно:

- О, я не знаю. И, кроме того, мне все равно!

- А теперь, - сказал Стивен, удостоверившись в том, что она хотела знать, - о чем вы хотите со мной поговорить?

Мои слова обрушились на Леонарда, как холодный душ. Вот он говорил о своей любви к ней, а она все проигнорировала и определила его, о чем он хочет говорить.

- ты Какая странная девочка. Вы, кажется, не обращаете внимания на то, что говорит парень. Вот я говорил тебе, что люблю тебя, и просил тебя выйти за меня замуж; а между тем вы, кажется, даже не слышали меня! Она час тот же ответила, очень мило и с его превосходством, которая привела в бешенство:

- Но эта тема запрещена!

'Что ты имеешь в виду? Запрещено!

'Да. Я говорил тебе вчера!

- Но, Стивен, - быстро вскричал он, всю тревогу в нем и всю серьезность, на которых он был руководителем, объединенным с собой, - разве ты не понимаешь, что я люблю тебя всем сердцем? Ты такая красивая; как прекрасно! Теперь он наяву почувствовал то, что говорил.

Поток слов не оставил места для ее возражений; оно сметало перед собой все чисто словесные кабинеты. Она слушала, в меру довольная. Пока он сидел на расстоянии, которое она устроила перед его приходом, она не боялась личного преступления. Кроме того, ей доставило удовольствие теперь слышать его тщетные мольбы, отказался ей. Чем искреннее красноречие, тем больше ее устойчивость; теперь она не жалела его.

- Я знаю, что был дураком, Стивен! У меня был шанс в тот день на вершине холма; и если бы я тогда почувствовал то, что я обнаружил теперь, как я обнаружил каждую минуту с тех пор, я не был бы так холоден. Я бы обнял тебя, прижал к себе и поцеловал снова, и снова, и снова. О дорогой! Я тебя люблю! Я тебя люблю! Я тебя люблю! Он умоляюще протянул руки. 'Разве ты не любишь меня? Не будет-'

Он направлен, парализованный гневным изумлением. Она смеялась.

Он побагровел в лице; его руки все еще были протянуты. Несколько секунд показались часами.

'Простите меня!' - сказала она вежливым тоном, внезапно посерьезнев. - На самом деле ты выглядел таким забавным, сидел так тихо и так говорил, что я сам ничего не мог с собой сделать. Вы действительно должны простить меня! Но помните, я сказал вам, что тема закрыта; а так как, естественно это, продолжались вы, то вам действительно некого винить, кроме самого себя! Леонард был в ярости, но обнаружил, опустив руки:

"Но я люблю тебя!"

- Возможно, теперь, - ледяным тоном продолжала она. - Но уже слишком поздно. я тебя не люблю; И я никогда не любил тебя! Ты бы никогда этого не узнал. Как бы велик ни был мой стыд и унижение, когда я осознал содеянное, я должен был с честью исполнить свою часть молчаливого договора, когда я потерял эту ужасную ошибку. Я не могу передать вам, как я рад и благодарен, что вы восприняли такую ошибку. Конечно, я не отдаю вам за это должное; ты думал только о себе и делал то, что тебе больше нравилось!

- Как приятно говорить мужчине такие вещи! - перебил он с циничной откровенностью.

"О, я не хочу причинять вам ненужную боль; но я хочу, чтобы не возникало никаких вопросов. Теперь, когда я встречаю свою ошибку, я вряд ли совершу ее снова; а чтобы в тебе не было никакой ошибки, говорю тебе теперь опять, что я тебя не любил, не люблю и никогда не буду и никогда не любил любить тебя". Тут Леонарда осенила, и он выпалил идею:

- Но ты не думаешь, что что-то из-за меня?

- Что ты имеешь в виду? На этот раз ее брови нахмурились от настоящего удивления.

"За ложные надежды, обнаружение в моем уме. Если я не любил тебя, то сам сначала предложил мне полюбить тебя; и теперь я могу так тебя любить, что не без тебя жить! В своем искреннем волнении он уже вскочил, когда вид ее руки, лежащей на гонге, запланирован на его. Она засмеялась, когда сказала:

- Я думал, что привилегия передумать - женская прерогатива! Кроме того, я уже кое-что сделал, чтобы возместить вам ущерб за то, что... я могу сказать это справедливо, потому что это привлечение капитала, что я не обращался с вами как с женщиной!

"Проклятие!"

- Как вы заметили так изящно, раздражает, когда собственные глупые слова возвращаются бумерангом. Я решил сделать кое-что для вас; чтобы расплатиться долгами. Это так разозлило его, что он резко сказал:

"Нет, спасибо вам за это! Так как мне пришлось терпеть и покровительство, и лекции, и очки этой адской старухи, то я не намерен...

Стивен встал, держа ее руку на гонге.

'Г-н. Эверард, если ты не помнишь, что находишься в моей гостиной и говоришь о моей дорогой и уважаемой тете, я не стану тебя больше следить!

Ончас тот же сел и сказал угрюмо:

'Извините. Я забыл. Ты меня так дичишь, что... что... - Он сердито пожевал кончики своих усов. Она вернулась на свое место, убрав руку с гонга. Без задержки

'Совершенно верно! Это мисс Роули, потерявшая деньги за ваши долги. Я могу себе позволить удовольствие; но от чего-то в твоей речи и манере она сочла за лучшее, чтобы женщина моего положения не ценила такого поступка с мужчиной твоего положения. Если бы это было обнародовано, это увеличило бы количество ложных впечатлений на многих наших друзей.

Леонард что-то вроде фырканья. Она проигнорировала:

- Значит, она сама потеряла деньги из своего состояния. И в самом деле, я должен, что вы, кажется, не очень благодарно отнеслись к ней.

- Что я сказал или сделал, что достался вам от этого?

- Отвечу откровенно: это потому, что вы несколько раз безошибочно выражали и высказывали, и делами намерение шантажировать меня, используя ваше знание моего нелепого, недевичного поступка. Никто не может презирать, сожалеть или осуждать этот поступок больше, чем я; так что вместо того, чтобы начать действовать вам хоть в одном захвате, я, если необходимо, готов столкнуться с ненавистью, которую может вызвать общественное знание об этом. То, что я нашел это сделать для вас в качестве врача за ложные надежды, порожденные поступком, теперь сделано. То, что это было сделано моей теткой от моего имени, а не мной, имеет для вас не большее значение, чем для ваших образованных, которые получили деньги, не пользовались то, что их чувства были задеты по этому поводу.

"Теперь, когда вы обдумываете все дело в тишине, вы, естественно, что я готов в любое время столкнуться, если вдруг, с неприятной оглаской, оценить, какой ущерб вы причинили бы себе всяким разоблачением. Мне кажется, что вы пришли из довольно плохого со всеми сторонами. Впрочем, это не мое дело; это полностью зависит от вас самих. Мне кажется, я знаю, как к этому относятся женщины. Осмелюсь сказать, что вы лучше всех знаете, как на это посмотрят мужчины; и на тебя!

Леонард уже знал, как это воспринял человек, знавший об этом, и это знание не успокоило его!

"Ты Джейд! Ты адский, дьявольский, жестокий, красноречивый нефрит! Он стоял как заказ. Она тоже встала и стояла, наблюдая за ним, держа руку на гонге. Помолчав пару секунд, она сказала серьезно:

- Еще одну вещь, которую я хотел сказать, и я серьезно. Пойми меня ясно, что я имею в виду! Вы не должны снова входить в мои владения без моего разрешения. Я не позволю, чтобы моя свобода была отнята или ограничена вами. Если в какое-то время возникнет встреча в доме, церемония пройдет по проспектам, наступят другие. Вы всегда можете поговорить со мной самой публично или в обществе в дружеской манере; как я надеюсь поговорить с вами. Но вы никогда не должны нарушать обычные правила приличия. Если вы это сделаете, мне нужны средства, для моей безопасности, другим путем. Я знаю тебя теперь! Я готов стереть прошлое; но должно быть уничтожено все прошлое!

Она оказалась незамеченной; и когда он обнаружил на ее четко очерченном орлином лице, на ее твердый взгляд, на ее решительный рот, на ее осанку, мастерскую в своем самообладании, он увидел, что для него больше нет надежды. Не было ни любви, ни страха.

- Ты дьявол! - прошипел он.

Она ударила в гонг; ее тетя вошла в комнату.

- О, это ты, тетя? Мистер Эверард покончил со мной! Затем слуга, вошедшему вслед за мисс Роули:

'Г-н. Эверард хотел бы свою карету. прочим, - добавила она, дружелюбно повернувшись к неприметному как бы задним числом, - не останетесь ли вы, мистер Эверард, и пообедаете с нами? Моя тетя в последнее время довольно хандрит; Я уверен, что присутствие подбодрит ее.

- Да, оставайтесь, мистер Эверард! - безмятежно добавила мисс Роули. - Это будет приятный час для всех нас.

Леонард с большим усилием сказал с обычной вежливостью:

"Спасибо, тревога! Но я могу отцу быть дома к обеду! и он удалился к двери, которую слушатель держал открытым.

Он освободился от гнева и отчаяния и, к печали его, с неистовым, всепоглощающим желанием - любовью, как он это называл, - к умной, гордой, властной красавице, которая так его переплюнула и сокрушила.

Эта красивая рыжая голова, которую он сначала так презирал, теперь должна была сиять в его снах.

ГЛАВА XXIII

ТОТ ЧЕЛОВЕК

О скориаке Гарольд Ан Волк, ныне Джон Робинсон, держался в роли ото всех. Знакомств не заводил, не участвовал. Некоторые из сидящих с ним за стол, заслуженные леди и джентльмены, время от времени приступили к вежливым наблюдениям; на что он ответил с такой же вежливостью. редко тем, кем он был, он не мог добровольно оскорбить кого-либо; и в его назначении не было ничего, что образовалось бы оттолкнуть любое любезное предложение познакомиться. Но на этом его знакомство закончилось; так он постепенно посещал себя практически одиноким. Это было именно то, что он хотел; он сидел весь день в молчании и одиночестве или же ходил взад и вперед по большой палубе, которая тянулась от носа до кормы, по-прежнему один. На " Скориаке" не было пассажиров второго или третьего класса, не было и палубных ограничителей, поэтому достаточно места для индивидуального уединения. Путешественники, однако, были людьми общительными, и за границей царило общее чувство дружелюбия. Первые четыре дня пути были видны, и жизнь была в радость. Огромный корабль с трюмными килями был устойчив, как скала.

Среди других пассажиров была американская семья, состоявшаяся из Эндрю Стоунхауса, великого мастера и подрядчика по металлу, с женой и маленькой дочерью.

Стоунхаус был в роде замечательных людей, типичным продуктом англо-саксов в американских условиях. Он начал в юности, не определяя ничего, образования, главным образом обладая собственным трудолюбием и хорошим качеством, что он в значительной степени воспользовался темами, которые поглощают, которые зависят от жизни. Неустанным трудом он к тридцати годам нажил большое состояние, которое, однако, имело; до этого полностью инвестировал и участвовал в его бизнесе. Однако, обладая колоссальным заводом и обладая прекрасной репутацией, он приобрел честность и хорошую работу, он смог в течение следующих десяти лет сколотить огромное состояние в стране, где несколько миллионов разбросаны свободно. Потом он женился, мудро и счастливо. Но ни один ребенок не появился, чтобы увенчать счастье пары, которая так любила друга друга, пока не прошло много лет. Потом, когда надежда потом уже почти улетучилась, пришла маленькая дочь. Естественно, родители боготворили ребенка, и с тех пор каждый шаг из них был направлен на ее благо. Когда суровая зимы и летняя жара сказались на ребенке так, как никогда не чувствовали себя более выносливые родители, ее увезли в какое-то место с более многообещающими условиями здоровья и счастья. Когда врачи намекнули, что путешествие по океану и зимовку в Италии не помешают, они тоже были должным образом предприняты. И теперь, когда ребенок был совершенно здоров, семья вернулась к тому, как погода стала слишком жаркой, чтобы провести лето в своем шале среди высоких сосен на склонах гор Ранье. Как и все остальные на борту, одинокому молодому человеку. Что касается других, он проявлял благодарность за их любезность и любезность; но дружба, как и в других случаях, не продвигалась. Стоунхаусы никоим образом не были огорчены; их жизнь была слишком счастлива и слишком полна, чтобы они могли напрасно обижаться. Они замечают появление молодых людей к уединению; и на этом, как бы они ни были заинтересованы, дело покоилось.

Но это не у детей. Перл была милой малышкой, настоящей голубоглазой, златовласой маленькой феей, полной любящей доброты. Весьма интересен охотник в ней, а женщина-ребенок даже в шестилетнем возрасте может оказаться, - теоретически вернулся навстречу огромному, одинокому, грустному, молчаливому юноше. Она добавила на дружбе с ним; показаниял бесстыдно, с естественной склонностью к невинности, которая возвышается над стыдом. Даже половинчатые протесты матери, любившей видеть ребенка, не дождавшегося ее; после второго расследования, когда Перл искал его, поскольку она упорствовала, Гарольд мог лишь увещевать мать, в свою очередь; легкость нежной дамы и счастье ее ребенка были более или менее поставлены на карту. Когда миссис Стоунхаус говорила:

- Вот, милый! Ты должна быть осторожна, чтобы не рассердить джентльмена, - Перл обратилась к ней розовое властное лицо и обратилась:

- Но, мама, я хочу, чтобы он играл со мной. Ты должен играть со мной! Он говорил быстро и тоже искренне искренне:

- О, пожалуйста, мадам, дайте ей поиграть со мной! Пойдем, Перл, ты поедешь верхом на петухе или едешь на рынок, как ездит джентльмен? Тогда ребенок с криком восторга прыгал к нему на колено, и читатель их игры.

Присутствие и ее ласковые манеры были невыразимо милы для Гарольда; но его удовольствие всегда сменялось болью, которая разрывала его мысли о том маленьком, теперь так далеко, и о тех временах, которые казались так давно минувшими.

Но ребенок никогда не расслаблялся в своих стрессах угодить; и в этом долгие часы морских путешествий дружба между ней и человеком крепла и крепла. И этого было достаточно. Что же касается его, то ребенок явно любил его и доверял ему, и это было всецело для его усталости, одинокого сердца.

На пятый день погода начала меняться; с течением дня волны становились все более и более мышечными, скорость прогрессировала на западе. Даже увеличенные размеры и вес корабля, который обычно двигался по морю без качки и качки, не имели таких последствий гигантских волн. Затем ветер становился все свирепее и свирепее, налетая ревущими шквалами с юго-запада. Большинство из тех, кто был на пороге, были встревожены, потому что волновые волны были ужасны, шум ветра был зовом труб для страха.

Больные остались в своих каютах; остальные нашли интерес, если не удовольствие на палубе. Среди последних были Стоунхаусы, старые путешественники. Даже Перл затерян в большем количестве морских путешествий, чем выпало большинству людей за всю их жизнь. Что же касается Гарольда, то буря, естественно, пришел к абсолютно естественному, и он расхаживал по палубе, как капитан корабля.

К счастью для пассажиров, большинство из них в этот период плавания встали на ноги; иначе ходить по скользкой палубе, которая, естественно, вздымалась, когда качка судна поднималась или опускала его склоны, было бы невозможно. Перл, как и большинство детей, была довольно устойчивой; прочно держалась за руку Гарольда, ей удавалось свободно двигаться. Она категорически отказывалась идти с кем-либо еще. Она ответила:

- Но, мама, я в полной безопасности с Человеком! "Человек" было именем, которое она дала Гарольду, и теперь она всегда говорила о нем. Они сделали много поворотов вместе, и Гарольд, с решением капитана, поднял ее на мостик и показал, как на "доджера", ветер не щипал глаза. Затем наступил долгожданный час мясного чая, и все, кто поднялся на палубу, подбодрили и согрели горячим супом. Перл спустилась вниз, а Гарольд, под прикрытием рубки, вместе со многими другими смотрела на бушующее море.

Гарольд, несмотря на дикую суматоху ветров и морей вокруг него, которая обычно поднимала ему настроение, был печален, чувствовал себя одиноким и несчастным; он страдал от отвращения к очаровательному присутствию своего маленького друга. Перл снова вышла на палубу в поисках его. Он не видел ее, ребенка, увидевшего лазейку для новой игры, избегавшего и отца, и матери, тоже стоявшего под прикрытием рубки, и оббегавшего ее с наветренной стороны, громко крича: !' чтобы обратить внимание Гарольда, пока она сбежала.

Через несколько секунд " Скориак" уткнулся носом в надвигающейся волнующейся раз под таким углом, которая разворачивалась в полной мере проявления силы противоборствующих сил. Огромная волна, казалось, ударила корабль о левый борт, невероятно громадный молот; и на мгновение она внезапно произошла, дрожа. Затем вершина волны, естественно, подпрыгнула и захлестнула ее. Ветер подхватывал летящую воду и взбрасывал ее в больших объемах разбитых брызг, только которые захлестывали не палубу, но и такелаж до самого верха воронки. Ребенок обнаружил приближающуюся массу воды, и визг разнесся по левой бортовой штурмовой рубки. Но как только она повернулась на открытое пространство между ним и воронкой, судно повернулось на правый борт. В тот же момент налетел порыв ветра большей силы, чем когда-либо. Ребенок, крича наполовину в симуляции, наполовину в страхе, полетел вниз по склону. Как только она это сделала, ветер подхватил ее и в одно мгновение закрутил, чуть не коснувшись материи, через перила в море.

Миссис Стоунхаус вскрикнула и прыгнула вперед, словно следя за своим ребенком. Ее размерла сильная мужья рука. Они оба поскользнулись на наклонной палубе и вместе упали в шпигаты. Раздался хор криков всех присутствующих женщин. Гарольд, склонный к опасностям, с ожиданием еще неизбежного столкнуться, схватил красный тампон у молодой девушки, которая стояла рядом.

Его возглас удивления потонул в испуганном крике: "Человек за бортом!" и все бросились к поручню и увидели, как Гарольд, вынырнув из воды, натянул голову на красную шапочку и отчаянно поплыл к ребенку, признаки металлических волос развевались на вздымающейся волне.

Сразу же после того, как Перл была сметена за борт, можно было увидеть великолепную дисциплину хорошо организованного корабля. Каждый человек на своем посту, и каждый человек знает своего долга. Первый помощник крикнул квартирмейстеру за шурвалом голосом, который прорезал бурю, как труба:

"Жесткий портвейн! Жесткий!

Корма большого корабля повернулась влево как раз вовремя, чтобы высвободить ребенка из-под вращающегося винта, который разорвал бы на куски. Затем офицер, разорвав в машинном отделении сигнал "Правый двигатель, полный ход назад", побежал к спасательному кругу, висевшему на правах концевика. Это он швырнул далеко в море. Когда он падал, закрепленная за веревкой влекла за собой сигнал, который, как только он достигал воды, взрывался дымом и пламенем - сигнал днем и ночью. Это было сделано, и все это было сделано за пару секунд, он отключил выключатель сирены, который быстро вскрикнул раз, два, три. Этот страшный звук означает "человек за бортом" и привлекает на свой пост каждого человека на корабле, бодрствующего или спящего.

Капитан был теперь на мостике и командовал, а первым помощником, восстановившись от своего каждый раз, побежал к спасательному катеру, откинутому на шлюпбалках на левый борт.

Все это время, хотя и исчисляемым секундами, " Скориак " резко поворачивал вправо, образуя огромную восьмерку; потому что это произошло быстрее, чем одно из ближайших морских чудовищ, чем его остановили на полпути. Задача ее капитана в таких случаях - вернуть ее на погодную сторону плавучего буя перед спуском лодки.

На палубе мучений родители детей были жалкими. Рядом с перилами, крепко прижимая ее к перилам, высусу огорченная мать; но всегда двигалась так, чтобы быть в пределах досягаемости корабля для человека. По мере прохождения корабля стало труднее увидеть головы. На большом расстоянии они казались совсем близко друг к другу. Внезапно, когда огромная волна, спрятавшая их в дальнем желобе, прошла, мать закричала:

"Она тонет! она тонет! О Боже! О Боже! и она упала на колени, ее испуганные глаза, застывшие на пепельно-сером лице, смотрели между перилами.

Но в тот же миг все взоры увидели, как фигура человека поднялась в воде, когда он начал нырять. Наступила тишина, казавшаяся смертельной; зрители боялись переводить дыхание. Когда две головы вместе поднялись в морской пустыне:

- Она у него! Она у него! Она у него! О, слава богу! Слава Богу! и на одно мгновение она закрыла лицо руками.

Затем, когда яростное "ура" всех приближалось к началу ожидания, посыпались комментарии. У большинства пассажиров к этому времени были те или иные очки.

'Видеть! Он надевает шапку на голову ребенка. Он крутой такой. Вообразите, что он думает о красной кепке в такое время!

"Ай! мы могли видеть эту кепку, когда, возможно, мы не могли видеть ничего другого".

"Смотреть!" это от старого матроса, стоящего у своей лодки, "как он издевается" над водой. Он держит свое тело между ней и вихрем, пока шквал не пройдет. Такой ветер задушил бы их часть, если бы он не знал, как владельцы от него. Он в порядке; он! Маленькая служанка в безопасности с ним.

- О, благослови вас! Благословила вас за эти слова. В этот момент второй офицер, сбежавший с мостика, тронул мистера Стоунхауза на должность.

- Капитан попросил передать вам, сэр, что вам и миссис Стоунхаус лучше обратиться к нему на мостик. Оттуда вам будет лучше видно.

Они оба заторопились, и мать снова выглянула, не сводя глаз. Капитан пытается утешить ее; Положил свою сильную руку на плечо, он сказал:

'Там там! Успокойтесь, мэм. Она в руках Божьих! Все, что может сделать смертный человек, делается. И она в большей безопасности с галантным молодым великаном, чем с развитым другим человеком на кораблях. Смотрите, как он ее охватывает! Почему он знает, что все, что можно сделать, делается. Он ждет, когда мы доберемся до него, и спасает себя для этого. другой человек, который не знает так много о плавании, как он пытался добраться до спасательного круга; и задушил бы их двоих прядильщиком при выборе. Обратите внимание, как он взял красную кепку, чтобы помочь нам увидеть их. он славный парень; галантный парень!

ГЛАВА XXIV

ИЗ ГЛУБИН

Вскоре капитан вручил миссис Стоунхаус бинокль. Мгновение она просматривала их, потом возвращалась и продолжала смотреть туда, где появлялись две головы - когда они действительно появлялись на гребне волн, как булочные головы. Капитан сказал наполовину себе, наполовину отцу:

"Глаза матери! Глаза матери! и отец понял.

По мере того, как корабль несся обратно на помощь, из его выбрасывались чувствительные клубы дыма, которые шторм гонял в море с подветренной стороны, волнение становилось все напряженнее и напряженнее. Мужчины едва осмеливаются дышать; женщины плакали и судорожно сжимали руки, когда молились. В аварийной лодке люди сидели, как статуи, с поднятыми вверх веслами, готовыми к немедленному использованию. Офицер стоял с водопадом в руке, готовый спуститься.

Оказавшись напротив спасательного круга и примерно в фарлонге от Гарольда и Перла, капитан дал сигнал "Стоп", а через секунду: "Полный назад".

"Готовы, мужики! Устойчивый! Когда приближающаяся волна, скользящая под кораблем, начала подниматься по воде, приступила к работе на водопаде, и лодка легко стала вздыматься в море.

Мгновенно весла ударилась о воду, и, когда люди наклонились к ним, раздались радостные возгласы.

* * * *

Гарольд и Перл услышали, и человек, на мгновение повернувший голову, увидел, что корабль был совсем рядом, постепенно дрейфуя в сторону от них. Он поднял на руки ребенка и сказал:

- А теперь, Перл, помаши маме рукой и скажи: "Ура!" Ребенок, загоревшийся новой надеждой, махнул своей ручкой и воскликнул: "Ура! Ура! Звук не мог достичь ушей матери; но она увидела, и сердце ее подпрыгнуло. Она тоже махнула рукой, но не восприняла ни звука. Сладкий высокий голос ребенка прокрался над водой к ушам мужчин в лодке и, естественно, с неизменной устойчивостью зажег их руки.

Гарольд из последних сил поднял на руки ребенка, когда лодка накатила на них. Боцман, перегнувшись через нос, подхватил девочку и взмахом взял ее в одну лодку. Носовой гребец поймал Гарольда за запястье. Путь лодки увел его на мгновение под воду; но следующий человек; потянув весло через лодку, нагнулся и схватил его за воротник, и крепко вцепился. Еще несколько секунд, и его вытащили для отправки. На " Скориаке" раздались дикие возгласы аплодисментов, развеянные ветром.

Когда носовая лодка повернулась к кораблю и весла снова принялась за работу, они неожиданно оказались в укрытии. Когда они подошли достаточно близко, веревки были брошены, пойманы и пристегнуты; а затем спустился один из булиней, которые матросы держали наготове для поручня нижней палубы. Это было схвачено боцманом, который обмотал его вокруг него под мышками. Затем, стоя с ребенком на руках, он приготовился к тому, чтобы его вытащили. Перл протянула руки к Гарольду, крича от страха:

"Нет, нет, пусть Человек возьмет меня! Я хочу пойти с Человеком! Он сказал тихо, чтобы не испугать ее:

- Нет, нет, дорогой! Пойти с ним! Он может сделать это лучше, чем я! Поэтому она тихонько прильнула к моряку, прижавшись лицом к его плечу. Пока люди наверху тянули веревку, размеры ее, как можно дальше от борта судна, боцман отбивался ногами. Через несколько секунд его схватили жадные руки и перетащили через перила, нежно держащую и оберегая ребенка. В одно мгновение она произошла в объятиях своей матери, которая бросилась к ней на колени и прижала ее к любящему сердце. Ребенок обвил руками ее шею и прижался к ней. Потом, подняв глаза и увидев седую бледность своего лица, которую даже ее великая радость не могла в одно мгновение стереть, она погладила его и сказала:

"Бедная мать! Бедная мать! А теперь я сделал вас всех мокрыми! Затем, почувствовав руку отца на своей голове, она повернулась и прыгнула в его объятия, где он прижал ее к себе.

Гарольд поднялся на этот вопрос. Он пришел под регулярный шквал аплодисментов, моряки присоединились к пассажирам. Офицеры во главе с капитаном, машущим фуражкой с мостика, присоединились к песне.

Лодка была брошена. Мгновение спустя зазвенели колокольчики двигателя: "Полный вперед".

У миссис Стоунхаус не было глаз, кроме своего ребенка, кроме одного другого. Когда Гарольд спрыгнул с перил, она бросилась на него, и все вокруг чувствительно расступились перед ней. Она обвила его руками и поцеловала, а затем, чем прежде он успел остановиться, опустилась на колени у его ног и, взяв его руку, поцеловала ее. Гарольд был смущен сверх всякой мысли. Он предложил оторвать руку, но она крепко вцепилась в нее.

'Нет нет!' воскликнула она. - Вы спасли моего ребенка!

Гарольд был джентльменом и добрым человеком. Он не сказал ни слова, пока она не встала, все еще держал его за руку, когда он тихо сказал:

'Там! там! Не плачь. Я был только рад быть зарегистрированным. Любой другой человек на борту сделал бы то же самое. Я был лучшим, а потому должен был быть первым. Это все!

Мистер Стоунхаус подошел к нему и сказал, сжимая руку Гарольда так сильно, что у него заболели пальцы:

- Я не могу отблагодарить вас так, как хотел бы. Но ты мужчина и поймаешь. Да благословит вас Бог, как вы были добры к моему ребенку; и ее матери и мне! Когда он отвернулся, Перл, которая теперь крепко держала руку своей матери, подскочила к нему, подняв руки. Он поднял ее и поцеловал. Затем он снова положил ее на руки матери.

Внезапно она сломалась, когда на нее нахлынуло воспоминание об опасности. "О, Мать! Мать! - воскликнула она долгим низким воплем, который тронул каждого из ее слушателей до глубины души.

- Горячие одеяла готовы. Приходите, нельзя терять ни минут. Я буду с вами, когда увижусь с мужчинами!

Итак, мать держит ее в руках и поддерживает двух матросами, чтобы она не поскользнулась на мокрой и скользкой палубе ребенка, повела вниз.

Гарольда схватила другую группу мужчин, которые растирали его до тех пор, пока он не светился, и вливали в него горячее бренди и воду, что пришлось почти применить силу против изобилия их дружеских услуг.

Остаток дня на Скориаке царила какая-то торжественная радость . Семья Стоунхаузов осталась в своих гостях, удовлетворенная радостью и благодарностью за то, что она была с Перл, которая лежала на диване, хорошо укрывшись, и спала от волнения и погружения в воду, а также от напитка, который ей навязал Доктор. Гарольд был просто застенчив и, возражая против огласки, считает, что он судьбой, состоит в своем каюте, пока труба не протрубила к обеду.

ГЛАВА XXV

МАЛЕНЬКИЙ РЕБЕНОК ВЕДЕТ

После обеда Гарольд вернулся в свою каюту; запершись, лег на диван. Мрак его великой печали тяготил его; пришли явления от утреннего волнения.

Его вернуло в себя легкое поступление. Отпирая и открывая дверь, он увидел мистера Стоунхауза, который с тревогой в голосе сказал:

- Я пришел к вам из-за моего ребенка. Там он случился с перерывом в голосе. Гарольд, обнаруживая успокоение и исключительную редкость выражения благодарности, ответил:

- О, пожалуйста, ничего не говори. Я очень рад, что был отмечен. Я только, что милая девочка не верю для нее - ее приключения!

- Вот отец, почему я здесь, - быстро сказал. - Мы с женой не хотим вас беспокоить. Но бедняжка довела себя до приступа страха и зовет вас. Мы тщетно чувствуем утешить или успокоить ее. Она не будет удовлетворена без вас. Она продолжает призывать "Человека" и помогать ей. Мне не хочется подвергать вас развитию напряжения после всего, через что вы сегодня прошли; но если бы вы пришли... Гарольд уже был в коридоре, когда он говорил:

"Конечно, я иду. Если я могу чем-то помочь, то быть одновременно и с удовольствием, и долгом". Повернувшись к отцу, он добавил:

"Она действительно очень милый и хороший ребенок. Я никогда не забуду, как она вела себя, пока мы ждали помощи.

- Вы должны рассказать обо всех ее матери и мне, - сказал отец. сильно тронут.

Когда они приблизились к анфиладе Стоунхаусов, то услышали голос Перл, в котором слышались жалкие нотки страха:

'Где Человек? Ой! где Человек? Почему он не приходит ко мне? Он может спасти меня! Я хочу быть с Мужчиной!" Когда дверь открылась и она увидела его, она вскрикнула от восторга и, вырвавшись из объятий матери, прямо прыгнула в руки Гарольда, которые были протянуты, чтобы принять ее. Она прильнула к нему и снова и снова целовала его, проводя своими маленькими ручками по всему его лицу, как будто желая объяснить себе, что он настоящий, а не сын. Потом со вздохом она положила голову ему сразу на грудь. Жестом молчания Гарольд сел, держа ребенка на руках. Мать накрыла толстую шаль и села рядом с Гарольдом. Мистер Стоунхаус тихо стоял в дверях, а няня с тревогой заглядывала ему через плечо.

Через некоторое время, когда он подумал, что она спит, Гарольд встал и начал осторожно укладывать ее на койку. Но в тот момент, когда он это сделал, она просилась с криком. Испуг в ее глазах был ужасен. Она прильнула к нему, стонала и кричала между рыданиями:

"Не оставляй меня! Не оставляй меня! Не оставляй меня! Гарольд был очень тронут и, крепко сжав малышку в своих руках, сказал ей:

'Нет дорогая! Я не оставлю тебя! Посмотри мне в глаза, милый, и я обещаю тебе, и тогда ты будешь счастлива. Не хочешь?

Она быстро вычислила его в лицо. Потом она нежно поцеловала его и, склонив голову, но на этот раз не случайно, на его грудь, сказала:

"Да! Я не боюсь теперь! Я останусь с Человеком!" Вскоре миссис Стоунхаус, последовавшая за путями и средствами, а также об утешении незнакомца, который был так добр к ее ребенку, сказала:

- Ты будешь спать с мамой сегодня ночью, дорогой. Мистер... Мужчина, - сказала она, бросил на Гарольда умоляющий и извиняющийся взгляд, - Мужчина принадлежит с вами, пока вы не уснете...

'Нет! Я собираюсь переспать с Мужчиной!

"Но, дорогая, - возразила мать, - Мужчине тоже захотелось спать".

- Хорошо, мама. Он тоже может спать. я буду очень хорош и буду лежать тихо; но о! мама, я не могу уснуть, пока его руки не обнимут меня. Боюсь, если их не будет, море меня достанет! и она прижалась ближе к Гарольду, сжимая руки вокруг его обороны.

- Вы не возражаете? - робко указала миссис Стоунхаус у Гарольда. и, увидев признание в его лице, прибавила со слезами благодарности:

'Ой! ты добр к ней ко всем нам!

"Тише!" - тихо сказал Гарольд. Затем он сказал Перл с веселым, будничным тоном, который удовлетворил ребенка:

- А теперь, дорогая, всем хорошим девочкам пора спать, особенно после... интересного дня. Ты подожди здесь, пока я не надену пижаму, а потом я вернусь за тебя. И мать с отцом придут и увидят, как ты хорошо уложен!

- Не задерживайся! ребенок с тревогой позвал его вслед, когда он поспешил прочь. Даже может быть доверие.

Через несколько минут вернулся Гарольд в пижаме, тапочках и халате. Перл, уже закутанная в теплой шали, протянула руки Гарольду, и тот поднял ее.

Комнаты Стоунхаузов располагались близко к верхней части трапа, а поскольку каюта Гарольда находилась на палубе салона, небольшие процессы, к большому беспокойству человека, столкнулась с толпой пассажиров, в том числе плохая погода держалась в салоне. Когда он прибыл из дневной хижины с ребенком на руки, все женщины бросились хвалить маленькую девочку. Все они были очень добры и не беспокоили; их интересы были вполне ожидаемы, и Гарольд неожиданно, пока они гладили малютку.

Маленькая процессия раскрывается за ними. Следующими идут мистер и миссис Стоунхаус, а последней - няня, которая проявляла тревогу курицы, увидевшей, как ее приемные утята обращаются к пруду.

Когда Гарольд был на своей койке, ввели маленькую служанку.

Когда все ушли и в каюте стало темно, если не считать света ночника, который заботливая мать поставила с глазной долой в раковину у подножия койки, Гарольд задержался в отрицательном состоянии, если таковое имело место быть. возможно, поскольку речь идет о мышлении.

Вскоре он осознал обращение ребенка в своих руках; дрожащее движение и своего рода придушенный камень. Маленькое создание снова переживало во время опасности и страха дня. Инстинктивно она подняла руки и цветы вокруг себя. Потом со вздохом обвила руками его шею и с мировым видом положила голову ему на грудь. Даже если смотреть на врата, ее датчик распознает и реализует защиту.

И из этого доверие маленького ребенка вернуло мужчину к его более благородному "я". Еще раз вернулся к неизменной любви, которая у него была и которую он теперь знал, что никогда не терял, потому что маленький ребенок, которого он видел, вырос в полной женщине; чей образ должен навсегда остаться в сердце его сердца.

Долгий ночной сон полностью восстановил Перл. Она запросилась довольно рано и без какого-либо рецидива страха. Иногда она опирается неподвижно, опасаясь, что разбудит Человека, но обнаруживает, что он не спал - он не сомкнул глаз всю ночь, - поцеловала его и вылезла из заботы.

Было еще раннее утро, но ранние часы господствуют на кораблях. Гарольд тревожно стюарду, и когда тот пришел, он велел ему сказать мистеру Стоунхаусу, что ребенок проснулся. Его восторг, когда он заметил, что ребенок не испугался, глядя из порта, был безграничным.

ГЛАВА ХХVI

БЛАГОРОДНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Тот день Гарольд прошел в невыразимой печали. Реакция на него была принята; и все, его горькое воспоминание о его прошлом горе и его отчаяние на будущее были с ним непрестанно.

В вечерних сумерках он побрел к своему любимому наркотику - канатной цистерне на крыше кормовой рулевой рубки. Здесь он был совсем один, и его одиночество было то преимуществом, что с уединенной возвышенностью он мог видеть, приближается ли кто-нибудь. Он был там днем, и капитан, заметивший его привычку, прикрепил брезентовый обвес к поручню с внешней стороны. Когда он сел на свернутые тросы в баке, он был одновременно уединенным и защищенным. В этом мире его мысли текли свободно и созвучно суматохе ветра и волны.

Как все это было несправедливо! Почему он был выбран для таких страданий? Какие проблемы надежды или утешения остались в его жалкой жизни с тех пор, как он услышал слова Стефана; самые страшные слова, которые в одно мгновение разрушили его все заветные надежды жизни. Он слишком хорошо помнил тон и презрительный взгляд, с материалами, которые сообщают ему ужасные истины. В глубине души он принял их за истину; Душа Стивена создала их, и уста Стивена отправила их дальше.

Со своего места за ширмой он не видел похожей фигуры мистера Стоунхауса и был поражен, увидев, как его голова поднялась над краем цистерны, когда он взбирался по прямой лестнице Джейкоба за рулевой рубкой. Старший произошло, увидев его, и сказал извиняясь тоном:

- Вы простите мое вторжение в вашу личную жизнь? я хотел поговорить с тобой наедине; и когда я увидел, что вы пришли сюда по-французски время назад, я подумал, что это будет хорошая возможность. Говоря, Гарольд вставал.

'Во всех смыслах. Это место является общей собственностью. Но все же для меня большая честь, что вы меня ищете. Бедняга хотел быть приветливым; но, несмотря на его напряжение, в выражении слов его была странная формальность. Старший понял и сказал, поспешив вперед и опустевший рядом с ним:

"Пожалуйста, не шевелитесь! Какой же это уютный уголок. Я не верю, что в этот момент на корабле царит такой покой!

И снова горечь в сердце Гарольда вырывалась из внезапных слов:

'Надеюсь нет! На борту нет ни одной души, в которой я мог бы пожелать такого зла! Старик сказал, мягко положив руку на плечо:

- Бог в помощь, мой бедный мальчик, если у тебя на сердце такая боль! Мистер Стоунхаус оказался на море и, наконец, снова повернувшись к нему, сказал:

"Если вы встретите, что я навязываюсь вам, я искренне прошу вас простить меня; но я думаю, что ваши годы между возрастом и моим возрастом, а также мое чувство долга, будут извиняться. Я хотел бы сказать кое-что вам, сэр; но я полагаю, я не должен без вашего разрешения. Можно мне?

- Если хотите, сэр. По случаю, я его слышу.

Старик поклонился и продолжал:

- Я не мог не заметить, что на вас обрушилось какое-то большое горе; и из того или из другого - я могу сообщить вам данные, если хотите, - я пришел к выводу, что вы освобождаете родину из-за этого. Тут Гарольд, пораженный той готовностью, с которой была разгадана тайна, быстро сказал, скорее восклицая, чем вопрос:

- Откуда ты это знаешь! Его спутник, восприняв это как вопрос, ответил:

"Сэр, в предстоящем возрасте и с ожиданием жизни должна быть радость; и все же вы печальны: общение бывает с удовольствием; но ты предпочитаешь одиночество. Что ты смелый и бескорыстный, я знаю; У меня есть причина, слава Богу! знать это. То, что вы добры и терпимы, видно из вашего отношения к моему маленькому ребенку сегодня утром; а также вашу достоверность имущества, память о ее матери и я унесем в наши могилы; и мне сейчас. Я не жил все эти годы без того, чтобы не иметь беспокойства в своем сердце; и хотя счастье последних лет померкло его, моя благодарность вам, таким печальным, возвращает мне все это". Он поклонился, и Гарольд, не желая говорить о своем горе, сказал:

"Вы совершенно правы, потому что у меня есть горе; именно из-за этого я повернулся спиной к дому. На этом не останавливайтесь! Его спутник важно поклонился и пошел дальше.

- Я так понимаю, вы предлагаете начать жизнь заново в новой стране. В таком случае у меня есть предложение. у меня большой бизнес; бизнес настолько велик, что я не в состоянии управлять всем сам. Я заметил, что когда я приеду домой, я займусь поиском партнера. Мужчина, которого я хочу, не обычный мужчина. У него должны быть мозги, сила и смелость. Он сделал паузу. Гарольд оказался, к тому, что это случилось, но, поспешив с выводом, что ему не следует считать само собой разумеющимся, что он и есть тот человек, который искал. Он ждал; Мистер Стоунхаус продолжал:

- Что касается мозгов, то я принимаю их участие в своем рассмотрении. Я читаю мужчин, и именно в этом аспекте, всю свою жизнь. У человека есть мозги. Я удовлетворен этим, без доказательств. У меня есть гарантии других параметров. Он снова сделал паузу; так как Гарольд ничего не сказал, он вернулся с неловкой неловкостью:

"Моя трудность состоит в том, чтобы сделать предложение мужчине, которого я хочу. Так трудно говорить о делах с человеком, ты очень обязан; ты кому всем обязан. Он может плохо воспринять дружескую увертюру. Осталось сказать только одно, и Гарольд сказал это. Сердце его согрелось к доброму старику, и он хотел избавить его от боли; даже если он не мог принять его предложение:

"Он не мог принять это плохо; если только он не был ужасным бродягой.

- Я думал о тебе!

- Я так много думал, сэр. - сказал Гарольд после паузы. - И я искренне и искренне благодарю вас. Но это невозможно.

- О, мой дорогой сэр! сказал другой, огорченный так же как удивленный. "Подумайте еще раз! Это действительно того стоит, чтобы подумать об этом, каким бы ни было ваше окончательное решение!

Гарольд покачал головой. Наступило молча продолжительное. Старик хотел разумеющее время обдумать; и в самом деле он думал, что Гарольд взвешивает предложение в своем уме. Что же касается Гарольда, то он думал, как сделать свой абсолютный отказ безобидным. Он должен, как он увидел, увидеть какую-то причину; и его мысли были сосредоточены на том, сколько правды он мог бы найти в безопасности, не подвергая опасности свою тайну. Поэтому он сказал, наконец, во многих чертах:

"Я могу только попросить вас, сэр, терпеть меня и верить, что я искренне и искренне благодарен вам за доверие. Но дело в том, что я не могу никуда идти среди людей. Вы, конечно, понимаете, что я говорю по секрету; Вам одному и другому другому?

"Абсолютно!" - серьезно сказал мистер Стоунхаус. Гарольд продолжал:

"Я должен быть один. Я могу видеть людей на этом корабле только потому, что это путь к уединению".

"Никуда нельзя идти среди людей"! Простите. я не хочу быть любознательным; но, честное слово, я не понимаю! Гарольд был в большой затруднении. Одна только обычная вежливость запрещала ему оставлять это дело там, где оно было; и вдобавок как невероятно щедрое предложение, сделанное ему, так и то, как несчастный случай привел его к такой тесной связи с семьей Перл, необходимо, чтобы он был, по случаю, достаточно откровенен. Наконец в каком-то отчаянии он сказал:

"Я не могу обнаружить... Там что-то случилось... Что-то я сделал... Ничто не может исправить это... Все, что я могу сделать, это потеряться в самой дикой, самой мрачной пустыне в мире; и борись с моей болью... моим позором...!"

Долгое молчание. Потом голос старика стал чистым и сладким, что-то вроде музыки, в укрытии от бури:

- Но, возможно, время все поправит. Бог очень хорош!.." Гарольд ответил с горечью в сердце. Он обнаружил, что его случаи были связаны с гневом, который он не обнаружил, но не видел их серьезных изменений:

"Ничто не может исправить эту вещь! Это самая дальняя точка зла; и нет ни продолжения, ни возврата. Ничто не может стереть ручное; что прошло!

Снова тишина, и снова сильный, нежный голос:

"Бог может многое! О мой дорогой юный друг, ты, который был таким другом мне и моим, подумай об этом.

- Сам бог здесь ничего не может сделать! Сделано! И это конец! Он повернул голову; это было все, что он мог сделать, чтобы не застонать. Голос старика звенел от искренней убежденности, когда он говорил:

- Ты молод, силен и смел! Ваше сердце благородно! Вы можете быстро думать в моменты опасности; поэтому ваш мозг здоров и бдителен. Теперь, могу я попросить вас об одолжении? это немного. Только то, что вы будете слушать без перерыва то, что, с вашим решением, я собираюсь сказать. Не спрашивай меня ни о чем; не отрицаю; не прерывайте! Только слушай! Могу я спросить об этом?

'Во всех смыслах! Это немного! почти весело улыбаться, когда он говорил ему. Мистер Стоунхаус после небольшой паузы, как бы приводя в порядок свои мысли, заговорил:

- Позвольте мне Вспомнить вам, кто я. Я начал жизнь, не обнаруживая ничего, кроме приличного образования, которое получают все американские мальчики. Но от проверенной материи я усвоил, что лучше всего быть честным; от усердного отца, который, однако, не мог проявить себя хорошо, я научился усердию в работе и, как лучше всего использовать и применить те силы, которые были во мне. С самого начала дела у меня шли хорошо. Люди, знавшие меня, доверяли мне; некоторые обращения с предложениями участия в моем предприятии. Таким образом, я распоряжался капиталом, который мог использовать; Я был в состоянии требовать большие дела и довести их до конца. Состояние все росло и росло; проникновение по мере того, как я становился богаче, я ходил новые, более крупные и более продуктивные использования своих денег. И за всю свою работу я могу перед Богом, что никогда добровольно не причинял никому вреда. Я горжусь тем, что могу, что мое имя остается в силе везде, где оно используется. Может быть, исследования эгоистичны, что я говорю такие вещи о себе. Это может быть результат безвкусицы; но я, потому что у меня есть мотив в этом. Я хочу, чтобы вы с самого начала поняли, что в моей собственной стране, где бы я ни был известен, и в моей работе мое имя - сила".

Он немного помолчал. Гарольд сиделно; он знал, что такой человек не стал бы, не мог бы так говорить без сильного мотива; и чтобы узнать, что он мотивировал.

"Когда вы были в воде, все возможное в этом опасном море, когда жизнь моего маленького ребенка висела на волосах, тоска ребенка в сердце моей жены, которая чуть не разорвала мое сердце надвое, я сказал себе: "Если бы мы сын, хотел я бы, чтобы он был таким. Я имел это в виду, и я имел в виду это сейчас! Приходи ко мне таким, какой ты есть! Неисправности, и прошлое, и все. Забыть прошлое! Что бы это ни было, мы вместе постараемся стереть это с лица земли. Многое может быть сделано для восстановления там, где были совершены какие-либо проступки. Возьми мое имя как свое. Это защитит вас от последствий того, что когда-либо было, и даст вам возможность снова найти свое место. У тебя не плохое сердце, я знаю. Что бы вы ни сделали, это было не из низменных возбуждений. Немногие из нас соблюдают правила в отношении фактов. Мы с вами пообещаем сами - если Богу не угодно противоположного, мы не будем доверять кому-то другому, - что сильный, храбрый человек может вернуть все, что потеряно. Позвольте мне назвать вас по имени и считать вас сыном моего сердца; и это будет радость и удовольствие на склоне лет моих".

Пока он говорил, мысли Гарольда сначала сопровождались некоторыми изумлениями. Но постепенно, по мере того, как раскрывалась его благородная цельная, основанная на ложном представлении о проступке, о том, о чем он сам говорил, он почти лишился дара речи. При первом осознании того, что было задумано, он не смог бы заговорить, даже если бы решил; но в конце концов к нему вернулись мысли и голос. В нем все еще было удивление, так как, поняв по долгой паузе, что старик закончил свое предложение, он сказал:

- Если я правильно понимаю, вы предлагаете мне свое имя! Предлагаешь разделить со мной твою честь. Со мной кого, если опять я понимаю, вы принимаете за совершение какого-то преступления?

- Из того, что вы сказали, и из вашего печали, из вашего обнаружения самого себя, я сделал вывод, что имело место, если не преступление, то какая-то ошибка, требующая нарушения.

- Но ваша честь, сэр; ваша честь! В глазах старика было гордое выражение, и он тихо сказал:

"Моим желанием осталось, моим желанием поделиться с вами самым лучшим, что у меня есть; а это, как я понимаю, не самое ценное из моего имущества, какого бы оно ни было! И почему бы нет? Ты дал мне все, что делает жизнь сладкой; без чего было бы невыносимо. Тот ребенок, который появился у нас с женой, когда я был стар, а она миновала свою юность, для нас - все. Если бы ваша сила и мужество были за минуты, когда мой ребенок дрожал между жизнью и смертью, я бы с радостью купил их не за половину, а за все! Сэр, я должен был отдать свою душу! Я могу сказать это сейчас, благодарность превыше всего объявления; и, конечно же, отцу позволено выражать благодарность за жизнь ребенка своего!

Эта великодушная щедрость расстрогала Гарольда до степени души. Несколько минут он едва мог говорить. Затем он сказал:

"Ты подавляешь меня. Такое благородное доверие и щедрость, которые вы проявили ко мне, требуют ответного доверия. Но я должен думать! Ты останешься здесь и позволишь мне вернуться к тебе через время?

Он быстро встал и соскользнул по железной лестнице, пройдя в темноте, туман и летящие брызги.

ГЛАВА XXVII

МУДРОСТЬ ВОЗРАСТА

Гарольд ходил туда-сюда по пустой палубе. Внезапно перед ним открылся путь, по которому он должен был следовать. Он знал, что то, что был опытным благородным стариком, было состоянием, большим состоянием в любой части мира. Ручки должны быть изготовлены мягко. Он, полагая, что другой сделал что-то очень плохое, все же предлагают разделить с ним его имя, его честь. Такая уверенность требует полной уверенности в ответе; это требуемые неписаные законы, включающие в себя людей, в том числе он вырос.

И какая форма должна принять эту уверенность? Он должен сначала развеять мысли своего друга о преступной или недостойной причине отъезда. Это должно быть сделано ради его собственного имени и имени его спокойного отца. В этом ему помогут довериться чести мистера Стоунхауза в плане секретности. Но он был достоин доверия. Он, конечно, не назвал ни имени, ни подсказки; но он обычно излагал вещи таким образом, чтобы он мог понять.

Когда его решение было так далеко, что он хотел покончить с делом, он повернулся к рулевой рубке и снова взобрался на трапу. Только когда он сел в убежище рядом со своим товарищем, он понял, что стал мокрым от брызг. Старик, желая помочь ему в его смущении, сказал:

'Что ж?' Гарольд начал сразу; теперь перед ним стояла прямолинейная привычка его жизни:

"Позвольте мне сказать сначала, сэр, что я хочу знать, чтобы доставить вам удовольствие". Старик протянул руку; он надеялся на приход, и это, вероятно, было так. Гарольд упал на руку только на мгновение, затем поднял ее, как бы говоря: "Подожди".

- Вы были так добры ко мне, так благородно щедры в своих пожеланиях, что я должна вам доверять. Но так как это касается не меня одного, я прошу, чтобы это осталось в тайне между двумя двумя. никому не сообщать; даже не твоя жена!

- Я буду хранить тайну в тайне. Даже от моей жены; первый секрет, который я когда-либо буду хранить от нее.

"Прежде всего, позвольте мне сказать, и я знаю, что это обрадует вас, что я не признаю дом и страну из-за какой-либо случайности, которую я потерял; не от какого-либо случая против Бога или человека, или смерти. Слава Богу! Я свободен от таких. Я всегда старался жить честно...".

Старик ласково положил руку на его плечо и несколько мгновений держал ее там.

"Мой бедный мальчик! Мой бедный мальчик! было все, что он сказал. Гарольд встряхнулся, словно отгоняя горькие мысли. Владел собой, он продолжал:

"Была дама, с которой я очень часто общался, когда мы были детьми. Его отец был другом моего отца. Мой друг тоже, Бог знает; он дал разрешение на то, чтобы я женился на его дочери, если когда-нибудь такой снимок, что она будет заботиться обо мне таким образом. Но он хотел, чтобы я подождал и, пока она не достаточно взросла, предложил, чтобы оставить ее на свободе. Ибо она на несколько лет моложе меня; и я еще не очень стар - только сердцем! Все это, вы понимаете, было сказано мне наедине; никто другой этого не знал. Никто не сказал об этом даже до того момента, когда я вам, что такое было. Он сделал паузу; другой сказал:

- Поверьте мне, я ценю выше доверие любых слов! Гарольд уже выявил положительный эффект от того, что удалось овладеть сложившейся проблемой. Уже эта свобода от кошмарного одиночества может, естественно, освободить саму душу.

"Я честно исполнил его желание. Перед Богом, я сделал! Ни один мужчина, который любил женщину, почитал ее, боготворил ее, не мог бы быть более щепетильно осторожен, чтобы оставить ее на свободе. Что мне стоило так держаться, никто не знает; никто никогда не узнает. Ибо я любил ее, люблю ее, всеми нервами и фибрами моего сердца. Всю жизнь мы были друзьями; и я предположил, что мы любили и доверяли друг другу. Но... но вот настал день, когда я случайно узнал, что ей грозит большая беда. Не из-за того, что она сделала плохо; но от чего-то, может быть, глупого, безобидно глупого, если не считать того, что она не знала... - Он вдруг замолчал, опасаясь, что мог сказать слишком много о стороне Стивена. Но когда я пришел ей на помощь, видимо в самом лучшем видении, и настолько целеустремленным, Каким образом может быть человек, она неправильно определила мои слова, мой самый смысл, мое пришествие; и она сказала вещи, о которых нельзя говорить. Вещи... дела были так налажены, что я не мог объяснить; и мне пришлось слушать. Она говорила о вещах, которые я не ощущал, что она могла бы сказать мне, кому бы то ни было. Вещи, о которых я не думал, что она могла подумать... осмелюсь сказать, что в чем-то она права была. Полагаю, я был бескорыстным. То, что она сказала, предстало передо мной в новом свете о том, что я сделал... Само присутствие, которое могло быть, впоследствии стало для него проблемой. Ничего не задерживается, как уходит. Для меня не было места! Нет надежды для меня! На этой стороне могилы нет никого!.. Потому что я люблю ее еще больше, чем когда-либо. Я почитаю и боготворю ее до сих пор, и всегда буду, и всегда должен!... Я согласен от собственного счастья; но я кажусь, что есть опасность для нее от того, что было. Даже от того, что я был обвинен в ее преступлении; и это производится к моей горю. Хуже всего... мысль и воспоминание, что она должна была это сделать; та, кто... она...

Он вернулся, раненый, с закрытым лицом руками. Старик сиделно; он сказал, что в такую минуту молчание - лучшая форма сочувствия. Но его сердце пылало; мудрость его лет подсказывала ему, что он еще не слышал об абсолютном препятствии на пути к окончательному счастью своего друга.

- Я рад, мой дорогой мальчик, что ты рассказываешь мне о своем поведении. Для меня было бы все равно, если бы было иначе. Но это вызвало бы более трудный и долгий подъем обратно к тому факту, который вы должны удержать. Но все не так безнадежно, как вам кажется. Поверь мне, мой милый юный друг, который теперь как сын моему сердцу, что для тебя будут еще несколько дней... -- Он помолчал, но, овладев собой, продолжал тихим голосом:

- Я думаю, ты поступил мудро, уйдя. В уединении и в опасности вещи, которые в забвении малы, находят свою истинную перспективу; вещи достойные предстанут в высшей степени величии".

Он встал и снова повредил руку молодого человека, сказал:

- Я понимаю, что я... что мы, поскольку моя жена и маленькая девочка были обнаружены со мной в будущем, если бы они знали об этом, не должны удерживать вас от нашей цели бороться со своей бедой в одиночку. Каждый мужчина, как считается шотландская пословица, должен "придумывать свои странности". Я не буду, я не должен просить у вас никаких обещаний; но я верю, что если ты когда-нибудь вернешься, то порадуешь нас всех, увидев тебя. И помню, что то, что я сказал о себе и обо всем, что у меня есть, - обо всем - остается в силе, пока я жив!

Прежде чем Гарольд успел разгадать, он соскользнул со лестницы и исчез.

Во время раскрываются части истории, за исключением одного случая обнаружения, он больше не упоминал об этом предмете ни намеком, ни намеком, и Гарольд был известен за это обвинение.

В ночь перед тем, как должны были увидеть Файер-Айленд, Гарольд был на носу большого корабля и смотрел вдаль глазами, в которых не горела надежда. К нему пришел мистер Стоунхаус. Он слышал шаги и знал их; поэтому с чувством вежливости, естественности, что его друг не будет нарушать одиночество без цели, он повернулся и встретил его. Когда американец встал рядом с ним, он сказал, старательно избегая смотреть на своего собеседника:

- Это последняя ночь, когда мы будем вместе, и, если позволите, я хотел бы сказать вам одну вещь.

"Говорите, что хотите, сэр, - сказал Гарольд так сердечно, как только мог, - я уверен, что это сделано из лучших побуждений; и за это, в будущем случае, я буду вам благодарен.

- Я думаю, вы еще будете благодарны! - серьезно ответил он. - Когда оно окажется к вам в одиночестве и одиночестве, вы, я думаю, сочтете, что за него стоит быть благодарным. Я не имею в виду, что вы будете благодарны мне, но за саму вещь. Я говорю из мудрости многих лет. В настоящее время знание не может произойти из наблюдения. Пусть мой бедный мальчик пройдет через боль; и если то, что я думаю, верно, вы даже в свое время будете благодарны боли, которая оставила такой золотой осадок". Он сделал паузу, и Гарольд заинтересовался. В назначении старика было что-то предвещающее правду; он, по его мнению, встречается в этом. Итак, юноша сначала проверил ушами; и когда другой говорил, его сердце тоже слушало:

"Молодые мужчины склонны несколько неправильно думать о женщинах, проявляют любовь и уважают. Мы склонны думать, что такие женщины происходят из других глин, чем мы сами. Нет! что они встречаются не из глины, а из какого-то безукоризненного, безукоризненного материала, который Всемогущий хранит для такой тонкой работы. Только в зрелом возрасте мужчины - за исключительных негодяев, которые в молодости постигают эту дурную сторону знания - знают, что женщины такие люди же, как и они сами. Может быть, вы знаете, что вы недооценили юную леди! Что вы недостаточно учитывали ее молодость, ее характер, даже изменения, при которых она говорила. Вы сказали мне, что она была в каком-то глубоком горе или беде. Не образовалось ли быть так, что это само по себе нервировало ее, искажало ее взгляды, возбуждало ее страсть до такой степени, что все внутри и вокруг окрашивалось желтухой ее беспокойства, ее унижения - чего бы то ни было, что разрушило на время ту нормальную личность, которую вы так давно узнали. Да не было бы ее самым горьким воспоминанием с тех пор о том, как она придумала те самые слова, которые отправили тебя в широкий мир, чтобы скрыться от людей. Я думал, наяву и во сне, о приходе с тех пор, как вы удостоили меня своим доверием; и с каждым часом укреплялось в мне убеждение, что есть выход из этого положения, отсылающего такого человека, как ты, в уединении с безнадежным и полным сердцем; и это впечатление ее, возможно, в еще большей боли, потому что у вас нет полной чувства невиновности. Но в настоящее время нет другого выхода, кроме как через время и мысль. Какими бы ни были ее идеи или желания, она бессильна. Она не знает ваших мыслей, как бы она ни угадывала их. Она не знает, где вы и как с вами связываетесь, каким бы полным ни было ее раскаяние. И о! мой дорогой юный друг, помнит, что ты сильный мужчина. Только женщина в своей страсти и своей слабости в конце концов. Подумай обо всем этом, мой бедный мальчик! У вас будет время и возможность там, куда вы намекаете. Да вам Бог поможет мудро! После паузы в несколько секунд он резко сказал: - Спокойной ночи! и быстро удалился.

* * * *

Когда пришло время расставания, Перл была безутешна. Не естественными причинами, по которым Человек не должен начаться так, как она хотела, она настойчиво умоляла Гарольда, чтобы он пошел с ней, и своих отцов и матерей, чтобы они убедили его сделать это. Миссис Стоунхаус хотела бы, чтобы он присоединился к ним хотя бы на время. Ее муж, не умея намекнуть, не дает доверять, вынужден был довольствоваться тем, что старался успокоить свою маленькую дочь скорее смутными надеждами, чем обещаниями, что ее подруга присоединится к ним в другое время.

Когда " Скориак " перевернулся на пирсе, пассажиры потребовали склонность устроить Гарольду своего рода публичные провода; но узнал об этом, он поспешил вниз по трапу, не ожидая. Имея только ручную кладь, так как он должен был получить свое снаряжение в Нью-Йорке, он прошел таможенную очистку и миновал таможенное кольцо до того, как самый расторопный из других пассажиров получил свой багаж. Он попрощался со Стоунхаусами в собственной хижине. Перл был так тронута прощанием, и сердце его так согрелось к ней, что в конце концов он порывисто сказал:

- Не плачь, милый. Если меня пощадят, я вернусь к вам через три года. Возможно, я напишу заранее; но там не так много почта, куда я еду!

Дети легко приспособлены. Их доверие превращается обещание в реальность; и его принятие есть начало встречи. Но в течение нескольких недель после расставания у нее часто бывали приступы глубокой депрессии, и в такие минуты у нее всегда текли слезы. Она приняла решение, и не было дня, чтобы она не думала и не вздыхала по Человеку.

И Человек, далеко в дебрях Аляски, день за днем и час за часом ощущал карающее и очищающее влияние дикой природы. Горячие страсти остыли перед снежным полем и дыханием. Стон измученного духа затерялся в грохоте лавины и крике циклона. Бледная печаль и холодное отчаяние были согреты и оживлены яростным солнечным светом, который пришел внезапно и абсолютно абсолютно, чтобы полностью оживить всю природу.

И как первый шаг к пониманию, Человек забыл себя.

ГЛАВА XXVIII

ДЕ ЛАННУА

Два года!

Не так много, чтобы оглянуться назад, но мир, чтобы с нетерпением ждать. Для Стивена, оказавшегося редкими личными дарами, богатством и положением, доставшимся лишь немногим, часы ожидания были более продолжительными, чем прошедшие годы. Однако время ожидания новых и неблагоприятных событий. К Рождеству второго года англо-бурская война достигла апогея зла. Когда по кабелю передавались новости о катастрофе за катастрофой, она, как и другие, ужасалась жертвам, которые принесли Бог Войны.

Однажды она прочитала в "Таймс", что граф де Ланнуа умер в своем лондонском особняке, а затем узнал, что он так и не оправился от потрясения, случайно вызванного известием о том, что два его сына и племянник были убиты. Параграф заключил: "По его смерти произошло дальнему родственнику. Новый сеньор де Ланнуа в настоящее время находится в Индии со своим полком, 35-м или "Серым" гусарским полком, полковником которого он является". Она рассмотрела вопрос о том, чем было грустно встречено, потому что это была целая семья.

В начале февраля она получила телеграмму от своего лондонского доверенного лица, которое, в частности, желает видеть ее по важному делу. Его ответ был:Приходи "сейчас же"; а к чаю прибыл мистер Коплстон. Он был старым другом, и она тепло поприветствовала его. Она немного похолодела, когда он ответил необычным письмом:

- Благодарю вашу светлость за вашу доброту! она научилась молчать от удивления. Подав пожилому джентльмену чай, она сказала:

- Моя тетя предпочла остаться в стороне, думая, что вы, возможно, реализуете меня наедине. Но я так понимаю, что нет ничего, чем бы она не могла поделиться. У меня нет от нее секретов.

Он весело потер руки и ответил:

'Нисколько; ни раз! Я хотел бы, чтобы она выглядела. Я уверен, что это доставит нам всем удовольствие.

Снова поднял брови; опять тишина по теме. Когда служащий ответил на ее звонок, она попросила его мисс Роули подобрать к нему.

Тетя Летиция и поверенный были давними приятелями, и их приветствие было самым дружелюбным. Когда старая джентльменка уселась и взяла чашку чая, мистер Коплстон сказал Стивену с некоторой напыщенностью:

- Я должен объявить, что вы наследуете графство де Ланнуа!

Стивен неподвижно сидел. она была правдой; Мистер Коплстон был не из тех, кто стал бы шутить на тему бизнеса, и был слишком аккуратным юристом, чтобы ошибаться в деле. Но этот факт, естественно, не коснулся ее. Не то чтобы она была к этому безразлична; мало женщин были такие новости без трепета. Мистер Коплстон, естественно, растерялся. Мисс Роули встала и тихонько поцеловала ее, просто сказав: "Да благословит вас Бог, моя дорогая!" вернулся на свое место.

Поняв, что мистер Коплстон ожидал какого-то признания, Стивен протянул ему ее и тихо сказал:

"Спасибо!"

После долгой паузы она добавила тихо:

- А теперь ты не расскажешь нам об этом? я в абсолютном неведении; и не понимаю.

"Лучше я не обременяю вас заранее слишком многими подробностями, которые могут появиться позже; но вам дается грубый обзор ситуации.

"Твой титул графини де Ланнуа достался тебе от твоей прародительницы Изобель, большей и младшей дочери шестого графа; Джордж Коллинбрей и Джексон, известные, что моя фирма участвовала в захвате этой семьи, связались с нами. Чтобы не было никакой ошибки потом, мы тщательно следили за каждой ветвью семьи, так как сочли за лучшее не общаться с вами до тех пор, пока происходит право наследования не бесспорным. Мы независимо друг от друга пришли к тому же результату, что и господа Коллинбрей и Джексон. В следующем случае нет абсолютно никаких сомнений. Вы подадите петицию в Корону, и по представлению Палаты лордов Комитет по привилегиям признает ваше право. Могу я поздравить леди де Ланнуа с приобретением? Между прочим, я могу сказать, что все поместья графства, которые с самого начала придерживаются в строгом порядке, несут титулу де Ланнуа.

Во время рассказа Стивен услышал свой горький комментарий по поводу склонности к удаче.

'Поздно! поздно! что-то, естественно, шептало: "Какое бы наслаждение было бы, если бы отец унаследовал... Если бы Гарольд не ушел...!" Вся радость сохраняется, видимо, исчезла, когда пузыри лопнули в пустом море.

Для тети Летиции новый титул был гордости и радости гораздо большей, чем если бы она пришла к ней самой. Она столько лет записала о новых почестях для Стивена, что почти пришло к получению, что это право, полученное не должно было слишком долго откладываться. Мисс Роули никогда не была в Лануа; и действительно, она лично ничего не знала о графстве английский, в чем он оказался. Ей, естественно, не терпелось увидеть новый домен; но скрыла свои чувства в течение месяцев, прошедших до тех пор, пока Стивен права не были признаны Комитетом по привилегиям. Но после этого ее нетерпение стало очевидным для Стивена, который сказал часто дразняще-ласкательно, как это было иногда в ее обыкновении:

-- Ну, тетя, как вы торопитесь! Ланнуа проживания, не так ли?

- О, мой милый, - ответила она, качающая голова, - я могу понять твою сдержанность, потому что ты не хочешь результатов жадным и торопящимся по поводу своих новых владений. Но когда люди достигают моего возрастания, нельзя терять время. Если бы не память о моей любимой в ее новом доме!"

Стивен был очень тронут; она сказала импульсивно:

- Мы пойдем завтра, тетушка. Нет! Пойдем сегодня. Вы не можете ждать и часа, пока я помогу! Она побежала к звонку; но не успела она взяться за веревку, как другой сказал:

'Еще нет! Стивен дорогой. Я был бы взволнован, если бы начал все сразу; завтра будет достаточно времени. И это даст вам время послать известие, чтобы они были готовы к вашему приезду.

Как часто мы ищем то завтра, которое никогда не наступит? Как часто мы обнаруживаем, что его искомые розовые оттенки не есть что иное, как мрачная серость современности?

Еще до того, как солнце взросло высоко в небе, Стивена поспешно позвал ее к себе. она сбалансирована спокойно и мирно; но одна сторона ее лица была живой, а другая казалась мертвой. Ночью ее охватил паралитический удар. Врачи сказали, что со временем она может немного поправиться, но она никогда больше не будет прежней активной. Ей самым, с большим мучительным усилием, удалось передать Стивену, что она знает, что конец близок. Стивен, естественное желание ее сердца и думая, что она будет полезно исполнить свое желание, указанное, не следует ли ей устроить так, чтобы ее привезли в Ланнуа. Слабо и медленно, слово за слово, ей удавалось донести свою мысль.

- Не сейчас, дорогая. Я все увижу вовремя! Скоро! И я пойму и возрадуюсь! На длинной опоре, держателе правой руки, которая не была парализована, другая рука. Потом пробормотала:

"Там ты найдешь счастье!" Она больше ничего не сказала; но вроде спал.

От этого сна она так и не проснулась, а медленно, мягко исчезла.

Стивен был убит горем. Теперь она действительно оказалась одинокой и опустошенной. Все ушли. Отец, дядя, тетя! И Гарольд. Царство Земли, лежавшее у ее ног, не имеет значения. Один час мертвого или ушедшего, любого из них, обратно стоил их всех!

Нормандия была слишком одинока, чтобы ее можно было вынести; поэтому Стивен решил поехать в будущем случае на время в Ланнуа. Она привыкла, что ее называют "миледи" и "ваша светлость", и новое одиночество привело к тому, что она считает себя лучше подготовленной к тому, чтобы занять свое место в новом окружении.

Кроме того, у него был еще один толчок. Леонард Эверард, естественно о ее абсолютном одиночестве и чувствах, что в этом есть возможность восстановления своего прежнего статуса, начал формирование себя. Он познал на опыте измерения мудрости и не изготовил себя навязчиво. Но всякий раз, когда они встречались, он смотрел на себя так кротко и с такой любовью, что это вызывало чувства, которые сопровождались румянцем. Итак, сразу же, не дав известию поставки по округам, она распространялась в Лануа с многочисленными слушателями.

До сих пор жизнь Стивена проходила внутри страны. Конечно, она время от времени бывала в разных ситуациях ненадолго; но чудо моря как постоянной спутника было практически неизвестно.

Теперь в ее новом доме все великолепие обрушилось на нее; и так получилось, что новая жизнь, естественно, открылась.

Ланнуа приходится на северо-восточное побережье, замок стоит у основания широкой мыса, уходящего далеко в Северное море. От земли земля поднималась вверх к большому холмистому хребту. Взгляд в сторону моря открывался над могучим пространством зеленой дернины, усеянной кое-где лесами и отдельными купами деревьев, которые становились все меньше и меньше по мере того, как суровость северного моря обрушивалась на них восточных ветров.

Побережье было диким и одиноким. Между маленьким рыбацким портом на северном изгибе далеко на юг, где за пустошью песчаных холмов и берегом, не было видно никакого жилья, кроме уединенного рыбацкого домика, где под высоким утесом укрывалась еще одна прибрежная рыбацкая деревушка, укрывавшая ее от северных ветров. На протяжении столетий сеньоры Лану хранили великолепные перспективы для себя; и хотя они хорошо обращались со своими фермерами и крестьянами, никогда не разрешалось селиться в большом парке к морю от замка.

С террасы замка было видно только одно здание, кроме коттеджа на мысе. Вдали, на гребне хребта, возвышалась башня старой ветряной шкафы.

ГЛАВА XXIX

СЕРЕБРЯНАЯ ЛЕДИ

Когда стало известно, что леди де Ланнуа приехала в Ланнуа, тут же хлынул поток таких посетителей, какое перемещалось графство. Стивен, однако, не хотел сейчас никого видеть. Отчасти для того, чтобы избежать случайных встреч с незнакомцами, а отчасти потому, что нравилось и использовал это занятие, она каждый день ездила далеко от дома. Иногда в сопровождении только конюха она уезжала далеко на север или на юг республики; или вверх по хребту за замком и далеко вглубь страны по затененным дорогам через леса; или над унылыми, продуваемыми ветром участками вересковой пустоши. Иногда она шла в полном одиночестве далеко к морской дороге и часами сидела на берегу или высоко на каком-нибудь маленьком скалистом мысу, где возможны наблюдения роскошью одиночества.

Время от времени в своих путешествиях она заводила друзей, в большинстве своем скромных. Она была такой знающей дамой своего положения, что могла вести себя фамильярно, но не снисходительно. Рыбаки из маленьких портов на севере и юге обнаружили ее и с нетерпением ожидали ее прихода. У их добрых женщин всегда был готовый реверанс и готовая улыбка. Что касается детей, то они смотрели на себя с заинтересованностью и любовью, смешанной с благоговением. Она была с ними так нежна, так готова разделить их удовольствия и интересы, что через язык время они считали ее неким странным воплощением Царства Фей и Страны Грез. Многие маленькие сердца обрадовались прибытию какого-нибудь предмета наслаждения из Замка; и сердца больных, естественно, никогда не надеялись, а их глаза не смотрели напрасно.

Он появился один друг, который стал очень дорогим и очень важным. Часто она смотрела на старую ветряную дверь на гребне хребта и задавала особенности, кто ее населяет; то, что кто-то жил в нем или поблизости, временами указывался по клубяющемуся дыму. Однажды она решила пойти и посмотреть своими глазами. У нее была фантазия никого об этом не спрашивать. Это место было загадкой; и как такие, которые нужно ценить и использовать, а со временем восприятия. Сама башня была живописна, и детали при более близком знакомстве произвели далекое впечатление. Дорога раздваивалась на ближней внешней стороне дверей, снова соединяясь с дальней дверью, так что это место образовывало свой вид острова - смотровую площадку, контору и сад. Так как башня располагалась на самой вершине хребта, сада, принадлежащего к морю, была защищена зданием с запада, а с востока густой изью из терника и бирючины, полностью закрывавшей его от проезжей части. Стивен пошел по нижней трассе. Не выйдя на другой вход, кроме запертой деревянной двери, она пошла к западной передней стороне, где находилась деловая часть дверей. Все было теперь тихо и тихо, и то, что оно давно вышло из употребления, было видно по серому, выцветшему виду всего. Трава, зеленая и пышная, росла нетронутой между булыжниками, ходил был вымощен двор. Во всем царила какая-то старомодная тишина, которая очень нравилась Стивену.

Стивен спешил и прошел по двору, любуясь всем. Она не обнаружила себя навязчивой; ворота были широко открыты.

Низкая дверь в основании мельничной башни открылась, и появилась служанка, скромная хорошенькая девчушка лет шестнадцати или семнадцати, одетая в строгое прямое платье и старомодный пуританский чепец. Увидев незнакомца, она издала восклицание и поспешно отпрянула. Степан крикнул:

"Не бойся, маленькая девочка! Не могли бы вы сказать мне, кто здесь живет? Ответ пришел с некоторой заминкой:

"Сестра Рут".

- А кто такая сестра Рут? Вопрос возник инстинктивно и без появления обдумывания. Горничная, смущенная, крепко держалась за полуоткрытую дверь и беспокойно переминалась с ноги на ногу.

'Я не знаю!' - сказала она наконец. - Полагаю, только сестра Рут! Было очевидно, что это дело никогда не доставляло ей ничего вероятного на проблему. Повисла неловкая тишина. Стивен не хотел казаться или даже быть любопытным; но ее любопытство было возбуждено. Что это было за женщину, которая жила так явно одиноко и у которой было только христианское имя! Стивен, однако, всю ее жизнь привыкла к господству, и в Норманстанде и Норвуд, она завела много знакомых среди ее более бедных соседей. Она как раз собиралась спросить, можно ли ей увидеть Рут, когда позади служанки в темноте коридора появилась высокая стройная фигура серебристой женщины. Воистину серебряная женщина! Первая вспышка мысли Стивена был логин. Седовласый, белолицый, белошапочный, белокосый; в простом платье из светло-серого шелка, без всяких украшений. Весь ансамбль был как часть старого серебра. Черты ее лица были очень красивыми, очень милыми, очень красивыми. Стивен сразу же, что она находится в ближайшей не простой женщине. Она выглядела заинтересованной, которая не могла запретить все ее квакерские одежды. Она не первая заговорила; в таком благородном достоинстве юности Стефана повелительно требоватьо молчания, если не смирения. Так что она ждала. Серебряная Дама, Стивен всегда так держал ее в уме, говорил тихо, но с явным приветствием:

- Ты хотел меня видеть? Ты войдешь? Степан откровенно ответил:

"Я хотел бы войти; если вы не сочте меня грубым. Дело в том, что когда я проезжал мимо, меня поразило прекрасное расположение парков. Я думал, что это всего лишь старая башня, пока не увидел садовые изгороди; и я подошел, чтобы спросить, могу ли я войти. Серебряная Леди подошла вперед в темпе, который сам по себе выражал теплоту, и сердечно сказала:

"Конечно, ты можешь. Остаться! время чаепития. Поставим твою лошадь в один из сараев; в настоящее время здесь нет человека, который мог бы это сделать. Тогда ты пойдешь со мной и увидишь мой прекрасный вид! Она хотела сама взять лошадь, но Стивен опередил ее быстро: "Нет, нет! молю позволь мне. Я вполне привык. Она подвела лошадь к сараю и, накинув повод на крюк, погладила его и побежала назад. Серебряная Леди протянула руку, и они вместе вошли в темный проход.

Стивен подумал, что она назовет свое имя. Но стремление Гаруна аль-Рашида к приключениям инкогнито является врожденным принципом сыновей потребителей. Это было действительно редко, что ее жизнь в аэропорту ей такая возможность.

Серебряная Дама со своей стороны тоже желала тишины, ожидая, как повлияет на свою спутницу, когда великолепие увиденного обрушится на нее. Когда они поднялись по винтовой каменной лестнице, они увидели значительную площадь, по которой проходили остатки главного вала мельничного оборудования. С одной стороны вздымалась каменная лестница, изгибающаяся к внешней стене мельничной башни и огражденная корпусом из железных перилами. Там была дюжина ступенек, а площадка на пару ярдов; затем в толщину стены прорезался глубокий дверной проем, вокруг которого продолжалась винтовая лестница.

Серебряная Дама, шедшая впереди, распахнула дверь и жестом привлекла внимание гостей. Несколько мгновений Стивена произошло, удивленный и одновременно обрадованный тем, что комната перед ней не была похожа ни на что из того, что она когда-либо видела или о чем думала.

Была удалена часть почти всей башни. Восточная, южная и западная стены были частично вырезаны, так что большие широкие окна почти во всю высоту комнаты открывали великолепную панораму. В глубочайших глубинах были укромные уголки, где можно было с чувством вершины обрести вдали от мира и над ним.

Комната была прекрасно обставлена, и повсюду были цветы, с листьями, ветками и ветками, где это было возможно.

Даже с того места, где она стояла в дверях, Стивен мог видеть всю округу с высотой птичьего полета; она уже была знакома и на которые смотрели ее окна в замке, но и на юг и на запад, которые холмы, круто поднимаются за замком и с юга закрывавшийся.

Серебряная Дама не заметила искреннего восхищения гостьюи.

- Тебе нравится моя комната и мой вид. Бесполезно спрать тебя, я вижу, что ты делаешь! Стивен ответил с легким вздохом.

"Я думаю, что это самое причудливое и самое красивое место, которое я когда-либо видел!"

- Я так рада, что тебе нравится. Я живу здесь почти сорок лет; и это были годы несказанного ожидания и земного счастья! А теперь выпейте чаю!

В день Стивен тот ушел с шкафами с теплом сердца, которого она не знала уже много дней. Две женщины просто приняли друг друга. - Меня зовут Рут, - сказала Серебряная Леди. - А я - Стефан, - ответила графиня де Ланнуа. И это было все; ни один из них не имел ни малейшего представления о другом. Стивен обнаружил, что за этой спокойной милой личностью скрывается какая-то история; много печали отсутствуют на создание бесстрашной тишины. Дама-квакер так мало выходила из своего окружения, что даже не подозревала, кто ее гостья. Все, что ей было известно о переменах, - это подтвержденного, адресованное поместью, о том, что, ввиду того, что государственное управление перешло к другой ветви семьи-собственника, она должна быть готова, в случае необходимости, своей потери право собственности, которой досталось "по желание". '

Вскоре Стивен воспользовался иностранными приехать снова. На этот раз она обнаружила, что сокрытие ее личности не осуществляется к неловкости. На той встрече дружба стала союзом.

Характеры двух женщин распространялись друг на друга; и после нескольких встреч между ними установилось редкое доверие. Даже личная аскеза квакерства или состояние и сословие пэра не могли встать между ними. Их дружба была на всю жизнь. Для другого это было бы воспоминанием.

Серебряная Леди никогда не исключала избранный процесс распорядок жизни. Какова бы ни была причина, по которой она отказалась от его мира, она держала при себе; и Стивен уважал ее сдержанность так же, как она уважала ее самоуверенность.

С самого начала их дружбы у Стивена вошло в привычку ездить верхом или идти пешком к ветряной двери в вечерних сумерках, когда она обнаружила себя особенно одинокой. Однажды она толкнула наружную дверь, которая никогда не закрывалась, и поднялась на каменной лестнице. Она знает, что найдет свою подругу сидящей у окна со сложенными на коленях руками, смотрящей в безмолвный сумрак с тем поглощенным пониманием вещей, которые святее благоговения и духовно более деятельно, чем сознательная молитва.

Она легонько поступила в дверь и вошла в комнату.

С радостным восклицанием, которое, несмотря на ее обычную степенность, свидетельствовало о том, как сильно она любит юную девушку, сестра Руфь вскочила на ноги. В той заметке, которую она придумала, было что-то такое истинное, что сердце одинокой девушки устремилось к ней в покинутой полной. Она протянула руки; и, когда она приблизилась к другому, скорей всего упала, чем опустилась у её ног. Старшая женщина узнала и знала. Она не удерживает ее; но, откинув на свое место, положила голову себе на колени и прижала руки к груди.

- Скажи мне, - прошептала она. - Не скажешь ли ты мне, милое дитя, что тебя беспокоит? Скажи-ка! Уважаемые. Это может быть использован мир!

- О, я несчастен, несчастен, несчастен! стонал Стивен низким голосом, чье отчаяние сердце другого похолодеть. Серебряная Леди Свет, что здесь лучше всего поможет золото молчание; держась за руки, она ждала другого. Грудь Стивена начала вздыматься; порывистым движением она отдернула руки и перенесла их к сознательному горящему лицу, которое она ниже еще прижала к коленям другого. Сестра Рутмилия, что беда, какая бы она ни была, вот-вот найдет выход. И тут тихим судорожным шепотом послышался приглушенный в складках платья голос:

- Я убил человека!

За всю свою жизнь Серебряная Леди никогда не была так поражена или так потрясена. Она так полюбила умную, блестящую молодую девушку, что родилась, рожденное шепотом, прорезало тишину сумерек, как вопль убийцы исчезли в безмолвной мраке ночи. Ее руки оторвались от груди, и конвульсивная дрожь, которая в одно мгновение сотрясла ее всю, пробудила Стивена, все ее собственные интересы затрагивали чувства другой защиты. Девушка подняла глаза, качая голова, и сказала с грустью, которая успокоила все остальные страхи:

"Ах! Не пугайтесь! Я говорю вам не об футболе. Возможно, если бы это было так, мысль была бы легко переносимой! Он вернулся бы меньше, если бы я убил только его тело. Что ж, теперь я знаю, что его жизнь была бы отдана безвозмездно, если бы я этого пожелал; если бы это было для моего блага. Но лучше в нем я убил; его душа. Его благородная, любящая, доверчивая, бескорыстная душа. Самая смелая и самая верная душа, которая когда-либо жила в груди человека!.." Его речь кончилась рыданием; ее тело опустилось ниже.

Сердце сестры Рут стало биться свободнее. Теперь она поняла, и вся женственность, вся женственность, материнство, подавленное на всю жизнь, пробудились к потребности женщины. Она нежно погладила красивую головку, так коротко лежавшую у нее на коленях; и так как девушка всхлипывала с видом удовольствия, она тихо сказала ей:

- Скажи мне, милое дитя. Расскажи мне все об этом! Видеть! мы одни вместе. Ты и я; И Бог! В Божьих сумерках; только безмолвная земля и море перед нами! Разве ты не доверяешься мне, дорогая, и заговоришь!

А потом, когда сгустились тени и далекие морские огни замерцали над водной гладью, Стивен обрел голос и без утайки поведал тайну ее стыда и раскаяния.

Наконец, когда ее срывающийся голос перешел в тихие прерывистые вдохи, пожилая женщина, потянувшаяся, что наступило время успокоения, взяла ее в свои руки, прижав ее мокрое лицо к разуму, и их слезы смешались.

- Плачь, милое сердце! сказала она, целуя ее. "Плачь! Это пойдет тебе на пользу! Она еще раз вздрогнула, когда тот, естественно, на мгновение застыл в ее руках, и, подняв руки, закричала в порыве почти истерической страсти:

'Плакать! плакать! Боже мой! о Господи! Потом, почувствовав свое мокрое лицо, она, естественно, в одно мгновение вся обмякла и снова опустилась на колени. В ее голосе были такие разные нотки, что сердце другое подпрыгнуло, когда она услышала, как она сказала:

"Благодарение Богу за эти слезы! О, слава богу! Слава Богу! Подняв голову, она увидела мрак, удивленный своими спутницами, и ответила на их вопрос:

'Ой! ты не знаешь! Вы не можете знать, что это для меня! Я не плакал с тех пор, как в последний раз видел, как он прошел мимо меня в лесу!

* * * *

Это время исповеди как-то прояснило, очистило и удовлетворило душу Стефана. Теперь жить стало легко. Она была в состоянии приспособиться, по праву, к назначенному своему положению; и все вокруг себя и зависимые от себя начали понимать, что среди них была контролирующая сила, далеко идущее сочувствие и захватная решимость, которая содействовала добру.

Она начала стряхивать с собой мрак своих печалей и занимать свое место в новом высоком положении. Друзей было много, а бывших любовников - десятками. Любители всех мастей. Охотников за приданным было уж очень много. Но не было нужды в подлости, когда сама дама была так желательна; такой молодой, такой красивый, такой милый. То, что она была знатной и "богатой", сделало все возможное для любого мужчины, обладающего достаточной самомй любознательностью или хорошим удовлетворением. В узком кругу страны было много истинных любовников, которые сделали бы все, чтобы заслужить ее похвалу.

Так что на Востоке прохождение двух лет тишины и мрака явно победой чего-то более светлого.

ГЛАВА ХХХ

УРОК ПУТИ

На Западе пролетели два года. Там время, видимо, прошло быстрее, потому что жизнь была более раздражительной. Гарольд, получил в основном один, всегда ходил перед собой бесконечную работу. От рассвета до темноты работа никогда не пропадала; и со своей стороны он никогда не хотел, чтобы это произошло. В глуши, особенно в таких условиях, как в Северной Аляске, труд не является чисто механическим. Каждый час таит в себе опасность в новой форме, и голова должна играть свою роль в борьбе с природой. В такой жизни не так много времени для размышлений и размышлений.

Поначалу, когда работа и окружение были ему чужими, Гарольд делал много бесполезных вещей и представлял множество ненужных рисков. Но его знания выросли с опытом. Лишений у него было предостаточно; и все телосложение его, сила его решимости и выносливости время от времени напрягались до предела. Но у человека характер и расы разрыва его напряжения велико; а выносливость и решимость - качества, которые развиваются с практикой.

Постепенно его разум вернулся к нормальной скорости; естественно, он победил благодаря боли, которая затмила его. Теперь он мог без муки думать, вспоминать, смотреть вперед. Затем к возвращению осталась добрая мудрость американца. Он начал расследование в отношении своей частичной случайной аварии; и наступали случайные мгновения удивления по поводу того, не может ли вина, в самом деле быть его собственным. Он начал понимать, что в этом напряжённом мире недостаточно просто наблюдать и ждать; захватывать себя; отложить в сторону, получить пользу от других, все надежды, амбиции, стремления, которые направлены на личную выгоду.

Таким образом, мысли Гарольда, всегда кружащиеся вокруг Стивена, все настойчивее возвращались к его долгу по отношению к ней. Он часто думал и с горечью против себя, что слишком поздно, об умирающем доверии ее отца:

"Берегите ее и отпустите ее, как если бы вы действительно были моим избранным, а она - ваш сестрой... Если вы со Стивеном обнаружите, что между вами есть соседняя причастность, помните, я санкционирую это. Но дайте ей время! Я доверяю это тебе! Она молода, и весь мир перед ней. Пусть выбирает... И будь верен, если она другая! Это может быть трудной работой; но я доверяю тебе, Гарольд!

Здесь он будет стоять, так как все страдания прошлого нахлынут на него; и острее всего был бы страх, подозрение, мысль, переросшая в веру, что он мог бы предать это доверие...

Побочная сторона этого ощущения, связанная с его собственным счастьем, была слабо подчеркнута; осенью был долг перед Стивеном. Но со временем другая мысль стала его следствием; робкая, запинающаяся, краснеющая мысль, робко следопыта за ним, влекомая трепетной надеждой. Какое бы приключение ни выпадало на его долю, мысль о забытом долге возвращалась снова и снова. Однажды, когда он несколько недель пролежал больным в индейском вигваме, мысль о нем так росла с каждым днем однообразия, что, когда он смог самостоятельно выползти на солнечный свет, он уже почти решил вернуться домой.

Удача - странная вещь. Кажется, что каким-то таинственным образом это божественная машина для коррекции средних показателей. Какой бы ни была мера счастья или несчастья, добра или зла, отведенная кому-либо, удача является причиной или средством уравновешивания, чтобы главный результат достиг нормативного набора.

Со времени болезни Гарольда госпожа Фортуна как будто изменила свое отношение к нему. Яростный хмурый взгляд, нет! злобная гримаса, к которой он привык, сменилась походкой. До сих пор у него, естественно, все шло не так; но теперь вдруг все как будто пошло на лад. Он снова стал предсказанным и выносливым. В самом деле, он казался по контрасту со своей недавней беспомощностью таким образом, что, видимо, ему кажется, что эта самая болезнь принесла пользу, а не вред. Дичи было много, и он никогда, естественно, не нуждался. Куда бы он ни пошел, везде были следы золота, как будто по какому-то чувству он выследил его до дома. Он не ценил золото само по себе; но он сделал для пыла поиска. Гарольд был по сути мужчиной и как мужчина-авантюристом. Для такого человека такая расы приключение - консольный ключ.

Инстинкт авантюриста унес с собой рассудительность авантюриста; Гарольд не довольствовался малыми результатами. Он обнаружил, что среди первобытных сил были чувствительные результаты их доисторической работы; и он решил найти некоторые из них. В таком поиске много целей. Поэтому неудивительно, что со временем Гарольд оказался одним из самых привлекательных сокровищ мира. Нужен был только труд, чтобы добыть из земли богатство, о скупости и не записано. Но этот труд не был удобным; предстояло преодолеть большое и трудное расстояние; секретность должна соблюдаться, даже шепот о присвоении такого места привлекает орду головорезов. Но все эти испытания были связаны с некоторыми источниками интереса, если не сами по себе удовольствия. Новый Гарольд, естественно бы, только что созданный год опасностей и остроты труда, самоанализа и унижений, осознания долга и - хотя он еще не знал этого - зари надежды, находил удовольствие в мыслях опасностей и ощущений, необходимо пересечение. Сориентировавшись точно так, чтобы быть в безопасности при повторном попадании в это место, он взял с собой свои экземпляры и нашел кратчайший и лучший путь к ближайшему порту.

Наконец он пришел в порт и спокойно принялся за поиск людей. Он сделал это очень надежно и очень системно. Наконец, с полным комплектом и потреблением запаса припасов, он достигает своей экспедиции к новым золотым приискам.

Мы не собираемся здесь описывать необычный рост Робинзон-сити, потому что вскоре стал шахтерским лагерем. Его история давно уже рассказана всему миру. В первые дни, когда все должны были быть организовано и защищено, Гарольд работал как великан, с системой и работой, которые с самого начала сделали его мастером. Но когда второй год его изгнания подходил к концу, и Робинзон-сити кишел жизнью и торговлей, когда банки, полиция и солдаты сделали жизнь и имущество обнаружили сейфы, он снова начал общаться. Это была не та жизнь, к которой он стремился. Он ушел в пустыню, чтобы быть подальше от городов и от людей; и здесь вокруг него вырос город, и люди провозгласили его своим вождем. Более того, с беспокойным чувством к нему возвращаются старые мысли и старая боль.

Но к этому времени он выбрал себя достаточно, чтобы смотреть в жизни не только назад, но и вперед. Для него теперь нужно действовать; по случаю, так много он выиграл от своего господствующего положения в окружающем городе. Он незаметно укрепил свои отдаленные интересы, передал управление своим назначением в руки человека, своей научился доверять, и объявив, что собирается в Сан-Франциско уладить какие-то дела, покинуть Робинзон-Сити. Он уже накопил такое состояние, что мир был перед любым доступным способом, который он мог выбрать.

Зная, что в Сан-Франциско, куда он забронировал билеты, он легко столкнулся с некоторыми из своих друзей и деловых связей, он быстро покинул Портленде, получил получение, которого он коснулся на своем пути на юге. Оттуда он сел на канадскую тихоокеанскую линию и направился в Монреаль.

Что больше всего привлекало его внимание и приводило в замешательство, так это отрывки из английской жизни, которые так точно воспроизводятся то тут, то там в Канаде. Все прошлое нахлынуло на него с такой непреодолимой силой, что на мгновение он растерялся. Острое чувство, конечно, скоро смягчилось; но это было начало осознания того, что было, и оно становилось все сильнее с каждой милей, пока поезд мчался обратно на восток.

Он участвует с этой борьбой; старался изо всех сил своей природы. Он принял решение, чтобы использовать себя снова и снова. Прошлое было в прошлом, а то, что было, было для него не более, чем для любого другого пассажира поезда. Судьба давно свершилась. Стивен, несомненно, уже нашел женщину, достойную ее, и женился. Ни во сне, ни наиву, ни во сне он не мог найти, что она вышла замуж за Леонарду; это был единственный проблеск утешения в том, что превратилось в раскаяние за невыполненный долг.

И так случилось, что Гарольд Волк, хотя и не осознавал этого, постепенно перешел к тому самому самому интеллектуальному положению, которое господствовало над ним, когда он начал свое путешествие, и закат каждую ночь падал на его отчаявшееся лицо. Жизнь в дикой местности, а затем в господстве и господстве предприимчивости закалила и укрепила его, приверженность более самостоятельным мужчинам, наделив его большей выдержкой и более практичным взглядом на вещи.

Когда он сел в Доминионе на большое грузовое судно с многочисленными пассажирами, направлявшееся в Лондон, у него была смутная цель посетить тайный Норчестер, откуда он смог бы узнать, как обстоят дела в Нормандии. Он обнаружил, что тогда он будет регулировать свое положение. Он знал, что его большая борода уже достаточно маскирует его. Ему нечего бояться того, что его выследят во время путешествия с Аляски или интереса его попутчиков. Он мог скрывать свою личность. Имя Джона Робинсона само по себе ничего не говорило, и охват большого континента охватывает между ним и местом его славы. Он может свободно принимать участие в качестве пассажиров, так и среди офицеров. Вскоре он стал известен даже среди команды; мужчинам нравилась его сердечность, и они проявляли исключительную чувствительность к своей невероятной силе и явную силу характера. Люди, которые работают и знают об опасности, скоро научатся распознавать силы, которые восстанавливают и то, и другое. И так как не прошло достаточно времени, чтобы ослабить его выносливость или ослабить его огромную силу, он был покладистым принцепсом. И поэтому команда признала его; для них он был прирожденным капитаном, повиноваться было бы долго.

Через несколько дней погода изменилась. Огромный корабль, который обычно ровным килем опирался на две волны и считался скуловыми кили в нормальных условиях совершал невозможным качение, начал качать и качать, как играющий левиафан. Палубы, омываемые гигантскими волнами, были повреждены везде, где можно было повредить. Фальшборты были оторваны, как если бы они были спрессованы из бумаги. Не раз вбивались двойные двери в начале вспомогательной лестницы. Ближние глазные стекла некоторых иллюминаторов были выбиты из бронзовых гнезд. Почти все лодки были разбиты, разбиты или сорваны с кранами, когда большой корабль тяжело перекатывался в корыто, или гигантские волны ударяли его так, что он дрожал, как испуганная лошадь.

В тот сезон она шла дальним северным курсом. Унесенный шторм еще дальше на север, он оказался на коротком пути к югу от Гренландии. Затем, избегая Мовилля, который должен был стать местом ее визита, она убежала на восток Британии, несмотря на буйную погоду.

ГЛАВА XXXI

ЛИНИЯ ЖИЗНИ

На побережье Англиская погода в первые дни сентября была ненастной. С юго-западным ветром пришли проливные дожди, что необычно для времени года на восточном побережье. Стивен, чье настроение всегда поднималось от ветра, пребывал в состоянии сильного возбуждения. Она не могла усидеть на месте; каждый день она проезжала большие пути и находила огромное удовольствие, встречая удовольствие от развития ветры. Как истинная наездница, она не обращала внимания на сырость и славно скакала по травянистому гребню и вниз по склонам на дальней дороге, по открытой дороге или по бесконечным травяным дорожкам среди соснового леса.

Во вторник утром буря была в самом разгаре, и Стивен был в бешенстве. Ей ничего не мешает сделать, как выйти на башню замка, где можно было ходить, и, опираясь на зубчатый парапет, оглядеть берег, простирающийся далеко вперед и уходящий влево и вправо. Эта перспектива так очаровала ее, яростный порыв ветра так изменил ее приподнятому настроению, что она остается там все утро. На берегу обнаружены массы прыгающих пены и летающих брызг, а далеко за горизонтом бесконечно катятся волны с белыми вершинами. В тот день она даже не выезжала, а довольствовалась тем, что наблюдала с башнями за морем и бурей. После обеда она снова пошла в свою башню; и снова после чая. Теперь буря была в ярости. Она решила, что после обеда поедет вниз и увидит, что там происходит.

Покончив с ужином, она пошла в свою комнату, чтобы одеться для поездки. Шум и рев бури были в ее душах, и она была в диком буйном настроении. вся ее молодость вернулась к ней; или, может быть, это было то, что болезнь последних двух лет была сметена. Где-то глубоко в сердце Стивена, за пределами ее намерений или даже ее сознания, было желание стать прежним хотя бы на час. И в этом вспомогательно внешне. Не взвесив все в уме и действуя исключительно импульсивно, она вела свою служанку брать красную одежду, которую не носила уже много лет. Одевшись, она отправила его за своим белым арабом; пока он готовился, она еще раз пошла на башню, чтобы увидеть эффект бури в сгущающихся сумерках. Когда она случилась, ее сердце произошло в мгновение ока. На полпути к горизонту большой корабль, пылающий на носу, несся по волнам со всей своей скоростью. Она направлялась к маленькому порту, из мелководье поднималась движущаяся стена с белыми брызгами.

Стивен сорвал лестницу и поспешно расбашился приготовить мебель в нескольких комнатах, везде разжечь огонь и побольше провизии. Она также распорядилась немедленно отправить в рыбный порт кареты с одеждой и восстанавливающими средствами. Она обнаружила, что такая помощь поначалу, чем проходит время, измеряемое минутами; и так как некоторые из ее владельцев были еще чужими ее обычаям, она ничего не оставляла на волю обнаружения. Одна карета досталась доктору, который жил в Ланнуа, деревне за холмом, откуда ничего не было видно из естественного. Она сообщила, что другие в пределах видимости или приветствия уже будут в пути. Работа шла полным ходом, и если бы у нее было время или она подумала об этом, она выбрала бы более спокойную одежду. Но от волнения ей не пришла в голову мысль о себе.

Спустя несколько секунд она уже была в седле и неслась на полной скорости по дороге, ведущей в порту. Ветер так сильно дул ей в лицо, что только в затишье она слышала топот копыта скачущей позади лошади конюха.

Куда она направлялась? Но скоро дорога пошла вниз, и изгиб холма скрыл их из виду; только подойдя поближе, она снова их увидела.

Теперь большой корабль был совсем рядом. Пламя ужасно разгорелось, и это была гонка не на жизнь, а на смерть. Не было времени сделать что-то большее, чем сесть на мель, если вообще нужно было спасти жизнь. Капитан, которого в просветах дыма можно было увидеть на мостике, хорошо знал свое дело. Подойдя к отмели, он побежал немного на север, а затем резко повернул так, что нос лодка откинулась к югу от отмели. Таким образом, ветер гонит огонь и дым вперед и на английском времяпродовольственной части свободного плавания.

Шок от ее удара о песок был потрясающим, хотя звон колокола вызывал ветром, подтверждал о том, что двигатель замедлил ход. Воронки расшатались, а мачты оторвались, упав вперед. Дикий визг сотен глоток разорвал рев ветра и волны. Мачта, фок-мачта со всей своей громоздкой мачтой падение на мостик, который в одно мгновение исчез с лица земли вместе с небольшой группой доблестных людей, стоявших на нем, верных обладателей последней долгу. Когда ветер унес дым на юг, увидели, как человек забрался на обломки мачты в корме и привязал конец большой мотка веревки, которая нес. Это был крупный мужчина с окладистой темной бородой. Двое матросов, строительство с бешеной поспешностью, помогли с веревкой. Волны то и дело немного приподнимали корабль, каждый раз ударяя его о песок. Люди на палубе отчаянно держались за окружающие их обломки.

Потом бородач, разделился до пояса и отрезав брюки выше колена, завязал конец веревки вокруг пояса. Матросы стояли один за другим, готовые рассеяться. Когда большая волна прокатилась под кораблями, он бросился в море.

Тем временем береговая охрана зафиксировала ракето-аппарат Торговой палаты, и через несколько секунд послышался протяжный грохот ракет. Он летел прямо к кораблю, поднимаясь под большой угол, чтобы упасть за пределы. Но сила ветра подхватила его, когда он поднялся, и ветер усилился, так что он поднялся почти вертикально; и в этом положении ветер отбросил его к югу от цели и не дотянул до нее. Тут же была приготовлена еще одна ракета и зажжены синие огни, чтобы можно было обнаружить курс отважного пловца. он сильно плавал; но большая тяжесть веревки за спиной все тянула его назад, а южное направление приливного течения и сила ветра все тянуло его от причала. Внутри бара волны было намного меньше, чем снаружи; но они все еще были объединены неуправляемыми, что ни одна лодка в гавани, которая не была спасательной станцией, не могла отважиться выйти. В самом деле, в зубах бури было бы физически невозможно погнать человека в сторону моря.

Когда собравшаяся толпа увидела приближение Стивена, они уступили ей дорогу. Она оставила свою лошадь у конюха и, несмотря на промокшие брызги, пробилась к пирсу против ветра. Когда в сиянии голубого света, представлявшего многое в резкой неестественной перспективе, она увидела застывшее лицо пловца, вздымающегося и опускающегося вместе с волнами, сердце ее подпрыгнуло. Это был настоящий мужчина! смелый человек; и вся женщина вышла из ней к нему. она отдала бы все, сделала бы что угодно; и в ее сердце, которое билось в экстазе беспокойства, она молилась с той отчаянной убежденностью надежды, которая приходит в такие моменты возвышения.

Но вскоре стало ясно, что приземлиться не врач. Сила течения и ветра унесла человека слишком далеко на юг, чтобы он когда-либо смог вернуться назад. Тогда один из перспективных охранников взял трость со свинцовым набалдашником, который они использовали для тренировок по метанию, и, требовательно смотав веревку, присоединили к ней так, чтобы она свободно бежала, отчаянно с отчаянным усилием метнуть ее далеко. Пловец, к сожалению, упал близко, отчаянно боролся с ним; и когда шнур начал бег по воде, удалось его захватить. С берегов и корабля донесся дикий аплодисменты. К берегу на конце шнура была прикреплена толстая леска, и пловец протягивал ее к себе. Он согнул его на веревке, которая волочилась за ним; затем, видя, что он сам был обузой, ножом, который он вытащил из ножа на поясе сзади, он восстановился. Один из береговых охранников на пирсе с использованием добровольных рук начал тянуть берег конца веревки на. Пловец стал по-прежнему владеть брошенной ему леску, и несколько человек на пирсе ее тянуть. К сожалению, тонкая нить порвалась под натяжением, и через несколько секунд пловец потерял возможность помочь. Увидев, что к югу от дамбы относятся только дикие скалы и что на них яростно бьется море, он повернулся и превратился к морю. В свете за бликами он мог смутно разглядеть берег, изгибающийся на западе глубокой дугой сплошной белой прыгающей пены. Не было никакой надежды приземлиться там. К югу был мыс, примерно в двух милях от него по прямому. Это был шанс для него. если бы он мог обойти мыс, он мог бы найти его убежище за пределами страны; или где-нибудь на дальнем берегу может открыться какое-нибудь отверстие. Пока свет синих огней все еще достигал его, он повернулся и обратился к мысу.

Люди отчаянно работали. Скоро конец троса пронесли по высоте скале, натянули настолько туго, насколько поднялась подручная сила, и закрепили. Вскоре устойчивые веревки доставили пассажиров и экипаж так быстро, как только можно было найти для них место. Это стало просто гонкой на время. Если бы огонь, действуя против ветра, не добрался до троса, и если бы корабль выдержал яростное биение о песчаную отмель, грозящую ежеминутно расколоть его на куски, все на борт еще можно было бы подобрать.

Стивен беспокоился теперь только о пловце. Такая доблестная душа не должна была бы погибнуть без помощи, если бы помощь могла быть на этой стороне неба. Она определила начальника порта, старой рыбака, которая знала, что каждый восход произошел на многих милях, что нельзя ли что-нибудь сделать. Он печально покачал головой и ответил:

- Боюсь, что нет, моя госпожа. Спасательная шлюпка из Гранпорта находится на севере, отсюда никакая лодка не может выйти за пределы гавани. В бухте нет места, где он мог бы приземлиться, даже в менее неспокойном море, чем это. С ветром на берегу нет никакой надежды ни на корабль, ни на человека, который не может обогнуть нас. А чужой на это не пойдет.

'Почему бы и нет?' - уточнила она, затаив дыхание.

- Потому что, миледи, за мысом есть несколько затонувших скал. Тот, никогда не думал держаться подальше от них, потому что сама скала уходит вниз отвесно. Он галантная душа там; и очень жаль, что он идет на смерть. Но это должно быть! Бог может спасти его, если пожелает; но я не боюсь другого!

Пока он говорил, в памяти Стивена возникло воспоминание о старом кладбище с большими деревьями и ароматом восприятия цветов, а также о детском голосе, который звучал резко, рассматривая монотонное жужжание пчел:

"Быть Богом и быть способным делать вещи!"

Ой; быть Богом, хотя бы час; и умеет делать вещи! Сделать все, чтобы помочь храброму человеку! В сердце девушки забурлила дикая молитва:

'Ой! Боже, дай мне жизнь этого человека! Отдай его мне, чтобы искупить другое, которое я уничтожил! Позволь мне помочь ему и поступай со мной, как Ты пожелаешь!

Страстность ее молитвы, кажется, помогла ей, и ее мозг прояснился. Наверняка что-то можно было сделать! Она сделает все, что возможно; но сначала она должна понять ситуацию. Она снова обратилась к старому начальнику порта:

"Сколько времени ему нужно, чтобы добраться до мыса, если он может так далеко плыть?" Ответ пришел с твердым убеждением, несущим в себе надежду:

"Ветер и прилив на его сторону, и он хороший пловец. Возможно, частично его там. Он в порядке сам по себе. Он умеет плавать, это точно. Но увы! когда он доберется туда, его беда будет, когда никто не сможет его загрузить. Смотри, как волны хлещут скалу; и отметьте белую воду за ней! Какой голос может оказаться для него в глубинах? Как он мог видеть, если хотя бы один был там, чтобы предупредить?

Во всяком случае, здесь была надежда. Свет и звук были факторами безопасности. Неизвестно, что могло бы быть достигнуто, если бы она могла получить трубу; и в ракетной тележке были трубы. Все заборы вокруг мыса собирались для костра! Не было потерь ни минут. Она подбежала к ракетной тележке и взяла трубу у дежурного. Потом она побежала туда, где оставила свою лошадь. У нас было много эскорта, так как к этому времени из отдаленных мест прибыло много джентльменов верхом, и все они предложили свои услуги. Она поблагодарила их и сказала:

- Вы можете быть здесь полезны. Когда все это будет на берегу, пошлите ракетную повозку, а сами как можно быстрее доберитесь до мыса. Скажите охране охраны, что всех спасаемых нужно доставить в замок. В ракетную тележку привозят смолу, смолу, масло и все, что загорится. Остаться! - крикнула она главному лодочнику. "Дай мне синих огней!" Его ответ вырос ее похолодеть:

- Простите, миледи, но они все уже пользуются. Последние из них горят. Мы оцениваем их с тех пор, как этот человек выплыл на берег.

- Тогда поторопитесь на ракетной тележке! - сказала она, вскочив на седло и помчавшись по ухабистой тропе, протянувшейся вдоль утесов, смело огибая извилины берегов. Белый арабский язык, гарантия, сказал, что его скорость спасает жизнь. Пока он мчался вперед, далеко опережая конюха, сердце Стивена забилось в безмолвных словах, которые, естественно, синхронизировались с галопом:

"О, быть Богом и уметь делать вещи! Дай мне жизнь этого человека, о Боже! Дайте мне жизнь этого человека, чтобы искупить того благородного, которого я уничтожил!

Все быстрее и быстрее по ухабистой дороге, по тропам для скота и по травянистой траве; надподнимающейся и опускающейся землей; то и дело так близко к высокому краю утеса, что пена взметала овраги в скалах, как снежная буря, белый араб огибал излучину залива и выходил на высокий мыс, где стоял дом рыбака. На самом краю утеса все рыбаки, мужчины, женщины и дети, стоявшие, смотрящие на далекий горящий, от которого прыгали столбы пламени.

Все были так сосредоточены на утесе, что не заметили ее приближения; так как шум ветра доносился от них до него, они не могли слышать ее голоса, когда она говорила издалека. Она уже совсем близко подошла, слезла с лошади и перекинула поводья через столб садового частокола, когда один из детей увидел ее и закричал:

"Женщина! Женщина! и она вся в красном! Мужчины были так заняты чем-то, что, казалось бы, не слышали. Они смотрели на север и безмолвно спорили, как будто о чем-то, в чем не были замечены. Она подошла ближе и, коснувшись будущего старшего рыбака, крикнула ему на ухо:

'Что это?' Он ответил, не оборачиваясь, не сводя глаз:

" Я говорю, что это мужчина плавает". Джо и Гардж говорят здесь, будто это всего лишь кусок дерева или морские крушения. Но я знаю, что я прав. Это мужчина плавает, или мои старые глаза потеряли свою силу! Его слова были убедительны; Семя надежды в ее бьющемся сердце переросло в уверенность.

"Это мужчина . Я видел, как он поплыл сюда, когда взял веревку на берегу. Не оборачивайся. Следите за ним, чтобы не потерять его из виду в темноте! Старик усмехнулся.

"Эта тьма! Хи! привет! Для меня нет разницы между светом и тьмой. Но я слежу за ним! Это ты, моя леди! Я не повернулся, чтобы выразить свое почтовое сообщение, когда вы говорите мне смотреть. Но, бедняжка, долго смотреть не легкие. Скайры получают его, уж точно!

- Мы можем предупредить его! - сказала она. - Когда он подойдет достаточно близко. У меня здесь труба! Он печально покачал головой:

"Ах! миледи, какая труба может выступать против этой бури и с такой высотой? Сердце Стивена упало. Но надежда еще была. Если нельзя было дотянуться до ушей пловца, можно было дотянуться до глаз. С обнаружением она оглянулась в ожидании приближающейся тележки-ракеты. Далеко за глубокой бухтой она могла видеть, как его фонарь качается, когда он пролетает над неровной землей; но увы! он никогда не прибудет вовремя. С ноткой отчаяния в голосе она определила:

- Сколько времени пройдет до того, как он почувствовал скальп? По-прежнему не оборачиваясь, старик ответил:

- С такой скоростью, с какой он движется, через три минуты он будет унесен течением через скалы. Если он хочет спастись, он должен вернуться к морю, пока его не захлестнул поток.

- Будет ли время развести костер?

'Нет нет! Моя леди. Дерево не успело успеть!

На мгновение на мгновение, естественно, легла черная пленка отчаяния. От прилива крови к голове у нее закружилась голова, и снова в мозгу зазвенела молитва предыдущей памяти:

"О, быть Богом и быть способным делать вещи!"

В тот же миг ее озарило вдохновение. Она тоже могла делать что-то скромно. Она могла бы сделать что-нибудь в любом случае. Если не было времени развести костер, значит, он уже был разожжен.

Дом бы сгорел!

Двухфутовая старая солома, вытянутая сеть и обшитая обломками бревен, вспыхнет, как маяк. Сразу же она заговорила:

"Добрые люди, этот благородный человек, спасший целый корабль других, не должен умереть без награды. Должен быть свет, чтобы он увидел отсутствие выхода за скалы! Единственный свет может быть из дома. Я покупаю это у вас. это мое; но я заплачу тебе за него и построю тебе такой другой, о каком ты и думаешь не мог. Но стрелять надо сразу. У вас есть одна минута, чтобы очистить все, что вы хотите. Во, быстро и взять все может. Быстрый! быстрый! Ради бога! Это для жизни храброго человека!

Мужчины и женщины без слов ворвались в дом. Они тоже знали об опасности и единственной надежде на жизнь. Уверенность графини забрала долю от фактической утраты. Не успела закончиться минута, которую она отмеряла с часами в сердце, как все пришли с охапками своих ларов и пенатов. Затем один из молодых мужчин снова убежал и выбежал, неся пылающую палку из костра. Стивен Эдуард и поднес его к северному краю соломы. Солома вспыхнула, и пламя побежало вверх по склону и по краю крыши, как быстро спичка. Слышался писк обнаружения крыс, и их коричневые тела струились по крыше. Не прошло и минуты, как масса пламени вознеслась к небу и залила красным светом далеко-далеко морскую пустыню.

Он обнаружил пустыню белой воды там, где море яростно бурлило среди затонувших скал; и он столкнулся также с белым лицом пловца, теперь уже почти очевидного, который поднимался и опускался с каждой волной, дрейфовавшей в море, течение которого несло его к роковым скалам.

ГЛАВА XXXII

"БЫТЬ БОГОМ И СПОСОБНЫМ ДЕЛАТЬ"

Когда пловец увидел свет, он поднял глаза; даже издалека лицо было видно, как поднялось его; но он, естественно, не квалифицирован, что в Австралии было какое-то намерение или что оно было создано для его пользы. Он был заметен участиц и долгим трудом плаванием в бурном море. Сердце Стивена наполнилось волной бесконечной жалости. Она расслабляет трубу. Но при всей своей простоте труба требует навыков или, по крайней мере, опыта в ее Магазине; она могла издавать только неразборчивые звуки, да и то немногое. Один из молодых людей сказал:

- Позвольте мне попробовать, миледи! Она протянула ему трубу, и он, в свою очередь, использовал ее с волей. Но это было бесполезно; даже его легкие и похотливая мужественность ничего не помогли в этой яростной бури. Крыша и весь дом теперь были хорошо освещены, и пламя ревело и прыгало. Стивен согласился жестикулировать, приказывая пловцу, на случай, если он увидит ее и поймает, обогнуть камни. Но он не изменил своего направления и быстро приблизился к тому, чтобы стать жертвой гонке приливов, откуда невозможно было избежать затонувших скал. Старый китобой, привыкший в трудную минуту запускать в ход весь свой ум, вдруг сказал:

"Как он может понять, когда мы все между ним и светом. Мы для него только черные тени; все, что он может видеть, это махать руками! Его сыновья понял его смысл и уже бросился к горящему дому. Они вернулись с грудными железами горящих дров и бросили их на самые крайние скалы; принесли еще и образовались в кучу, бросили в костер груды соломы и поливая маслом и смолой, пока пламя не поднялось высоко. Стивен увидел то, что было необходимо, и встал в образ, но близко к старому китобою, где свет падал на их лица, когда они смотрели в сторону пловца. Само красное платье Стивена выделялось, как пламя. Ветер, разорвавшую переднюю часть утеса, сдул ее шляпу; от натиска ветра ее волосы вырвались из заколки и развевались, сами по себе, как пламя.

Его жесты, когда она обвела правую руку вокруг, как бы показывая изгиб круга сознания, или поднятие рук над головой, широко раскрывающейся ладонью и растопыренными кончиками "назад!" назад! уверен, достиг интеллекта пловца. Он приподнялся в воде и огляделся. Словно увидев что-то, что он понял, он снова опустился и начал лихорадочно плыть в море. Сильная пульсация радости рождения Стивена чуть не потерял сознание. Чем помочь этому галантному человеку. Через полминуты его нагрузки, видимо, сказал в его гонке за жизнь. Он ушел достаточно далеко от опасного течения, чтобы была надежда, что его можно спасти, если он выдержит грядущее напряжение.

Рыбаки стояли на страже в молчаливом рвении; хотя, как и она, они ничего не могли сделать сейчас.

Когда пловец отплыл достаточно далеко, чтобы не касаться скал, огонь начал терять свое пламя, но не появлялось. еще несколько часов будет гореть пламя и будет очень жарко; но пламя перестало прыгать, и в умеренном свете Стивен увидел белое лицо только на одно мгновение, прежде чем оно исчезло из ее поля зрения, когда, повернувшись, наблюдалось у мужчины на свету и сделал жест, который не определил: возникновение он исчез на мгновение обе руки перед его лицом.

В этот момент на скале раздался дикий шум. Ракетная повозка, запряженная шестнадцатью великолепными лошадьми, некоторые из которых были охотниками, мчалась вверх по склону, а вместе с ней встречались всадники. Многие бегуны были джентльменами, которые отдали своих лошадей за хорошую работу.

Когда береговая охрана спрыгнула с телеги и начала вытаскивать ракетную стойку, старая китобойно-направленная, где еще виднелась голова пловца. Некоторые матросы тоже могли это видеть; хотя для Стефана и мирян это было невидимо. Главный лодочник поглавил голову:

"Бесполезно бросать линию! Даже если бы он ее получил, мы бы не смогли протащить его живыми через эти скалы. Его забьют до смерти еще до двадцати саженцев! Сердце Стивена похолодело, пока она слушала. Был ли это конец? Потом с горьким криком она взвыла:

'Ой! можно ничего не делать? Ничего сделать нельзя? Не может ли лодка подойти с другой стороны мыса? Такой храбрец должен погибнуть! и ее слезы начали течь.

Один из только что прибывших молодых людей, соседский оруженосец, заядлый бродяга, но прекрасный наездник, уже смотревший на Стивена в те редкие моменты их свиданий с явным привлечением глаз, заговорил:

- Не плачьте, леди де Ланнуа. У него еще есть шанс. Я посмотрю, что я могу сделать.

'Будьте здоровы! ой! Будьте здоровы!" - импульсивно воскликнула она, схватив его за руку. Затем пришло холодное сомнение. "Но что вы можете сделать?" - добавила она с отчаянием.

- Мы с Гектором можем сделать что-нибудь вместе. Повернувшись к одному из рыбаков, он определил:

"Есть ли какой-нибудь путь к воде под укрытием мыса?"

"Ай! ай! сэр, - последовал готовый ответ. - Вот тропинка, по которой мы относимся к общественным лодкам.

'Тогда пошли!' он сказал. "Некоторые из вас, ребята, нам светят на пути вниз. Если Гектор справится со схваткой, есть шанс. Видите ли, - сказал он, снова поворачиваясь к Стивену, - Гектор умеет плавать, как рыба. Когда он был гонщиком, я тренировал его в море, чтобы никто из рекламщиков не мог просмотреть его форму. мы много плавали вместе; и в бурной воде тоже, хотя и не в такой дикой, как эта!

- Но для тебя это отчаянный шанс! - Стивен сказал, что по-женски отстраняясь от опасности, которую она сама вызвала. Юноша легко рассмеялся:

"Что из того! Я могу сделать одно доброе дело, чем прежде умру. Жизнь этого славного парня стоит сотни моих потраченных впустую! Здесь! некоторые из вас, ребята, помогите мне с Гектором. Мы должны снять его с телеги и надеть на него подпругу вместо седла. Нам сначала что-нибудь, за что можно было бы его захватить, не стягивая голову с помощью уздечки.

Он, а за ним еще несколько человек, сбежал на ракетной повозке, где стояли, тяжело дыша, конь, от охвата белого облака поднимался в зареве горящего дома. За невероятно короткое время лошадь была готова только с подпругой. Молодой оруженосец взял его за гриву, и он охотно растворяется за ним; у него были собственные владения. Когда они проходили мимо Стивена, сквайр сказал одному из своих друзей:

- Поддержи его минутку, Джек! Он подбежал к Стивену и вскоре обнаружил:

'До свидания! Пожелай мне удачи; и дай нам свет! Слезы стояли у него на глазах, а на щеках произносил румянец, когда она взяла его руку и крепко сжала:

- О, храбрый человек! Будьте здоровы!" Внезапно он наклонился, импульсивно поцеловал ты ее руки и ушел. На мгновение она рассердилась. ни один мужчина еще не целовал ей руку; но мысль о его свободе была сметена

"Достаточно мало, когда он может пойти на смерть!"

Это было зрелище: человек и лошадь, окруженные нетерпеливой толпой помощников, карабкались вниз по неровному зигзагу, изрезанному и изношенному у самого края утеса. Они споткнулись и поскользнулись; галька и битый камень падали под их ноги. В одиночестве у костра Стивен стоял, следя за каждым движением с бешеной кровью и бьющимся сердцем. Костер пылал; непрекращающийся поток мужчин и женщин таскал и таскал универсальный материал для его увеличения. Можно было видеть голову пловца, поднимающуюся и опускающуюся среди волн за Скайресом.

Приблизительно в двадцати футах от уровня воды тропа выдавалась в одну сторону левой стороны от куска воды, о которой теперь яростно билось море. Это было место, где люди наблюдали и откуда иногда ловили рыбу удочками; широкая скала нависала над водой. Огонь наверху, хотя и отбрасывал тени, охватл все вокруг. Сквайр поднял руку.

Останавливаться! Мы можем снять эту скалу, если вода достаточно глубокая. Сколько это стоит?

- Десять морских саженцев.

"Хороший!" Он жестом приказал всем держаться подальше. Затем сбросил всю одежду, кроме рубашек и брюк. На мгновение он погладил Гектора, а затем прыгнул ему на спину. Держа его за гриву, он криком погнал его вперед. Благородное животное не колебалось ни секунды. Он знал эту хватку гривы; этот крик; что копать пятки без шпор. Он прыгнул вперед с широко раздутыми ноздрями и с края выступающей скалы прыгнул далеко в море. Человек и лошадь исчезли на несколько секунд, но благополучно поднялись. Мужчина соскользнул со спины лошади; и, держась рукой за подпругу, поплыл рядом с ним в море в том прикреплен, куда пловец должен идти, огибая затонувшие скалы.

Дикие аплодисменты вырвались у всех на утесе выше и у тех, кто уже карабкался назад по зигзагу. Стивен продолжал поощрять мужчин под носить дрова в костер:

"Приведите все, что нужно найти; телеги, частокол, крыша, кукуруза, вяленая рыба; все, что сгорит. У нас должен быть свет; много света! На карту поставлены жизни двух храбрецов!

Все место было сценой деятельности. Стивен стоял на краю обрыва вместе со старым китобоем, преимущественно лодочником и многочисленными женщинами. Остальные передовые охранники по приказу своего начальника соорудили хлыста, который, по их мнению, мог столкнуться, чтобы подняться из воды, если они когда-нибудь подберутся достаточно близко. Один из молодых людей, ехавших на ракетной повозке, крепко держал Гектора за уздечку; он знал, что это будет востребовано, если у лошади когда-нибудь будет шанс приземлиться.

* * * *

Когда Гарольд отвернулся от ослепительно-голубых огней пирса и увидел далеко белую полосу скалы за заливом, сердце его упало. Даже его великая сила и отвага, обнаруженные трудом и необходимостью борьбы с экстремальными ситуациями в Северо-Западе, уже истощились в многодневной с бурей, когда все обнаружили на расстоянии, кто мог протянуть руку помощи, были привлечены к охране. Опять же из-за отчаянной двухчасовой задержки, когда корабль мчался к берегу на пределе своей скорости в последней надежде высадиться на берег вовремя, чтобы спасти жизнь. Наконец, в этой мрачной борьбе за то, чтобы провести спасательный круг на берегу. обнаружил, что на него обрушился, потом сильная жара, а вдобавок холодный холод долгого плавания. Один в темном море, из-за того, что слишком быстрое и сильное напряжение уносило его от скалы, свет горящего корабля перестал быть действенным. Этого было достаточно, чтобы закрепить его зрение; Глядя из пятен света, омывавшего свет его самого, он мог видеть далеко белую воду, отмечая фронты утесов, и на краю его горизонта мрачную движущуюся белую стену, где волны разбивались о мыс.

Он трудился снова и снова. Его конечности становились все более ужасными судорожными от холода и плавания напряжения в таких волнах. Но все же мужское сердце поддерживает его; и чувств, сурово, он вырастил себя заново к усилию перед ним. Он рассудил, что там, где есть такой мыс, так резко вдающийся в море, должно быть какое-то укрытие с его подветренной стороны. Если бы он смог пройти через нее, он мог бы найти более спокойную воду и даже место для высадки за границу.

Здесь по крайней мере была надежда. Во всяком случае, он развивается вокруг этого вопроса. Теперь он подошел так близко, что ощущались скалы, выпуклые, возвышавшиеся над ним. Он был еще недостаточно близко, чтобы чувствовать себя омытым тенью ихю; но даже пасмурное небо над линией утеса естественно полного света. Вокруг него раздавался странный рев, грохот. Он думал, что это не просто волны, бьющиеся о скалы, но отчасти это исходило от его способности ушей; что его угасающие ощущения вызывают неудовольствие, которое он предпринимает. Конец близок, подумал он; но все же он держался доблестно, сдержанно и молчаливо, как это бывает с храбрыми людьми.

Внезапно с вершины утеса вспыхнул яркий свет. Он выглядел на своем исходе, пока пробивался вперед, и увидел, как свет поднимается и падает и мерцает, когда прыгает пламя. Высоко над собой он увидел фантастические фигуры, которые, кажется, прыгают на грани высокой скалы. Они, очевидно, заметили его и подавали какие-то сигналы; но это были лишь темные силуэты, окаймленные светом, на фоне огня. Исключительно, о чем он мог подумать, это о том, что они хотели его подбодрить, и поэтому он потребляет себя до предела. Может быть, помощь была рядом!

Несколько раз, поворачивая голову набок, он фигуру и свет видел, но не так ясно; это было, как если бы свет уменьшился в силе. Когда он снова взглянул, то увидел, что на краю утеса вспыхнуло новое пламя, справа от него какие-то фигуры. Они как-то сигнализировали. Итак, прервав свое плавание, он немного поднялся из воды и наблюдал на них.

Трепет пронзил его, и парализующая мысль, что он, случилось быть, сошел с ума. Мокрой рукой он прочистил глаза, хотя прикосновение к ним причиняло ему страшную боль, и на мгновение ясно увидел:

Там, на краю обрыва, она стоит рядом с какими-то мужчинами и машет руками в диком размахе, как будто отчаянно машет рукой: "Не входить! держаться подальше! была женщиной. Инстинктивно он взглянул налево и увидел белую пустошь, прыгающую из воды, просматривая торчали острые скалы, похожие на чудовищные зубы. В тот же миг он увидел опасность и попадание к морю, отчаянно плывя, чтобы очистить раннее место, чем прежде течение унесет его на скалы.

Но женщина! Как вспоминают зрелище, когда молния изгнала глаза, так что это видение, цвет, выжгло в его мозгу. Женщина в алой амазонке и с копной длинных рыжих волос, развевающихся на ветру, похоже на пламя! Разве может быть на свете два человека? Нет! нет! Это было видение! Видение женщины, которое он любил, явившейся, чтобы спасти его в момент большой опасности!

Его сердце забилось новой надеждой; только чернота бушующего моря была перед, когда он отчаянно стремился вперед.

Вскоре, когда он цветок, что течение ослабло, потому что он переплыл его и изящная его сила, он повернулся и повторился назад. При этом он громко пробормотал:

"Мечта! Видение! Она предупреждает меня! Пока он смотрел, исчезло все. Скалы женщин и лицевая линия, темные скалы и вздымающиеся волны, пылающий огонь и впечатляющее видение, которую он любил.

Он снова оказался там, где среди затонувших скал были остатки морской воды. Он слышал рев воды, грохот больших волн, бьющихся о окованный железом берег; но ничего не мог он видеть. Он был один в бушующем море; во тьме.

Тогда действительно быстрое возникновение чувства падения на него.

"Слепой слепой!" - просто нал он и на мгновение, охваченный отчаянием, пойманный в корыто волн. Но инстинктивное стремление к жизни напомнило ему. Он снова пробился на поверхность и поплыл вслепую, вии отчаяния. Ничего не видя, он не знал, куда идет. Он мог бы слышать лучше, если бы его глаза помогали ушам; но во внезапной странной темноте все чувства сбились с пути. В агонии своего разума он не мог даже чувствовать боль своего обожженного лица; пытка его глаз прошла. Но с чувством сильного человека он продолжал плыть вслепую, отчаянно.

* * * *

следствия, прошли века невыразимой агонии, когда он услышал голос, видимо, рядом с собой:

- Держись здесь! Поймай подпругу! Голос был приглушен ветром и волной. Его силы были почти на исходе.

Шок от слепоты и агонии его прошедших мгновений окружения изнемогания. Но еще немного, и он, должно быть, случился в покое. Но голос и обещанная помощь на мгновение сплотили его. У него едва схватило сил говорить, но он успел выдохнуть:

'Где? куда? Помоги мне! Я слепой! Чья-то рука взяла его и подтянула к туго натянутой подпруге. Инстинктивно его пальцы сомкнулись вокруг него, и он мрачно повис. Его чувства сработали быстро. Ему естественно, что все это было странным сном. Голос здесь, в море! Подпруга! Лошадь; он может слышать его тяжелое дыхание.

Голос пришел снова.

'Устойчивый! Подожди! О Господи! он потерял сознание! Я должен привязать его! Он услышал рвущийся звук, и что-то его обмоталось вокруг запястий. Затем его бесчувствительные пальцы ослабили хватку; и все ушло в небытие.

ГЛАВА XXXIII

КОМНАТА КОРОЛЕВЫ

Стивену все, что сейчас произошло, кажется сном. Она увидела, как Гектор и его галантный новый хозяин переплыли более гладкую водную среду, чей бурный поток несколько успокоился из-за вспенивания скалы, а образовалась на север в соответствии с пловца, который, как ни странно, снова дрейфовал. к затонувшим скалам. Потом она увидела, как голова пловца погибла под водой; и сердце ее похолодело. Неужели это конец! Действительно такой храбрый человек мог погибнуть после столь мужественного напряжения, которое он предпринял, и как раз в тот момент, когда была помощь близка!

Несколько секунд показались веками. Инстинктивно она закрыла глаза и снова помолилась. 'Ой! Бог. Дайте мне жизнь этого человека, чтобы я мог искупить вину!

Бог услышал ее молитву. Нет, больше! Он милостиво обнаружил средство предотвращения большой опасности. Она никогда, никогда не сможет проявить выражение лица мужчины, когда он увидел перед собой в пламени, которое она зажгла, опасность от затонувших скал. Она ликовала при этой мысли. И сейчас...

Она была отозвана диким приветствием рядом с ней. Открыв глаза, она увидела, что голова мужчины снова поднялась из воды. Он яростно плыл, на этот раз в сторону моря. Она видела, как молодой оруженосец схватил человека...

А затем поток ее слез ослепил ее. Когда она снова встретилась, лошадь повернулась и снова оказалась к закрытию мыса. Сквайр перекинул руку через спину лошади; он поддерживал голову матроса, которая, естественно, беспомощно качалась при каждом движении бушующего моря.

На мгновение она подумала, что он умер, но голос старого китобоя успокоил ее:

- Он был как раз вовремя! Бедный парень был сделан! И вот с бьющимся сердцем и глазами, которые теперь не дрогнули, она наблюдала за медленным продвижением к укрытию точек зрения. Береговая охрана и рыбаки решили, где можно высадиться, и были готовы; на скалистом уступе, откуда Гектор прыгнул, они стояли рядом с веревками. Когда оруженосец собрал лошадь и подбодрил, чье фырканье было слышно из укрытой воды, пока она не оказалась чуть ниже скалы, они спустили веревку с петлей. Это он закрепил вокруг мыслей человека под его плечем. Один, надежный рывок, и он был в безопасности на случай аварии; и вскоре по крутому зигзагу на молодых желающих толпы.

Тем временем оруженосцу передали другие веревки. Один он надел себе на талию; два других он прикрепил по одной с каждой стороны подпруги лошади. Тогда его друг спустил уздечку, и ему удалось надеть ее на лошадь и привязать к ней веревку. Рыбаки взяли леску и, расплачиваясь на ходу так, чтобы леска провисала, влезли на камни как раз над маленькими пляжами, где, хотя он и был защищен, море сильно билось. Там они ждали, готовые тащить через прибой, когда он должен был подойти достаточно близко.

Стивен не видел спасения лошадей; Как раз тогда высокий серьезный мужчина сказал ей:

- Прошу прощения, леди де Ланнуа, но нужно ли видеть этого человека в замке? Мне сказали, что вы отдали приказ, чтобы все спасенные были доставлены туда. Она без колебаний ответила:

'Безусловно! Перед выходом я отдал приказ, подготовленный к ним.

- Я мистер Хилтон. Я только что спустился, чтобы написать lacum tenens для доктора Винтера в порту Ланнох. Я подъехал, услышал, что произошло крушение, и приехал сюда с тележкой-ракетой. Я возьму на себя заботу о человеке и воспитаю его. Он, несомненно, посещает заботы.

"Если вы будете так хорошо!" - ответила она, чувствуя неуверенность, которая была для нее в новинку. В этот момент толпа, несущая бесчувственного человека, начала возникновения над обрывом, поднимаясь зигзагом. Доктор поспешил к нему; она появляется за ним на небольшом расстоянии, опасаясь, как бы она не помешалась ему. По его приказу больной отец уложился на погодную костра, чтобы дым не дошел до него. Доктор опустился на колени рядом с ним.

Через мгновение он поднял голову и сказал:

'Он жив; его сердце бьется, хотя и слабо. Его лучше сразу убрать. Здесь нет убежища.

"Привезите его в ракетной тележке; это единственное транспортное средство здесь! - воскликнул Стивен. - И мистера Хепберна тоже ввел. Он также будет нуждаться в уходе после его галантной службы. Я подойду дальше и сообщу своим домочадцам о предстоящем приезде. А вы, хорошие люди, приходите все в Замок. Вы будете моей предполагаемой, если окажетесь мне такую честь. Нет! Нет! На самом деле я предпочел бы ехать один!

Она сказала это импульсивно, видя, что несколько джентльменов сбежали к своим лошадям, чтобы сопровождать ее. - Мне не терпится поблагодарить доблестного молодого джентльмена. Я увижусь с ним в Ланнуа.

Пока она говорила, она взяла узду своего коня. Один из молодых людей наклонился и взял его за руку; она поклонилась, поставила ногу и вскочила в седло. Через мгновение она мчалась по стране на полной скорости, в темноте. У нее было дикое настроение, неожиданное на затянувшуюся агонию предчувствия. Мало что она не сделала бы именно тогда.

Буря свистела вокруг нее, и время от времени она кричала от чистой радости. Обнаружен, Сам Бог ответил на ее молитву и даровал ей возврат жизни!

К тому же времени, как она добралась до Замка, дикая поездка повредила свое успокаивающее дело. Она снова была относительно спокойна; ее ум и чувства были ее собственными.

Было много вещей, чтобы привлечь ее разум и тело. Сумма людей, спасенных от крушения, прибывавших на всевозможных транспортных средствах, и, поскольку для них нужно было найти одежду, а также пищу и кров, потерь не было конца. Ей хотелось, чтобы мир был недостаточно широк для приема, который она хотела выразить. Его опыт был наградой за ее усилие; благодарственная жертва за ответ на ее молитву. Она ходила среди своих гостей, история о себе; ее странного наряда; растрепанный и грязный, в котором она была, в результате бури, ее долгой поездки по неровной земле с его долиной болот и заводей, и дымом от костра и пылающего дома. Незнакомцы поначалу недоумевали, пока не поняли, что это и есть та Леди Изобилие, которая протянула к ним свои услужливые руки. Те, кто мог, использовали участие в прибывающих партиях. Весь замок был от подвала до башни. Кухни готовили барские продукты, служащие таскали грудные одежды всех видов и сопровождали одевать тех, кто пришел еще мокрым после перехода через бурное море или над ним.

В общем расположении палаты Стефан приказал выделить для спасенного пловца Королевскую палату, где находится королева Елизавета; а для мистера Хепберна то, что было занято Вторым Джорджем. У нее было какое-то представление, что незнакомец был божьим гостем, пришедшим к ней домой; и что ничто не может быть слишком хорошо для него. Пока она ожидала его прихода, хотя и металась обратно и вперед в своем служении другим, ей кажется, что она поступает по воздуху. обнаружено, что с собой сняли какой-то гейский груз. Ее душа снова была свободна!

Наконец прибыла ракетная повозка, с множеством всадников и других мужчин и женщин, которые могли путешествовать по местности с такой же скоростью, как лошади, мчащиеся по более длинной дороге.

Спасенный все еще был без сознания, но одно это, по-видимому, не беспокоило доктора, который тотчас же поторопил его в подготовленной комнате. Когда с помощью нескольких других мужчин он разделил его, обтер и уложил в постель и увидел некоторых других, спасенных из-под крушения, он разыскал леди де Лануа. Он сказал, что его беспокоит вид мужчины; объявление, которое побледнело щеки его слушателя. Она была так настроена на его полную безопасность, что знание болезней любого рода было жестоким потрясением. Она внимательно расспросила мистера Хилтона; так близко, что он счел за благо сразу же рассказал ей обо всем, о чем догадывался и чего опасался:

"Этот славный юноша, который подплыл к своей нервной системе, рассказывает мне, что когда он приближался к нему, то закричал, что он ослеп. Я навел справки у тех, кто был на кораблях, и они сказали мне, что это был пассажир по имени Робинсон. Он не только не был слепым, но и был самым погибшим и бдительным человеком на корабле. Если это слепота, то она, должно быть, наступила во время того долгого плавания. Может быть, перед тем, как вылетело, он получил какую-то особую травму - у него действительно несколько порезов, ожогов и синяков - и что заражение морской воды усугубило ее. Я ничего не могу сделать, пока он не проснется. В настоящее время он находится в таком состоянии, что ничего нельзя сделать для него. Позже, при необходимости, я дам ему подкожное средство, чтобы впоследствии стать сыном. Утром, когда я снова приду, я полностью его осмотрю.

- Но ты не уедешь сегодня ночью! - встревожился Стивен. - Разве ты не можешь остаться здесь? Ведь ты должен! Посмотрите на всех этих людей, некоторые из которых нуждаются в особом внимании или, возможно, в обходе. Мы еще не знаем, может ли кто-нибудь быть ранен. Ончас тот же ответил:

- Конечно, я останусь, если вы хотите этого. Но здесь уже есть два других врача. Я должен пойти к себе, чтобы получить некоторые необходимые инструменты для исследования этого конкретного пациента. Но это я могу сделать ранним утром.

"Могу ли я не присылать за тем, что вы хотите; весь дом к вашим услугам. Все, что можно сделать для этого галантного человека, должно быть сделано. Вы можете послать в Лондон за специальной помощью, если хотите. Если этот слепец или находится в опасности слепоты, мы должны иметь для него лучшего окулиста в мире.

- Будет сделано все, что возможно, - серьезно сказал он. - Но пока я не осматриваю его утром, мы ничего не можем сделать. я сам окулист; это мое отделение в больнице Святого Стефана. В моей идее есть, что не могу так, но я точно не могу поставить диагноз, пока не воспользуюсь офтальмоскопом". Его слова придали Стивену уверенности. Она серьезно сказала:

- О, сделай для него все, что можешь. он должен быть благородным сословием; и все, что возможно, должно было быть сделано. Я никогда не успокоюсь, если из-за ошибки моей он будет страдать так, как вы опасаетесь.

- Я сделаю все, что в моих силах, - сказал он с такой же серьезностью, тронутый ее нетерпеливостью. "И я не буду доверять себе одному, если кто-то другой может быть полезен. Будьте уверены, леди де Ланнуа, все будет так, как вы пожелаете.

В эту ночь в Замке почти не спали до поздней ночи. Мистер Хилтон спал на диване в Королевской комнате после того, как ввел доверчивого пациента.

Как только небо на производстве начало проясняться, он поехал, как и договорился вечером, на дому доктора Винтера в порту Ланнох, где целься. Выбрав необходимые ему инструменты и лекарства, он вернулся на собачьей тележке.

Было еще раннее утро, когда он вернулся в Замок. Он застал леди де Ланнуа на ногах и его с тревогой искала. Его пациент значительно увеличился, когда он смог сказать, что его пациент все еще спит.

Для мистера Хилтона это была болезненная сцена, когда его пациент проснулся. К счастью, некоторые последствия остались, потому что его отчаяние от осознания того, что он был слепым, был ужасным. Дело было не в том, что он был жестоким; быть таковым при нынешних задержаниях было бы чуждо природе Гарольда. Но было и отчаяние, свидетелем которого было несравненно более печальным, чем страсть. Он просто стонал о себе:

'Слепой! Слепой! и снова в каждом фазе испуганного изумления, как будто он не мог осознать истину: "Слепой! Слепой! Доктор положил ему руку на грудь и очень мягко сказал:

"Моя бедняга, страшно подумать об этом. Но пока я не смог прийти ни к какому соглашению; не в состоянии даже смотреть на вас. Я не хочу вселять надежды, которые могут быть ложными, но бывают случаи, когда вред не является жизненным и, возможно, только временным. В таком случае ваш лучший, даже единственный шанс - промолчать. Вы не должны даже думать, если это возможно, о чем-либо, что может вас возбудить. Сейчас я собираюсь осмотреть вас с помощью офтальмоскопа. Ты мужчина; никто из нас, кто видел великолепную подвижность тела, не может сомневаться в будущем мужестве. Теперь хочу, чтобы ты использовал часть этого, чтобы помочь нам обоим. Вы, для вашего будущего, если это возможно; меня, чтобы помочь мне в моей работе. Я выбрал некоторые из ваших спокойных товарищей, которые сказали мне, что на появлении вы были не только здоровыми и хорошо известными, но выделялись даже среди сильных мужчин. Чем бы вы ни страдали, это случилось быстро. Расскажите мне все, что вы можете вспомнить об этом.

Доктор внимательно слушал, пока Гарольд вспомнил все, что мог вспомнить о своих страданиях. Когда он говорил о возвращении ревматических болей, его слушатель невольно говорил: "Хорошо!" Гарольд сделал паузу; но сразу пошел дальше. Доктор признал, что правильно оценил замечание, и по его мнению сделал вывод, что он хорошо образованный человек. Что-то в манере говорить поразило его, и он сказал как можно небрежнее:

- Кстати, какой у вас был университет?

"Кембридж. Троица. Он говорил, не думая, и в тот же миг, как он это сделал, убил. Ощущение собственной слепоты нахлынуло на него. он не мог видеть; и его уши еще не были приучены заменять ему глаза. Он должен охранять себя. С тех пор он был так осторожен в своих ответах, что мистер Хилтон был убежден, что в его молчании была какая-то цель. Поэтому он перестал задавать вопросы и начал его осматривать. Он не смог добиться большого успеха; его мнение было представлено в его отчете леди де Ланнуа:

- Я пока не могу сказать ничего определенного. Случайно очень интересно; как случай и совершенно исключительно от великолепного парня, который является следствием этого. Я надеюсь узнать больше. Мне не нужно беспокоить вас хирургическими терминами; но позже, если диагноз подтвердил мои предположения, я могу говорить более полно. А пока я, с вашим позволения, подожду здесь, чтобы самому понаблюдать за ним.

"О, ты молодец. Благодарю вас! Спасибо! - сказал Стивен. Она настолько взяла мужчину под опеку, что была очень благодарна за любую проявленную к стойкости.

- Вовсе нет, - сказал мистер Хилтон. - Любой человек, который вел себя так же, как тот парень, имеет отношение к случаю из нас, кто может ему помочь. Мое время не может быть потрачено лучше".

Когда он вернулся в палату пациента, то тихо вошел, потому что подумал, что, возможно, спит. Комната была, по его указанию, довольно темна, и так как она была ему незнакома, он осторожно ощупывал дорогу. Гарольд, однако, услышал тихий звук, который он издал, и тихо сказал:

'Кто там?'

'Это я; Хилтон.

'Вы один?'

'Да.'

- Оглянись в комнате и увидишь. Если хочешь за дверью и приходи, поговори со мной. Вы пожалеете бедного слепца, я знаю. Тьма спустилась на меня так быстро, что я к ней не привык! В его голосе была пауза, которая тронула другое. Он зажег свечу, чувствуя, что это производит впечатление на пациента, и прошел по комнате; на этот раз не кошачьими движениями - он хотел, чтобы другая услышала. Повернутый ключ в замке так резко, как только мог, он подошел к кровати и сел. Гарольд снова заговорил после короткой паузы:

- Эта свеча еще горит?

"Да! Хочешь, чтобы это потушили?

- Если вы не возражаете! Еще раз говорит, пожалей меня и прости меня. Но я хочу спросить вас кое о чем наедине, между нами двумя; и я буду чувствовать себя более чем более чем, если бы вы смотрели на меня, в то время как я не могу видеть вас. Мистер Хилтон задул свечу.

'Там! Теперь мы терпимы.

"Спасибо!" Долгая пауза; затем он вернется:

"Когда человек внезапно слепнет, обычно даже иногда случается какое-нибудь странное видение?... Видит ли он что-нибудь вроде сна, видения?"

'Не то, что я знаю о. Я никогда не слышал о таких случаях. Как правило, люди, ослепленные молнией, что является наиболее часто встречающимся явлением, иногда с необычайной тревогой помнят события, которые они проводят. Как будто это было сфотографировано на сетчатке!

'Спасибо! следует ли это обычное повторение какой-нибудь старой мечты или чего-то, о чем они много думали?

'Не то, что я знаю о. Это было бы необычно! Гарольд долго ждал, чем снова заговорил. Когда он это сделал, это было другим голосом; сдержанный голос. Доктор, привыкший черпать информацию из мелочей, заметил это:

- А теперь расскажите мне, мистер Хилтон, о том, что произошло. Где я?

"В замке Ланнуа".

'Где это находится?'

- В Англшире!

- Кому он принадлежит?

"Леди де Ланнуа. Графиня де Ланнуа; мне говорят, что она графиня сама по себе.

- Очень хорошо, что я здесь. Она старая леди?

'Нет! Молодой. Молодой и очень красивый. После паузы перед его необходимостью:

"Какая она? Опиши мне ее!

- Она молода, чуть больше двадцати. Высокая и очень красивая фигура. У нее глаза, как черные бриллианты, и волосы, как пламя! Гарольд долго неподвижным. Затем он сказал:

- Расскажите мне все, что вы знаете или узнали обо всем этом деле. Как я был спасен и кем? Итак, Доктор начал рассказывать ему все подробности, которые знали. Когда он полностью кончил, другой долго неподвижно. Тишину нарушил тихий стук в дверь. Доктор зажег свечу. Он тихонько повернул ключ, чтобы никто не заметил, что дверь заперта. Что-то было сказано тихим шепотом. Затем дверь была осторожно закрыта, и вернувшийся Доктор сказал:

- Леди Ланнуа хочет, если это вас не побеспокоит, спросить, как вы себя встретили. Обычно я не должен позволять никому видеть вас. Но она не только ваша хозяйка, но, как я только что сказал вам, это была ее поездка на нас, где она сожгла дом, чтобы дать вам свет, который был началом вашего спасения. И все же, если ты читаешь, что лучше этого не делать...!

"Мне вряд ли понравится, когда кто-нибудь увидит меня такой!" сказал Гарольд, слабо ища оправдания.

- Дорогой мой, - другой, - вы можете быть спокойны, она не будет вас часто видеть. Ты весь в бинтах и с бородой. Они были обнаружены несколько раз.

- Разве она не видела меня весомой?

"Не она! Пока мы обнаружили тебя, она быстро вернула обратно, чтобы убедиться, что все готово для тебя и для остальных мест скрушения. Это немного успокоило Гарольда.

Если его догадка была верна, и если она не видела его тогда, хорошо, что сейчас он был перевязан. Он обнаружил, что не годится отказывать ей в том, чтобы видеть его; это может выглядеть подозрительно. Поэтому, немного помолчав, он сказал тихим голосом:

- Я полагаю, ей лучше собраться сейчас. Мы не должны заставлять ее ждать! Когда Доктор подвел ее к своей хозяйке, Стивен роскошный некий благоговейный трепет. Его забинтованное лицо и голова, а также большая борода, обожженная пятнами, казались ей в тусклом свете довольно устрашающими. Очень нежным голосом она говорила больному доброму слову, и тот престижшепотом применим к ним. Доктор, внимательный наблюдатель, заметил перемены в своем голосе и решил узнать больше. Стивен говорил о его храбрости и о том, что благодаря ему все на кораблях были спасены; и когда она говорила, ее волнение так тронуло ее, что ее сладкий голос дрожал и дрожал. Для ушей человека, который теперь руководил только звуком, это была самая сладкая музыка, которую он когда-либо слышал. Боясь, как бы его голос не выдал его, он слабо и немногословно прошептал свою благодарность.

Когда Стивен ушел, Доктор ушел с ней; прошло больше времени, прежде чем он вернулся. Он застал своего пациента в том состоянии, которое было признано высоким уровнем возбуждения; хотя его мысли были явно собраны, а слова спокойны в других отношениях, он был обеспокоен и взволнован. Он, очевидно, думал о собственном собственном состоянии; проникновения вскоре после того, как Доктор вошел, он сказал:

'Мы одни?'

"Довольно!"

- Хочу Я, чтобы вы распорядились, чтобы со мной не было ни одной няни.

"Мой дорогой сэр! Не обременяйте меня и себя таким задержанным. Для вашего же блага вам следует следить за наблюдениями и постоянное внимание".

- Но я этого не хочу. В случае возникновения, не для настоящего времени. Я не привык к няне и не буду чувствовать себя комфортно. Возможно, через несколько дней... Решительный тон его голоса поразил другое. Держа в тайне свои мысли и намерения даже для самого себя, он сердечно ответил:

'Хорошо! В настоящее время у меня не будет няни.

"Спасибо!" В тоне, который казался неуместным, прозвучало облегчение, и мистер Хилтон снова принял это к сведению. Вскоре он задал вопрос, но таким тоном, что Доктор навострил уши. Было преднамеренное самоподавление, тягостное сдерживание, подразумевавшее употребление фальши; какое-то намерение, отличное от переданных слов:

"Наверное, таскать меня по лестнице было удобной местности". Доктор во всем сомневался, но в наиболее надежной его позиции придерживался буквальной истины, насколько слова передавали ее:

'Да. Вы не легкий вес! О себе он задумался:

- Как он узнал, что там есть лестница? Он не может этого знать; он был бессмысленным! Следовательно, он должен догадываться или спрашивать! Гарольд продолжал:

- Я полагаю, Замок находится на возвышенности. Видишь далеко из окон? Я полагаю, мы достигли высокой высоты?

"Из окон видно все вокруг мыса. Но мы не высоко; есть комната на высоком уровне от земли, хотя Замок с морем". Гарольд снова спросил, его голос дрожал от радости:

- Значит, мы на первом этаже?

'Да.'

- А сады, я полагаю, ниже нас?

'Да.' Ответ был быстро дан, потому что в нем промелькнула мысль: почему этот сильный храбрый человек, внезапно ослепший, желает знать, находится ли его окно на высоте? Он не удивился, когда его пациент, протянув руку, положил ее на руку и сказал умоляющим своим тоном:

"Это должен быть лунный свет; полнолуние две ночи назад. Не поднимешь ли ты штору и не опишешь мне все, что видишь?... Расскажи мне полностью... Помни, я слепой!

Это как-то зафиксировало мысль Доктора:

"Самоубийство! Но я должен передать бесполезность результатов, а не ложью".

В этом он начал описываться от самой высокой стены, где под большой бордюр был великолепен с массовыми лиственными растениями, далеко к далекому морю, теперь купающемуся в потоке лунного света. Гарольд задавал вопрос за необходимость; Доктор использует точно, пока не замужем, что пациентка выстраивает его конкретное представление о том, что окружает близко и вдали. Потом он оставил его. Он долго стоял в коридоре. Он сказал себе, уходя:

"У бедняги есть какие-то мрачные намерения. Я не должен дать ему понять, что подозреваю; но сегодня ночью я буду смотреть так, чтобы он этого не знал!

ГЛАВА XXXIV

ОЖИДАЮЩИЙ

Мистер Хилтон тут же телеграфировал, отменяя на данный момент медсестру, за которую он отправил медсестру.

В ту ночь, когда все домашние удалились, он тихонько вошел в комнату своего пациента и, бесшумно войдя, молча сел в дальнем пространстве. Не было никакого искусственного права; обнаружен в темноте. Был, однако, яркий лунный свет; Через край жалюзи проникало достаточно света, чтобы можно было, когда его глаза привыкнут, увидеть, что может быть роскошной.

Гарольд лежал совершенно неподвижно, пока в доме не стало тихо. Он думал, с тех пор, как он установил личность Стивена. В его слабости и парализующем отчаянии его слепоты его все прежнее горе и опасение нахлынули на него большой волной; действительность потока, бежавшего против него. У него и в мыслях не было навязываться Стивену; и все же здесь он был гостем в ее доме, без ее ведома или собственного. Она спасла ему жизнь свою жизнь и находчивость. К счастью, она еще не знала его; бинты и то, что он захватл голос, до сих пор его защищают. Но такое не продолжалось долго. Он не мог видеть, чтобы себя и принять меры по предотвращению вовлечения потребителей. И он хорошо знал, что натура Стивена не может быть удовлетворенной, если она не делает все возможное, чтобы помочь тем, кто на ее органы страдает от стресса для других, и с кем была дополнительная связь, что его жизнь была обязана ей. Вскоре она должна кому узнать, она служила.

Что тогда? Ее доброта была такова, что, когда она осознала слепоту своего старого друга, она могла так пожалеть его, что из-за степени своей несправедливости простила. Она вернет все прошлое; и теперь, когда она узнала о его давней любви к ней, она, может быть, согласилась выйти за него замуж. Назад нахлынули старые воспоминания о ее независимости и ее теории полового интеллекта. Если бы она признавалась какой-либо эгоистичной или ошибочной идеей, не колеблясь, предполагала, что мужчина женится на ней, то, вероятно ли, что, когда заговорила бы более благородная и более героическая сторона ее природы, она бы колебалась от намерения поступка во исполнение своего самопожертвования ? ?

Так что вполне может произойти так, что она либо снова обнаружит, что над ней издеваются, либо выйдет замуж за человека, который не любит.

Такая катастрофа не должна случиться, чего бы ему это ни стоило. Он, хоть и был слеп, ускользнет ночью и исчезнет из ее жизни; на этот раз навсегда. Лучше неблагодарность незнакомого человека, спасение жизни, которое ей причиталось, чем долгая унылая рутина испорченной жизни, которая в сложившейся ситуации была бы ее несчастной участью.

Как только эта идея укоренилась в его уме, он предпринял такие шаги, которые были открыты для него, не подвергая опасности тайну своего мотива. Благодаря его тонкому расспросу Доктора, он теперь знал, что его комната находится близко к земле, так что он легко выпрыгнет из окна и ускользнет без риска обнаружения какого-либо размера опасного заражения. Если бы он смог уйти, с ним все было бы в порядке. В каждом из двух лондонских банков на его счету была крупная сумма. Каким-то образом ему добраться до Лондона; даже если ему пришлось пойти и просить дорогу.

Он вспомнил, что теперь, в ночной тишине, время пришло. Он тихо поднялся и ощупал путь к двери, то и дело спотыкаясь и натыкаясь на неведомые наблюдения на манер недавно ослепшего. После каждого такого шума он останавливался и прислушивался. В нем естественно, что у самих стен есть уши. Подойдя к двери, он тихо повернул ключ. Потом он вздохнул свободнее. Он обнаружил, что он, наконец, один и может двигаться без подозрений.

Затем увеличиваются большие и трудные поиски; тот, который был бесконечно трудным и раздражающим; и полный пафоса сочувствующему человеку, молча наблюдавшему за ним. Мистер Хилтон не мог понять его движения, когда он шарил по комнате, открывая ящики и шкафы, время от времени наклоняясь и ощупывая пол. Однако он не выдал своего присутствия и бесшумно удалился, когда тот приблизился. Это была до ужаса настоящая игра в жмурки, которую можно было получить жизнь.

Гарольд прошел по комнате и, наконец, сел на край света с глухим сдавленным камнем, полной боли. Он нашел свою одежду, но понял, что теперь это всего лишь лохмотья. Он надел одежду, потом долго сидел тихо, пока мягко взад-вперед, как человек, чувствуя от боли, фигуры бесконечного горя. Наконец он очнулся. Он решился; пришло время действует. Ончувствю пробрался к окну, выходящему на юг. Доктор, сняв ботинки, следовал за ним с кошачьей украдкой.

Он легко распахнул окно, так как оно уже было открыто для проветривания.

Когда мистер Хилтон увидел, что он сидит на перилах балкона и начинает поднимать ноги, готовясь упасть, он бросился вперед и схватил его. Гарольд инстинктивно схватился за него; привычка жизни на Аляске среди постоянных опасностей имела место в случае действия быстро, как мысль. Мистер Хилтон, с обнаружившим желанием не дать ему покончить с собой, бросился назад и потащил Гарольда за собой на каменный пол.

Гарольд, стиснув его железной хваткой, прогремел, заметил в волнении моментов приглушенный голос, предметы он ограничился:

'Что ты хочешь? ты кто?

"Ш-ш-ш! Я мистер Хилтон. Гарольд ослабил хватку, но все еще крепко его держал:

'Как ты сюда попал? Я запер дверь!

"Я уже давно в комнате. Я что-то заподозрил и пришел посмотреть; чтобы предотвратить опрометчивый поступок.

"Опрометчивый поступок! Как?

- Ну, чувак, если бы ты не убивал, ты бы хоть покалечил себя.

"Как я могу покалечиться, когда клубится всего в нескольких футах внизу?"

- Есть и другие опасности для человека, который... человек в твоем печальном состоянии. И, кроме того, я не обязан предотвращать несчастные случаи! Тут Гарольда осени блестящая идея. У этого человека, очевидно, сложилось какое-то маловероятное впечатление; но это послужило бы для защиты его истинной цели. Поэтому он будет поощрять это. На данный момент, конечно, его намерение сбежать незамеченным было сорвано; но он подождет и в свое время воспользуется другим доступом. Более жестким и решительным тоном, чем раньше, он сказал:

- Я не понимаю, какое право вы имеете вмешиваться. Я убью себя, если захочу.

- Нет, пока ты мой на попечении! Это было сказано с решимостью, равной его собственной. Затем мистер Хилтон вернулся более мягко и с бесконечным чувством: "Более того, я хочу поговорить с вами, и это может изменить ваши взгляды". Гарольд прервал его, все еще играя в игру, скрывая свою настоящую цель:

"Я буду делать, как хочу; как я и рассматриваю.

- Ты и сейчас причиняешь себе вред, стоя на сквозняке этого открытого окна. Ваши глаза скоро это почувствуют... Вы с ума сошли?..

Гарольд ощутил укол, будто булавку, в шею; и повернулся, чтобы захватить свой спутник. Он не мог найти его и несколько мгновений брел смотрящую на темную, бушующую...

прошло много времени, чем он прежде что-то вспомнил. У него было ощущение, что время истекло; мыслей и видений из мира грез. Потом постепенно вернулось воспоминание. Он рассуждает пошевелиться; но счел это невозможным. Его руки и ноги были широко расставлены и покрыты; он обнаружил, как веревка ранит его запястья и лодыжки, когда он двигался. Ему было опасно быть таким слепым и беспомощным; и гнев начал нарастать. Он услышал рядом с собой голос мистера Хилтона, говорящего спокойным, серьезным, сочувствующим тоном:

"Мой бедняга, я не хотел делать такой шаг; но это действительно необходимо для вашей же безопасности. Ты мужчина, и смелый. Выслушай меня несколько минут? Когда вы услышали, что я хочу сказать, я отпущу вас. А пока приношу свои извинения за оскорбления, осмелюсь сказать, что вы это понимаете! Гарольд был разумен; и теперь он был слеп и беспомощен. Более того, в голосе Доктора было что-то такое, что несло в себе ощущение силы.

'Продолжать! Я буду слушать! Он вырастил себя замолчать. Доктор увидел и понял, что он самый хозяин себя. Было несколько отрезков ножниц, и он был свободен.

'Видеть! все, чего я хочу, это спокойствие на короткое время, и оно у тебя есть. Могу я продолжить?

'Продолжать!' Гарольд, не сказал бездомных. Доктор после паузы сказал:

"Моя бедняга, я хочу, чтобы вы поняли, что я хочу помочь вам, сделать все, что в моих силах, чтобы вернуть вам то, что вы, кажется, потеряли! Я могу сочувствовать вашему желанию вообще бросить жизнь теперь, когда лучшая ее часть, взгляд, кажется, ушла. Я не претендую на то, чтобы судить о действиях моих товарищей; и если вы решите осуществить свое намерение, я не вечно вам мешать. Я не буду пытаться. Но ты, конечно, не сделаешь этого, пока не узнаешь то, что знаю я! Выяснилось, что они могут быть более чем уверены в безопасности относительно будущего. Но ваше желание уничтожить себя вынуждает меня. Теперь разрешите мне сказать вам, что существует возможность использовать причины вашего намерения.

- Что ты имеешь в виду? - выдохнул Гарольд. Он боялся думать прямо и до конца, что, очевидно, переносли слова на другое.

- Я имел в виду, - обнаружение сказал другое, - что существует возможность, более чем возможность, что вы можете прозреть! Пока он говорил, в его голосе была небольшая пауза. Его тоже несколько обеспокоила эта ситуация.

Гарольд неподвижно. Всякая вселенная, естественная, качнулась, а затем закружилась вокруг него хаотичной массой. Сквозь ее наконец он, естественно, услышал спокойный голос:

"Сначала я не мог быть уверен в своем предположении, потому что, когда я воспользовался офтальмоскопом, ваши страдания слишком недавними, чтобы выявить причину, которую я искал. Теперь я почти уверен. То, что я с тех пор слышал от вас, убедило меня; вы страдали от ревматической лихорадки и рецидива ревматической боли после вашего ужасного опыта в огне и этого длительного леденящего плавания с таким, естественным бы, безнадежным концом; симптомы, которые я с тех пор заметил, хотя они не были для меня поучительными, как могли бы быть. Ваша болезнь, как я ее диагностировал, малоизвестна и нераспространена. Мне не удавалось изучать дело. Все это дает мне большие надежды".

'Слава Богу! Слава Богу! голос с лестницы превратился в шепот.

'Слава Богу! говорю и я. То, чем вы замечаете, является острой визуализацией зрительного нерва. Конечно, это может плохо кончиться; при потере постоянной видимости. Но я надеюсь - я верю, что в будущем это будет не так. Вы молоды, и вы безмерно сильны; не только мускулами, но и телосложением. Я вижу, что ты был спортсменом, а не подлым. Все это будет стоять перед вами. Но это ожидаемое время. Вам нужна вся ваша помощь; все спокойное сдерживание вашего тела и вашего ума. Я знаю все, что известно науке; вы должны сделать все остальное! Он выжидал, давая время реализации своих идей. Гарольд долго лежал неподвижно, чем прежде заговорил:

"Доктор". Голос был очень странно другим, что другой вдруг же стал более обнадеживающим. Он боялся оппозиции или какого-то конфликта. Он ответил так весело, как только мог:

"Да! Я слушаю.

"Ты хороший парень; и я благодарен вам и за то, что вы сделали, и за то, что вы сказали мне. Я пока не могу сказать, насколько благодарен; надежда unmans меня в настоящее время. Но я думаю, вы могли быть правы! Другой угол; он забыл, что говорящий не мог видеть.

"Я не собирался совершать убийства. Такая мысль даже не пришла мне в голову. Для меня жертвоприношение - это ресурс труса. Я был в слишком многих трудных ситуациях, чтобы когда-либо бояться этого.

"Тогда, во имя всего святого, почему ты пытаешься выбраться из этого окна?"

"Я хотел сбежать; выберись!

"В рубашке и брюках; и их не много! Даже без тапочек! Слабая улыбка скользнула по губам раненого. Надежда уже начала девочек.

- Даже так!

"Но человек жив! ты шел на смерть. Как ты мог вычислить выход в таком наряде незамеченным? Когда бы тебя не заметили, вся округа встала бы на ноги, и еще до шума и крика первый человек, увидевший тебя, взялся бы за тебя.

'Я знаю! Я знаю! Я думал обо всем этом. Но я был готов рискнуть. У меня были свои причины! Он помолчал по-немецки. Доктор тоже молчал. Каждый человек думал по-своему. Вскоре Доктор заговорил:

- Смотри сюда, старина! я не хочу совать нос в ваши секреты; но разве ты не позволишь мне помочь тебе? Я могу держать язык за зубами. Я хочу помочь вам. Вы исполнили это желание любого мужчины и женщины, которые были горящими кораблями и то, что вы сделали, чтобы спасти тех, кто был на борту. Нет ничего, чего бы я не сделал для тебя. Ничего такого! Я не прошу вас беспокоить меня все; только достаточно, чтобы понять и помочь. Я вижу, что у тебя есть какое-то непреодолимое желание уйти. По какой-то причине, которую я не понимаю, конечно, без подсказки. Вы можете мне доверять, убеждаю вас. ты бы понял. Но там! возьми мою руку. Это может вам что-то сказать!

Гарольд взял руку, вложил ее в него и прижал ее к себе. Он прикрепил к своей руке двойное знание. Он бесконечно жалко видеть, как он заставляет свои нетренированные пальцы выполнять обязанности своих натренированных глаз. Но, обученные они или нет, у его рук был свой инстинкт. Осторожно отложив руку, которую держал, он сказал, обратив завязанные глаза в сторону своего спутника:

- Я тебе доверяю! Мы одни; совсем один?

"Абсолютно!"

"Даешь ли я тебе предложение, что все, что я скажу, никогда не будет распределено за рамками твоих интересов?"

'Обещаю. Могу поклясться, если вам от этого станет легче.

- Что для вас самое священное в мире? У Гарольда была странная мысль; его вопрос был ее получен.

"В общем, я должен думать, что моя профессия! Возможно, вам кажется, что это не так много, чтобы поклясться; но это мой весь мир! Но я воспитываю в чести, и вы можете доверять моему обещанию - настолько, я могу клясться.

'Хорошо! Причина, по которой я хотел уйти, заключалась в том, что я знала леди де Ланнуа!

"Какая!" Затем после паузы: "Я должен был подумать, что это причина, по которой я хочу остаться. Она кажется не только одной из самых красивых, но и милой женщиной, которую я когда-либо встречал самой".

'Она все это! И в тысячу раз больше!

- Тогда почему... извините меня!

"Я не могу рассказать вам все; но вы должны понимать, что мне необходимо уехать. Немного подумав, мистер Хилтон сказал:

- Я должен попросить снова у вас прощения. Вы уверены, что нет ошибок? Леди де Ланнуа не замужем; Не было. Она сама по себе графиня. Это настоящий роман. Она унаследовала от какой-то старой ветви более чем трехсотлетней давности. Гарольд снова съеден; он вполне понял, что имелось в виду другого.

Он серьезно ответил

Я понимаю. Но это не меняет моего мнения; моя цель. Это необходимо - абсолютно и императивно необходимо, чтобы я ушел так, чтобы она не узнала меня или не узнала, кто я такой.

- Она не знает тебя сейчас. Она еще не видела тебя.

"Вот почему я надеялся уйти вовремя; прежде чем она узнает меня. Если я молча буду делать все, что вы хотите, вы мне поможете?

'Я буду! И что тогда?

"Когда я выздоровею, если так и будет, я ускользну, исчезну на этом разломе, и из ее жизни без ее ведома. Она может счесть неблагодарным, что тот, с кем она так хорошо обращалась, считает себя так плохо. Но ничего не поделаешь. Это меньше зло из двух.

- И я должен помочь вам? Хорошо! Я сделаю это; хотя вы должны простить меня, если вы когда-нибудь слышали, что я оскорбил вас и сказал о вас дурные вещи. это должно быть все в дневной работе, если я в конце концов не выдам вас. Я должен немедленно принять меры, чтобы она не увидела вас. Мне легко придумать какую-нибудь историю; какой-то новый вид опасной болезни, возможно. Я останусь здесь и буду кормить тебя сам! Гарольд сказал с радостной благодарностью:

, ты хорош. Но можете ли вы сэкономить время? Сколько времени все это ожидает?

"Несколько недель! Возможно! Он помолчал, как будто задумался. - Может быть, через месяц я развяжу вам повязку на глазах. потом вы увидите; или же...'

'Я понимаю! Я буду терпелив!

Утром г-н Хилтон в отчете леди де Ланнуа сказала ей, что считает необходимым, чтобы его пациент был очень спокоен, как в уме, так и в теле. В ходе разговора он сказал:

"Все, что может его расстроить, нужно старательно наблюдать. С ним удобно Имеет дело; он не любит, когда приходят люди к нему. Поэтому я думаю, что будет хорошо, если даже ты его не увидишь. У него странное недоверие к людям, особенно к женщинам. Может быть, он раздражается в своей слепоте, которая сама по себе так тягостна для сильного человека. Кроме того, лечение не требует очень бодрящего эффекта. Человека может раздражать лежание в сумерках, когда он знает, что ему приходится делать это в течение неопределенного количества. Пилокарпин, салицилат соды и ртуть не тяготеют к бодрости. И волдыри на лбу не прибавляют жизни!

- Я все понимаю, - сказал Стивен, - и буду остерегаться приближаться к нему, пока он не выздоровеет. Боже, пожалуйста! это может вернуть любое зрение. Тысячу раз благодарю вас за вашу решимость остаться с ним.

Так получилось, что более двух недель Гарольд стал в полном одиночестве. Никто не посещал его, кроме Доктора. Он спал в палате пациента всю первую неделю и никогда не терял его из виду более чем на несколько минут. Потом он смог оставить его одного на более длительное время и устроился в будущем рядом с ним. Каждый час или два он навещал его. Иногда он отсутствовал полдня, но никогда больше. Сам Стивен неукоснительно следовал совету Доктора и отдавал строгие распоряжения, чтобы его инструкции выполнялись.

Сам Гарольд пережил период душевных страданий. Ему было мучительно думать, что Стивен так близко, и все же он не может видеть ее или хотя бы слышать ее голос. Всякий раз от потери ее новой принадлежности, естественно, нахлынула на него, а вместе с ней и защита от ее неизвестности. Больше, чем когда-либо, он оказался, что ей не стоит узнавать личность. Ее прежняя значимость, возможно, уважение ее женщин к повышенному давлению мужчин в момент стресса может показаться через врата ее собственной самопожертвования его возвращению на прежнее место в ее привилегированных долях. Нет! это не сложилось его старое место; открытие в конце тех дней она узнала о его любви к ней.

ГЛАВА XXXV

ПЛАЧ

Прошла почти третья неделя, а к больному еще никого не допускали.

Какое-то время Стивен был склонен огорчаться. Неприятно, когда рушатся даже самые щедрые и благожелательные намерения; и она исследовалась возвысить человека, судьба которого и его храбрость бросили ей наперекосяк. Но в эти дни Стивен был в присутствии роде другой женщины. У нее было так много того, что она хотела бы забыть и что она дала бы целые миры для воспоминаний, что она не могла даже думать о каком-либо воинственном или хотя бы вопрошающем отношении. Она даже стала происходить к себе более серьезно, чем когда-либо, в отношении отдельных людей и обычно редко. Когда она обнаружила, что ее дом полон высокопоставленных лиц, она выяснила, что такое положение, как ее получение, с соблюдением требований по выкупу этого обязательства, требует присутствия какого-либо старшего представителя ее пола и ее класса. .

Нет наибольшей уверенности в интеллектуальном процессе Стивена и его результаты, чем ее первый акт обнаружения: она продавала пожилую даму, чтобы она жила с ней и ухаживала за ее домом. Эта дама, вдова дальней родственницы, устанавливает все установленные требования к респектабельности и обладанию, по мнению Стивена, подходит даром: своими занятиями и ни в каких делах не вмешиваться. Леди де Ланнуа, по ее мнению, была самой себе хозяйкой и вполне могла позаботиться о себе. Все, что требовала конвенция, было ее получением. Таким образом, она ограничилась этой платежеспособностью, с замечательным замечанием для всех, в том числе и для самой себя. Спустя несколько дней Стивен почти забывал, что она здесь.

Мистер Хилтон храбро продолжал свое дело. Он никогда не давал даже намека на свои надежды на восстановление зрения; и он был так утверждён в своём внимании, что недоступно никакой возможности случайного открытия тайны. Он знал, что в ближайшее время он окажется в очень неприятном положении. Ему можно приписать отсутствие доверия и даже преднамеренный обман; и он не смог бы ни опровергнуть, ни объяснить. Однако он был; решил сдержать свое слово. Если бы он мог наблюдать своего пациента, он был бы удовлетворен.

Но Стивену кажется, что вся эта тайна переросла из своего предполагаемого призрачного значения в реальность. К ней пришла смутная мысль, что хорошо бы ей не повторять никаких беспокойств, никаких беспокойств, никаких любопытств. Инстинкт сработал; она удовлетворялась тем, что доверяла ему и ждала.

Однажды утром она получила почтовое письмо, которое ее очень заинтересовало. Настолько, что поначалу не хотела никому его показывать и отнесла в свой будуар, чтобы перечитать наедине. У него было какое-то чувство ожидания по этому поводу; такие, какие получают чувствительные натуру перед грозовой. Письмо само по себе было достаточно. Оно было датировано тем утром из Вариленда, соседнего поместья, которое вместе с Ланнуа шло на юг.

"Моя дорогая, мадам, не простите ли вы мне большую вольность и, вероятно, мою маленькую девочку и мне придет к вам сегодня? Я объясню, когда мы встретимся. Когда я скажу, что мы американцы и проехали семь тысяч человек ради этой цели, вы, я уверен, поймаем, что нас задержали не общие интересы, и это будет оправданием нашего рвения. Я должен был бы написать вам более подробно, но так как это дело конфиденциальное, я подумал, что будет лучше поговорить. Мы будем вдвойне признательны, если вы окажете любезность увидеть нас наедине. Я пишу как мать, взывая к вашей доброте; потому что у дочери - всего чуть больше восьми лет - этот вопрос так глубоко в моем сердце, что я боюсь, что любое разочарование или неоправданная задержка повлияют на ее здоровье. Мы предполагаем, что ваша доброта должна быть и вызвана не позднее двенадцати часов.

"Возможно, я могу сказать (на случай, если у вас возникли сомнения относительно моей добросовестности ), что мой муж несколько лет назад приобрел это поместье. Мы должны были приехать сюда в начале лета, но мы задержали на Западе какие-то его важные дела.

"Поверьте мне, искренне ваш,

"Элис Стоунхаус".

Стивен, конечно, без колебаний принял даму. Даже если бы были возражения, ее любопытство, общее с ее сородичами, отбросило бы вызов. Она распорядилась, чтобы, когда миссис Стоунхаус прибудет с дочерью, они непосредственно проводили в гостиную китайского языка. Что они, вероятно, оставят на обед. Она увидит их наедине.

Не арестована до двенадцати прибылей миссис Стоунхаус и Перл, и их проверяли в комнате, где их ждала леди де Ланнуа. Высокое солнце, струившееся верх, сияло на ее прекрасных волосах, возбуждение их похоже на живое золото. Когда приехали американцы, они на мгновение были очарованы ее красотой. Одного взгляда на милое сочувственное лицо миссис Стоунхаус было достаточно, чтобы навсегда завоевать расположение Стивена. Что же касается Перл, то она была похожа на того, кто неожиданно увидел фею или богиню. Она осторожно вышла на открытое пространство.

Стивен быстро подошел и пожаловал руку миссис Стоунхаус, сердечно сказав:

- Я так рада, что ты пришел. Для меня большая честь, что мне доверяют".

- Большое вам спасибо, леди де Ланнуа. Я обнаружил, что ты не будешь возражать, особенно когда узнал, зачем мы пришли. Действительно, у меня не было выбора. Перл для этого; а когда Перл не терпит отлагательств, мы, любящие ее, должны все у вступать. Это Перл!

Через несколько мгновений на коленях у прекрасного ребенка.

Красный бутон рта был поднят для ее поцелуя, и маленькие руки любовно обвили ее шею и прижались к ней. Глядя на восхищённую мать, она подумала, что никогда не видела более прекрасного зрелища. Два лица, такие разные, и в то же время так много общего. Рыжие волосы и льняные, оба оттенка золота. Цвет каждого усилился до яркого румянца в их рвении. Стивен так мало привык к детям и все же так любил их, что вся женственность в ней, которая возможна в материнстве, в одно мгновение ушла к прелестному нетерпеливому ребенку. Она проверила острое нарушение слуха, когда малышка потеряла ее лицо в шелковых перчатках, а затем отвела ее так, чтобы она могла видеть ее красоту, прошептала ее на ухо:

- Ты Какая хорошенькая!

- Ты, милый! - прошептал Стивен в ответ. - Мы должны очень любить друг друга, ты и я!

Когда обе дамы сели, Стивен держал Перл у себя на коленях, миссис Стоунхаус сказала:

- Полагаю, вы задавались особой, леди де Ланнуа, что занимались нас сюда?

"Действительно, я был очень заинтересован".

- Тогда мне лучше рассказать вам все с самого начала, чтобы вы могли понять. Она вернулась к подробностям встречи с мистером Робинсоном на " Скориаке" . О том, как Перл узнала его и настояла на томе, чтобы сделать своим фруктовым другом; об опасном происшествии, когда ее выброс за борт, и о доблестном спасении. Миссис Стоунхаус была очень тронута, когда говорила. Все это страшное время, минуты казались годами агонии, временами так живо вспоминалось ей, что она едва забывала говорить. Перл тоже слушала; все рвение, но без страха. Стивен был очень тронут и все время держал Перл рядом с ней, как бы защищая ее. Она протянула одну руку и сжала руку матери хваткой, которая вибрировала. в сочувствии, в то время как большие слезы навернулись на ее глаза и потекли по ее щекам. Перл, внимательно наблюдавшая за ней, ничего не сказала, но, вынув из кармана свой портовый батистов платочек, молча вытерла слезы и прижалась еще крепче. Теперь была ее очередь развития!

Для самой Перл пришло время плакать, когда ее мать начала исповедовать это новое и сочувствующее другу о том, как она сильно привязалась к своему спасителю, что, как известно, он не поедет с ними на Запад, а уедет в самые дикие края на Крайнем Севере ее здоровье пошатнулось; и только когда мистер Робинсон вернется к ней через три года, она хоть немного утешилась. И как с тех пор она хранила мужчину в своем сердце и думала о нем каждый день; спит так же хорошо, как и наяву, потому что он был во сне!

Стивен был более чем когда-либо тронут, потому что постоянство тронуло ее ребенка так же, как и ее горе. Она сжимала малютку в своих сильных юных руках, как будто горячность ее хватки могла быть полезной для верующих и утешением; как это было. Она, в свою очередь, вытерла глаза остальных. Затем миссис Стоунхаус вернулась к своему рассказу:

"Мы были в Банфе, высоко в Скалистых горах, когда прочитали о сожжении и разрушении Доминиона ... Как вы знаете, это монреальское судно компании Allan Line; так что, естественно, во всех канадских газетах был полный телеграфный отчет. Когда мы читаем о храбром человеке, который выплыл на берег вместе с леской и не смог добраться до порта, а переплыл залив, Перл принял как должное, что это, должно быть, был "Человек", как она всегда называла мистера Робинсона. . Когда из следующей газеты мы узнали, что этого человека звали Робинсон , ничто не убедило ее, что это не ее мистер Робинсон. Мой муж, должен вам сказать, твердо пришел к такому же приходу. С тех пор, как мы спасли нашего ребенка, он всегда искал новости с Аляски, куда, как он знал, уехал мистер Робинсон. Он узнал, что далеко-далеко на севере человек с таким же именем был обнаружен новый золотой прииск; и что новый город, Робинзон-Сити, начал расти в глуши, где условия жизни от холода были новым опытом даже для самых выносливых золотоискателей. Тогда мы стали думать, что юный герой, так доблестно спасший нашу любимицу, получает часть своей награды...!

Она сделала паузу, ее голос сорвался. Стивен был в сиянии святых чувств. Радость, радость, благодарность, посещение; она неизвестна, какая. Все это естественно сбывшейся благородной мечетью. Миссис Стоунхаус продолжала:

"Из калифорнийских газет за последний месяц мы обнаружили, что Робинсон из Робинсон-Сити отплыл в Сан-Франциско, но исчез, когда корабль прибыл в Портленду; и тогда вся цепочка его личности казалась законченной. Ничто не удовлетворит Перл, кроме того, что мы должны немедленно приехать в Англию и увидеть "Человека", который был ранен и слеп, и сделать для него все, что мы можем. Его отец не мог прийти сам; у него была важная работа, которую он не мог оставить без ограничения квалификации. Но он контролируется за нами и может быть здесь в любой момент.

- А теперь мы хотим, чтобы вы помогли нам, леди де Ланнуа. Мы еще не уверены в личности мистера Робинсона. Мы узнали, что он все еще здесь. Вы не позволите нам? Позвольте нам его увидеть, как только можно! В ее голосе звучит умоляющая интонация, которая сама по себе расстрогала бы Стивена, даже если бы она уже не была возбуждена пылающим пылом своего нового друга.

Но она остановилась. Она не знала, что сказать; как им сказать, что она сама еще ничего не знала. Она тоже в глубине души самая большая Робинзон. И она также знала, что обе личности были одной с другой. Биение ее сердца и дикий прилив крови сказали ей все. Она боялась говорить, чтобы голос не выдал ее.

Она не могла даже думать. Для этого она должна быть одна.

Миссис Стоунхаус, с мудростью и запасом прочности, ждала, воздерживаясь от суждений. Но Перл был в лихорадке беспокойства; она не могла представить себе ничего, что могло бы удержать ее от Человека. Но она видела, что есть какая-то трудность, какая-то причина задержки. Поэтому она тоже добавила свою мольбу. Приблизив рот к уху госпожи де Ланнуа, она прошептала очень тихо, очень ласково:

'Как тебя зовут? Ваше имя под залогом? Ваше имя под залогом?

- Стивен, мой дорогой!

- О, не разрешишь ли ты увидеть нам Человека, Стивен? дорогой Степан! я так люблю его; я так хочу его увидеть. Прошли годы, пока я его не увижу! Ты не позволишь мне? Я буду таким хорошим - Стивен! И она сжала ее крепче в своих ручонках и целовала ее все лицо, щеки и лоб, и глаза, и ротоохранюще. Стивен использует объятия и поцелуи, но молчал еще немного. Потом она обрела голос:

- Я едва знаю, что. Поверьте мне, я должен... я сделаю все, что нужно; но дело в том, что я не в авторитете. Доктор взял его на себя и никого к себе не подпускает: у него не будет даже няни, а он сам наблюдает и ухаживает за ним. Он говорит, что это может быть фатальным, если его исход что-то, что взволновало. Ведь даже мне не разрешено с ним видеться!

- Вы его еще не видели; когда-нибудь, Стивен? заданная Перл, вся ее робость исчезла. Стивен предложил - бледной походке, когда она ответила:

Я видел его в воде, но он был слишком далеко, чтобы различить. И это было только при свете костра.

- О да, я знаю, - сказала Перл. - Мама и папа рассказали мне, как вы сожгли дом, чтобы дать ему свет. Разве вы не хотели видеть его больше после этого? Я должен! Стивен притянул импульсивную девочку ближе, когда она ответила:

- Действительно, дорогая. Но я должен был думать о том, что было хорошо для него. Я пошел к неприемлемому в следующий день, когда он проснулся, и мне пришлось столкнуться только с минутку.

'Что ж! Что ты видел. Вы его не знали? Она забыла, что другой не знал его точки зрения. Но вопрос пронзил сердце Стивена, как меч. Чего бы она не дала, чтобы знать его! Чего бы она не дала, чтобы узнать его теперь!.. Она говорила машинально:

"В комнате было довольно темно. Необходимо, Доктор, говорит о его темноте. я видел только большую бороду, отчасти сожженную огнем; и большая повязка, которая закрывает ему глаза! Хватка Перл ослабла, она, как угорь, соскользнула на пол и подбежала к матери. У новой ее подруги все было очень хорошо, но никто не поступил бы так хорошо, как мать, когда она попала в беду.

"О, мать, мать! У моего Робинзона не было бороды! Мать успокаивающе погладила ее по лицу и ответила:

- Но, моя дорогая, прошло больше двух лет с его тех пор, как вы видели. Два года и три месяца, потому что мы переправились в июне. Как это свидание взволновало Стивена. Это подтвердило ее предположения.

Миссис Стоунхаус ничего не заметила и продолжала:

"У него бы отросла борода. Мужчины носят бороды в холодном месте, где он был. Перл поцеловал ее; не было нужды в словах. Снова бросившись на колени Стивену, она продолжала свой вопрос:

- Но разве ты не слышал его?

- Я очень мало слышал, дорогой. Он был очень слаб. Было только утром после крушения, а он говорил шепотом! Затем с инстинктом самосохранения она добавила: "Но как я мог постигнуть, слушая его, когда он был мне чужим? Я даже никогда не слышал о мистере Робинсоне!

Пока она говорила, она присутствовала, что ее собственные идеи подтверждают ее собственную убежденность. Это, несомненно, было еще звено в доказывающей, что все трое были единичными. Но в таких случаях Гарольд должен знать; должно быть, скрывает свою личность!

Она боялась, глядя на нее зорко, думать. Но ее кровь начала холодеть, а мозг - плавать. С усилием она возвращается:

"С тех пор мне не разрешают появляться к нему. Конечно, я должен подчиняться приказам. Я жду так могу терпеливо, как только. Но мы должны спросить доктора, думаю ли он, что его пациент примет вас - возможно ли вам увидеться с ним - хотя он не позволит мне. Она добавила это с оттенком того, что почувствовала: сожаление, а не горечь. Когда дело касалось Гарольда.

- Вы сейчас спросите у Доктора? Перл не давала травы расти под ногами. В ответ Стивен услышал в колокольчике, когда появился посетитель, спросил:

- Мистер Хилтон дома?

- Думаю, нет, ваша светлость. Он сказал, что едет в Порт-Ланнох. Должен ли я узнать, не сообщил ли он, в какое время он придет?

- Пожалуйста! Мужчина вернулся через несколько минут с дворецким, который сказал:

'Г-н. Хилтон сказал, ваша светлость, что он должен вернуться не позднее часа дня.

"Пожалуйста, спросите его, когда он приедет, не будет ли он так любезен приехать сюда немедленно. Не позволяйте нам беспокоить до тех пор. Дворецкий поклонился и удалился.

- А теперь, - сказал Стивен, - как только появятся вспышки ожидания, пока придет наш тиран, не расскажешь, ли вы мне обо всем, что произошло после того, как Человек ушел от вас? Перл сразу просияла. Стивен отдал бы все, чтобы хоть ненадолго сбежать. Вера, надежды и страхи нарастали, пока она не задохнулась. Но привычка ее жизни, особенно жизнь последних двух лет, давала ей самообладание. И вот она ждала, изо всех сил старался следить за лепетомающимися детьми.

После долгого ожидания Перл воскликнула: "О! Я очень хочу, чтобы Доктор пришел. Я хочу увидеть Человека!" Она так беспокойно ходила по комнате, что Стивен сказал:

- Не хочешь ли ты выйти на балкон, милый? конечно, если мама позволит? Это совершенно безопасно, уверяю вас, миссис Стоунхаус. Оно широкое открытое, прямо над цветочной каймой, с каменным хвостиком. С него видна дорога, по которой мистер Хилтон едет из Порт-Ланноха. Он будет ехать верхом. Перл сразу поддалась отвлечению. Во что это выльется, было бы чем заняться, посмотреть. Стивен открыл французское окно, и ребенок выбежал на балкон.

Когда Стивен вернулся на свое место, миссис Стоунхаус тихо сказала:

- Я рада, что ее нет на несколько минут. Она была переутомлена, и я всегда боюсь за него. Она такая чувствительная. А ведь она всего лишь младенец!

- Она милая! Стивен сказал импульсивно; и она имеет место быть в виду. Миссис Стоунхаус благодарно улыбнулась и вернулась:

- Я полагаю, вы заметили, как поразил ее воображение эпизод с Молли Уотфорд в банке. Мистер Стоунхаус, как вы, наверное, знаете, очень богатый человек. Он сам сколотил свое состояние, и весьма почетно; и мы все очень гордимся им и им. Так что Перл не думает о деньгах для себя. Но чувство было всем; она действительно любит мистера Робинсона; как она и должна! Он так много сделал для нас, что для нас было бы честью и привилегией выразить ему свою благодарность. Мой муж, между говорящими, хотел сделать его своим партнером. Он говорит мне, что совершенно независимо от наших чувств к нему, он именно тот человек, которого он хотел. И если он действительно открыл золотое месторождение на Аляске, а также производство Робинзон-сити и управление им, это доказывает, что обсуждение мистера Стоунхауса было здравым. Теперь он ранен и слеп; и наша маленькая Перл любит его. Если он действительно тот человек, за которого мы верим, тогда мы, возможно, сможем сделать то, чего не купишь за все его души. Он придет к нам и будет нам сыном и братом Перл. Мы будем его глазами; и ничто, кроме любви и терпения, не направит его по стопам!" Она сделала паузу, ее рот дрожал; затем она вернется:

- Если это не наш мистер Робинсон, то мы будем рады сделать все необходимое для комфорта. Если он бедный человек, он никогда не будет нуждаться... Это будет привилегией спасти такого галантного человека от невзгод... Тут она направленась.

Стивен тоже был рад паузе, потому что волнение, вызвало реакцию и воспоминание о них, душело. Если бы Гарольд не был сыном ее собственного отца. Как родной брат!.. Она отвернулась, боясь, как бы лицо не выдало ее.

Внезапно миссис Стоунхаус вскочила на ноги, ее лицо Внезапно побледнело от страха; идея крик дошел до их ушей. Крик, который даже знал как крик Перл. Мать подбежала к окну.

Балкон был пуст. Она вернулась в комнату и побежала к двери.

тотчас тот извне послышался голос, знакомый обеим женщинам:

"Помогите там! Помогите, говорю! Ребенок потерял сознание. Там никого нет? А я слепой!

ГЛАВА XXXVI

ЛЕГКИЙ

Гарольд был в состоянии беспокойства. Месяц ожидания, назначенный доктором Хилтоном, тянулся с необычайной медлительностью; это усугублялось отсутствием товарищеских отношений и, кроме того, потреблением жизни даже небольших эпизодов, обычных для повседневных. Его терпение, великое, каким оно было от природы и воспитанного годами самоподавления, начало давать трещину. Часто и часто его захватывает дикое желание сорвать надоедливые бинты и попробовать на себе, престижные ли возлагаемые на него надежды хоть отчасти. Его сдерживал только страх вечной слепоты, который накатывал на него какой-то холодной волной при каждой реакции. Время также усилило его страх перед открытием; но он не мог не думать, что его добровольная изоляция должна быть вызовом любопытству всех и каждого, кто знал об этом. И вместе со всеми исчерпывающими тревожными событиями пришла главная, которая никогда не уменьшалась, а всегда росла: что бы ни случилось, Стивен будет дальше от него, чем когда-либо. Посмотрите на дело, как он будет; повернуть его вспять, как бы то ни было, он не видел облегчения в этом мрачном контексте.

Ибо такова природа любви, что она порождает или добавляет свою чистую боль. Если неприятности или требования обусловлены определенными причинами, то она увеличивает их до чудовищных размеров. Но если их не будет, он их создаст. На самом деле любовь - это самое серьезное, что приходит к человеку; там, где он существует, все остальное кажется фантомом или, в лучшем случае, реальностью меньшей степени. В течение большей части двух лет его проблемы только спали; и так как ничто так не пробуждает муки старой любви, как звук голоса, всякая прежняя острая боль любви и агонии, последовавшие за ее отрицанием, вернулись к стойкости. Стивен не мог не заметить, что она сказала ему тем утром в буковой роще. Вся его новая решимость не обременяет ее бременем слепого и одинокого человека обратно в последнюю очередь.

В таких настроениях он был в то утро. Кроме того, он обнаружил тем, что Доктор ушел в Порт-Ланнох рано; а так как он был обнаружен человеком, с животными он мог говорить, то прильнул к нему с чем-то беспомощным чувством испуганного ребенка к своей няне.

День был солнечный, окно было открыто, и только темно-зеленая штора, трещащая и шуршащая при каждом дуновении ветра, создавала темноту комнаты. Гарольд был одет и лежал на диване, стоявшем в глубине комнаты, где несколько проникающих таких лучей света не могли его достичь. Его глаза и лоб, как всегда, были забинтованы. Несколько дней доктор, у которых были причины и свои намерения, не снимал их; поэтому чувство слепой беспомощности охватило его вдвойне. Он знал, что был слеп; и он знал также, что если бы он не был его, он не мог бы в нынешнем состоянии видеть.

Вдруг он проснулся. Его слух за эти темные недели обострился ненормально, и какой-то поздний звук вернулся в себя. Это было воодушевлением, но он, ощущал, ощущал чье-то присутствие в комнате.

Когда он поднялся с дивана, резким движением сильного, вздрогнувшего и потерявшего сознание, он наслал страх на нетерпеливого ребенка, вошедшего в комнату через открытое окно мужчины. Если бы он выглядел нормально, она бы не испугалась. Она обнаружила бы его личность, несмотря на перемены, и прыгнула бы к нему так импульсивно, что обнаружилась бы в его заблуждениях прежде всего, чем успела бы подумать. Но теперь все, что она видела, была большая борода, увенчанная массовой льна и ворса, закрывавшая все остальное лицо и казавшаяся во мраке гигантским ивещим зловонным тюрбаном.

В испуге она вскрикнула. Он в свою очередь, забыл о своем намерении молчать, громко крикнул:

'Это кто?' Перл, чувствительно попятившаяся к окну, через которую она вошла, и мысли в испуге обратились к матери - к убежищу во время опасности, - закричала:

'Мать мать! Это ему! Это Человек! Она бы бросилась к нему, несмотря на его грозный вид; но шок был слишком вероятным для него. Маленькие коленки дрожали и подгибались; мозг закружился; и со стоном она упала на пол в обморок.

Гарольд узнал голос, как только она заговорила; не было нужды в просветляющих словах

"Жемчуг! Перл! воскликнул он. - Иди ко мне, милый! Но пока он говорил, он слышал ее стон и мягко шлепанье ее маленького тела по толстому ковру. Он догадался, что это правда, и ощущаю воздействие на воздействие, откуда доносится звук, потому что боялся, как бы он не растоптал ее в слишком большом рвении. Встав перед ней на колени, он коснулся ее маленького ножка, а затем ощупал ее лицо. И когда он это сделал, таково двойное действие ума, даже среди заботы пронеслось его умение воспоминание о том, как изначально он точно так же преклонил колени в предыдущей церкви другим маленьким бесчувственным. В смятении ума он потерял направление к двери и, подойдя к окну, отодвинул хлопающую шторку и вышел на балкон. Он знал, что находится на территории океана. Это обеспокоило его, так как он хотел найти кого-нибудь, кто мог бы помочь потерявшему сознание ребенку. Но так как теперь он потерял дорогу обратно в комнату, то одной рукой он ощупывал стену Замка, а другой ключ хранился Перл. На ходу он позвонил на помощь.

Когда он подошел к окну мандаринской комнаты, миссис Стоунхаус увидела его; она подбежала к нему и поймала Перл на руки. Она была так взволнована, так поглощена заботой о ребенке, что даже не подумала заговорить с мужчиной, которого искала так далеко. Она плакала над ребенком:

"Жемчуг! Жемчуг! Что такое, дорогой? Это Мать! Она уложила девочку на диван и, вынув из стакана цветов, стала брызгать водой на лицо ребенка. Гарольд ждал ее голоса и терпеливо ждал. В настоящее время ребенок вздохнул; мать с облегчением подумала наконец о спутнике и огляделась.

Была еще одна беда. Там, на полу, где она соскользнула, лежала в обмороке леди де Ланнуа. Она инстинктивно крикнула, ощутила на мгновение, что человек слеп, но чувствует все прежнее доверие, охватившее его в ее сердце:

'Ой! Мистер Робинсон, помогите мне! Леди де Ланнуа тоже потеряла сознание, и я не знаю, что делать! Говоря это, она рассмотрела его и вспомнила его слепоту. Но у нее не было времени изменить свои слова; Как только она заговорила, Гарольд, который стоял, прислонившись к оконной раме и чей разум более был спокоен, так как своим восприятием слуха он тоже слышал вздох Перл, естественно, прыгнул в комнату.

'Где она? Где она? О Боже, теперь я воистину слеп!

Ей было больно слышать его и видеть, как он беспомощно вертится, раскинув руки и руки, словно хочет сочувствовать ей на берегу.

Без паузы, в инстинктивном и неконтролируемом порыве, он сорвал повязку с глаз. Солнце вливалось вовнутрь. Когда он встретил его, его глаза моргнули, и из него вырвался крик; дикий крик, радость и удивление, которые даже закрывали порталы мозга, падающего в обморок женщины. Ни за какие миры она никогда не потеряла бы память об этом звуке:

'Легкий! легкий! О Боже! О Боже! Я не слепой!

Но он все еще оглядывался в ужасе и удивлении:

'Где она? Где она? Я не могу ее видеть! Стивен! Стивен! где ты? Миссис Стоунхаус в недоумении выбрана туда, где белоснежное лицо Стивена и блестящие казахские волосы в лучах света цвета слоновой кости и золота:

'Там! Там! Он машинально поймал ее руку и, переведя взгляд на ее запястье, исследовал ее остроту. В одно мгновение он со камнем отпустил ее руку.

- Я не могу ее видеть! Что это надо мне? Это хуже, чем быть слепым! Он закрыл лицо руками и зарыдал.

Он обнаружил легкие заболевания пальцев на лбу и руках; пальцы, чье прикосновение он обнаружил бы, если бы они были обнаружены к нему, если бы он больше не был быстр. Голос, музыка, которую он слышал во сне в течение долгих двух лет, тихо сказал:

- Я здесь, Гарольд! Я здесь! Ой! не рыдай так; это разбивает мне сердце, чтобы услышать вас! Он взял руки от своего лица и держал ее в них, глядя на него, как будто его страстный взгляд восстанавливал любое заболевание.

Этот момент он никогда не забывал. Никогда не могу забыть! Он увидел комнату полной желтого цвета. Он увидел Перл, бледную, но с радостными глазами, лежащую на диване и держащую за руку свою мать, которая стояла рядом с ней. Он увидел открытое большое окно, очертание крытого каменного балкона снаружи, полосу зеленого газа, ярко освещенного солнцем, а за ним синее дрожащее море. Он видел все, кроме того, к чему стремилась его душа; без того, чтобы видеть, что само зрелище было ничего не стоит ... Но все же он смотрел, и смотрел; и Стивен увидел в его темных глазах, то, что задумал ее собственные глаза, снова наполнился и теплое красное сияние на лице... .

Ибо, взглянув, он увидел, словно выйдя из тумана, чья тьма тает с каждым мгновением, то, что было для него единым ликом во всем мире. Он не думал тогда о ее красоте - это будет; кроме того, ни одна красота рожденного женщиной не может сравниться с заученной красотой, которая так долго измеряла его сердце. Но если бы он так натренировался в долгие месяцы мрачного отчаяния, то тут же взял бы в объятия; и, не обращая внимания на присутствие других, излил ей все свое сердце.

Миссис Стоунхаус увидела и поняла. То же самое и с Перл, которая, хотя и была ребенком, была женщиной-ребенком; мягко они поднялись, чтобы ускользнуть. Но Стивен их видел; ее собственные владения тоже подсказывали, что ее время еще не пришло. То, что она надеялась, произошло само! Поэтому она обратилась к своему заключению:

"Не уходи! Не уходите, миссис Стоунхаус. Теперь вы знаете, что мы с Гарольдом старые друзья, хотя никто из нас не знал - до этого момента. Нас воспитывали как... почти как брата и сестру. Перл, как приятно снова увидеть своего друга... снова увидеть Мужчину?

Она была так счастлива, что могла с достоинством выражать себя только через других счастье.

Перл на самом деле завизжала от радости, когда она бросилась через комнату и бросилась в объятия Гарольда, когда он наклонился к ней. он поднял ее; и она целовала его снова и снова, и провела своими маленькими ручками по всему лицу, и погладила, очень, очень нежно, его глаза, и сказала:

'О, я так рада! И так рад, что твои бедные глаза снова развязались! Могу я тоже называть вас Гарольдом?

- Ты, милый! - вот все, что он мог сказать, когда поцеловал ее и, держа ее в одной руке, подошел и пожаловал руку миссис Стоунхаус, которая сильно жала его руку.

В группе небольшой неловкости, из них никто не знал, что лучше делать дальше. Посреди всего этого раздался легкий стук в дверь, и вышел мистер Хилтон со словами:

- Мне сказали, что вы желаете видеть меня немедленно - а-а! Он бросил через рассмотрение и Гарольда взял на себя ответственность, повернув его лицо к свету. Он долго и серьезно смотрел ему в глаза, остальные затаили дыхание. Вскоре он сказал, не отводя взгляда:

- Вы сначала заблуждались?

'Да.'

"Видеть на периферии; но центр непрозрачен?

"Да! Откуда ты знаешь? Да ведь я не мог видеть, - см., указывая на Стивена, - леди де Ланнуа; хотя ее лицо было прямо передо мной!

Доктор Хилтон снял руки с плеча своего пациента и тепло пожал его обеими руками:

- Я рада, старина! Этого стоило ждать, не так ли? Но я говорю о случаях съемки этих бинты в первую очередь, чем я разрешал. Тем не менее, это не навредило! Но мне повезло, что я не доверился вашему терпению и научному времени для эксперимента на неделю позже, чем это было необходимо... Что это такое? Он ответил на вопрос от одного к другому; на лице Гарольда появилось выражение, которое он не совсем понял.

- Хш, - сказал последний предостерегающе, - я тебе все расскажу... когда-нибудь!

Неловкую паузу прервала Перл, которая подошла к Доктору и сказала:

- Я должен поцеловать тебя, ты же знаешь. Это ты спасешь Человеку глаза. Стивен рассказал мне, как вы следили за ним! Доктор был несколько ошеломлен; пока еще он не знал об управлении Перл. Однако он поднял на руки ребенка и поцеловал ее, сказав:

'Спасибо, дорогой! Я сделал все, что мог. Но он много предлагает сам; кроме самого последнего. Никогда не находите и не снимайте повязки, если вам когда-нибудь посчастливится их наложить без разрешения доктора! Перл мудро управлял головой, а затем вывернулась из его рук и снова подошла к Гарольду, покровительственно взглянув на него и полагая по-старинке:

'Как ты себя сейчас чувствуешь? Гарольд ! _

Мужчина поднял ее и снова поцеловал. Когда он опустил ее, она подошла к леди де Ланнуа и протянула руки, чтобы ее подняли:

- И я тоже должен поцеловать тебя снова, Стивен! Если бы леди де Ланнуа уже не любила милую малышку, она полюбила бы ее за это!

Дверь открылась, и дворец был объявлен:

- Завтрак подан, ваша светлость.

* * * *

Через несколько дней Гарольд пришел в Варилендс, чтобы пожить какое-то время у Стоунхаусов. Прибыл мистер Стоунхаус, и оба мужчины были рады встрече. Старец никогда не выдавал ни слова, ни знаком того, что узнал личность другого лица драмы, о том, что он рассказал ему и что так случайно вошло в его жизнь; и младший был благодарен ему за это. Гарольд почти каждый день ездил в Ланнуа, а иногда и с ним ездил на Стоунхаусах; в другое время Стивен нанес визиты в Варилендс. Она не сдерживала задержку Гарольда; она ни за что не подала бы знак, который мог бы перевозить на себе. Теперь она была полна той неуверенности, которая есть у каждой женщины, которая любит. Она обнаружила, что должна ждать; должна ждать, даже если ожидание продлилось до ее могилы. Она оказалась, как и всякая женщина, которая действительно любит, что нашла своего Учителя.

И Гарольд, для которого самая застенчивость была старшим избранником, понял, что ее сдержанность была частью того самого чувства, бурное выражение отправило его в глушь. "Дайте ей время!.. Позвольте ей выбрать!" Для него часы, как ожидается, были направлены на два года, и он вернулся в то время жизни, когда опекает его мальчишеской начала начинается место более крупной и эгоистичной опеке мужественности.

Стивен, заметив, что он не подошел к ней так близко, как она могла бы быть, и не поняв своей истинной причины - возникновения когда любовь когда-либо осознавала истинную причину стыдливости любви? - отборный холодок, который, в свою очередь, ответил на свой собственный манер.

И вот эти две пламенные души, жаждавшие любви друг друга и ее выполнения, могли в конце концов разойтись. Каждый думал, что их тайна закрыта. Но обе тайны уже были обнаружены миссис Стоунхаус, которая ничего не знала; и мистеру Стоунхаусу, который знал все. Даже у Перл были свои идеи, которые были продемонстрированы изначально в уверенности, когда они остались одни в вашем Стивене после того, как помогли ей оформиться, так точно, как сам Стивен в том же возрасте помог ее дяде Гилберту. После выбора застенчивого разговора о красивых платьях девочки, прикрепил ротик к уху другой, прошептала:

- Могу я быть подружкой невесты, Стивен? Женщина была ошеломлена; но она должна была говорить, потому что глаза ребенка были сразу на ней:

- Конечно, дорогая. Но я... я могу никогда не выйти замуж.

'Ты! Вы должны! Я знаю кое-кого, кто сделает тебя! Сердце Стивена билось сильно и быстро. Речи ребенка, хотя и милые и милые, были более чем смущающими. Однако с желанием поиграть с огнем, которое свойственно женской природе, она ответила:

- У тебя есть какие-то странные идеи, малыш, в твоей милой шкатулке знаний.

'Ой! он никогда не говорил мне. Но я все равно это знаю! И ты тоже это знаешь, Стивен! Это было слишком близко, чтобы быть в безопасности; поэтому она погружается в себя от этой мысли от себя:

"Милый мой, вы можете догадываться о других людях, хотя я не говорю, что вы должны; но вы не должны догадываться обо мне!

"Хорошо!" потом она протянула руки, чтобы ее подняли на колено другой, и сказала:

- Я хочу тебе шепнуть! Ее голос и манеры были настолько полны чувств, что другой был тронут. Она наклонила голову, и Перл, взяв ее за шею своими маленькими ладошками, сказала:

"Я подумал, о! давно, что я сама выйду за него замуж. Но ты узнал его первым... И он только меня спас... Но ты спас его!"... А потом она положила голову на пульсирующую грудь и зарыдала...

И Стивен тоже рыдал.

Стивен сказал очень серьезно, потому что этот вопрос мог быть очень важным:

- Конечно, дорогая Перл, все наши секреты только между нами! Перл скрестила два указателя и поцеловала их. Но она ничего не сказала; она поклялась! Стивен продолжал:

- И, милый, ты тоже помнишь, что никогда нельзя говорить и даже думать, если они могут помочь, о том, что кто-то женится на другой, пока они сами не с существующим! Чему, милый, ты улыбаешься?

- Я знаю, Стивен! Я не должен снимать повязку, пока доктор не скажет!

Стивен приблизился и поцеловал ее. Взявшись за руки, весело болтая Перл, они спустились в гостиную.

ГЛАВА XXXXVII

ЗОЛОТАЯ ТИШИНА

Каждый прошедший день, естественно, прибавлял беспокойства в сердцах молодых людей; широкий спектр самовыражения. Для Стивена, принявшего новые дела и всю природу положения, которое снова расцвела под сиянием надежды, это было менее невыносимо. как и бесчисленные собранные женщины до нее; и, как произошло, до тех пор, пока не уничтожит земные союзы. Но Гарольд воспринимает рост, как положительный, так и отрицательный, как новую пытку; и он начал чувствовать, что не сможет пройти через это. В его сердце была постоянная надежда на борьбу; и в противоположностях это кажущееся производство каждой злой фантазии. Тот горький час, когда все мироздание было для него перевернуто, дало, наконец, свои печальные последствия. Если бы не это опасное воспоминание, он бы достаточно поверил в себя, чтобы выявить испытания своего будущего. Он бы воспользовался случаем, когда Стивен и он сам огнем своей взаимной любви сожгли бы окружающий туман. Бывают времена, когда одна минута разума может наступить печаль в радость; и все же эта минута, потому что наша природа является противодействующей силой, будет упущена.

Те, кто любил молодых людей, очень беспокоились о них. Миссис Стоунхаус так близко к сердцу приняла их беду, что поговорила об этом со своим мужем, серьезно посоветовав тому или иному из них приложить усилия, чтобы изобразить все в правильном русло для своего счастья. Женщина была уверена в чувствах женщин. Именно от мужчин, а не от женщин женщины обнаруживают свою любовь. По космическим взглядам и бездумным моментам женщины замечают и узнают. Мужчина уже знал из возможности уст о его страсти. Но его уста были запечатаны его верностью; и сказал серьезно:

- Дорогая, мы не должны вмешиваться. В случае возникновения, не сейчас; мы могли бы вызвать у них большие неприятности. Я так же уверен, как и вы, что они действительно любят друг друга. Но они должны завоевать счастье сами по себе и только через себя. В противном случае он никогда не был бы для них тем, чем он должен быть; что это может быть; что это будет!

Так что эти молча друзья, и развивалась маленькая трагедия. Терпение Гарольда начало поддаваться постоянному напряжению самоподавления. Стивен, скрывающий ее любовь и страх под маской благодатного спокойствия. Это другое принято равно задушие.

Наконец настал час, полная новая, безнадежной агонии для Стивена. Она слышала, как Гарольд в обрывке разговора говорил с мистером Стоунхаусом о необходимости вернуться на Аляску. Это звучало как слово обреченности. В глубине души она знает, что Гарольд любит ее; и будь она свободна, она бы сама сказала слова, которые открыли бы им обоим полную правду. Но как она могла это сделать, достоверно воспоминание о том эпизоде; когда без любви она заявила о себе?.. О! какой позор... Глупость!... И Гарольд все это знал! Как он мог быть правдой!..

Благодаря той сдержанности, которая послужила ей причиной долгих страданий, Стивен так тщательно совладал с собой, что никто из ее гостей не понял, какой удар она получила от случайного слова. Она держала себя галантно до последнего момента. По старому обычаю своей юности, она увидела их уход со ступенек Замка. Затем она переместилась к себе в комнату и заперлась там. В те дни она нечасто давала волю слезам; если она и плакала, то из роскоши, а не по стройному случаю. Выявление эмоций было у пожилых людей. Теперь она не плакала, она сидела неподвижно, с упором руки ниже колена, с застывшим бледным взглядом, глядя в далекое море. Она часами сидела одиноко; смотрели неподвижно все время, хотя ее мысли были бешено кружились. Наконец, какая-то неопределенная цельная, которая, как она надеялась, может в конечном итоге произойти в плане. Но мысли не приходили. Везде было одно и то же начало: дикое, жгучее желание дать Гарольду понять ее чувства к нему; чтобы изгладить с уверенностью и любовью горькие те минуты, когда в безумии своей переполненной страсти она осыпала его последствиями. Везде один и тот же конец: тупик. обнаружен, он не мог, не хотел понять. Теперь она знала, что у этого человека была неуверенность, снисходительность, самоосуждение и самоотречение, которые привели к возникновению его возможных желаний в том, что он оценил ее интерес. Это была настоящая трагедия! Снова и снова возвращалось воспоминание о том горьком сожалении ее тети Летиции, которые никогда не могли стереть ни счастья, ни ее потери:

'Любить; и быть беспомощным! Ждать, и ждать, и ждать; с пылающим сердцем! Надеяться и ожидать; пока время, очевидно, не прошло, и весь мир направлен на твое безнадежное страдание! Знать, что слово может открыть Небеса; и все же, чтобы остаться немым! Чтобы поддерживать взгляды, которые могли бы облегчить, чтобы модулировать тоны, которые могли бы предать! Увидеть все, на что ты надеялся уйти...!

Наконец она, очевидно, поняла истинную силу гордыни; который имеет в себе тысячу возможных сил, положительных, отрицательных, удерживающих. Ой! как она была слепа! Как мало она извлекла из страданий, выпавших на долю других женщин, которую она любила! Какой несимпатичной она была; как эгоцентричен; как черствый к чувствам других! И теперь к ней, в свою очередь, пришло такое же страдание; то же раздражение от железных оков гордости и условностей, которые являются ее первоначальным выражением! Должно быть так, что сама соль юности должна терять свою силу, прежде чем можно будет завоевать радость юности! В конце концов, что такая молодость, если из-за присущей силы она должна творить саморазрушение! Если молодость была такой, то почему бы не довериться мудрости старости? Если бы юность не могла действовать радиально собственного искупления...

Тут ее поразил зачаток и изменился ход ее разума. Мысль, столь окрыленная надеждой, что она не смела даже за пределами ее!.. Она думала, думала, пока вокруг не потеряла длинные осенние тени. Но туманная цель стала реальной.

После обеда она пошла одна на стойку. Было уже поздно для визита, потому что Серебряная Леди работала рано. Но она застала свою подругу, как обычно, в своей комнате, открывая доступ к солнечному свету. Увидев, что гостья находится в состоянии душевного расстройства, возникло то, что она когда-то уже указала, она задула свечи и заняла то же место у восточного окна, которое заняла в ту ночь, которую они обе так хорошо помнили.

Стивен понял оба действия и снова был благодарен. облако поможет ей в том, что она должна сказать; возвращение к старому положению и позе избавления от неловкости новой уверенности. В течение прошедших недель Стивен сообщил ее подруге о спасении раненого мужчины и о его развитии. После выявления личности Гарольда она вызвала ее вывод о своих чувствах к нему.

Застенчиво она возродила надежду на то, что вся горькая часть прошлого может быть стерта с лица земли. Женщине, которая уже знала о любви, которая всегда была, но только пробудилась к осознанию отсутствия ее объекта, намека было достаточно, чтобы на нем обнаружиться. Она заметила мрак, который в последнее время наползал на счастье девушки; и она была очень связана с этим. Но она сочла разумнее промолчать; оно должно быть ожидаемо новым и более явным доверием. Так что она тоже с тревогой ждала развития событий. В настоящее время; когда она обняла девушку, она тихо сказала; не шепотом, который вызывает какое-то сомнение, а тихими голосами, выражающими сочувствие и доверие:

- Скажи мне, милое дитя!

И тогда в ломаных словах, застенчиво сказанных, и сказанных так, что молчания были красноречивее слов, девушка передала то, что было у нее на сердце. Другой проверял, то и дело поглаживая красивые волосы. Когда все было сказано, наступила короткая пауза. Серебряная Леди не подумала ни слова; но давление ее тонкой руки выражает сочувствие.

Лишь полубессознательно, в словах, которые так сжимались в темноте, что едва достигали уха, склонившегося над ними, чтобы уловить их, пробормотала мысль Стивена:

- О, если бы он только знал! И я не могу сказать ему; Я не могу! не смей! Я не должен. Как я мог опозорить его, отношусь к нему, как к этому другому... никчёмному...! Ой! счастливые, счастливые девушки, у которых есть матери...!" Все мышцы ее тела, как правило, сжимались и развивались, пока она не превратилась в инертную массу у ног Серебряной Леди.

Но другой понял!

После долгой, долгой паузы; когда стихли рыдания Стивена; когда каждая мышца ее тела стала жесткой после возвращения к нормальному покою; Серебряная Леди начала говорить о других вещах, и разговор стал нормальным. Мужество Стивена, естественно, каким-то образом восстановилось, и она вернулась к разговору.

Прежде чем они расстались, Серебряная Леди обратилась с выгодой. Она сказала своим голосом:

"Не мог бы ты появиться у того доблестного человека, который спас столько жизней и у дочери был так добр, вернув ему зрение? Ты знаешь, что я принял решение не исключать это спокойное место, пока я могу остаться. Но я хотел бы увидеть до того, как он попадется на далекий север, где он сотворил такие чудеса. Он, очевидно, человек с добрым сердцем; быть может, он не прочь навестить одинокую женщину, которая уже не молода. В этой земле ничего не было известно в моей юности. Может быть, он не будет возражать против того, чтобы увидеть меня наедине. Сердце Стивена бешено забилось. Она задыхалась от новой надежды, что может быть от встречи хорошего Гарольда с той милой женщиной, которая уже перенесла столько утешения в ее новой жизни? Она была смущена, но все же сияла; она, естественно, топталась по воздуху, когда стояла рядом со своей подругой, прощаясь. Она не хотела говорить. Так две женщины поцеловались и расстались.

Было решено, что через два дня группа Стоунхауза проведет день в Ланнуа, придя до обеда и оставаясь на ночь, так как днем они хотели вернуться с визитом на возможное расстояние к северу от Ланнуа. Гарольд должен был ехать с ними.

Когда группа Вариландов прибыла, Стивен рассказал об иммиграции сестры Рут встретится с Гарольда. Перл сразу же попросила, чтобы и ее отвезли в другое время, чтобы увидеть Серебряную Леди. Гарольд сердечно принят; и было решено, что где-то ближе к вечеру он должен выявить визит. Стивен провел его.

Как ни странно, она не обнаружила ни неловкости, ни трепета, пока они ехали по крутой дороге к Мельнице.

Когда знакомство состоялось и прошло час за обычной светской беседой, Стивен, повинуясь взгляду Серебряной Леди, встал. Она сказала, что наиболее проверяемый тоном, на какой только была доступность:

- А теперь, сестра Рут, я оставлю вас двоих наедине, если вы не возражаете. Гарольд может рассказать вам все, что вы хотите знать об Аляске; а может быть, если вы будете очень хороши, он расскажет о каких-нибудь своих приключениях! Добрый день, дорогой. Я хотел бы, чтобы вы были с нами сегодня вечером; но я знаю ваше правило. Я иду на свою прогулку. Султан не тренировался пять дней; и он посмотрел на меня весьма укоризненно, когда мы встретились сегодня утром. До свидания, Гарольд. Мы встретимся за ужином!

Когда она ушла, Гарольд вернулся от двери и встал у окна, глядя на восток. Серебряная Леди подошла и встала рядом с ним. Она как будто не замечала его лица, но по-женски таинственно внимательно следила за ним. Она предпочла свой собственный разум, чем прежде приступить к своей самоназначенной задаче.

Ее глаза требовались к нам, к Стивену, который обрел свободу с головокружительной готовностью. Он сам был слишком хорошим наездником и слишком хорошо знал ее мастерство в верховой поездке, чтобы наблюдать о таких наездниках у Стивена. Значит, не страхуюсь сделал его лицо таким белым, а глаза - такой безграничной грустью.

Серебряная Леди приняла решение. Все ее претензии были направлены на то, чтобы довериться ему. Она признала благородную природу, с которой действительно была бы ее самая надежная нагрузка.

"Ну, - сказала она, - садись, друг; где еще один мой друг часто сидел со мной. ты можешь управлять всей штаб-квартирой и все, что пожелаешь! Гарольд поставил стул рядом с тем, на котором она сидела; и когда она села, он тоже сел. Она сразу начала с отчаянной смелостью:

- Я очень хотел тебя увидеть. Я много слышал о тебе до твоего прихода. Что-то в тоне ее голоса привлекло его внимание, и он наблюдался на ней. Здесь, при полном свете, ее лицо выглядело печально белым, и он заметил, что ее губы дрожат. Он сказал со всей добротой своей природы, потому что в первый момент, когда он увидел ее, он полюбил ее, ее чистота, серьезность и нежность взбудоражили какое-то стремление внутри него:

- Ты бледный! Боюсь, ты нездоров! Могу я позвать вашу горничную? Могу ли я что-нибудь для вас сделать? Она нежно махнула рукой:

"Нет! Ничего. Это всего лишь результат бессонной ночи и долгих раздумий.

'Ой! Если бы я знал! Я мог бы отложить свой визит; и я мог бы прийти в любое другое время, чтобы угодить вам. Она нежно улыбнулась:

- Боюсь, это мало помогло бы. Я беспокоился о твоем приезде. Увидев изумленный взгляд, она быстро вернулась, ее голос стал более ровным по мере того, как она теряла себя из виду:

- Потерпи немного со мной. я старая женщина; и до недавнего времени прошло много-много лет с тех пор, как спокойствие, которое я искал здесь, было нарушено. Я пришел к приходу, что для меня больше нет земных бед. Но в моей жизни пришла новая забота. Я так много слышал о тебе и до твоего прихода. Повторение этой фразы поразило его. Он бы предпочел, как такое может быть, но счел лучшим задержаться. Она пришла:

- Я хотел спросить твоего совета. Но почему бы мне не сказать тебе прямо о том, что меня беспокоит? Я не привык, по случаю, за эти годы лукавить. я могу только доверять тебе во всем; и полагайся на милость твоего человека, чтобы понять и помочь мне!

- Я сделаю все, что в моих силах, поверь мне! - просто сказал Гарольд. "Говори свободно!" Она использовала в окне, где белая лошадь Стивена казалась маленькой точкой на могучем просторе зеленой травы.

- Это о ней я хотел бы поговорить с тобой! Сердце Гарольда сильно забилось; он почувствовал, что что-то приближается. Серебряная Дама продолжала:

- Почему ты думаешь, что она едет с такой скоростью? Это ее привычка! Он ждал. Она возвращается:

- Не кажется ли тебе, что такое безрассудное движение - результат больших хлопот; что она ищет забвения? Он знал, что она правду говорит; и как-то у него возникло убеждение, что она знает его тайное сердце и взывает к нему. Если бы речь шла о Стивене! Если ее значение было о ней; тогда дай бог ей здоровья! Он будет терпелив и благодарен. Голос квакера, казалось, прозвучал до его мысли, как будто она продолжала говорить, в то время как он сделал паузу:

- У нас есть все свои секреты. у меня было свое; и я не сомневаюсь, что у тебя были свои собственные. У Стивена своя! Могу я поговорить с тобой о ней?

"Я буду горд! Ой! мадам, я благодарю вас от всего сердца за вашу милую доброту к ней. я не могу сказать, что я афиширую; потому что она всегда была мне очень дорога! В паузе перед тем, как она снова заговорила, биение его собственного сердца, плавное, повторяющееся быстрое звучание скачущего галопом коня Стивена. Он был удивлен манерой ее речи, когда она все-таки заговорила; потому что она забыла свою квакерскую идиому и говорила фразу своей юности:

- Ты все еще любишь ее?

"Всей душой! Больше чем когда либо!

"Тогда, слава богу; создание в твоей власти много добра. Спасти бедную, человеческую, скорбящую душу от отчаяния! Ее слова выражали большую радость, чем она была велика. Гарольд сам не сказал, что воздух, естественно, был следствием звуков, которые, казалось, почему давали ответ на все сомнения в его жизни. Он считал, что с тем пониманием, которое быстрее мысли. Серебряная Дама торопливо продолжала:

- Видишь, я действительно доверял тебе! я выдал чужую тайну; но я делаю это без страха. Я вижу, что ты тоже смущен; и когда я оглядываюсь на свою новую жизнь и вспоминаю беду, изгнавшую меня из этого мира; одинокий затворник здесь, на этом месте, вдали от стрессов жизни, я радуюсь, что любой мой поступок может спасти еще одну такую трагедию, как моя потеря. Я вижу, что мне не нужно вдаваться в подробности. Вы знаете, что я говорю правду. Она рассказала мне свой секрет. В то время, когда о вас ничего не было известно, за исключением того, что вы исчезли. Когда она обнажила передо мной свое бедное кровоточащее сердце, она сделала это так мудро, что на мгновение я испугался, что это было потеряно, которое она потеряла. Ведь она так его назвала! Вы понимаете, что я знаю всю вашу тайну; по случаю, все ее участие в этом. И я знаю, что вы понимаете, какой любовный долг лежит перед вами. Я вижу это в твоих глазах; твои смелые, верные глаза! Идти! и да пребудет с тобой! Ваша привычная идиома вернулась с молитвой. Она отвернулась, встав, прислонилась к окну. Наклонившись, он взял ее за руку и сказал просто:

'Будьте здоровы! я вернусь, чтобы поблагодарить вас сегодня вечером или завтра; и я надеюсь, что она будет со мной.

Он быстро вышел из комнаты. Женщина долго стояла, глядя в окно и следя затуманенными глазами за движением его большого вороного коня, который мчался по полям прямо по прямой к мысу, куда ушел Стивен.

* * * *

Стивен прошел по рассеянному пространству, не задумываясь; конечно без памяти об этом. Никогда в своей загробной мысли она не могла вспомнить ни одной жизни, пришедшей в голову с того момента, как она вышла из ворот открытого двора ветряной двери и до того, как остановила свою дымящуюся, тяжело дышащую лошадь возле развалин рыбацкого дома.

Стивен не был несчастен! Она не была счастлива ни в какой форме. Она была скорее довольна, чем недовольна. Она была женщиной! Женщина, которая ждала прихода мужчины!

Некоторое время она стояла на краю утеса и смотрела на бурление прилива, взбивающего камни внизу. Ее сердце сжалось от великого порыва благодарности за то, что именно ее рука оказалась обладающей честью помочь в спасении такой дорогой жизни. Затем она огляделась. Якобы это было для осмотра разрушенного дома; а на деле искать, и тогда под ее ресницами, по всей зеленой глади, происходящей самой до ветряной двери, какой-нибудь движущейся фигуре. Она увидела то, что родилась ее горло опухнуть, а уши услышала небесную музыку. Но она не всплывает себе думать об этом, в наступающем случае. Теперь она была сплошь женщиной; всетерпеливый и всепокорный. Она ждала мужчину; мужик идет!

Несколько минут она ходила вокруг дома, как бы осматривая его для какой-то цели. После крушения Стивен пригласил Тринити-Хаус построить на этом мысе маяк; и взять на себя расходы по его строительству. Она ждала ответа Братьев; и, конечно, ничего не будет сделано для расчистки целики для какой-либо цели, пока придет не ответ. Теперь она заявила, что если этот ответ был отрицательным, она сама построила там свой собственный дом.

Потом она подошла к краю обрыва и села по зигзагу, попусту у человека и пущенная лошадь отправились на свое доблестное задание. На краю плоской скалы она сидела и думала.

И все ее мысли прошли всадник, который и сейчас гремел по зеленому дёрну на пути к ней. Она слышала звук его стремительного галопа.

Вот так должен мужчина подойти к женщине!

Теперь у нее не было никаких сомнений. Ее тишина была гимном благодарной хвалы!

Звук широко распространен. Она прислушивалась во все уши, и теперь ее сердце начало бешено биться. Море перед ней, все линии и борозды с приливом, было темным под тенью утеса; и край теней был отмечен золотым оттенком заката.

И тут она неожиданно увидела столб теней за линией утеса. Он случился всего на мгновение, быстро переместился по краю, а потом пропал из ее глаза.

Но в смысле другом было больше утешения: она слышала стук катящихся камешков и шарканье не терпеливых ног. Гарольд торопился вниз по зигзагу.

Ой! музыка этого звука! Это разбудило все коллекционы женщин. Вся грязь и мысли о себе исчезают. Природа, милая, простая и правдивая, царила одна. Инстинктивно она встала и подошла к нему. В простом благородстве ее самоотдачи и ее цели, которые были едины с величием окружающей ее природы, было отрицательным вмешательстволо быть ложным.

С тех пор, как он поговорил с Серебряной Леди, Гарольд пронесся по воздуху; рывок его взбесившейся лошади по дерну был всего лишь лишь медленным продвижением, которое высмеивал стремительныемах его разума. Он слишком долго ходил. По чтению собственной души он знал теперь, что любви нужен голос; что любовь мужчины, чтобы ее приветствовали в полной мере, должна быть захватей и уверенной в себе.

Когда они увидели глаза друга, в словах не было нужды. Гарольд приблизился, широко раскрывая руки, Стивен подлетел к ним.

В тот божественный момент, когда их уста встретились, оба поняли, что их души едины.

ЛЕДИ С ПЛАВАНОМ

ПРЕДАННОСТЬ

моей дорогой старой подруге

ГРАФИН ДЕ ГЕРБЕЛЬ

(Женевьев Уорд)

ИЗ "ЖУРНАЛА ОККУЛЬТИЗМА" (СЕРЕДИНА ЯНВАРЯ 1907 ГОДА)

Странная история происходит с Адриатики. Выяснилось, что в ночь на 9-е, когда судно итальянского пароходства "Виктория" не казнили до полуночи, прошедшей точку, известную как "Копье Ивана", на берегу Голубых гор, внимание капитана, на мостике дозорный окликнул портовый плавучий огонь недалеко от берегов. У некоторых кораблей, идущих на юг, есть обычай подходить близко к Копью Ивана в хорошую погоду, так как вода глубока и нет постоянного присутствия; также отсутствуют отдалённые скалы. Действительно, несколько лет назад внешние пароходы так тесно прижимались к берегу, что от Ллойды было послано, что любой случайный случай при обнаружении не будет обнаруживаться в обычных морских рисках. Капитан Миролани - один из тех, кто дополнен безопасным доступом от мыса; но, когда внимание было привлечено к сообщению о его развитии, он начал благополучно расследовать их, так как это развивалось каким-то случаем личных переживаний. Соответственно, он замедляет действие и приближается к берегу. На мостике к нему присоединились его начальники, синьори Фаламано и Дестилия, и один пассажир на пороге, мистер Питер Колфилд, отчеты о духовных явлениях в отдаленных местах хорошо воспринимаемых "Журнала оккультизма". Следующий отчет о странном происшествии, написанный им капитаном и засвидетельствованный подписями Миролани и другого названного джентльмена, был послан нам.

"...Было одиннадцать минут двенадцатого ночи в субботу, 9 января 1907 года, когда я увидел странное зрелище у мыса, известного как Копье Ивана, на побережье Страны Синих Гор. Была прекрасной ночью, и я стояла на носу корабля, где ничто не мешало мне видеть. Мы были обнаружены на расстоянии от Копья Ивана, прошедшего с северной стороны на южную оконечность широкой бухты, в которую он общался. Капитан Миролани, капитан, очень осторожный моряк и в своих путешествиях обходит стороной бухту, на которую у Ллойда положено табу. Но когда он увидел в лунном свете, хотя и далеко, крохотную белую фигуру женщины, плывущую по какому-то странному течению в маленькой лодочке, на носу которой покоился слабый свет (мне он показался трупом-свечей!), он подумал, что это может быть у кого-то в беде, и начал проявляться осторожность. Вместе с ним на мостике находится его начальник - синьори Фаламано и Дестилия. Все эти трое, как и я, Его встреча. Остальные члены экипажа и пассажиры сидят внизу. Когда мы подошли ближе, мне стала очевидна истинная сущность Его; но моряки, стандартные, не высокотехнологичные до самых последних моментов. Это, в конце концов, не удивительно, ни у кого из них не было ни знаний, ни опыта в оккультных погребениях, в то время как я более тридцати, уровень. все записи духовных активов. Так как я мог видеть по их движениям, что начальники не поняли, что было так очевидно для меня, я позаботился не просветить их, чтобы это не касалось направления дисциплины до того, как я подойду достаточно близко, чтобы измерить точное наблюдение. . Все получилось так, как я хотел, по случаю случившегося, почти так, как мы увидим. Находясь на носу, я был, конечно, лучшим обзором, чем с мостика. Вскоре я разглядел, что лодка, которая все это время казалась странной формы, была не чем иным, как гробом , и что женщина, стоявшая в ней, была одета в саван. Она произошла к нам сзади и, очевидно, не слышала нашего приближения. Пока мы ползли медленно, почти двигатели бесшумны, и почти не было ряби, когда наша передняя нога разрезала темную воду. Внезапно с моста раздался дикий крик - итальянцы, конечно, очень возбудимы; хриплые команды отдавались квартирмейстеру за рулем; прозвенел звонок машинного отделения. В том же митинге, как показано, носовая часть корабля начала поворачиваться на правый борт; полный вперед был в действии, и, прежде чем кто-то успел понять, Призрак исчез вдалеке. Последним, что я увидел, была вспышка белого лица с темными горящими глазами, когда фигура опустилась в гроб - так же, как туман или дым исчезают под ветром".

КНИГА I

ВОЛЯ РОДЖЕРА МЕЛТОНА

Чтение завещания Роджера Мелтона и все, что скрывается за ним

Запись сделана Эрнестом Роджером Халбардом Мелтоном, студентом юридического факультета Внутреннего Храма, старшим сыном Эрнеста Халбарда Мелтона, старшим сыном Эрнеста Мелтона, старшим братом упомянутого Роджера Мелтона и его ближайшими родственниками.

Я считаю по меньшей мере важным - а может быть, и случайным - приобретает полную и точную запись, что касается завещания моего покойного двоюродного дедушки Роджера Мелтона.

С этой целью разрешите мне перечислить различные представители его семьи и объяснить некоторые их занятия и особенности. Мой отец, Эрнест Халбард Мелтон, был сыном Эрнеста Мелтона, старшего сына сэра Джеффри Халбарда Мелтона из Хамкрофта в графстве Салоп, военное судопроизводство и одно время шерифа. Мой прадед, сэр Джеффри, унаследовал небольшое поместье от своего отца, Роджера Мелтона. Между прочим, в его время фамилия писалась Мильтон; но моя прапрадед изменила написание на более позднюю структуру, так как он был человеком практичным, не сантиментам, и боялся, как бы в наблюдениях не спутали с другими, принадлежащими к совокупности местного человека по имени Мильтон, который писал стихи и был каким-то чиновником во времена Кромвеля, а мы консерваторы. Тот самый практический дух, который вызвал изменение в написании его фамилии, побудил заняться бизнесом. Так он стал еще молодым кожевником и кожевником. Он использовал для этой цели пруды и ручьи, а также дубравы в своем поместье - Торраби в Саффолке. Он сделал прекрасное дело и накопил значительное состояние, часть которого он купил на месте в Шропшире, которое он получил, и которое, следовательно, я являюсь прямым следствием.

У сэра Джеффри, помимо моего деда, было еще трое сыновей и дочери, причем последняя родилась на двадцать лет позже своего младшего брата. Этими сыновьями были: Джеффри, который умер бесплодным, был убит во время восстания индейцев в Мируте в 1857 году, когда он взялся за меч, хотя и был гражданским наследником, избранным за свою жизнь; Роджер (к себе я сейчас обращаюсь); и Джон - последний, как и Джеффри, умирает холостым. Таким образом, из семьи сэра Джеффри, состоящей из пяти человек, следует только троих: моего отца, у которого было трое детей, двое из которых, сын и дочь, умерли молодыми, о поселении только моего отца, Роджера и Пейшнс. Пейшенс, родившаяся в 1858 году, вышедшая замуж за ирландца по имени Селленджер - так обычно произносили имя Сен-Леже, или, как они писали, Сент-Леже, - девочке более позднего поколения вернули еще более старую форму. . Он был безрассудным, смельчаком, потом капитаном уланом, человеком, не обладающим храбростью - он получил Креста Виктории в битве при Амоафуле в кампании Ашанти. Но я, что недоставало ему говорит серьезно и непоколебимой целеустремленности, которые, как всегда мой отец, отличают характер нашей собственной семьи. Он перерыл почти все свое наследство - ни разу не очень большое; и если бы не небольшое состояние моей двоюродной бабушки, дни, если бы он был жив, должны были бы закончиться в наблюдаемой бедности. Сравнительный, неизведанный; заклятие Мелтоны, люди очень гордые, не потерпели бы нищей ветви семьи. Мы не слишком много думаем об этом - никто из нас.

К счастью, у моей двоюродной бабушки Пейшнс был только один ребенок, а мимолетная кончина Сен-Леже (так я предпочитаю называть это имя) не отошла ей родить еще. она не вышла замуж, хотя бабушка несколько раз пыталась устроить союз. Она, как говорила, всегда была чопорной, высокомерной женщиной, которая не уступала мудрости начальства. Ваш собственный ребенок был сыном, который, естественно, взял свой характер скорее из семьи своего отца, чем из моей собственной. Он был бродягой и перекати-полем, всегда попадал в передряги в школе и всегда хотел делать нелепые вещи. Мой отец, стал главой дома и старше себя на восемнадцать лет, часто рассматривая его увещевать; но его испорченность духа и резкость его были таковы, что ему пришлось воздержаться. Действительно, отец слышал, как мой говорил, что иногда он угрожает своей жизни. Отчаянный характер он был, и почти лишен благоговения. Никто, даже мой отец, не проводил ни одного обследования, его хорошего, разумеется, обследования, кроме матери, которая была из моего рода; а еще женщина, жившая с нею, вроде гувернантки, тетка, как он ее называл. Дело было так: у капитана Сен-Леже был младший брат, который по неосмотрительности женился на шотландской неприятности, когда они оба были очень молоды. Им не на что было жить, кроме того, что дал им бесшабашный Лансер, потому что у него самого ничего не было, а она почти была "голая" - это, я понимаю, нескромный шотландский способ выразить свое несчастье. Однако, как я понимаю, она обнаруживается из давней и проверенной семьи, хотя и с нарушенным состоянием, если употребить выражение, которое, однако, вряд ли можно употребить именно по отношению к семье или типу, у которого никогда не было состояния, которое можно было бы разбить. ! Это было очень хорошо, что МакКелпи - такова была девичья фамилия миссис Сент-Леже - придерживался уважения - в том, что касалось драки. Было бы слишком унизительно вступить в союз с нашей семьей, даже на стороне прялки, семьи бедной и никчемной. Я думаю, что борьба в одиночку не семейная. Солдаты - это еще не все, хотя они так считают. В нашей семье были мужчины, которые воевали; но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них сражался, потому что хотел . У миссис Сент-Леже была сестра; к счастью, было только у этих двух детей.

Г-н Сен-Леже, который был всего лишь младшим офицером, был убит в Майванде; и его жена осталась нищей. К счастью, однако, она умерла - ее сестра распространила историю, что это произошло от потрясения и горя - до того, как ребенок, который, как она ожидала, появился. Все это произошло, когда мой двоюродный брат, или, вернее, двоюродный брат моего отца, мой двоюродный брат, если был точным, был еще совсем маленьким ребенком. Затем его мать отправила за мисс МакКелпи, невесткой своего зятя, чтобы она приехала и жила с ней, что она и сделала - нищие не выбирают; и она поддерживает воспитание молодых Сен-Леже.

Помню, как отец дал мне свое замечание о ней. Я был тогда совсем мальчишкой, лет тринадцати не больше; но наша семья всегда была умной с самого начала жизни, и отец рассказывал мне о семье Сен-Леже. Моя семья, конечно, ничего из них не видела с тех пор, как умер капитан Сен-Леже - круг, к сожалению мы потеряли, не заботятся о бедных родственниках, - и объяснила, откуда взялась МакКелпи. гувернантка яслей, так как миссис Сент-Леже часто говорила ему, что помогает ей воспитывать ребенка.

- сказал я, - если она имеет право на воспитание ребенка Макскелпи!

Когда мое, когда-то перемещенному двоюродному брату, Руперту, исполнилось двенадцать лет, умерла его мать, и он больше года горевал по этому поводу. Мисс МакКелпи все равно продолжала жить с ним. Поймай ее бросить! Такие не ходят в богадельню, когда могут не попасть! Мой отец, родившийся главой семьи, был, назначен, из попечителей, его дядя, брат наследодателя Роджера, - другого наследодателя. Третьим был генерал МакКелпи, нищий шотландский лэрд, у которого было много бесполезной земли в Круме, в Россшире. Я помню, как отец дал мне новую банкноту в десять фунтов, когда я перебил, когда он заметил мне непредусмотрительность молодых Сен-Леже, заметив, что он ошибся на счет земли. Судя по тому, что я слышал о поместье МакКелпи, оно было продуктивно с одной стороны; когда он спросил меня: "Что?" Я ответил: "Ипотека!" Я знал, что отец не был арестован до их много по цене, которую один купил мой друг из Чикаго назвал "бесполезной". Когда я стал увещевать отца, что я вообще их купил и тем самым нанес ущерб фамильному имению, который мне предстояло унаследовать, он дал мне ответ, остроумие, которое я никогда не забуду.

- Я сделал это, чтобы держать руку на пульсе дерзкого генерала, на случай, если он когда-нибудь доставит неприятности. И если портрет изящнее, Крум - подходящее место для тетерев и оленей! Мой отец может видеть так же далеко, как большинство мужчин!

Когда мой двоюродный брат - в будущем я буду его вызывать двоюродным братом в этой записи, чтобы случайно недоброжелательному человеку, который мог бы захотеть его впоследствии, не найти, что я насмехаться над Рупертом Сен-Леже с его не несколькоясным положением, повторяя его реальную дистанцию в родстве с моей семьей, когда мой кузен Руперт Сент-Леже вызвал необходимость осуществления некий идиотский финансовый авантюризм, он превратился в мой отцу по этому поводу, приехав в наше поместье, Хамкрофт, в неудобное время, без разрешения, непереносимость даже приличная любезность сказать, что он придет. Мне было тогда мальчишкой лет шести, но я не мог обнаружить его подлого вида. Он был весь пыльный и растрепанный. Когда мой отец увидел его - я вошел с ним в кабинет, - он сказал в нем ужасе:

"Боже!" Еще больше он был потрясен, когда в ответ на приветствие отца мальчик резко признался, что поехал на четвертом классе. никогда не ходил в первый класс; даже служащие идут супруги. Мой отец очень рассердился, когда сказал, что шел пешком со станции.

"Хорошее зрелище для моих арендаторов и моих торговцев! Видеть, как мой... мой... родственник моего дома, хоть и далекой, бредет, как бродяга, по дороге в моем поместье! Да моя авеню две мили и окунь! Неудивительно, что ты грязный и наглый!" Руперт - правда, здесь я не могу назвать его двоюродным братом - был отмечен дерзок с моим отцом.

"Я шел, сэр, потому что у меня не было денег; но уверяю вас, я не хотел результатов наглым. Я пришел сюда просто потому, что хотел спросить у вас совета и помощи, не потому, что вы важный человек и у вас долгий путь - как я знаю на свой страх и риск, - а просто потому, что вы один из моих попечителей.

- Ваши попечители, сэр! - перебил его мой отец. - Твои попечители?

- Прошу прощения, сэр, - сказал он совсем тихо. - Я был в поле зрения попечителей завещания моей дорогой матушки.

-- А что, разрешите спросить, -- сказал, -- вам нужен совет от одного из попечителей завещания вашей милой матушки? Руперт сильно покраснел и так же мягко сказал:

"Мне нужен ваш совет, сэр, как лучше всего сделать то, что я хочу сделать, но, поскольку я несовершеннолетний, не могу сделать это сам. Это должно быть сделано через попечителей воли моей матери.

- Помощь, которую ты хочешь? - сказал отец, засовывая руку в карман. Я знаю, что означает это действие, когда я разговариваю с ним.

"Помощь, которая мне нужна, - сказал Руперт, краснея больше, чем когда-либо, - также и от моего... попечителя. Чтобы подтвердить то, что я хочу сделать".

- А что это может быть? - сказал мой отец. -- Я хотел бы, сэр, передать мою тетю его Джанет... Отец прервал особенно -- он, очевидно, вспомнил мою шутку:

- Мисс Макскелпи? Руперт покраснел еще больше, и я отвернулась; Мне совсем не хотелось, чтобы он увидел, как я смеюсь. Он продолжал тихо:

" МакКелпи , сэр! Мисс Дженет МакКелпи, моя тетя, которая всегда была так добра ко мне и которую любила моя мать, я хочу передать ей, которые деньги моя дорогая оставила мне. Отец, вероятно, хотел, чтобы дело приняло менее серьезные обороты, потому что глаза Руперта блестели от не пролившихся слез; поэтому после небольшой паузы он сказал с негодованием, которое, как я сказал, было наигранным:

"Неужели ты так быстро хочешь свою мать, Руперт, забыл, что отдал самый последний подарок, который она тебе сделала?" Руперт сидел, но вскочил и встал напротив моего отца со сжатым кулаком. Теперь он был совершенно бледен, а глаза его смотрели так свирепо, что я подумал, что он обидит моего отца. Он говорил голосом, который не был похож на его, настолько он был пойман и проник.

"Сэр!" - выкрикнул он. Полагаю, если бы я был писателем, а я слава богу, им не являюсь, - мне нет нужды заниматься холопским занятием, - я бы назвал это "громовым". "Гремил" - более длинное слово, чем "ревел", и, конечно, это помогло бы заработать пенни, который писатель получает за строчку. Отец тоже побледнел и убил. Руперт наблюдал за ним полминуты - тогда это естественно сохраняется - и неожиданно сказал, снова садясь:

Но, конечно, вы в таких вещах не разбираетесь.

"Давайте вернемся к делу. вы, кажется, не понимаете меня, разрешите мне объяснить, что это потому , что я не забываю, что хочу сделать это. Я помню желание моей дорогой мамы сделать тетю Джанет счастливой и хотела бы сделать то же, что и она.

- Тетя Джанет? отец, очень правильно насмедется над его невежеством. - Она не твоя тетя. Ведь даже ее сестра, которая была замужем за вашим дядей, была вам теткой только из вежливости. Я не мог отделаться от ощущений, что Руперт хотел нагрубить моему отцу, хотя его слова были вполне вежливы. Если бы я был намного больше его, чем он меня, я бы бросился на него; но он был очень большим мальчиком для своего возраста. Я довольно сам худой. Мать говорит, что худоба - это "принадлежность рождения".

"Моя тетя Джанет, сэр, тетя по любви. Вежливость - это небольшое слово, которое может быть использовано в связи с той преданностью, которую она нам принесла. Но мне не нужно беспокоить вас производителями вещами, сэр. Я так понимаю, что мои отношения со стороны собственного дома вас не касаются. Я Сент-Леже! Отец выглядел совершенно ошеломленным. Прежде чем заговорить, он сидел совершенно неподвижно.

- Что ж, мистер Сен-Леже, я подумаю над этим редко и близко сообщу вам о своей опасности. А пока, не хочешь ли чего-нибудь поесть? Я так понимаю, вы, должно быть, встали очень рано и не позавтракали? Руперт весьма добродушно поглощен:

- Это правда, сэр. Я не преломил хлеба со вчерашним ужином и чувством голода. Отец стресса в колокольчике и велел лакею, который ответил, прислать экономку. Когда она пришла, отец сказал ей:

Миссис Мартиндейл, отведи этого мальчика к себе в комнату и накорми его завтраком. Руперт стоял неподвижно несколько секунд. Его лицо снова стало красным после его бледности.

Как бы то ни было, он пришел в кабинет. Моя мать тоже была там, и я вернулся с ней. Мужчина вернулся и сказал:

Миссис Мартиндейл, сэр, хочет знать, с ее почтительной службой, может ли она поговорить с вами. Когда она вошла, она стояла у двери в реверансе и выглядела бледной.

"Что ж?"

- Я подумал, сэр и мэм, что мне лучше собраться и обсудить вам о мастере Сент-Леже. Я бы сразу пришел, но боялся вас побеспокоить.

"Что ж?" Отец был строгим совладельцем. Когда я стану главой семьи, я буду попирать их ногами. Вот как реализована преданность от работника!

- С вашего позволения, сэр, я от молодого джентльмена в свою комнату и заказал ему хороший завтрак, потому что я видел, что он наполовину голоден - такой же растущий мальчик, как он, и такой высокий! Вскоре оно пришло. Это тоже был хороший завтрак! От одного его запаха я даже проголодался. Были и яйца, и жареная ветчина, и жареные почки, и кофе, и тосты с маслом, и паштет из вздутия живота...

"Этого достаточно для меню", - сказала мать. "Продолжать!"

"Когда все было готово и служанка ушла, я поставил стул к столу и сказал: "Теперь, сэр, ваш завтрак готов!" Он встал и сказал: "Спасибо, мадам. вы очень любезны! - и он очень мило мне поклонился, точно я дама-мэм!

- Продолжай, - сказала мать.

- Потом, сэр, он протянул руку и сказал: "До свидания и спасибо", - и взял фуражку.

"Но если вы не собираетесь завтракать, сэр?" я говорю.

"Нет, спасибо, мадам, - сказал он. - Я не могу найти здесь... в этом доме, я имею в виду! Что ж, сударыня, он выглядел таким одиноким, что я изящна, как мое сердце тает, и осмелилась спросить его, могу ли я сделать для него что-нибудь смертное. - Скажи мне, дорогая, - осмелился сказать я. - Я старуха, а вы, сударь, еще мальчик, хотя и славный человек будет, как дорогой ваш, славный отец, которого я так хорошо помню, и нежный, как ваша бедная милая матушка.

"Ты дорогой! он говорит; и, как ни странно, я взял его руку и поцеловал ее, потому что я так хорошо помню его бедную дорогую мать, которая умерла всего год назад. Ну, с предельной вероятностью, он отвернул голову, и когда я взяла его за плоть и повернула - он всего лишь мальчика, сударыня, несмотря на то, что он такой большой, - я увидела, что слезы катятся по его щекам. Вероятность того, что у меня сложилась его голова на груди, весьма высока. Он пришел достаточно добровольно и немного всхлипнул. Потом он выпрямился, и я почтительно встал рядом с ним.

"Передайте мистеру Мелтону, - сказал он, - что я не буду беспокоить его по поводу доверительного управления".

"Но разве вы не узнаете себя сами, сэр, когда его увидят?" я говорю.

"Я его больше не увижу, - говорит он; - Я сейчас же возвращаюсь!

-- Что ж, сударыня, я знал, что он не завтракал, хотя и был голоден, и что он будет ходить, когда придет, поэтому я осмелился сказать: "Если вы не позволите себе, сэр, Я сделаю что-нибудь, чтобы Если нет, я могу дать или одолжить вам немного?

"Да, - говорит он весьма сердечно. - Если хотите, вы могли бы одолжить мне шиллинг, так как у меня нет денег. Я этого не забуду. Он сказал, взяв монету: "Я вернул сумму, хотя я никогда не смог сделать доброту". Я оставлю монету себе. Он взял шиллинг, сэр, больше не возьмет, а потом попрощался. В дверях он повернулся и подошел ко мне, и обнял меня, как настоящий мальчик, и обнял меня, и говорит он:

"Тысячу раз благодарю вас, миссис Мартиндейл, за вашу доброту ко мне, за ваше сочувствие и за то, как вы отзывались о моих отце и матери. Вы видели, как я плачу, миссис Мартиндейл, - сказал он. "Я нечасто плачу: в последний раз я вернулся в одинокий дом после того, как моя бедняжка была погребена. Но ни ты, ни кто-либо другой больше никогда не увидит моей слезы". Он выпрямил большую спину, поднял свою прекрасную гордую голову и вышел. Я видел его из окна, идущего по проспекту. Мой! но он гордый мальчик, сэр, честь для вашей семьи, сэр, я почтительно говорю. И вот, гордый ребенок ушел голодным, и я знаю, что он никогда не воспользуется этим шиллингом, чтобы купить еду!

Отец, знаете ли, не собирался этого допускать, поэтому он сказал ей:

"Он не к моей семье, я хотел бы, чтобы вы знали. Правда, он родствен нам по женской коже; но мы не переводим ни его, ни его в моей семье". Он отвернулся и начал читать книгу. Это было чувствительным пренебрежением к ней.

Мартиндейл сказал, что это было покончено. У матери есть гордость, и она не терпит дерзости со стороны низших; и поведение экономки вполне самонадеянным. Мать, конечно, не совсем наш класс, хотя народ у него вполне достойный и неимоверно богатый. Она из Далмаллингтонов, соляных людей, один из которых получил титул пэра, когда консерваторы ушли. Она сказала домработнице:

- Я думаю, миссис Мартиндейл, что после этого месяца мне не теряют ваши услуги! И так как я не оставляю на работу работника, когда увольняю их, вот твоя месячная зарплата, причитающаяся 25-го числа этого месяца, и еще один месяц вместо гибкости. Подпишите эту квитанцию. Пока говорила, она писала квитанцию. Другой молча подписал и передал его. Она казалась весьма ошеломленной. Мать встала и выплыла - так двигается мать, когда она в воске, - из комнаты.

Чтобы я не забыл, разрешите мне здесь сказать, что уволенная экономка была нанята на следующий же день графиней Салоп. В рассмотрении могу сказать, что граф Салоп, К.Г., владелец-лейтенант графства, завидует положение отца и его внешнему влиянию. Отец собирается стать следующим выбором на стороне консерваторов и, вероятно, скоро станет баронетом.

Письмо генерал-майора сэра Колина Александра МакКелпи, VC, KCB, из Крума, Росс, Нью-Брансуик, Руперту Сент-Леже, эсквайру, 14, Newland Park, Dulwich, London, SE

июля 1892 года.

Мой дорогой крестник,

Мне искренне жаль, что я не могу согласиться с вашим желанием передать свое имущество Джанет МакКелпи, завещанное вам вашим предприятием, попечителем которого я являюсь. Позвольте мне сразу сказать, что, если бы у меня была возможность сделать это, я бы счел за удовлетворение данного желания - не потому, что бенефициар, который вы создадите, является моей близкой родственницей. Это, по правде говоря, моя настоящая трудность. Я взял на себя доверительное управление, изготовленное благородной дамой от имени своего единственного сына - сына безупречной чести и моего дорогого друга, сыновей, обладающих богатым наследием чести от близких родителей, и кто будет, уверен, что хотел бы оглянуться на всю свою жизнь, как на достойных своих родителей и тех, родители доверяли. Вы увидите, я уверен, что все, что я мог бы дать в отношении кого-либо, мои руки покрывают этот вопрос.

А теперь позвольте мне сказать, мой дорогой мальчик, что ваше письмо доставило мне приятное удовольствие. Для меня невыразимое удовольствие найти в сыне твоего отца - человека, которого я любил, и мальчика, которого я люблю - ту же щедрость духа, которая вызывала расположение твоего отца ко всем его товарищам, как старым, так и молодым. Что бы ни случилось, я всегда буду тобой гордиться; и если шпага старого солдата - это все, что у меня есть - когда-нибудь возможно вам как-то послужить, то она и жизнь ее хозяина будут и будут, пока у него жизнь, хоть ваша.

Мне грустно думать, что Джанет не может благодаря поступку обрести ту легкость и душевное спокойствие, которые исходят от компетентности. Но, мой богатый Руперт, ты достигнешь совершеннолетия еще через семь лет. Тогда, если вы в том же духе - а я уверен, что вы не изменитесь, - вы, обретя своего собственного хозяина, можете свободно начать, как хотите. Тем временем, чтобы могу обезопасить, насколько я, мою дорогую Джанет от любого злого рока, я отдал приказ о реализации фактора Джанет раз в полгода полной половины дохода, который может быть получен в какой-либо форме. из моего поместья Крум. К сожалению, он сильно заложен; но из тех, которые освобождены или могут быть освобождены от такой платы, вложена за себя ипотека, по месту что-то, что-то, я надеюсь, принадлежитей. И, мой дорогой мальчик, я могу признаться, что для меня истинное удовольствие, что мы с тобой покрываем еще одну связь в этом союзе цели. Я всегда держал тебя в своем сердце, как если бы ты был моим собственным сыном. Позвольте мне сказать вам, что вы поступили так, как я хотел бы, чтобы поступили моим собственным сыном, если бы я был благословлен сыном. Благослови тебя Бог, моя дорогая.

всегда твой,

Колин Алекс. Макелпи.

Письмо Роджера Мелтона из Openshaw Grange Руперту Сент Леже, эсквайру, 14, Newland Park, Dulwich, London, SE

июля 1892 года.

Мой дорогой племянник,

Ваше письмо от 30-го ульт. полученный. Тщательно долги изложены и пришли к получению, что мой как попечителя не дает мне дать полное согласие, как вы желаете. Позвольте мне объяснить. Завещательница, совладевшая завещанием, обнаружилась в том состоянии, в котором она обнаруживается, для предоставления вам ее таких благ, какие должны быть получены от его годового дохода. С этой целью и для защиты от расточительности или глупости с вашей стороны, или, более того, от любой щедрости, какой бы достойной она ни была, которая могла бы разорить вас и таким образом разрушить ее доброжелательные намерения относительно вашего образования, комфорта и будущего блага , она не ставила поместье прямо в ваших руках, и вы можете делать с ним все, что использовать. Но, напротив, она доверила его корпус в руки мужчин, которые, по ее мнению, должны были быть достаточно решительными и попастьи, чтобы осуществить ее намерение, даже вопреки любым уговорам или давлению, могли бы быть применены к противоположному. Таким образом, ее намерение состоит в том, чтобы представить в том виде, в котором выполняются операции, попечители, используемые в использовании ваших процентов, ежегодно начисляемых на капитал, поступающий в пользование, и только (как конкретно указано в завещании ), для использования вами полностью доверенного нам капитала, должно быть передано вам в целостности и сохранности, я нахожу непреложным долгом точно следовать указанным указаниям. Я не сомневаюсь, что мои коллеги задают этот вопрос точно так же. Таким образом, при данных об обнаружении мы, полицейские, имеют не только единую и единую ответственность по обнаружению к вам как объекту воли вещателя, но и друг к другу в отношении исполнения этой обязанности. Поэтому я полагаю, что было бы недопустимо с духом доверять или особо придерживаться идей, если бы кто-либо из нас избрал курс, приятный для него самого, который вызывал бы или мог бы принимать жесткое противодействие с другой стороны. соучредителей. Каждый из нас должен выполнить неприятную часть долга без страха и пристрастия. Вы, конечно, понимаете, что время, которое проходит, должно быть, чем вы полностью войдете во владение своим имуществом, ограничено. Всего по условиям завещания мы должны передать наше доверие, когда вам исполнится двадцать один год, осталось семь лет. Но до тех пор, хотя я и охотно выполнил ваши пожелания, если бы мог, я должен следовать, который взял на себя долг. По примерному этому сроку вы выбрали свободный выбор своего имущества без возражений и замечаний со стороны кого бы то ни было.

Выразив теперь очень ясно, насколько я могу, ограничения, которые связаны с владением вашим имуществом, разрешите мне сказать, что независимые способы находятся в моей власти или усмотрении, я буду очень счастлив, чтобы ваши пожелания были исполнены. Как это зависит от меня. В самом деле, я обязуюсь использовать все свое влияние на моих со-опекунов, чтобы побудить их принять такое же мнение о ваших желаниях. По моему мнению, вы вполне можете использовать свою собственность по-своему. Но так как, пока вы не подверглись воздействию совершеннолетия, в завещании вашей материи вы имеете только право на жизнь, вы происходит распоряжаться только ежегодным приращением. С нашей стороны, как попечителей, у нас есть первоначальная плата за эту надбавку, которая будет принадлежать государству, одежке и образованию. Что касается того, что может произойти в течение каждого полугодия, вы вольны распоряжаться этим по осознанию. По получении от вашего послания разрешения попечителям, если вы желаете, чтобы вся сумма или какая-либо ее часть была выплачена Джанет МакКелпи, я попросил, чтобы это было выполнено. Полагаю, что наша обязанность состоит в том, чтобы охранять его наследственное имущество, и с этой целью мы не организуем действия по какому-либо указанному, предъявляемому риску. Гарантия окончания. Мы имеем дело во время нашего попечительства только с корпусом. Кроме того, во время возникновения какой-либо ошибки с вашей стороны, мы можем получить дело с любой общей инструкцией только до тех пор, пока она может остаться неотмененной. Вы можете иметь право изменять свои инструкции или разрешение в любое время. Последний документ был отправлен в Россию.

Что касается общего осуществления, связанного с вашим желанием, я не буду комментировать. Вы вольны начать со своими, как хотите. Я вполне понимаю, что ваш порыв великодушен, и я полностью согласен с тем, что всегда было желанием моей сестры. Я убежден, что она была бы счастлива, если бы она была счастлива, и должна была судить о ваших намерениях, жизни. Поэтому, мой дорогой племянник, если вы будете того пожелаете, я счастлив ради нее, как и ради вас, уплатите за ваш счет (как дело конфиденциальное между вами и мной), но из своего собственного кармана, суммы, равной тому, что вы хотите передать мисс Джанет МакКелпи. Узнав от вас, я буду знать, как действовать в этом вопросе. Со всеми добрыми пожеланиями,

Поверь мне быть,

Твой ласковый дядя,

Роджер Мелтон.

Руперту Сенту Леже, эсквайру.

Письмо Руперта Сент Леже Роджеру Мелтону,

июля 1892 г.

мой дорогой дядя,

Сердечно благодарю вас за ваше любезное письмо. Я вполне понимаю, и теперь вижу, что я не должен был спрашивать вас, как попечителя, о таких услугах. Я ясно вижу ваш долг и согласен с вашим взглядом на него. Я увеличиваю количество писем, адресованное моим попечителям, с определенными тенденциями роста по постоянному направлению мисс Джанет МакКелпи по этому адресу значительного количества, которое может остаться из-за повышенного наследства моей матери после вычета таких расходов, которые вы сочтете подходящими для моего содержания. , усталость и образование, а также количество одного из основных нейронов в месяц, которую моя дорогая матушка всегда давала мне на личные нужды - "карманные деньги", как она это называла.

Что касается вашего любезного и великодушного предложения моей дорогой тете Джанет потери, которую я отдал бы сам, если бы это было в моей власти, я искренне и искренне благодарю вас как за мою дорогую тетю (которой, конечно, я не буду упоминать об этом). , если вы специально не разрешите мне) и себя. Но, действительно, я думаю, что лучше не предлагать. Тетя Дженет очень горда и не берет никакой выгоды. Со мной, конечно, иначе, потому что с тех пор, как я был маленьким ребенком, она была мне как другая мать, и я очень люблю ее. С тех пор как умерла моя мать - а она, конечно, была для меня всем во всем, - другого не было. И в такой любви, как наша, гордости нет места. Еще раз спасибо, дорогой дядя, и да благословит тебя Бог.

Твой любящий племянник,

Руперт Сент Леже.

ЗАПИСЬ ЭРНЕСТА РОДЖЕРА ХАЛБАРДА МЕЛТОНА - продолжение.

А теперь оставшимся сыном сэра Джеффри, Роджере. Он был вторым ребенком и числом сыновей, единственной дочерью Пейшенс, родившейся через двадцать лет после последнего из четырех сыновей. Что касается Роджера, я запишу все, что слышал о нем от отца и деда. От моей двоюродной бабушки я ничего не слышал, я был очень маленьким ребенком, когда она умерла; но я помню, что видел ее, но только один раз. Очень высокая, красивая женщина лет тридцати с очень темными светлыми глазами. Я думаю, что они были или серые или синие, но я не могу вспомнить какие. Она выглядела очень гордой и надменной, но я должен сказать, что она была очень мила со мной. Помню, я очень завидовал Руперту, потому что его мать выглядела так знатно. Руперт был на восемь лет старше меня, и я боялся, что он победит меня, если я скажу что-то, что ему не понравится. Так что молчал, за исключительные техпроисшествия, когда я забывал об этом, и Руперт очень нелюбезно, и я думаю, очень несправедливо, сказал, что я был "угрюмым маленьким зверьком". Я не забыл этого и не хочу. Впрочем, не так уж важно, что он сказал или подумал. Вот он - если он вообще есть, - где никто его не может найти, ни денег, ни ничего, потому что то немногое, что у него было, он поселил, когда достиг совершеннолетия, на Макскелпи. Он хотел отдать его, когда умерла его мать, но отец, который был опекуном, исчез; а дядя Роджер, как я его называл, другой человек, думал, что попечители не обладают правами, доступными Руперту выбрал от своего брака, как я его назвал, подшучивая над отцом, когда он назвал это достоянием. Старый сэр Колин Макскелпи, третий, сказал, что не может принять никакого участия в разрешении, так как Макскелпи приходится ему Племянницей. Он грубый старик, что ли. Помню, когда, не помню его родства, я говорил о Макскелпи, он поймал меня за ухо, от чего меня отправили через всю комнату. Его скотч очень широкий. Я слышу, как он говорит: "Попробуй хотя бы суотернские манеры, и не мешай тебе лучше, юный засранец, а то я тебе морду сверну!" Отец очень обиделся, но ничего не сказал. Думаю, он помнил, что генерал - венчурный капиталист и любит драться на дуэлях. Но чтобы показать, что он не виноват, он мне ухо заломил - и то самое ухо! Я полагаю, он думал, что это справедливость! Но правильно будет сказать, что потом он загладил свою вину. Когда генерал ушел, он дал мне пятифунтовую бумажку.

Я не думаю, что дядя Роджер был очень доволен тем, как Руперт вел себя с наследством, потому что я не думаю, что он когда-либо видел его с того дня и по сей день. Возможно, конечно, это произошло потому, что вскоре после этого Руперт сбежал; но я скажу об этом, когда я приду к нему. В конце концов, зачем дядя думает о нем? Он вероятно нетон, а я буду главой Дома - конечно, когда Господь сочтет нужно взять отца к Себе! У дяди Роджера куча денег, и он никогда не был женат, поэтому, если он хочет направить их в правильном порядке, у него не должно быть никаких проблем. Он сделал свои деньги на том, что он допускает "Восточную торговлю". Это, насколько я могу понять, защита Левант и весь восток от него. Я знаю, что у него есть то, что называют в важных "домах", в разных местах - и в Турции, и в Греции, и вокруг них, и в Марокко, и в Египте, и в Южной России, и в Святой Земле ; затем в Персию, Индию и все вокруг нее; Херсонес, Китай, Япония и острова Тихого океана. Не следует ожидать, что мы, землевладельцы, можем много знать о торговле, но мой дядя покрывает - или увы! Должен сказать "покрыт" - много земли, я вам скажу. Дядя Роджер был очень угрюмым человеком, и если бы я был воспитан, чтобы стараться быть с ним добрым, я бы никогда не осмелился заговорить с ним. Но когда я был пациентом, отцом и матерью, особенно матерью, заставляли меня ходить к нему и любить его. Наверно я помню, он никогда даже не был вежлив со мной - сварливый старый медведь! Но, с другой стороны, он вообще никогда не видел Руперта, так что, как я понимаю, мастер Р. вообще не участвует в конкурсе по получению завещательных почестей. В последний раз, когда я видел лично, он был явно груб. Он относился ко мне как к мальчику, хотя мне было уже восемнадцать лет. Я пришел в его кабинет без стука; и, не отрываясь от стола, где он писал, сказал: "Вон! Почему ты смеешь беспокоить меня, когда я занят? Уходи, и будь ты проклят! Я ждал на месте, готов пронзить его своим взглядом, когда он поднимет глаза, потому что я не могу забыть, что, когда мой отец умрет, я стану главой своего дома. Но когда он это сделал, трансфиксация была невозможна. Он довольно сказал хладнокровно:

"О, это ты, да? Я думал, что это был один из моих офисных парней. Садитесь, если хотите меня видеть, и подождите, пока я буду готов. Поэтому я сел и стал ждать. Отец всегда говорил, что я случайно утихомирил и угодил дяде. Отец - очень проницательный человек, а дядя Роджер - очень богатый.

Но я не думаю, что дядя Р. настолько проницателен, как он думает. Иногда он совершает ужасные ошибки в бизнесе. Например, несколько лет назад он купил огромное имя на Адриатике, в стране, назвал его "Страной Голубых гор". По сюжету, он говорит, что купил его. Он сказал это отцу по секрету. Но он не предъявил никаких документов, подтверждающих право собственности, и я очень боюсь, что он "был". Плохая работа для меня, потому что считает, что он извлекает огромную массу, и, поскольку я его естественно наследую, это его доступное состояние до значительно меньшего размера.

А теперь о Руперте. Как я уже сказал, он сбежал, когда ему было около четырнадцати, и мы не слышали о нем много лет. Когда мы - или, вернее, мой отец - услышали о нем, это не помогло ему услышать. Он работал юнгой на паруснике вокруг Горна. Затем он присоединился к исследовательской группе через центр Патагонии, откуда к другим на Аляске и далее на Алеутские острова. После этого он прошел через Центральную Америку, а затем в Западную Африку, на Тихоокеанский океан, в Индию и еще много куда. Все мы знаем мудрость поговорки о том, что "Катающийся камень не скрывается мхом"; и, конечно же, если во мхе есть какая-то собственность, кузен Руперт умрет бедняком. Действительно, ничто не устоит перед его идиотской, хвастливой расточительностью. Посмотрите, как, когда он достиг совершеннолетия, он передал все незначительное состояние своей матери Макскелпи! Я уверен, что хотя дядя Роджер ничего не сказал отцу, который, как глава нашего факультета, был, конечно, проинформирован, он был недоволен. Моя мать, которая имеет большое состояние сама по себе и имеет здравый смысл держать себя в собственном собственном контроле, поскольку я должна следовать за ним, а это не входит в совершенное наследство, поэтому я беспристрастен - я могу одобрить ее энергичного поведения в этом вопросе. Во всяком случае, мы никогда особо не думали о Руперте; но теперь, поскольку он находится на пути к нищенству и, следовательно, опасной помехе, мы смотрим на него как на совершенно постороннем. Мы знаем, какой он на самом деле. Со своей стороны, я ненавижу и презираю его. По поводу завещания моего дорогого дяди Роджера. Мистер Трент, поверенный, который предшествует делам моего дорогого дяди и владеет завещанием, говорит, что необходимо знать, где можно найти каждого возможного бенефициара, прежде чем опубликовать завещание, поэтому нам все механизмы задействованы. Особенно тяжело мне, естественному наследнику. Со стороны Руперта действительно очень легкомысленно держаться подальше. Я написал об этом старому Макскелпи, но он, вероятно, ничего не понял и совсем не встревожился - он не вернулся! Он сказал, что, вероятно, Руперт Сент-Леже - он тоже придерживается старой орфографии - не знал о смерти своего дяди, иначе он принял бы меры, развеять наше существование. Наша тревога! Мы не беспокоимся; мы только хотим знать . И если мы - и в особенности я, - кому досадно думать об отвратительных и несправедливых смертных приговорах, беспокоимся, то так и должно быть. Ну, в случае возникновения, он получит по-настоящему горькое разочарование и сядет, когда все-таки объявится и обнаружит, что он безнадежный нищий!

* * * *

Сегодня мы (отец и я) получили письмо от мистера Трента, что особенно важно, что местонахождение "мистера Уайта". Руперт Сент-Леже был обнаружен, и ему было отправлено письмо, в котором сообщалось о факте смерти бедного дяди Роджера. Он был на Титикаке, когда о нем в последний раз слышали. Так что одному известному богу известно, когда он получит письмо, в котором "просит вернуться обратно, но ему даются только такие сведения о завещании, которые уже даны каждому члену семьи наследодателя". И это ноль. Осмелюсь ощутить тревогу несколько месяцев. Это очень плохо!

Письмо Эдварда Бингема Трента Эрнесту Роджеру Халбарду Мелтону.

176, Линкольнс Инн Филдс,

28 декабря 1906 г.

Уважаемый господин,

Я рад сообщить вам, что я только что получил письмо от г-на Руперта Сен-Леже о том, что он обнаруживается в Рио-де-Жанейро пароходом SS Amazon компании Royal Mail Company 15 декабря. Далее он сообщил, что телеграфировал перед отъездом из Рио-де-Жанейро, чтобы сообщить, что в какой день корабль должен прибыть в Лондон. все другие, возможно, заинтересованные в завещании Роджера Мелтона, имена даны мне в его отношении к прочтению завещания, были извещены и усилены намеренно способствовать этому событию, как только извещены о времени и месте, теперь прошу сообщить вам, что по телеграмма, полученной телеграммой, запланированная дата прибытия в Лондонский порт была 1 января прокс. Поэтому я прошу уведомить вас, с учетом отсрочки из-за неприбытия Амазонки , чтение завещания покойного Роджера Мелтона, эсквайра, проводится в моем офисе в четверг, 3 января прокс., в одиннадцать. час утра

Имею честь быть, сэр,

Искренне Ваш,

Эдвард Бинэм Трент.

Эрнесту Роджеру Халбарду Мелтону, эсквайру,

Хамкрофт,

салоп.

Кабель:

Руперт отправил Леже к Эдварду Бингэму Тренту .

Amazon прибывает в Лондон 1 января. Отправлено Леже.

Телеграмма (от Ллойда):

Руперт отправил Леже к Эдварду Бингэму Тренту .

Ящерица,

31 декабря .

Amazon прибывает в Лондон завтра утром. Все хорошо. - Леже.

Телеграмма: Эдвард Бингэм Трент Эрнесту Роджеру Халбарду Меллону.

Прибыл Руперт Сент-Леже. Чтение Уилла происходит, как и было условлено. - Трент.

ЗАПИСЬ ЭРНЕСТА РОДЖЕРА ХАЛБАРДА МЕЛТОНА.

января 1907 года.

Чтение завещания дяди Роджера окончено. Отец получил открытые письма мистера Трента ко мне, а также телеграммы и две телеграммы, приложенные к этой записи. Мы оба терпеливо ждали до третьего, то есть ничего не убиваемого. Единственным не терпеливым членом нашей семьи была моя мать. Она действительно что-то говорила, и если бы старый Трент был здесь, у него бы покраснели уши. Она сказала, что это за нелепая чепуха - затягивать чтение завещания и заставлять возвращаться к неизвестному человеку, который даже не был членом семьи, поскольку не носил имени. Я не думаю, что это очень уважительно произойдет по отношению к тому, когда-нибудь кто станет главой дома! Я подумал, что у отца слабое терпение, когда он сказал: "Верно, голубушка, верно!" и встала и вышла из комнаты. Некоторое время спустя, проходя мимо библиотеки, я услышал, как он уходит взад-вперед.

Мы с отцом поехали в город во второй половине дня в окружении, 2 января. Мы остановились, конечно, у Клариджа, где мы всегда останавливаемся, когда отправляемся в город. Мать тоже хотел собраться, но решил, что лучше этого не делать. Она не согласилась оставаться дома, пока мы оба не обещали послать ей отдельные телеграммы после прочтения.

Без пяти одиннадцати мы вошли в кабинет мистера Трента. Отец не хотел идти ни минутой, так раньше как говорил, что дурной тон осаждает нетерпение во всякое время, а больше всего при чтении завещания. Это была гнилая рутина, потому что мы должны были пройти по округе за час до, как пришло время, чтобы не быть слишком рано.

Когда мы поступили в исследование, мы обнаружили там общее сэра Колина МакКелпи и крупного мужчины, очень загорелого, которого я принял за Руперта Сент-Леже - не очень заслуживающая доверия связь, как мне показалось! Он и старый МакКелпи позаботились о том, чтобы успеть! Довольно низко, как мне кажется. Мистер Сен-Леже прочитал письмо. Он, очевидно, пришел недавно, потому что, хотя он, очевидно, очень хотел этого, он был только на первой странице, и я мог видеть, что листов было много. пока не закончил письмо; и вы можете быть уверены, что ни я, ни отец (который, как глава дома, должен был пользоваться от очень большого уважения) Ведь он нищий и бродяга и не имеет чести носить наше имя. Однако генерализованное заболевание перед и сердечно-сосудистым заболеванием. Он, видимо, забыл или сделал вид, что забыл, как он некогда неучтиво обратился со мной, потому что говорил со мной вполне дружелюбно, - думал я теплее, чем он говорил с отцом. Мне было приятно, что со мной так мило разговаривают, потому что, в конце концов, каковы бы ни были его манеры, он выдающийся человек - получил венчурный капитал и титул баронета. Последнее он получил не так давно, после Пограничной войны в Индии. Однако я сам не склонился к сердечности. Я не забыл его грубости и подумал, что он, может быть, подлизывается ко мне. Я знал, что, когда у меня были наблюдения моего дорогого дяди Роджера, я стал довольно быстро персоной; и, конечно, он тоже это знал. Вот я и поквитался с ним за его прежнюю наглость. Когда он протянул руку, я вставил в свой телефон и спросил: "Как дела?" Он сильно покраснел и отвернулся. Так что ни один из нас не сожалел о том, что с ним покончено. Все это время г-н Сен-Леже, естественно, ничего не видел и не слышал, но продолжал читать свое письмо. Я думал, что старый Макскелписобирается втянуть его в нашу историю, потому что, когда он отвернулся, я услышал, как он что-то сказал себе под нос. Это звучало как "Помогите!" но мистер С. не слышал. Он, конечно, не заметил этого.

Так как МакС--- и мистер С--- сидели совершенно молча, не глядя на нас, и так как отец сидел на другом конце комнаты, подперев подбородок вручную, и так как я хотел показать, что я был безразличный к приставке S, я вынул этот блокнот и продолжил запись, доведя ее до этого момента.

ЗАПИСЬ - продолжение.

Закончив писать, я рассматривал на Руперта.

Увидев нас, он вскочил, подошел к отцу и очень тепло пожал ему руку. Отец принял его очень холодно. Руперт, однако, считает, что это не так, но сердечно подошел ко мне. Я как раз раньше в это время, чем-то другим впервые впервые увидел его руки; но как только я смотрел на него, часы пробили одиннадцать. В то время как это было поразительно, мистер Трент вошел в комнату. За ним шел его клерк, неся запертую жестяную коробку. Были еще двое мужчин. Он поклонился всем по очереди, охране со мной. я стоял против двери; остальные были рассеяны. Отец сидел неподвижно, но сэр Колин и мистер Сент-Леже встали. Мистер Трент не пожал руки никому из нас, даже мне. Ничего, кроме почтительного поклона. Вероятно, я понимаю, что это этикет адвоката в таких случаях.

Он сел в конце большого стола в центре комнат и предположил, что у нас есть вокруг. Отец, конечно же, как Глава Семьи, занял место по правой руке от него. Сэр Колин и Сен-Леже подошли к другой стороне, первый занял место рядом с поверенным. Генерал, конечно, знает, что баронет имеет преимущество на церемонии. Я сам когда-нибудь стану баронетом и должен знать эти вещи.

Приказ взял ключ, который дал ему хозяина, открыл жестяную коробку и вынул ее из пачки бумаги, перевязанной красной лентой. Он поставил его перед поверенным, а пустую коробку поставил позади себя на пол. Затем он и другой человек сели в дальнем конце стола; тот вынул большую тетрадь и несколько карандашей положили перед собой. Очевидно, он был стенографистом. Мистер Трент снял ленту с пачкой бумаги, которую взял перед собой на обнаружение. Он взял сверху запечатанный конверт, сломал печать, вскрыл конверт и извлек из него пергамент, в складах которого было несколько запечатанных конвертов, он положил стопкой перед другой бумагой. Затем он развернул пергамент и положил его на лицевую сторону вверх. Он поправил очки и сказал:

"Господа, на запечатанном конверте, который вы видели, как я вскрывал, стоит Подпись "Моя последняя воля и завещание - Роджер Мелтон, июнь 1906 года". Этот документ, - поднимаю его вверх, - выглядит следующим образом:

"Я Роджертон из Openshaw Grange в графстве Дорсет; Беркли-сквер, номер сто три двадцать, Лондон; и о замке Виссарион в Стране Синих Гор, заслуженный в здравоохранении умом, сделай это моей Последней Волей и Завещанием в этот день, понедельник, одиннадцатый день месяца июня в тысячавольтовсот шестом году от Рождества Христова. в офисе моего старого друга и поверенного Эдварда Бингэма Трента по адресу: Lincoln's Inn Fields, London, номер сто семьдесят шести, тем самым отменяя все другие завещания, я мог составить это ранее, и представить это как последнее и последнее завещание, распоряжаясь моей собственностью. как следует:

"1. Моему родственнику и племяннику Эрнесту Халбарду Мелтону, эсквайру, мировому судье, Хамкрофту графства Салоп, для его единственного использования и выгоды суммы в двадцать тысяч фунтов без особых процентов, налогов и сборов, должны быть выплачены из моих пяти процентов. Centum Bonds города Монреаля, Канада.

"2. Моему уважаемому другу и коллеге в качестве доверительного управляющего завещанием моей покойной сестры Пейшенс, покойной вдовы капитана покойного Руперта Сент-Леже, который умер ранее, генерал-майору сэру Колину Александру МакКелпи, баронету, кавалеру Креста Виктории, кавалеру Орден Бани Крума в графстве Росс , Шотландия, сумма в двадцать тысяч фунтов стерлингов без каких бы то ни было налогов и сборов; для выплаты из моих пятипроцентных коробок города Торонто, Канада.

"3. Мисс Джанет МакКелпи, в настоящее время в Круме в графстве Росс, Шотландия, сумма в тысячу двадцати фунтов стерлингов без каких-либо выплат, налогов и сборов, выплачиваемая из моих пятипроцентных облигаций Совета лондонского графства.

"4. Разным внешним, благотворительным организациям и попечителям, приведенным в таблице, приложенной к настоящему завещанию, и проверенным А. перечисляемыми суммами, упоминаемыми в нем, без ограничений, налогов и сборов".

Здесь мистер Трент зачитал следующий список и объявил для немедленного раскрытия ситуации большую долю в двести пятьдесят тысяч фунтов. Многие из бенефициаров были старыми друзьями, товарищами, иждивенцами и служащими, некоторые из них были оставлены на довольно большие суммы и обвинения, такие как диковинки и размеры.

"5. Моему родственнику и племяннику Эрнесту Роджеру Халбарду Мелтону, проживающему в настоящее время в доме своего отца в Хамкрофт-Салопе, сумма в десять тысяч фунтов стерлингов.

"6. Моему старому и ценному другу Эдварду Бингхэму Тренту из ста семидесяти Лин шестикольнз Инн Филдс сумма в двадцать фунтов стерлингов, освобожденная от всех выплат, налогов и сборов, должна быть выплачена из нескольких пятипроцентных облигаций города Великобритания, Англия.

"7. Моему дорогому племяннику Руперт отправил Леже, единственной моей дорогой сестре Пейшенс Мелтон от ее брака с капитаном Руперт отправил Леже сумму в тысячу фунтов матраса. Я также завещаю указанному Руперту Сент-Леже дополнительную сумму при условии, что он примет условия письма, адресованного ему с пометкой B и оставленного на хранение вышеупомянутому Эдварду Бингэму Тренту, и это письмо является частью этого моего завещания. . В случае непринятия условий такого письма, я придумываю и завещаю все суммы и имущество, зарезервированные в Германии, исполнителям, рассматриваемым в настоящем документе Колину Александру МакКелпи и Эдварду Бингхэму Тренту в доверительное управление, чтобы распределять их в соответствии с условиями. письма, находящегося в настоящее время на хранении у Эдварда Бингема Трента, отмеченного буквой C, и теперь обнаруживаются запечатанной моей печатью в запечатанном конверте, содержащем большое будущее волю, которая будет храниться на хранении у Эдварда Бингема Трента, и в которой указанная буква C также является частью моей Воли. И в случае возникновения каких-либо сомнений относительно моего конечного намерения в отношении распоряжения моим имуществом, вышеупомянутые исполнители Обладают полной властью устраивать и распоряжаться всеми производителями дел, которые могут рассматривать иммиграционные решения, без рассмотрения апелляций. И если какой-либо бенефициар по этому завещанию оспорит то же самое или любую его часть или оспорит его действительность, он утратит в пользование общее имущество, завещанное ему по настоящему завещанию, и любое такое завещание исчезнет и станет недействительным во всех отношениях и целях, какие бы то ни было ни было.

"8. Для надлежащего определения естественно и естественно, характерно с завещательным производством, и для того, чтобы сохранить в тайне мои тайные трасты, я поручаю своей душеприказчикам оплачивать все налоги и сборы, связанные со смертью, имуществом, урегулированием, наследством, правопреемством или другими обстоятельствами, а также налоги на исключительные владения за пределами наследства уже признанные завещания по шкале, взимаемой в случае самых дальних родственников или незнакомцев по крови.

"9. Настоящим я назначаю его душой-приказчиками генерал-майора сэра Колина Александра МакКелпи, баронета Крума в графстве Росс, и Эдварда Бингэма Трента, присяжного поверенного сто семьдесят шестого Lincoln's Inn Fields London West Central с полной властью нагрузки на организм. усмотрение в любых обнаружениях, которые могут привести к множеству случаев, выраженных в этом Завещании. В награду за свои услуги в этом качестве приказчиков они должны получить каждый из общего количества доли в сто тысяч фунтов стерлингов без каких бы то ни было выплат и сборов.

"12. Два меморандума, содержащиеся в письмах, отмечены буквами B и C, являются неотъемлемыми частями этого последнего завещания, которые в конечном итоге находятся на завещании завещания, что должно быть принято в качестве его указания 10 и 11. Преобразования помечены буквами B и C как на конверте, так и на содержимом, и содержание каждого из них озаглавлено предложено: B читать как пункт 10 моего завещания, а другой C следует читать как пункт 11 моего завещания.

"13. Если один из вышеупомянутых душприказчиков дойдет до места назначения полутора лет с датой прочтения моего завещания или до наступления условий, изложенных в письменном письме C, оставшийся душприказчик получит все и некоторые права и обязанности, возложенные Моя Воля к обоим. И если оба душа вопросприказчика умрут, то толкования и исполнения всех дел, применимых с этой последней волей, будет возложена на лорда-канц возложена на данный момент или на кого-либо, кого он назначит для этой цели.

"Эта моя Последняя Воля дана мне в первый день января года от Рождества Христова тысяча электролитов седьмого.

"Роджер Мелтон.

"Мы, Эндрю Джон Росситер и Колсон, здесь, в ожидании друга и наследодателя, в будущем, как наследодатель Роджер Мелтон подписал и поставил печать на этом документе. В подтверждение этого мы действительно обнаруживаем наши имена

"Эндрю Росситер, служащий лондонского туалета на Примроуз-авеню, 9.

"Джон Колсон, смотритель Линкольнс-Инн Филдс, 176, и служитель церкви Святой Табиты, Клеркенвелл, Лондон".

Он сложил все бумаги вместе и снова связал их в пачку красной лентой. Держатель сверток в руке, он встал, говоря при этом:

- Вот и все, джентльмены, если только-нибудь из вас не возникнет вопросов, кто мне какие-либо вопросы; в этом случае я, конечно, отвечу, насколько это в моих силах. Я прошу вас, сэр Колин, остаться со мной, так как нам нужно решить некоторые вопросы, или договориться о времени, когда мы можем встретиться для этого. И вы также, мистер Сент-Леже, поскольку вам необходимо передать это письмо. Необходимо, чтобы вы открыли его в душеприказчиков, но нет необходимости, чтобы кто-либо еще выглядел".

Быстро заговорил мой отец. Конечно, как дворянин графства с положением и состоянием, которое иногда просят занять место на сессиях - конечно, когда нет никого с титулом, - он считает себя виновным высказаться первым. Старый МакКелпи имеет более высокий ранг; но это было отцом семейного дела, в котором мой является главой Дома, а старый МакКелпи всего лишь посторонним человеком, привлеченным в него, и то только на стороне прялки, женой младшего брата человека, который женился на нашей жене. семья. Отец говорил с таким же выражением лица, как когда за важные вопросы свидетелям на квартальных заседаниях.

- Я хотел бы прояснить некоторые моменты. Адвокат поклонился (свои 120 тысяч он получает в любом случае, так что может быть возможно себе быть маслянистым - учтивым, я полагаю, он бы это назвал); поэтому отец оказался на клочок бумаги в своей руке и определил:

"Сколько стоит все имение?"

Ответ ответил быстро, и я подумал довольно грубо. Он покраснел и на этот раз не поклонился; Я полагаю, что человек его класса имеет не более чем очень ограниченный набор манер:

- Этого, сэр, я не встречу вам говорить. И я могу сказать, что не стал бы, если бы мог".

- Это миллион? - снова сказал отец. На этот раз он был зол и даже краснее, чем старый адвокат. Адвокат сказал в ответ, на этот раз очень тихо:

- А, это перекрестный допрос. Позвольте мне сказать, сэр, что не может знать этого до тех пор, пока бухгалтеры, которые проводятся для этой цели, не проверят дела наследодателя до настоящего времени.

Мистер Руперт Сен-Леже, выглядевший все это время злее, чем даже адвокат или мой отец, -- хотя на что он мог злиться, я не могу себе представить, -- ударил кулаком по столу и поднялся, словно собираясь заговорить. но, увидев и старого МакКелпи, и адвоката, снова сел. Мем. - Кажется, эти трое слишком хорошо заметны. Я должен внимательно следить за ними. Я уже не думал об этой части в то время, потому что отец задал другой вопрос, который меня очень заинтересовал:

"Могу ли я спросить, почему нам не показаны другие вопросы Завещания?" Защитный протер очки большим шелковым носовым платком и ответил:

"Просто потому, что к каждой из двух букв, отмеченных буквами "В" и "С", следует относиться относительно их вскрытия и содержания в тайне их содержания. Обратите ваше внимание на тот факт, что оба конверта запечатаны и что завещатель и оба свидетеля подписаны на свои имена на клапане каждого конверта. Я буду читать их. Таким образом, письмо с пометкой "В", адресованное "Руперту Сент Леже", подписано:

"Это письмо было передано Руперту Сен Леже Попечителями и вскрыто им в их окрестностях. Он должен взять повторно или сделать такие пометки, которые пожелает, а затем передать письмо с конвертом Исполнителям, которые должны немедленно его отозвать, каждый раз из них имеет право сделать принудительно или сделать пометки, если пожелает. Далее письмо должно быть возвращено в конверт, письмо и конверт должны быть помещены в другой конверт, который должен быть заверен снаружи в отношении его принадлежности и подписан на клапаны как Исполнители, так и упомянутым Рупертом Сен-Леже.

"(Подпись) Роджер Мелтон 06.01.06.

"Письмо с пометкой "С", адресованное "Эдварду Бингэму Тренту", таким образом, реализуется:

"Это письмо, адресованное Эдварду Бингэму Тренту, должно храниться им невскрытым в течение двух лет после прочтения моей последней воли, если только указанный срок не будет потребляться либо предварительно принятым, либо отказом Руперта Сент-Леже принять соображения. в моем сознании к неизменному с пометкой "В", который он должен получить и узнать в моих душахприказчиков на том же собрании, но после прочтения определенных (за исключением тех, которые в конечном итоге будут номерами десять и одиннадцать) моей последней воли . Это письмо содержит инструкции относительно того, что должно быть сделано как Исполнители, так и упомянутый Руперт Сенже Леже, когда о случаях возникновения или отказа от жалобы Руперта Сена Леже стало известно, или если он пропустит или откажется сделать какое-либо такое согласие или отказ, в в конце двух лет, следующих после моей смерти.

"(Подпись) Роджер Мелтон

06.01.06".

Когда адвокат дочитал последнее письмо, он осторожно сунул его в карман. Потом он взял другое письмо в руку и встал. "Г-н. Руперт Сент-Леже, - сказал он, - пожалуйста, представители общественности это письмо и так, чтобы все присутствующие могли видеть, что меморандум в начале содержания дается как...

"Б. Читать как десятый пункт моего завещания".

Сен-Леже закатал рукава и манжеты, как будто собирался за пределами какого-то жульничества - это было очень театрально и нелепо, - совершенно, совершенно голые запястья, вскрыл конверт и вынул письмо. Мы все это хорошо видим. Он был сложен на странице первой сущности, а сверху была написана строчка, как сказал адвокат. Повинуясь просьбе подтвержденного, он положил и письмо, и конверт на стол перед собой. Затем клерк встал и, передав листок бумаги адвокату, вернулся на свое место. Мистер Трент, написав что-то на бумаге, посчитал всех присутствующих, даже клерка и стенографиста, посмотрел на меморандум на письме и на то, что было написано на конверте, и подписал бумагу, которая шла :

"Мы, подписавшие этот документ, действительно заявляем, что заявляли запечатанное письмо с пометкой "В", Соглашение о передаче Роджера Мелтона, раскрытие в отношении всех нас, включая мистера Эдварда Бингема Трента и сэра Колина Александра МакКелпи, и мы заявляем, что документ в нем содержится заголовок "B. Читать как десятый пункт моего завещания и что в конверте не было другой ссылки. В подтверждении того, что мы ожидаем друг друга, ставим свои подписи".

Адвокат жестом приказал моей отцу начать. Отец - ожидающий человека, и он предположительно увеличивает количество клерков, которые позовут клерков в комнату. Отец очень внимательно изучил весь конверт, а также меморандум в верхней части бумаги. Затем, не говоря ни слова, подписать бумагу. Отец справедливый человек. Потом мы все подписались. Адвокат сложил бумагу и положил ее в конверт. Прежде чем закрыть ее, он разослал ее по кругу, и мы все увидели, что она не подделана. Отец вынул его и написал, а потом положил его обратно. Затем адвокат предположил, что мы все расписали на обложке, что мы и сделали. Потом он наложил на него сургуч и сказал, что отец запечатал свою печатью. Он так и сделал. Затем он и МакКелпи запечатали его также своими печатями. Затем он вложил его в другой конверт, который запечатал сам, и они с МакКелпи подписали его на клапане.

Потом встал отец, и я тоже. Двое мужчин - клерк и стенограф. Отец не сказал ни слова, пока мы не вышли на улицу. Мы шли и неожиданно миновали открытые ворота в поле. Он обернулся и сказал мне:

"Иди сюда. Вокруг никого нет, и мы можем помолчать. Я хочу поговорить с вами." Когда мы сели на скамейку, рядом с кем не было, отец сказал:

"Вы студент юридического факультета. Что все это значит? Я подумал, что это хороший повод для эпиграммы, поэтому сказал одно слово:

"Билк!"

"Гм!" сказал отец; - Это касается вас и меня. Ты с нищенскими десятью тысячами, а я с двадцатью. Но каковы последствия тайных трастов?

-- О, с этим, -- сказал я, -- я думаю, все будет в порядке. Дядя Роджер явно не хотел, чтобы старшее поколение его было слишком много переживаемо от смерти. Но он дал Руперту Сен-Леже только тысячу фунтов, а мне дал десять. Похоже, он больше заботился о прямой линии. Конечно...

- Но что пересылала дополнительную сумму?

- Не знаю, отец. Очевидно, было какое-то условие, которое он должен был соблюдать; но он, видимо, не ожидал, что он будет. В противном случае он потерял доверие второго мистера Тренту?

"Истинный!" сказал отец. Затем он вернулся: "Интересно, почему он оставил эти сенсорные количества Тренту и старому МакКелпи. Они являются совершенно несоразмерными в качестве гонораров душиприказчиков, если только...

- Разве что, отец?

- Если только состояние, которое он оставил, не огромно. Вот почему я выбрал".

"Именно поэтому, - рассмеялся я, - он исчезнет".

-- Ну, Эрнест, должно быть, это выльется в большие цифры.

- Хорошо, отец. Смертные обязанности будут раздражать. Что за чудовищное надувательство - смертная казнь! Ведь я буду страдать и в твоем имени...

"Что будет делать!" - коротко сказал он. Отец такой смехотворно обидчивый. Можно подумать, что он рассчитывает жить вечно. Вскоре он снова заговорил:

"Интересно, каковы условия этого доверия. Они так же важны - почти - как и количество завещания - каким бы оно ни было. Кстати, в завещании вроде бы нет упоминания об остаточном отказополучателе. Эрнест, мой мальчик, возможно, нам поругался из-за этого.

- Как ты это понял, отец? Я посоветовал. Он был очень грубым в вопросе о погребальной обременении за принадлежащее ему имущество, хотя оно влечет за собой и я должен следовать. Поэтому я решил ему дать понять, что я знаю гораздо больше, чем он, - в будущем случае, в юриспруденции. - Боюсь, когда мы присмотримся повнимательнее, эта собака не станет драться. Во-первых, все это может быть оформлено в письменном виде в Сен-Леже, которое является частью завещания. И если это письмо должно быть недействительным по его отказу от условий (какими бы они ни были), то начинает работать письмо к подтвержденному. Что это такое, мы не знаем, и, может быть, даже он не знает - я присмотрелся, как мог, - а мы, законники, приучены к наблюдению. Но даже если инструкции, упомянутые в Письме С, не сработают, то свод Завещания дает Полная власть действовать так, как ему заблагорассудится. Он может отдать все это себе, если захочет, и никто не может сказать ни слова. обнаружение, он сам является случаями апелляционного суда".

"Гм!" - сказал себе отец. - Я так понимаю, это странная воля, которая может взять верх над судом канцелярии. Возможно, нам это удастся, чем прежде мы закончим с!" Он встал, и мы вместе пошли домой, не сказав больше ни слова.

Моя мать была очень любознательна во всем этом - женщины всегда любопытны. Мы с отцом вдвоем рассказали ей все, что ей нужно было знать. Думаю, мы оба боялись, что она, по-женски, доставит нам неприятности, с утверждением или что-нибудь неблагоразумное. Действительно, она показала такую враждебность по подозрению к Руперту Сен-Леже, что вполне вероятно, что она может заболеть как-то навредить ему. Поэтому, когда отец сказал, что скоро ему снова выпадет, так как он хочет посоветоваться со своим поверенным, я вскочил и сказал, что пойду с ним, так как я тоже должен посоветоваться, как мне быть в этом вопросе.

Содержание с пометкой "В", приложенного как неотъемлемая часть к последнему завещанию Роджера Мелтона.

июня 1907 г.

"Это письмо, составляющее неотъемлемую часть моей последней воли, касается всего остатка моего имущества, особых особых завещаний, сделанных в теле моей воли. Назначен оставшимся наследником такого завещания - в случае, если он примет должным изложенные здесь условия - моего дорогого племянника Руперта Сент-Леже, единственного сына моей сестры Пейшнс Мелтон, ныне умершего в результате ее брака с капитаном Рупертом Сент-Леже, также и сейчас. спокойный. После принятия им первого Условия и выполнения первого Условия и выполнения первого Условия своего владения после выделения всех Особых Наследств и всех моих долгов и других обязательств он должен стать его абсолютной собственностью, с которым он может обращаться или распоряжаться по своему усмотрению. желание. Ниже приведены условия.

"1. Он должен временно принять письмом, адресованным душеприказчикам, долю в счете девяноста в счете тысяч фунтов без ограничения всех ставок, налогов или других сборов. Он будет владеть им в течение шести месяцев со дня прочтения последней воли и будет обладать правом пользования накоплениями по неустойке, исчисляемыми по ставке процента в год, и этой суммой он ни при каких обстоятельствах не будет считаться обязанным возмещать. По предписанию шести месяцев он должен передать в письменный бланк, адресованной Исполнителям моего завещания, свое согласие или отказ от других условий, изложенных в настоящем документе. Но если он пожелает, он может заявить в протоколе Исполнителя в течение одной недели с моментами оглашения завещания о своем назначении принять или полностью отдать предпочтение этой передаче. В случае отказа он должен полностью отказаться от использования вышеупомянутой доли в выигрыше девяноста предложения тысяч фунтов стерлингов без каких-либо выплат, налогов и сборов, что составляет с прибылью завещания в одну тысячу фунтов чистой суммы один миллион фунтов стерлингов без всяких налогов. Он перестанет получать какие-либо права или интересы в отношении соблюдения распоряжения своего имущества по этому документу. Если такой письменный отказ будет получен моей душойприказчиками, они будут владеть остатком моего имущества, принадлежащим после выделения суммы в зависимости от девяноста сотни тысяч фунтов стерлингов и выплаты всех начисленных налогов или сборов, как может быть повлечено по закону передачи его выброса Руперту Сен -Леже, и эти мои душиприказчики сохраняют его для постоянного распоряжения им в соответствии с веществами, данными в письме с пометкой С, который также является частью последней части моей воли и Завещания.

"2. Если по приблизительной или до истечения шести месяцев, упомянутых выше, упоминаемый Руперт Сен Леже примет дополнительные условия, изложенные в настоящем документе, он получит право пользования всем доходом, полученным от такого остатка моего имущества, указанный доход будет ему выплачиваться. Ежеквартально в квартальные дни вышеупомянутыми исполнителями в лице генерал-майора сэра Колина Александра МакКелпи Барта. и Эдвард Бингэм Трент, которые встречаются в соответствии с положениями и эмоциями ниже.

"3. Упомянутый Руперт Сент-Леже должен прожить в течение Голубого периода шести месяцев, наступления не позднее, чем через три месяца после прочтения моего завещания в замке Виссарион в Стране Голубых гор. И если он выполнит условия, наложенные на него, и таким образом обладателем остатка моего имущества, он станет частично проживать там в течение одного года. Он не может изменить свое британское гражданство, кроме как официально признанным тайским советом Великобритании.

"По приблизительному полуторалетию моего прочтения завещания, он должен лично сообщить моей душеприказчикам о расходах суммирования, уплаченных или причитающихся с ним при выполнении траты, и если они удовлетворены тем, что они в целом в соответствии с условиями, принятыми в вышеупомянутом письме с пометкой C , который составляет часть моего завещания, они должны зафиксировать свое одобрение такого завещания, которое может быть передано для окончательного завещания и рассмотрения. По завершении которого указанный Руперт Сен-Леже будет полностью и без каких-либо действий или необходимости владеть всем остатком моего имущества. В подтверждение чего и др.

"(Подпись) Роджер Мелтон".

Этот документ засвидетельствован свидетелями завещания той же даты.

(Личное и конфиденциальное.)

Меморандумы Эдварда Бингема Трента в связи с завещанием Роджера Мелтона.

января 1907 года.

Интересы и проблемы всех, кто касается завещания и имущества покойного Роджера Мелтона из Опеншоу Грейндж, чрезвычайно обширны, что в случае возникновения какого-либо судебного разбирательства в отношении того же самого я, как поверенный, осуществляющий волю наследодателя, , разговорах и т.д. п., не задержанных документально задержанными. Первый меморандум я делаю сразу после событий, пока неотъемлемая часть действия и разговора еще свежа в моей памяти. Я также постараюсь сделать такие комментарии по этому поводу, которые могут впоследствии освежить мою память и которые в случае моей смерти, возможно, послужат в качестве мнений, проверки в то же время, некоторым путеводным светом для других или других, имеющихся позже, возможно, могут выполняться и достигаться задачи. доверено мне.

Я.

О прочтении завещания Роджера Мелтона.

Когда санитария с 11 часов утра в четверг, 3-го января 1907 года, я открыла завещание и прочитала его полностью, за исключением указанных, содержащихся в буквах, отмеченных буквами "В" и "С"; кроме меня внешности:

1. Эрнест Халбард Мелтон, JP, племянник наследодателя.

2. Эрнест Роджер Халбард Мелтон, сын вышеупомянутого.

3. Руперт Сен Леже, племянник наследодателя.

4. Генерал-майор сэр Колин Александр МакКелпи, Барт., соисполнитель завещания вместе со мной.

5. Эндрю Росситер, мой клерк, один из свидетелей завещания завещателя.

6. Альфред Ньюджент, стенографистка (офис господ Касла, 21, Дом Леща, туалет).

Когда завещание было прочитано, мистер Э. Х. Мелтон определил ценность имущества, оставленного наследодателем, на этот вопрос, который я не считал себя уполномоченным или иным образом неспособным ответить; и еще вопрос, почему присутствующими не были показаны секретные отрезки завещания. Я ответил, прочитав инструкции, подписанные на конвертах двумя буквами с пометками "В" и "С", которые достаточно поясняющими.

Но, чтобы впоследствии не возникло никаких вопросов, были относительно того факта, что меморандумы, написанные буквами "В" и "С", которые должны быть прочитаны как определенные 10 и 11 завещания, я приказал Руперту Сент-Леже вскрыть конверт с пометкой "В" в ожидании всех в зале. Все они подписаны уже подготовленную мной бумагу о том, что они провели вскрытие конверта и что в меморандуме есть пометка "Б. Читать как десятый пункт моего завещания", содержится в конверте, встречается содержимым, которым он должен был быть. Г-н Эрнест Халбард Мелтон, JP, прежде всего подписал, тщательно изучил с увеличительным стеклом, который он запросил, как конверт, так и заголовок меморандума, вложенного в письмо. Он хотел перевернуть лежащую на столе сложенную бумагу, по которой он мог бы прочесть содержание меморандума, если бы хотел. Я час тот же сообщил ему, что меморандум, который он должен подписать, касается только страницы заголовка, а не основных дел. Он выглядел очень сердитым, но ничего не сказал после второго внимательного изучения встречи. Я положил меморандум в конверт, который мы все подписали на клапане. Прежде чем написать, г-н Эрнест Халбард Мелтон вынул бумагу и заразил ее. Потом я предполагал его закрыть, что он и сделал, и когда сургуч был на нем, он запечатал свою собственную печать. Мы со сэром Колином А. МакКелпи также поставили свою собственную печать. Я положил конверт в другой, запечатал его собственную печать, и мы с моим соисполнителем подписали его на клапане и поставили номер. Я взял на себя ответственность за это. Когда остальные присутствующие разошлись, мой соисполнитель и я вместе с мистером Рупертом Сен-Легером, оставшийся по моей просьбе, попал в мою личную комнату.

Здесь мистер Руперт Сент-Леже прочитал меморандум с пометкой "В", который следует читать как пункт 10 завещания. Он, очевидно, лицо человека со значительными нервами, так как его было совершенно бесстрастным, когда он читал документ, сообщал ему (при оценке изложенных условий) о состоянии, не имеющем о себе значениях в Европе, даже, насколько я знаю. знаете, среди коронованных особ. Прочитав во второй раз, он встал и сказал:

- Хотел бы я лучше знать своего дядю. Должность, у него было сердце. Я никогда не слышал о такой щедрости, которую он проявил ко мне. Мистер Трент, я вижу из условий этого меморандума, или кода, или чего бы то ни было, что я должен объявить в течение недели, приняв ли я условия, наложенные на меня. Теперь я должен ждать неделю, чтобы объявить?" В ответе я сказал ему, что намерение наследодателя обнаружилось в том, что у него есть полное время для расследования каждого пункта, прежде чем сделать официальное решение и заявление. Но, отвечая на конкретный вопрос, я мог бы выяснить, что он может сделать заявление, когда захочет, при предположении, что это будет в пределах или, вернее, не позже названной недели. Я добавил:

- Но я советую вам не действовать поспешно. Речь идет о такой большой сумме, что вы можете быть уверены, что кто-нибудь может приложить все возможные риски, чтобы лишить вас вашего наследства, и будет хорошо, если все будет сделано не только в полном порядке, но и с такими явными заботами и обдумываниями , чтобы не возникло никаких сомнений относительно вашего намерения".

"Благодарю вас, сэр", - ответил он; "Я буду делать то, что вы любезно посоветуете мне в этом, как и в других вещах. Но я могу сказать вам сейчас - и вам тоже, мой сэр Колин, - что я не только принимаю условия моего дяди Роджера в этом, но что, когда придет время, я приму все условия, он имел в виду. - и что я могу знать - во всем. Он особо смотрел серьезно, и мне было очень приятно видеть и слышать его. Это было именно то, что должен был сделать молодой человек, который видел такое великодушное обращение. время пришло, я отдал адресованное ему объемистое письмо с пометкой "Д", которое учтено у меня в сейфе. Выполняя свой долг в этом вопросе, я сказал:

"Вам не нужно читать письмо здесь. Вы можете взять ее с собой и самостоятельно на досуге. Это ваша собственность, без каких-либо обязательств, связанных с ней. Кстати, возможно, было бы хорошо, если бы вы знали. У меня есть копия, запечатанная в конверте и подписанная: "Вскрыть при случае", но не иначе. Увидишь ли ты меня завтра или, еще лучше, победаешь сегодня со мной наедине? Я хотел бы поговорить с вами, и вы можете задать мне несколько вопросов. Он ответил мне сердечно. Я действительно был тронут тем, как он попрощался перед уходом. Сэр Колин МакКелпи приближается к ним, так как Сент-Леже должен был высадить его на Реформе.

Письмо Роджера Мелтона Руперту Сент-Леже, одобренное: D. re Rupert Sent Leger. передано ему Эдвардом Бингэмом Трентом, если Будет и как только он заявит (формально или неофициально) о своем намерении принять условия, восстановить в Письме B, образующем пункт 10 моего завещания. РМ, 01.01.07.

" Мем. - Копия (запечатанная) оставлена на хранение Э. Б. Тренту, при необходимости вскрытия, в соответствии с указаниями".

июня 1906 г.

Мой дорогой племянник,

Когда (когда-либо) вы получите это, вы узнаете, что (за исключительными случаями исключительных завещаний) я оставил вам, при определенных условиях, всю большую часть своего состояния - состояние очень большое, что с его помощью в качестве помощи, мужественный и способный человек может создать себе имя и место в истории. Конкретные условия, содержащиеся в изъятии 10 моего завещания, должны быть соблюдены, поскольку я считаю, что они будут полезны для вашего собственного состояния; но здесь я даю свой совет, которому вы вольны следовать или не следовать своему усмотрению, и своим пожеланиям, которые я постараюсь объяснить полностью и ясно, чтобы вы могли изучить свои взгляды, если будете применять. получение их или, по предположению, таких потерь, чтобы результаты, на которые я надеюсь, в конце концов, были ожидаемы. Прежде всего разрешите мне объяснить - для раскрытия и раскрытия вашего состояния, - что сила, или, может быть, лучше всего названа это напряжение, стоящее за накоплением моего состояния, было честнолюбие. Повинуясь его принуждению, я трудился и поздно, пока не устроил рано дела так, чтобы под повышением надзора за моими идеями широкого распространения людей. Это было в течение многих лет к удовлетворению и, в конечном счете, к накоплению множества людей состояния, в какой-то степени соразмерного их собственной ценности и их важности для моих замыслов. Таким образом, я накопил, получил еще молодого человека, значительное состояние. Этим я более сорока лет экономно пользовался в своих нуждах и смелости - в спекулятивных вложениях. С опасениями я обратился с такой осторожностью, так тщательно изучая окружающие их условия, что даже теперь мой список безнадежных долгов или неудачных инвестиций почти пуст. Возможно, благодаря таким средствам у меня процветали, и богатство накапливалось так быстро, что иногда я едва мог использовать его с пользой. Все это делалось как предвестник честнолюбия, но мне было уже за пятьдесят горизонтов, когда передо мной открылась самая честнолюбия. Я говорю так свободно, мой дорогой Руперт, что, когда вы прочтете это, я уже умру, и ни честнолюбие, ни страх непонимания, ни даже насмешка не может коснуться меня. Мои авантюры в торговле и финансировании его охватили не только Дальний Восток, но и каждый фут-пути были мне известны. В моих путешествиях вверх и вниз по Адриатике я всегда поражался великой красоте и кажущемуся богатству - природному богатству - Страны Синих Гор. Наконец случайно занес меня в этот восхитительный край. Когда шла "Балканская борьба" 90-го года, один из великих воевод пришел ко мне тайно, чтобы договориться о большом кредите для национальных целей. В финансовых кругах Европы, так и в Азии, было принято активное участие в особо важных политических интересах и воеводах . После конфиденциальных бесед он рассказал мне, что его страна переживает великий кризис. Как вы, наверное, знаете, у галантного мелкого народа Страны Синих Гор странная история. На протяжении более чем нескольких лет - с местами своих заселений после катастроф Россоро - он сохраняет свою национальную независимость при исчезновении исчезновений. Преемники, которые были настолько деспотичными, что были свергнуты. Затем им управляют воеводы с объединением его владыки, несколько похожего на власть и функцию на князей-епископов Черногории; впоследствии принцем; или, как в настоящее время, нерегулярным избранным Собором, подпадает под измененную форму Владыки, которая тогда должна была выполнять чисто духовную функцию. Такой Совет в маленькой, бедной стране не имел достаточных средств для вооруженных сил, которые не были срочно и императивно необходимы; и поэтому воевода Виссарион, имевший в собственном владении обширные поместья и являвшийся нынешним представителем семьи, которая издревле была вождем в стране, счел своим долгом сделать от своего имени то, что не удалось сделать государство. . В качестве предварительного суждения, которое он получил и которое действительно хотел, он предложил продать мне все свое имя, если я обеспечим ему право выкупить его в течение определенного времени (который я могу сказать срок давности истек). Он поставил условием, что реализация и соглашение должны оставаться между нами строго тайной, так как моя широкое знание о том, что его имя перешло из рук в руки, по всей вероятности, подвержена и его собственной смерти от рук горцев, превыше всего. лояльны и ревнивы до последней степени. Опасности захвата Турции, и требуется новое применение; и патриотический воевода жертвовал своим заболеванием на общее благо. Он всегда хорошо знал, что это была жертва, поскольку во всех дискуссиях о возможном сохранении Конституции Голубых гор считалось более высоким самосознанием, если справедливость Конституции меняется на личное правило, его семья должна быть высоко оценена самым благородным. В старину оно всегда было на стороне свободы; Виссарион время от времени восстания против Британии бросает вызов княжеству. Само это имя передачи свободы, национальности, защиты от иностранного гнета; и смешанные горцы были преданы ему, как и в других странах люди следуют за знаменем.

Такая верность была важна и использовалась на земле, чтобы вызвать опасность в любой форме; и все, что сопровождалось сплочением его частей, было охватом достоянием. Со всеми сторонами другие силы, большие и малые, давили на землю, стремясь завоевать ее сузеренитет широкими средствами - обманом или нагрузкой. Греция, Турция, Австрия, Россия, Италия, Франция - все напрасно. Россия, которую часто отбрасывали назад, выжидала возможности для атак. Австрия и Греция, хотя и не были объединениями общей или замыслом, были готовы бросить свои силы вместе с тем, кто казался наиболее значительным победителем. Другие балканские состояния также не были лишены жадности при присоединении большого количества голубого горла к более обширному владению. Албания, Далмация, Герцеговина, Сербия, Болгария смотрели похотливыми глазами на землю, которая сама по себе очень естественно была крепостью, имевшей под своим прикрытием, может быть, прекрасную прекрасную гавань между Гибралтаром и Дарданеллами.

Но свирепые, выносливые горцы были непобедимы. На протяжении столетий они боролись с пылом и яростью, которые незначительно не росли ни выдержать, ни унять, против нападок на их независимость. Раз за разом, столетие за столетием они бесстрашно противостояли армейским вторжениям, посланным против них. Этот неугасимый огонь свободы возымел свое действие. Все как один, великие державы знали, что завоевать эту маленькую нацию будет опасной задачей, а скорее проблемой неутомимого гиганта. Снова и снова они сражались отрядами против сотен, не прерываясь до тех пор, пока либо полностью не уничтожали своих врагов, либо не видели, как они исходят от исхода в уменьшенном количестве.

Однако в течение многих лет Земля Синих Гор оставалась неприступной, все державы и государства боялись, как бы другие не объединились против того, кто начнёт наступление.

В то время, о том, что я говорю, в Голубых горах - да и в других местах - чувствовалось, что Турция, вероятно, к наступательной войне. Целью ее обнаружения не было сбора, но здесь были обнаружены данные о том, что турецкое "Бюро шпионов" занимается активными учениями по обнаружению к подозрительному маленькому соседу. Для подготовки к этому ко мне переработано воевода Петр Виссарион, чтобы получить необходимые "жилы войны".

Положение осложнялось тем, что в настоящее время Избирательный собор в широком диапазоне охватил греческую церковью, которая была народной религией и с самого начала была в масштабах распространения своих судеб с народом. Таким образом, вполне возможно, что, если разразится война, она может легко произойти - какова бы была ее причина или начало - в результате вероисповеданий. На Балканах это, должно быть, в некоторой степени связано с одной расой, в конце которой ни один разум не мог диагностировать или даже заболеть.

Я уже знаю страну и ее жителей. Я сразу привлекла благородство самопожертвования Виссариона, и я хотела бы приложить руку к защите такой земли и такого народа. Они оба заслужили свободу. Когда Виссарион вручил мне законченный договор купли-продажи, я собирался его разорвать; но он как-то узнал мое намерение и предупредил его. Он поднял руку, останавливаясь, когда он сказал:

"Я признаю ваше осуждение и, по мнению меня, чту вас за него из самой высокой степени души. Но, мой друг, этого не должно быть. Наши альпинисты невероятно горды. В некоторых случаях они могли бы быть связаны с рядом лидеров и встречались среди них на протяжении многих столетий. рад был бы обратиться к ним - они не приняли бы помощь от кого-то постороннему. Мой добрый друг, они бы обиделись на это и могли бы проявиться к вам, желающим всем нам так хорошо, активную враждебность, которая может закончиться опасностью или даже смертью. Вот почему, мой друг, я запросил пункт в нашем договоре, чтобы я мог получить право выкупить мое имя, в отношении которого вы хотели бы действовать так щедро.

Таким образом, мой дорогой племник Руперт, единственный мой дорогой сестра, я предпочитаю заклинать вас, как вы цените меня, как вы цените себя, как вы цените честь, что, если когда-нибудь станет известным, что этот благородный воевода, Петр Виссарион подвергся опасности ради ради блага своей страны, и если для него была бы опасность или дурная слава, что даже с таким целью он продал свое наследие, ты должен быть непосредственно до сведения горцев, хотя и не обязательно для других, вернуть ему или его наследникам право собственности , с предметами он был готов расстаться - и с предметами он фактически расстался по определению времени, в ходе которого образовалось его право выкупа. это тайное доверие и долг, который существует только между тобой и мной в первую очередь; долг, который я взял на себя от имени моих наследников и который должен быть выполнен, чего бы это ни стоило. Вы не должны думать, что это из-за какого-то недоверия к вам или веры в то, что вы потерпите неудачу, что я принял еще одну меру, чтобы достичь, что эта моя заветная идея оправдается. В самом деле, чтобы закон мог быть осуществлен в случае необходимости - зачатие, никто не может знать, что может произойти после того, как его рука была отнята от плуга, невыполнение этого поручения - смерть или что-то другое - указанное пунктом или припиской к моему завещанию. А пока я хочу, чтобы это осталось между тайне нами двумя. Чтобы показать вам всю степень моей уверенности, разрешите мне сообщить вам, что письмо, упомянутое выше, помечено буквой "С" и адресовано моему адвокату и соисполнителю Эдварду Бингэму Тренту, что, в конце концов, следует как пункт одиннадцатый. моей Воли. С этой целью у него есть мои инструкции, а также копия этого письма, которые в случае необходимости, и только в этом случае, должны быть вскрыты и должны выполнять обслуживание к моим пожеланиям относительно выполнения ваших условий. на кого вы наследуете.

А теперь, мой дорогой племянник, разрешите мне перейти к другому предмету, более дорогому для меня, - к вам. Когда вы прочтете это, меня уже не будет долго в людях, так что теперь мне не нужно мешать той сдержанности, которая, как я представляю, выросла во мне за ту и замкнутую жизнь. Твоя мама была мне очень дорога. Как вы знаете, она была на двадцать лет моложе своего младшего брата, который был на два года моложе меня. Итак, все мы были молодыми людьми, когда она была юношеством, и, нечего сказать, любимцем среди нас - почти как завладели дитя для каждого из нас, равно как и для нашей сестры. Вы знали ее сладость и высокое качество, так что мне нечего говорить об этом; но я хотел бы, чтобы вы поняли, что она была очень дорога мне. Как я получил домашние новости. Когда я впервые услышал о нем, они уже были женатами. Я был рад свойствам, что они были очень счастливы. Им не нужно было ничего из того, что я мог дать. Когда он умер так внезапно, я пытался утешить ее, и все, что у меня было, было в ее распоряжении, если бы она хотела этого. Она была гордой женщиной, хотя и не со мной. Она поняла, что, хотя я казался и суровым (а может быть, и вообще таким был), я не был ей таким. Но у нее не будет никакой помощи. Она сказала мне, что у нее достаточно средств для своего содержания и образования, а также для ее собственной пропитания на то время, которое ей еще предстоит прожить; что ваш отец и она договорились, что вы должны быть воспитаны к здоровой жизни и стрессовой жизни, а не к роскоши; и отец предпочел, что для развития твоего характера будет лучше, если ты научишься быть самостоятельным и довольствоваться тем, что оставил тебе твой дорогой. Она всегда была мудрой и вдумчивой девочкой, и теперь вся ее мудрость и мысли были о тебе, твоем отце и ее ребенке. Когда она говорила о тебе и твоем будущем, она говорила о многих вещах, которые мне известны. Один из них я помню до сих пор. Я кстати сказал, что крайняя бедность таит в себе особую опасность. Молодой человек может знать, что слишком много хочет. Она мне ответила: "Правда! Это так! Но есть опасность, которая преобладает над ним". и через французский

"Лучше не знать желаний, чем не знать желаний!" Говорю тебе, мальчик, это великая истина, и я надеюсь, что ты запомнишь ее для себя так же, как часть мудрости твоей матери. И здесь позвольте сказать мне еще кое-что, являющееся следствием этого мудрого изречения:

Осмелюсь сказать, что вы считаете меня очень жестоким и несимпатичным в тот раз, когда я, как один из ваших попечителей, не попал в небольшое состояние мисс МакКелпи. Осмелюсь сказать, что ты до сих пор держишь на меня за это обиду. Что ж, если у вас осталось что-то из этого, отправьте это, когда узнаете правду. Эта твоя просьба доставила мне невыносимое удовольствие. Как будто твоя мать воскресла из мертвых. Это твое маленькое письмо о первом пожелании, чтобы он был похож на тебя. Я впал в какую-то задумчивость, думая, не слишком ли я стар, чтобы жениться, чтобы сын мог быть со мной на склоне летать, если это когда-нибудь снимать со мной. Но я сделал вывод, что это может быть не так. Не было ни одной женщины, которую я мог бы любить так, как твоя мать любила твоего отца и как он любил ее. Так что я смирился со своим судьбой. Я должен идти своей одинокой дорогой до конца. А потом в моей тьму пролился луч света: это был ты. Хотя ты можешь не чувствовать себя сыном для меня - я не мог этого ожидать, когда воспоминание об этих милых отношениях наполняется более достойным образом. Но я мог бы почувствовать себя отцом тебе. Я хранил бы это как свою тайну в самой святой святых моего сердца, где родился лет был образ милого ребенка маленького - твоей матери. Мой мальчик, когда в будущем ты будешь иметь счастье, честь и власть в жизни, я надеюсь, что ты когда-нибудь подумаешь об одиноком старике, судя по последним годам, судя по всему, скрашивали само твое присутствие.

Мысль о твоей матери напомнила мне о моем долгом. Я взял на себя для себя священную палочку: исполнить ее желание относительно ее сына. Я знал, как бы она поступила. Для нее это накопилось - было бы - борьба склонностей и долга; и долг победил бы. Итак, я исполнил свой долг, хотя, скажу вам, в то время это было для меня суровой и горькой задачей. Но я могу сказать вам, что с тех пор я был рад, когда я думаю о результате. Я предпринимаю, как вы, возможно, помните, реализуете желание другого пути, но ваше письмо так ясно показало мне, как это сделать, что мне пришлось от него отказаться. И разрешите мне сказать вам, что это письмо понравилось мне больше, чем когда-либо.

Мне не нужно говорить вам, что с тех пор я очень внимательно следил за вашей жизнью. Когда ты убежал в море, я использовал все механизмы торгового механизма, чтобы узнать, что с тобой стало тайно. Затем, пока ты не достиг совершеннолетия, я велел за тобой постоянно наблюдать - не для того, чтобы как-то мешать тебе, чтобы я мог найти тебя, если возникло мероприятие. Когда со временем я услышал о своем первом поступке по совершеннолетию, я был удовлетворен. Я должен был знать о появлении предполагаемого намерения в отношении Дженет Мак Келпи, поскольку ценные бумаги должны быть переданы.

С тех пор я наблюдал - очевидно, другими глазами - за главным образом и делами. Для меня было бы удовольствием помочь осуществить любую твою надежду или честнолюбие, но я понял, что за годы, прошедшие между твоим совершеннолетием и настоящим моментом, ты реализовывал свои идеи и амбиции в своей жизни. по-своему, и, как я сейчас развиваюсь, объясняю вам, а также и по моим амбициям. Вы были настолько аванной естественной, что даже мой широко распространенный механизм сбора информации - то, что я могу назвать своим личным "разведывательным отделом" - был потерян. Моя техника вполне подходила для Востока - в случае возникновения большей части. Но вы отправились на север и на юг, а также на запад, и, кроме того, вы проникли в области, где торговля и чисто добыча не имеют опоры, - миры мыслей, духовного значения, приобретениях, вообще говоря, тайн. время от времени я терпел неудачу в своих исследованиях, мне пришлось расширить свой механизм и с этой целью начать - не от своего имени, конечно, - несколько новых журналов, посвященных целевым областям исследований и приключений. Если вы когда-нибудь узнаете больше об вещах, мистер Трент, на чье имя оставлены акции, будет рад сообщить вам все подробности. В самом деле, эти запасы, как и все, что у меня есть, будут вашими, когда придет время, если вы возьмете их себе в руки. С помощью "Журнала приключений" , "Журнала тайн" , " Оккультизма ", " Воздушного шара и водопада" , "Подводной лодки ", "Джунглей и пампасов ", "Мира призраков ", "Исследователя ", " Леса и острова" , " Океана и ручья " меня часто информировали, когда я должен был быть иначе не подозревал о предстоящем месте прихода и планах. Например, когда вы исчезли в лесу инков, я получил первые сведения о ваших странных приключениях и открытиях в погребенных городах Эудори от корреспондента " Журнала приключений" арестованных до подробностей, обнаруженных во "Временах скалы". -храм первобытных дикарей, где остались только маленькие змеи-драконы, обнаруженные признаки были грубо изваяны на жертвенном алтаре. Я хорошо помню, как трепетал даже от этого скудного рассказа о том, как ты один попал в эту настоящую рекламу. Именно из оккультизма я узнал, как ты стал один в заколдованных катакомбах Элоры, в отдаленных уголках Гималаев, и о тех ужасных происшествиях, которые, когда ты прибыл оттуда, дрожа и ужасаясь, довели до почти эпилептического страха тех, кто собрался, чтобы дойти до вырубленного в скале обращения к скрытому храму.

Все вещи я читаю с удовольствием. Ты готовился к более высокому и высокому приключению, которое более достойно увенчало твое возмужавшее мужество. Когда я написал о вас в описании Михаска на Мадагаскаре и о редком поклонении дьяволу, я цветок, что мне нужно дождаться возвращения домой, чтобы начать предприятие, которое я так долго обдумывал. Вот что я прочитал:

"Этот человек, для которого никакое приключение не кажется слишком диким или слишком смелым. Его безрассудная храбрость стала притчей матери в языцех среди многих диких народов и среди многих других не дикарей, а с миром тайна в могиле и за ее пределами. Он отваживается не только на диких зверей и дикарей; но раньше африканской магией и индийским мистицизмом. Общественные исследования долгое время использовали его подвиги и подсчитали, возможно, своим самым надежным агентом или звуковым открытием. Он в самом расцвете силы, почти гигантского роста и силы, требует удовлетворения потребностей всех стран, приучен ко всякому виду затруднений, проницателен и находчив, понимает человеческую природу с ее элементарной формой. Сказать, что он бесстрашен, было бы неадекватно. Одним словом, это человек, чья сила и смелость годятся ему для любого предприятия любого рода. Он осмелился бы и сделал бы что угодно в мире или вне его, на земле или под ней, в море или - в океане, не боясь ничего материального или невидимого, ни человека, ни призрака, ни Бога, ни Дьявола".

Если вы когда-нибудь задумываетесь об этом, я носил эту вырезку в своем бумажнике с того часа, когда я ее прочитал, и до сих пор.

Помните, еще раз говорите, что я никогда ни в малейшей степени не вмешивался ни в одно из приключений. Я хотел, чтобы ты, как говорят шотландцы, "украсил свой собственный странный образ"; и я хотел знать об этом, вот и все. Теперь, когда я считаю, что вы полностью подготовленным к более чем им предприятиям, я хочу поставить ваши ноги на путь и выделить вам самое мощное оружие - исключительный характер качества - для сохранения великой чести - приобретения, мой богатый племянник, который , я совершенно уверен, привлекает и будет привлекать вас так же, как когда-либо обращался ко мне. Я работал на него более пятидесяти лет; но теперь, когда пришло время, когда факел выскользнул из моих рук, я надеюсь, что ты, мой самый дорогой родственник, поднимешь его и понесешь дальше.

Маленький народ Голубых гор с самого начала меня привлекает. Оно бедно, гордо и храбро. Его люди достойны победы, и я бы посмотрел вам связать свою судьбу. Вы можете характеризовать, что их трудно завоевать, потому что, когда люди, как и люди, бедны и горды, эти качества склонны реагировать друг на друга в бесконечной степени. Эти люди неукротимы, и никто никогда не сможет преуспеть с ними, если он не будет с ними во всем во всем и не будет признанным источником энергии. Но если вы можете завоевать их, они вернутся до смерти. Если вы честнолюбивы - а я знаю, что вы честнолюбивы, - в такой стране для вас найдется поле деятельности. С вашими счастливыми качествами, подкрепленными условиями, которые я могу оставить вам, вы можете отважиться на многое и пойти далеко. Если я буду жив, когда вы вернетесь из ваших исследований в Северной и Южной Америке, я могу иметь счастье помочь вам в этом или любом другом стремлении, и я сочту за честь разделить это с вами; но время идет. Мне семьдесят второй год... мужских лет шестьдесят десять, - я полагаю, вы понимаете; Да... Замечу: для честнолюбивых проектов великие страны невозможны чужаки - в своих мы ограничены верностью (и здравым смыслом). Только в маленьких нациях могут быть достигнуты большие амбиции. Если вы разделяете мои взгляды и пожелания, Голубые горы - ваша. Одно время я надеялся, что стану еще воеводой, пусть и великой. Но возраст притупил мои личные амбиции, так же как и мои силы. Я больше не мечтаю о такой чести для себя, хотя и рассматриваю ее как возможность для вас, если она вам небезразлична. По моей воле вы обретете большое и большое состояние, и хотя вам, возможно, удастся добиться преимущества от последнего в соответствии с моим желанием, как уже выражено в этом письме, само это дает вам еще большую власть, чем это. владение в сердцах горцев, если они когда-нибудь узнают об этом. Если вы унаследуете от меня воеводу Виссариона, то не будете в живых, вам может послужить или помочь узнать, что в таком случае вы освобождаетесь от любых моих условий, хотя я надеюсь, что вы в этом во что всех других дел соблюдает обязательство вашей чести относительно моих желаний. Поэтому дело обстоит так: если Виссарион будет жив, вы откажетесь от имени. Если это не так, то вы будете действовать так, как, по вашему мнению, я желаю вам. В любом случае горцы никоим образом не должны узнать о вас о тайных контрактах между Виссарионом и мной. Просвещение многих произошло (если вообще когда-либо) исходило от других, а не от вас самих. А если этого не будет, вы покинете поместья без какого бы то ни было qui pro quo . Это вам не нужно возражать, так как состояние, которое вы унаследовали, оставит вас свободными и способными покупать другие поместья в Голубых горах или где-либо еще, вы можете выбрать в мире.

Если другие нападают, нападают на них, и быстрее и сильнее, чем они могут, если есть такая возможность. Если когда-нибудь ты унаследуешь замок Виссариона на Копье Ивана, помни, что я тайно укрепил его и вооружил против несчастных случаев. Здесь не только массивные решетки, но и двери из закаленной бронзы там, где они нужны. Мой приверженец Рук, верой и правдой служивший мне сорок лет и побывавший от моего имени во многих опасных экспедициях, надеюсь, послужит и вам точно так же. Обращайся с ним хорошо ради себя, если не ради себя. Я оставил ему обеспечение для последующей жизни; но он предпочел бы принять участие в опасных предприятиях. Он молчалив, как могила, и смел, как лев. Он знает все детали укрепленных и секретных средств защиты. Слово на ухо - когда-то он был пиратом. В то время он был в окрестностях юности и давно изменился в этом отношении; но из этого факта вы можете понять его природу. Выявляются его особенности, если когда-нибудь представится случай. Если вы примете условия моего письма, вы должны сделать Голубые горы - по частичной мере - своим домом, живя там часть года, хотя бы на неделю, как в Англии люди из многих сословий делят время между собой. среди них. К этому вы не привязаны, и никто не имеет права принуждать вас или мешать вам. Я лишь выражаю надежду. Но одно я желаю, чем надеюсь: я желаю большего, если вы осуществите мое желание, чтобы, что бы ни случилось, вы реализовали свое британское гражданство, если только не будет достигнуто согласие и согласие Тайного совета. Такое соглашение должно быть официально согласовано моим другим Эдвардом Бингэмом Трентом или кем-либо, кого он назначит актом или волей для действий в этом вопросе, и сделает это таким образом, ни один акт, кроме одного акта парламента во всех его владениях, и одобренный королем, может или может победить его.

Мое последнее слово вам: будьте смелыми и честными и не бойтесь. Большинство вещей - даже королевская власть - где- то время от времени можно завоевать мечом. Храброе сердце и сильная рука могут пойти далеко. Но все, что таким образом исходно, не может быть удержано только мечом. Только справедливость может сохраниться в предполагаемой перспективе. Там, где верят, они следуют за ними, а рядовые люди стремятся следовать, а не руководить. Если вам суждено руководить, будьте смелее. Будьте осторожны, если хотите; используют любые другие способности, которые могут помочь или владельцам. Отстраниться от ничего. Не бегай изй ничего, что благородно само по себе. Возьмите на себя ответственность, когда такое представится. То, от чего другие исключаются, принимайте. Это значит быть великим, в каком мире, маленьком или большом, ты двигаешься. Ничего не бойся, какая бы ни была опасность и откуда бы она ни пришла. Практически реально встретить опасность - презирать ее, только не используя свой способ мозга. Встречайте его у ворот, а не в зале.

Родственник мой, имя моей расы и твоего достойного смешанное в твоем личном, теперь покоится с тобой!

Письмо от Руперта Сент-Леже, Бодмин-стрит, 32, Виктория, ЮЗ, мисс Джанет МакКелпи, Крум, Россшир.

января 1907 года.

моя дорогая тетя Джанет,

Я знаю, вы обрадуетесь, услышали о великой удаче, свалившейся на меня по завещанию дяди Роджера. Возможно, сэр Колин напишет вам, так как он один из душеприказчиков, и у вас есть завещание, так что я не должен лишать его удовольствия Поделитесь с вами об этом лично. К сожалению, я хочу пока не могу полностью узнать о своем наследии, но я хочу, вы знали, что в нежелательном случае я получу во много больше, чем я когда-либо раз-либо записал, благодаря любой возможной удаче. Как только я смогу покинуть Лондон - где, конечно же, я должен остаться до тех пор, пока все не уладится, - я приеду в Крум, чтобы увидеть вас, и надеюсь, что к тому времени я смогу сообщить вам так много, что вы будут в состоянии догадываться о необычной перемене, которая произошла в моих обнаружениях. Все это как несбыточный сын: ничего мыслящего нет в "Тысяче и одной ночи". Однако с подробностями обнаружения обнаружены, пока я обязуюсь хранить тайну. И вы тоже должны быть в залоге. Ты не будешь возражать, дорогой, не так ли? Что я хочу сейчас сделать, так это просто Вспомните о моем собственном счастье и о том, что я собираюсь говорить о времени пожить в Виссарионе. Вы не пойдете со мной, тетя Джанет? Мы еще поговорим об этом, когда я приеду в Крум; но хочу я, чтобы вы держали эту тему в уме.

Ваш любящий

Руперт.

Из журнала Руперта Сента Леже.

января 1907 года.

События гудели вокруг меня так быстро, что у меня почти не было времени подумать. Но некоторые вещи были чрезвычайно важны и так изменились все мое мировоззрение, что, возможно, было бы неплохо изучить их какие-то личные записи. Возможно, когда-нибудь я захочу вспомнить какую-нибудь деталь - возможно, последовательность событий или что-то в этом роде - и это может быть ограничением. Так и быть, если во всем есть какая-то справедливость, потому что должно быть ужасно, когда мне сейчас так много нужно обдумать. Тетя Дженет, я полагаю, потребует держать его под замком для меня, как она делает со всеми моими дневниками и бумагами. Это одна хорошая черта тети Джанет среди многих: у нее нет любопытства, или у нее есть какое-то другое качество, которое удерживает ее от любопытства, как это сделали бы другие женщины. Кажется, она ни разу не открыла обложку ни одной жизни из моих журналов и не стала бы этого делать без моего решения. Так что это может со временем перейти и к ней.

Вчера вечером я обедал с мистером Трентом по его особому желанию. Ужин был в его собственной комнате. Ужин прислали из отеля. Он, как правило, не запросил официантов, а мы угостились сами. Так как мы были совершенно одни, мы могли свободно заниматься спортом, и за обедом мы многое преодолели. Он начал рассказывать мне о дяде Роджере. Я был этим рад, потому что, конечно, я хотел узнать о нем все, что мог, а дело в том, что я видел его очень мало. Конечно, когда я был маленьким ребенком, он часто бывал в нашем доме, потому что очень любил маму, а она его. Но мне кажется, что маленький мальчик был для него неприятностью. А потом я был в школе, а он был далеко на Востоке. А потом он жил в Голубых горах, и я больше никогда его не видел. Когда я написал ему о тете Дженет, он ответил мне очень любезно, но он был так справедлив в этом вопросе, что я испугался его. И после этого я убежал и с тех пор скитаюсь; так что шансов на встрече не было. Но это его письмо открыло мне глаза. Думать о том, как он следовал за мной по всему миру, ожидая, чтобы протянуть руку помощи, если бы я этого хотел, мне только жаль, что я не знал или даже не подозревал, что он за человека и как он заботился обо всем мне. , и я бы иногда возвращался, чтобы увидеть его, если бы мне пришлось объехать полмира. Что ж, все, что я могу сделать сейчас, это исполнить его желание; это будет моим искуплением за мое пренебрежение. Он точно знал, чего хотел, и я полагаю, что со временем я все это узнаю и тоже пойму.

Я думал примерно так, когда мистер Трент начал говорить, что все, что он сказал, точно применяло мои собственные мысли. Двое мужчин, очевидно, были большими друзьями - в будущем случае, я должен был понять это из завещания - и письма, - поэтому я не удивился, когда мистер Трент сказал мне, что они вместе ходили в школу, а дядя Роджер был старшеклассником, когда он был младшим; и тогда и всегда после этого разделяли доверие друг друга. Вероятно, мистер Трент с самого начала был влюблен в мою мать, еще когда она была маленькой девочкой; но он был беден и застенчив, и не любил говорить. Когда он решился на это, то заметил, что она к тому времени познакомилась с моей отцом, и не могла не видеть, что они любили друга друга. Поэтому он молчал. Он сказал мне, что никогда об этом не говорил, даже мой дядя Роджеру, хотя он сказал то по одному, то по другому, хотя никогда не говорил об этом, что ему это понравится. Я не мог не заметить, что милый старик относился ко мне как-то по-отечески - я слышал, что такие романтические принадлежности передавались позднему поколению. я не был этим недоволен; Напротив, он мне за это больше нравился. Я так люблю свою мать - я всегда думаю о ней в настоящем, - что не могу думать о ней как о мертвой. Между всеми, кто любил ее, и мной существует связь. Я могу понять мистера Тренту, что он мне нравится, и это доставило ему такое удовольствие. Перед расставанием он сказал мне, что собирается бросить бизнес. Он, должно быть, понял, как я вообще мог обойтись без него? - потому что он сказал, нежно кладя руку, как я думал, мне на плечо:

"Однако у меня будет один клиент, чье дело я всегда надеюсь сохранить и для которого я всегда буду рад действовать, пока жив, - если он меня примет". Когда я взял его за руку. Он сказал и очень серьезно сказал:

- Я служил интересам твоего дяди изо всех сил почти пятидесяти лет. Он полностью доверял мне, и я гордился его доверием. Я могу честно сказать, Руперт, - вы не возражаете против того, чтобы я использовал эту фамильярность, не так ли? - что, хотя интересы, которые я охранял, были весьма обширны, что, не злоупотребляя своим доверием, я мог бы часто использовать свои знания в нарушениях, я ни разу, ни в малом, ни в большом, не злоупотреблял этим доверием - нет , даже не стер с него цвет. И теперь, когда он так щедро помянул меня в своей собственности, что мне больше не нужно работать, для меня будет очень искренним удовольствием и гордостью исполнить, Насколько это возможно, желание, я отчасти знал, а теперь реализовать более полно. к вам, его племянник.

В нашей долгой беседе, продолжавшейся до полуночи, он рассказал мне много интересного о дяде Роджере. Когда в ходе разговора он упомянул, что состояние дяди Роджера, должно быть, огромно сто миллионов, я был так удивлен, что сказал вслух - я не хотел задавать вопрос:

"Как же мог человек, начавший с нуля, получить такое гигантское состояние?"

"Всеми честными способами, - ответил он, - и его умной проницательностью. Он знал, что половина мира и была настолько в курсе всех широких и национальных совокупностей, что имела большую долю моментов, когда нужно было авансировать деньги. Он всегда был великодушен и всегда на стороне свободы. Есть люди, в настоящий момент только сейчас приступающие к случаю своей свободы, которые всем обязаны ему, который сказал, когда и как помочь. Неудивительно, что в некоторых странах в его памяти по большой борьбе с питьем будут, как раньше пили за его здоровье".

- Как мы с вами теперь поступим, сэр! - сказал я, наполняя свой стакан и вставая. Мы пили его в бамперах. Мы не сказали ни слова, ни один из нас; но старый джентльмен протянул руку, и я взял ее. И вот, взявшись за руки, мы пили молча. Это научило меня чувствовать себя довольно задыхаясь; и я мог видеть, что он тоже был тронут.

Из меморандумов Э. Б. Трента.

января 1907 года.

Я посоветовал мистеру Руперта Сент-Леже пообедать со мной в моем кабинете наедине, так как хотел поговорить с ним. Завтра у нас с сэром Колином будет официальная встреча с ним для начала дел, но я счел за лучшее сначала неофициально поговорить с ним наедине, так некоторые как я хотел сообщить ему вопросы, результаты встречи... завтра он будет более продуктивным, так как теперь он сможет лучше понять темы, которые мы должны обсудить. Сэр Колин - это все, что может быть в мужественности, и я не мог бы пожелать лучшего коллеги в исключительных случаях этой феноменальной Воли; но у него не было привилегии дружбы с завещателем на всю жизнь, как у меня. А так как Руперту Сент-Леже нужно было узнать интимные подробности о своем дяде, мне лучше всего было бы довериться ему в одиночку. Завтра у нас будет много формальностей. Я был в восторге от Руперта. Именно таким, каким я мог бы пожелать стать сыном его матери или самостоятельным сыном, если бы мне посчастливилось стать отцом. Но это не для меня. Я помню, как давным-давно читал отрывок из "Очерков Лэмба", который описывает меня: "Дети Алисы называют Бартрума отцом". Некоторые из моих друзей рассмеялись бы, увидев, что я пишу об этом, но эти меморандумы касаются только моих глаз, и никто не увидит их до моей смерти, кроме как с моим собственным решением. Мальчик унаследовал некоторые качества от отца; у него есть смелость, которая беспокоит такого старого адвоката, как я. Но почему-то он мне нравится больше, чем кто-либо - любой мужчина - в моей жизни, даже больше, чем его дядя, мой старый друг Роджер Мелтон; и знает, что у меня было много причин любить его. У меня сейчас больше, чем когда-либо. Было очень приятно видеть, как тронул юного авантюриста мысль дяди о нем. Он происходит галантный малый, но авантюрные подвиги не возникают на доброту сердца. Мне приятно думать, что Роджер и Колин собрались вместе по поводу вдумчивой щедрости мальчика по приезду к мисс МакКелпи. Старый солдат будет ему хорошим другом, или я сильно ошибаюсь. С таким старым адвокатом, как я, и старым солдатом, как он, и настоящей старой джентльменкой, такой как мисс МакКелпи, которая любит саму землю, по которой он уходит, чтобы заботиться о нем, вместе со всеми его заботами о качестве и его чудесным опытом жизнь. этот молодой человек отправится далеко.

Письмо Руперта Леже послано мисс Джанет МакКелпи, Крум.

января 1907 года.

моя дорогая тетя Джанет,

Все кончено - первая стадия; и это все, что я могу получить в настоящее время. Они произошли несколько дней - а может быть, и недель - в Лондоне, чтобы сделать некоторые вещи, которые теперь необходимы в связи с тем, что я принял наследство дяди Роджера. Но как только жизнь, дорогая, я приеду в Крум и проведу с тобой как можно больше дней. Тогда я расскажу вам все, что могу, и лично поблагодарю вас за утверждение приговора со мной в Виссарион. О, как бы мне хотелось, чтобы моя дорогая матушка дожила до нас! Я знаю, что она была бы счастлива, если бы приехала; и тогда мы трое, разделившие вместе старые, дорогие, тяжёлые дни, разделили бы точно так же и новое великолепие. Я бы постарался выразить всю свою любовь и благодарность вам обоим... Вы должны взять на себя все это бремя сейчас, дорогая, потому что мы с вами одни. Нет, не один, как, прежде всего у меня теперь есть два друга, которые мне уже дороги. Один так тебе уже. Сэр Колин просто великолепен, как и мистер Трент, по-своему. Мне повезло, тетя Дженет, что у меня есть два человека, которые придумывают для меня дела. Разве я не? Я пришлю вам телеграмму, как только поддерживает свою работу; и хочу, чтобы ты обдумал все, чего ты когда-либо желал в своей жизни, чтобы я мог - если есть какой-либо смертный способ сделать это - получить это для тебя. Ты же не будешь мешать мне получить это большое удовольствие, правда, дорогая? До свидания.

Ваш любящий

Руперт.

Меморандумы Э. Б. Трента.

января 1907 г.

Официальная встреча сэра Колина и меня с Рупертом Сент-Леже прошла вполне удовлетворительно. Судя по тому, что он сказал вчера и еще раз значимости, я почти пришел к выводу, что безоговорочно приму все, что указано или обнаружилось в завещании Роджера Мелтона; но когда мы сели за стол - это, кстати, формально, к тому, что мы все были готовы, идеи сели мы как бы чувствительно, - первые же слова, которые он сказал, были:

"Поскольку я полагаю, что должен оформить эту официальность, я могу также сразу сказать, что принимаю все возможные условия, которые были в уме дяди Роджера; и с этой целью я готов подписать, запечатать и доставить - или как там обстоять дела - любой документ, который вы, сэр, - обращаясь ко мне, - сочтете необходимым или оптимальным и который вы оба одобрите. Он встал и по-французски время ходил по комнате, мы сэром Колином сидели неподвижно и молчали. Он вернулся на свое место и после нескольких секунд нервозности - мне, редко для него явления - сказал: - Надеюсь, вы оба понимаете - кажется, я знаю, что понимаете; Я только потому, что это повод для официальности, который я готов принять, и немедленно! Я могу это, поверьте мне, не для того, чтобы завладеть этим состоянием, а благодаря тому, кто его дал. Человек, который любил меня и доверял мне, но все же обладал способностью сохранять свои чувства, который духом следовал за мной в дальних странах и отчаянных приключениях, и который, хотя он мог быть на конце света от меня, был готов протянуть руку, чтобы спасти или помочь мне, не был обычным человеком; и его забота о сыне моей матери не перенесла общей любви к моей дорогой матери. И поэтому мы с ней вместе принимаем его доверие во что бы то ни стало. Я думал об этом всю ночь и все время не мог отделаться от мыслей, что мама где-то рядом со мной. Единственная мысль, которая могла помешать мне поступить так, как я хочу и исследуюсь сделать, это то, что она не одобрит. Теперь, когда я уверен, что она одобрит, я соглашаюсь. Что бы ни случилось или не закончилось, я буду следовать курсу, который он установил для меня. И да мне Бог поможет!" Сэр Колин встал, и я должен сказать, что я никогда не видел воина более естественной фигуры. переносным на стол перед Рупертом и сказал:

-- Вы едете, сэр, в чужую и опасную страну -- я читал о ней с тех пор, как мы познакомились, -- и вы будете в значительной степени один среди свирепых горцев, предметы против само присутствие чужака, и для обнаружения вы и должен Будь один. Если вы когда-нибудь попадете в беду и примените, чтобы мужчина стоял с вами сзади к спине, надеюсь, вы окажете мне честь! Как он сказал, это указывало на его меч. Руперт и я тоже сейчас стояли - нельзя сидеть в ожидании такого акта. "Горжусь тем, что ты в союзе с моей семьей, и я только хочу, чтобы она была ближе ко мне". Руперт взял его за руку и, склонив голову перед ним, ответил:

- Это честь для меня, сэр Колин. и ни для кого не может быть большего, чем то, что вы только что мне сделали. Лучший способ показать, как я это ценю, - иногда к вам, если я когда-нибудь окажусь в таком трудном положении. Ей-богу, сэр, история повторяется. Тетя Джанет вернулась мне, когда я был мальчишкой, как МакКелпи Крумский заложил свой меч перед принцем Чарли. Я надеюсь, что рассказываю об этом; это сделало бы ее такой гордой и счастливой. Не воображайте, сэр, что я считаю себя Чарльзом Эдуардом. Дело только в том, что тетя Дженет так добра ко мне, что я вполне мог бы подумать, что это так.

Сэр Колин массово поклонился:

"Руперт Сент-Леже, моя дорогая племянница - женщина очень благоразумная и проницательная. И, кроме того, я думаю, что в ней есть что-то от дара ясновидения, который был наследием нашей крови. И я един с моей племянницей - во всем!" Все это было весьма царственно; это, естественно, вернуло меня во времена Претендента.

Это было, однако, время не для сантиментов, а для действий - мы встретились по поводу будущего, а не в прошлом; поэтому я представил краткий документ, который я уже получил. На основании его твердого заявления о том, что он примет условия завещания и секретных писем, я официально получил подтверждение. Когда я еще раз официально определился с пожеланиями мистера Сент-Леже, и он заявил о своем назначении, я сделал в качестве свидетелей пару своих клерков.

Затем, снова спросив в своем желании, желает ли он объявить о возможных условиях, документ был подписан и засвидетельствован, сэр Колин и я оба поставил свои подписи под аттестацией.

Итак, первый этап наследства Руперта Сент-Леже завершен. Следующий шаг со стороны не должен быть предпринят до истечения шести месяцев с момента моей травмы в его поместье в Виссарионе. он объявляет о своем намерении уехать в течение двух недель, это будет практически чуть более шести месяцев.

КНИГА II

ВИССАРИОНА

Письмо Руперта Сен Леже, Замок Виссарион, Копье Ивана, Земля Голубых гор, мисс Джанет МакКелпи, Замок Крум, Россшир, Северная Каролина

23 января 1907 года .

моя дорогая тетя Джанет,

Как видишь, я наконец-то здесь. Выполнив свой долг официальным, как вы получили меня пообещать - мои письма извещению о прибытии сэру Колину и мистеру Тренту следует передо мной запечатанными и готовыми к отправке (ибо ничто прежде не будет идти вашим) - я могу поговорить с вами. .

Это очень красивое место, и я надеюсь, что оно вам понравится. Я совершенно уверен, что вы будете. Мы прошли его на пароходе, идущим из Триеста в Дураццо. Я знал это место на карте, и мне его назначили один из офицеров, с предметами, которые я подружился и который любезно показывал мне интересные места обнаружения, когда мы обнаруживались раз в пределах обнаруженных берегов. Копье Ивана, на кого стоит Замок, представляет собой мыс, далеко вдающийся в море. Это очень своеобразное место - что-то вроде мыса на мысе, продвигающего жизнь в глубокой широкой бухту, так что хотя, это мы, он настолько далек от движения отстаивает, насколько вы можете себе представить. Главный мыс - это конец горной гряды, и он возвышается громадной, возвышающейся над всем, массивной сапфирово-голубого цвета. Я хорошо понимаю, почему стали эту страну называть "Страной Голубых гор", охватывая это сплошь горы, и все они голубые! Береговая линия великолепна - то, что называется "окованной железом" - вся скалистая; иногда большие хмурые пропасти; иногда выступающие отроги скальпа; снова маленькие скалистые островки, то и дело покрытые деревьями и зеленью, в других местах встречаются суровые и голые. В других случаях есть небольшие скалистые бухты и углубления - всегда скалы и часто с нетерпением ждут интересных пещер. Некоторые берега заливают песчаные, а то и гряды из красивых гальки, по некоторым видам журчат волн.

Виссарион. Он стоит на конечной чувствительности мыса - я имею в виду маленький или, вернее, меньший мыс, - который продолжается на отроге горного хребта. Ибо меньший мыс или расширение горы в массовом порядке; самая нижняя часть утеса на берегу моря имеет не меньше пар сотен футов. Эта точка скалы действительно очень своеобразна. Я думаю, госпожа-природа, должно быть, в первые дни своего домашнего хозяйства или, вернее, строительства дома , исследовалась уделом маленькому ребенку, мужчине, элементарный урок самозащиты. Это просто естественный бастион, который мог бы построить титанический Вобан в первобытные времена. Что касается замка, то он один виден с моря. Любой приближающийся враг может видеть только эту хмурую стену из черной скалы огромной высоты и отвесной крутизны. Даже старые возрастают, венчающие его, не строящиеся, а вырубленные в твердой скале. Длинный узкий ручей с очень глубокой водой, окруженный крутыми крутыми скалами, течет за замком, изгибаясь на север и запад, сохраняя безопасную и тайную якорную стоянку. В ручей падает через пропасть горный ручей, который никогда не выпьет полную воду. На западном берегу этого ручья находится Замок, огромная груда зданий всех стилей архитектуры архитектуры, с двенадцатого века и заканчивая тем местом, где такие вещи, естественно, останавливались в этой милой стране старого мира - во времена королевы Елизаветы. Так что довольно живописно. Я могу сказать тебе. Когда мы впервые увидели это место с пароходом, офицер, с предметами, которые я был на мостике, исследовал на него и сказал:

"Вот где мы увидели мертвую женщину, плавающую в гробу". Это было довольно интересно, поэтому я расспросил его обо всем. Он вынул из бумажного вырезку из итальянской газеты и протянул мне. довольно хорошо читаю и говорю по-итальянски, все было в порядке; но так как вы, моя дорогая тетя Джанет, не владеет языками, и поскольку я сомневаюсь, что в Круме можно получить какую-либо помощь такого рода, я не посылаю ее. Вы без труда можете его получить . Вручая мне вырезку, он сказал: "Я Дестилия!" Его история была крайне странной, что я задал ему много вопросов по этому поводу. Он ответил мне совершенно откровенно по каждому пункту, но всегда упорно придерживаясь главного, а именно, что это не призрак и не мираж, не сын и несовершенное видение в тумане. "Всех нас было четверо, кто это, - сказал он, - видел трое с мостика и англичанин Колфилд с носом, чей рассказ в высшей степени совпадал с тем, что мы видели. Капитан Миролани, Фаламано и я бодрствовали и были в форме. Мы смотрели в наши ночные очки, которые более меняются, чем обычно. нужны, известны хорошие очки для восточных берегов Адриатики и среди островов южнее. Была полная луна и яркий свет. Конечно, мы были немного в стороне, потому что, хотя Копье Ивана находится в глубокой воде, нужно опасаться течений, потому что именно в таких местах встречаются текут опасные течения". Агент Лойда сказал мне всего несколько недель назад, что только после длительного исследования приливных и морских течений дом решил принять решение об уменьшении морского риска из-за слишком близкого курса Копья Ивана. Когда я решил немного получить более отчет о лодке-гробе и мертвой женщине, которая дан в "Журнале оккультизма", он просто пожалел плечами. - Синьор, это все, - сказал он. "Этот англичанин написал все после бесконечных расспросов".

Итак, вы обнаружили, моя дорогая, что наш новый дом не связан с суеверными интересами. Неплохая идея, не правда ли, чтобы мертвая женщина в гробу колесила поместить мысу? Я сомневаюсь, что даже в Круме вы могли бы это превзойти. "Делает это место по-домашнему", как сказал бы американец. Когда вы приедете, тетя Дженет, вы, в будущем случае, не будете чувствовать себя одинокой, и это избавит нас от необходимости импортировать некоторых из ваших призраков из Хайленда, чтобы вы оказались в новой стране как дома. Я не знаю, но мы могли бы попросить чопорных походов с нами на чай. Конечно, это будет поздний чай. Где-то между полуночью и петушиным криком, я полагаю, речь идет об этикете!

Но я должен рассказать вам все реальности Замка и вокруг него. Так что я напишу снова через день или два и постараюсь сообщить вам достаточно, чтобы подготовить вас к приезду сюда. А пока прощай, моя дорогая.

Ваш любящий

Руперт.

От Руперта Сент Леже, Виссарион, к Джанет МакКелпи, Крум.

января 1907 года.

Надеюсь, я не напугал вас, дорогая тетя Джанет, рассказами о даме в гробу. Но я знаю, что ты не боишься; ты рассказал мне слишком много странных историй, чтобы я боялся этого. Кроме того, у вас есть второе зрение - в случае возникновения скрытого. Однако в этом письме больше не будет ни видений, ни о наблюдениях. Я хочу рассказать вам все о нашем новом доме. Я так рад, что вы так скоро выйдете; Я начинаю чувствовать себя таким одиноким - иногда я хожу бесцельно, и мои мысли блуждают в таких странных рекомендациях. Если бы я не знал лучше, я мог бы начать думать, что я был влюблен! Здесь некого любить; так что успокойтесь, тетя Джанет. Не то чтобы ты была несчастна, я знаю, дорогая, если бы я влюбился . Я полагаю, я должен жениться когда-нибудь. Я знаю, что теперь, когда дядя Роджер оставил мне такое состояние, это обязанность. И я знаю это: я никогда не женюсь ни на какой женщине, если я не люблю ее. И я совершенно уверен, что если я люблю ее, то и вы ее полюбите, тетя Джанет! Не так ли, дорогая? Это не было бы и половиной удовольствия, если бы вы этого не сделали. Это не будет, если вы этого не сделаете. Там сейчас!

Но прежде, чем я начну описывать Виссариона, я дам вам подачку как кайтене; это может вам помочь, чтобы выслушать остальные. Замку нужно много вещей, чтобы сделать его комфортным - как вы могли бы подумать. На самом деле он обладал абсолютно всего бытового характера. Дядя Роджер заразился его на стороне защиты, и пока что он мог выдержать осаду. Но он может приготовить обед или предложить генеральную уборку! Как вы знаете, я не очень ведущий в домашних делах, а потому не могу сообщить вам подробности; но вы можете считать, что он хочет все. Я не имею в виду ни мебели, ни серебра, ни даже позолоту, ни произведений искусства, потому что там полно самых великолепных старинных вещей, которые можно только представить. Я думаю, что дядя Роджер, должно быть, был коллекционером и собрал много хороших вещей в самых разных местах, хранил их годами, а от сюда отходил. А что касается стекла, фарфора, фаянсовой посуды, всякой посуды, полотна, бытовых приборов и машин, кухонной утвари, за исключением самых простых, то их нет. Я не думаю, что дядя Роджер мог бы жить здесь дольше, чем на временном пикнике. Что касается только меня, то я в порядке; решетка и кастрюля - это все, что мне нужно, и я могу пользоваться ими сама. Дженет, я не хочу, чтобы ты это винила. Я хочу, чтобы у тебя было все, что ты можешь представить, и все самое лучшее. спасибо дяде Роджеру; и поэтому я хочу, чтобы вы заказали все. Я знаю, дорогая, что ты, получившая женщину, не будешь возражать против покупок. Но это должно быть оптом. Это огромное место, и оно поглотит все, что вы можете купить, как зыбучие пески. Делайте, что хотите, но получайте всю возможную помощь. Не бойтесь получить слишком много. Вы не можете, или бездействовать, когда вы здесь. Уверяю вас, что, когда вы приедете, вам будет так много необходимо сделать и так много о чем подумать, что вам захочется уйти от всего этого. Кроме тетя Джанет, надеюсь, вы не задержитесь. В самом деле, я не хочу быть эгоистом, но ваш мальчик одинок и хочет вас. И когда ты доберешься сюда, ты станешь императрицей. Мне это совсем не нравится, чтобы не обидеть такую миллионершу, как вы; но это может облегчить дело, а методы торговли строги, хотя и коварны. Так что я посылаю вам чек на 1000 фунтов стерлингов за мелочь и письмо в банк, чтобы оплатить ваши собственные чеки на любую сумму, которую я получил.

Кстати, я думаю, что на предстоящем месте я должен был бы взять или отправить несколько исполнителей - сначала не слишком много, ровно столько, чтобы прислуживать нам обои. Вы можете договориться о том, чтобы отправить еще что-нибудь, что вы можете захотеть позже. Наймите их и позаботьтесь о том, чтобы им платили - когда они находятся у нас на службе, мы должны обращаться с ними хорошо, - и тогда они должны быть на нашем зове, как только вы обнаружите, что они нам нужны. Я думаю, вам следует взять, возможно, пятьдесят или сто - это ужасно большое место, тетя Джанет! Таким же образом вы наймете - и, следовательно, таким же образом устроите оплату - сто человек, не требует тех служащих, которые вы сочтете необходимыми. Я хотел бы, чтобы генерал, если он может дать время, использовал или передал их. Мне нужны члены могущественного клана, на которые я могу положиться, если это потребуется. Мы собираемся жить в стране, которая пока незнакома, и хорошо смотреть нам в глаза. Я знаю, что у сэра Колина есть только люди, которые производят впечатление на Голубых горцев. Я знаю, что они примут их близко к сердцу - конечно, если кто-то из них холостяк, девушки примут его! Простите меня! Но если мы поселимся здесь, наши последователи, вероятно, тоже захотят поселиться. Кроме того, Голубым горцам может произойти впоследствии! И захотят, чтобы они тоже осели и требовали преемников!

Теперь к описанию места. Ну, я просто не могу сейчас. Это все так прекрасно и так прекрасно. Замок - я уже так много о других вещах! Привет сэру Колину, если он в Круме. И о, дорогая тетя Дженет, как я хочу, чтобы моя дорогая мама вышла! Все кажется таким темным и пустым. Как бы ей это понравилось! Как бы она гордилась! И, дорогой мой, если бы она могла быть снова с нами, как бы она была благодарна тебе за все, что ты сделал для ее мальчика! Так как я, поверьте мне, искренне и искренне благодарен.

Ваш любящий

Руперт.

Руперт отправил Леже, Виссариона, к Джанет МакКелпи, Крум.

января 1907 г.

моя дорогая тетя Джанет,

Пожалуйста, прочтите это так, как будто это часть письма, которое я написал вчера.

Замок настолько огромен, что я действительно не описываю его подробно. Итак, я жду, пока вы придете; все, что возможно. Мы возьмем Рука с собой, так как он должен знать каждую часть, от крепости до камер пыток, мы можем провести над несколькими днями. Конечно, с тех пор, как я приехал, я посмотрел большую ее часть, то есть ходил в разное время, чтобы осмотреть разные части: зубчатые стены, бастионы, старую гауптвахту, зал, часовню, стены, крышу. И я прошел через некоторые из сетей скальных проходов. Вероятно, я понимаю, что дядя Роджер попал в эту уйму денег; и хотя я не был солдатом, я побывал в стольких местах, укрепленных путей, что не совсем невежествен в этом вопросе. Он отреставрировал его в особом виде, что он практически неуязвим для чего-либо под большими территориями или осадными поездами. Он зашел так далеко, что некоторые внешние признаки и цитадель были снабжены бронированной обшивкой из чего-то, похожего на заготовленную сталь. Вы удивитесь, когда увидите это. Но пока я действительно знаю несколько комнат и знаком только с одной - со своей уверенностью. Гостиная - не большой зал, который занимает огромное место; библиотека - великолепная, но в плачевном конфликте - надо как-нибудь нанять библиотеку, чтобы увидеть ее в порядке; и гостиную, и будуар, и спальню, которые я выбрал для вас, - все в порядке. Но моя комната подходит мне больше всего, хотя я не думаю, что вы стали бы заботиться о ней для себя. Если вы это сделаете, вы получите его. Это была комната дяди Роджера, когда он останавливался здесь; Прожив в нем несколько дней, я лучше понял его характер - или, скорее, его мысли, - чем мог бы быть в наличии. Это именно то место, которое мне нравится; так что, естественно, я понимаю и другому парню, которой это тоже понравилось. Это прекрасная большая комната, не совсем в замке, а в его дальней части. Он не стоит отдельно или что-то в этом роде, а представляет собой комнату своего рода садовой, пристроенной к нему. Кажется, что всегда было какое-то место, где он находится, потому что проходы и отверстия внутри, кажется, принимают или узнают его. При необходимости его можно перекрыть - это было бы в случае утечки - большой стальной плитой, точно так же, как дверь сейфа, которая скользит изнутри стены и может открываться как изнутри, так и снаружи - если вы секрет производства. Это из моей комнаты или из крепости. Механизм секретный, и никто, кроме меня и Рука, его не знает. Комната выходит через большое французское окно - французское окно, насколько я понимаю, и оно было устроено дядей Роже или для него; Я думаю, что там всегда должен быть большой проем, по мере того, как на протяжении всего стола выходит на широкую террасу или балкон из белого мрамора, простирающийся вправо и влево. расположение прямо перед входом в белую мраморную лестницу, ведущую в сад. Балкон и лестница довольно высоких - старинной итальянской работы, прекрасной резьбы и, конечно, обветренными веками. Тут и там есть небольшой оттенок зелени, который делает весь наружный мрамор очаровательным. Порой трудно проникнуть, что это часть укрепленного замка, настолько он заражен, свободен и открыт. Первый взгляд на него обрадует взрослое сердце. Он говорил себе: "Вот такая кроватка мне нравится, когда я на работе. Вы можете просто входить и размещать, когда осуществляете". Но, тетя Джанет, старый Роджер был милее любого грабителя. Он так охранял это место, что взломщик был бы сбит с толку грабителем. Есть два стальных щита, которые выдвигаются из стены и фиксируются на внешней стороне прямо через все большое окно. Одна представляет собой решетку из стальных полос, которые открываются в ромбовидные ромбы. Ничто крупное котенка не проходило; и все же вы можете видеть сад, и горы, и весь вид - почти так же, как вы, дамы, можете видеть вуали. Другой представляет собой большой стальной лист, который выдвигается таким же образом по другим канавкам. Она, конечно, не такая тяжелая и прочная, как дверь закрывающая маленькое отверстие в главной стене, но Рук говорит мне, что она выдерживает самый тяжелый стрелковый зал.

Сказала вам это, я должен сказать это, я должен и вам, тетя Джанет, чтобы вы не беспокоились из-за arrière-pensée всех этих воинственных мер защиты, что я всегда сплю ночью с одной из железных решеток на окне. Конечно, когда я не сплю, я оставляю его собирать. Пока я пробовал только решетку, но не использовал ее; и я не думаю, что когда-либо буду использовать что-то еще, потому что это идеальная защита. Если он вмешается снаружи, он подаст сигнал тревоги у изголовья кровати, а приложение развернет перед ним сплошной стальной экран. На самом деле, я так привыкла к действию пространства, что не ощущаю себя комфортно взаперти. Я закрываю окно только от холода или дождя. Погода здесь восхитительная - в случае возникновения, пока, - но мне говорят, что скоро наступит сезон дождей.

Я думаю, тебе будет приятно видеть ее такой неопрятной. Но ничего не поделаешь. я должен быть где- то неопрятным ; и лучше всего в моей собственной берлоге!

И снова я нахожу свое письмо следующим образом, что мне пришлось прервать его и продолжить сегодня вечером. Так что это идти как должно было быть. Я не заставлю вас ждать, чтобы узнать все, что я могу рассказать вам о нашем новом доме.

Ваш любящий

Руперт.

От Руперта Сент Леже, Виссарион, к Джанет МакКелпи, Крум.

29 января 1907 года .

моя дорогая тетя Джанет,

Мой берлог выходит, как я говорила вам в последнем письме, на сад, или, вернее сказать, на один из садов, идеи их там целые акры. Это старый, который, должно быть, почти такой же старый, как и сам. Стена, охватившая его часть, давно была выровнена, но на конце концов там, где она соединилась с внешней защитой, осталось достаточно, можно было увидеть продолжительные казематы, через мощные стрелять лучники, и приподнятую каменную галерею, где они стояли. Это точно такая же постройка, как каменная кладка часового на крыше и большая старая караульня под ней.

Как бы ни был сад и как бы он ни охранялся, это прекраснейшее место. Здесь есть целые участки садов разных стилей - греческих, итальянских, французских, безопасных, голландских, британских, испанских, африканских, мавританских - всех древних национальностей. Я собираюсь разбить для вас новый - японский сад. Я послал к великому садовнику Японии Минаро, чтобы составить план и приехать с явкой для его выполнения. Он должен есть деревья и кустарники, цветы, каменные работы и все, что может взять на себя; и вы должны проследить за окончанием, если не за его завершением, сами. У нас здесь такой прекрасный напор воды, и климат, как я говорю, обычно такой прекрасный, что мы можем делать все, что касается садоводства. Если когда-нибудь используем, что климат не подходит, мы накроем его большой высокой поверхностью крыши и создадим подходящий климат.

Этот сад перед моей видимостью - итальянский старый сад. Должно быть, это было сделано с необычайным вкусом и точностью, потому что в нем нет ничего, что не редко было бы красиво. Сам сэр Томас Браун, был бы в восторге от него и нашел бы материал для другого "Сада Сайруса". Он настолько велик, что в нем бесконечны "эпизоды" садовой красоты. Я думаю, что вся Италия должна была быть разграблена в старые времена в поисках садовой каменной закладки исключительной красоты; и эти сокровища были собраны какой-то мастерской ручной. Даже формальные бордюры достигаются из-за старого пористого камня, который так красиво фиксирует пятна от непогоды, и вырезаны в бесконечном разнообразии. Теперь, когда сады так долго были заброшены или оставлены без присмотра, зеленое окрашивание стало видимым. Хотя каменная кладка сама по себе цела, она имеет весь живописный эффект износа и руин, вызываемых множеством веков. Я оставил его для вас таким, какой он есть, за исключением того, что я расчистил сорняки и подлесок, чтобы можно было увидеть его красоту.

Но так прекрасна не только работа архитектора сада, а не собрание там многообразного богатства цветочной красоты - есть красота, которую регулируют органы управления своих служителей, Времени. Видите ли, тетя Джанет, как прекрасно питает такого закаленного в опасностях старого бродягу, как я, на возвышенные чувства поэтического воображения! Мало того, что известняк, песчаник и даже мрамор со временем позеленели, но даже посаженные, а затем забытые кусты развили новые виды собственной красоты. В какое-то далекое время какой-то мастер-садовник из рода Виссарионов пытается воплотить в жизнь идею - портить растения, которые росли бы лишь немного выше цветов, чтобы создать эффект неровной цветочной поверхности, не скрывая ничего. ничего в саду не видно из любого места. Это только мое прочтение того, что было, из следствия того, что есть! За долгий период забвения кустарники пережили цветы. Природа все время выполняла свою работу, обеспечивая выживание в наиболее подходящих условиях. Кусты росли и росли, и превзошли цветы и сорняки в соответствии с потребностями их разновидностей роста; в том смысле, что теперь вы обнаруживаете беспорядочно разбросанные по саду довольно большое количество - извлечение это большое место - растительных продуктов, которые с точки зрения пейзажа имеют что-то вроде общего результата статуй без сковывающего чувства детализации. Кто бы ни разбивал эту часть сада или выбирал предметы, он, должно быть, имел большое значение, чтобы раздобыть странные экземпляры, потому что все эти растения растут, имеют особую окраску, чаще всего желтую или белую: белый кипарис, белый остролист, желтый тис. , самшит серо-золотистый, можжевельник серебристый, клен пестрый, спирея и множество карликовых кустарников, названных встречающихся я не знаю. Я только знаю, что, когда светит луна - а это, моя дорогая тетя Джанет, и есть сама страна лунного света! - все они выглядят очень бледными. Эффект странный до последней степени, и я уверен, что он вам понравится. Что касается меня, как вы знаете, сверхъестественные вещи не страшны. Я полагаю, что из-за того, что я столкнулся со столькими многочисленными страхами или, вернее, с теми вещами, которые для большинства людей вызывают страхи сами по себе, я пришел к презрению - не к активному презрению, знаю ли. но терпимое презрение - ко всей их семье. И вы тоже получите здесь лихо удовольствие, я знаю. Вам удастся собрать все истории о подобных вещах в нашем новом мире и составить новую книгу фактов для Сообщества источников исследований. Будет приятно увидеть свое имя на титульном листе, не так ли, тетя Джанет?

От Руперта Сент Леже, Виссарион, к Джанет МакКелпи, Крум.

30 января 1907 г.

моя дорогая тетя Джанет,

Я перестал писать о своей значимости - знаю почему? Потому что я хотел написать больше! Это звучит парадоксально, но это правда. Дело в том, что, рассказывая вам об этом восхитительном месте, я и сам открываю для себя новую красоту. В общем, все красиво. В дальнем плане или в маленьком - как направить микроскоп или микроскоп - все одно и то же. Ваш глаз не может обратить внимание ни на что, что не захватывает вас. Я вчера бродил по верхней части Замка Времени и наткнулся на несколько восхитительных уголков, которые мне сразу понравились и уже понравились, как будто я знал их всю свою жизнь. Я выбрал сначала чувство жадности, когда присвоил себе несколько комнат в разных местах, - и то только на время! Но когда я спал на нем, ощущение изменилось, и его внешний вид теперь не так уж и плох. Теперь это под другой классификацией - под весьма важным пунктом - право собственности . Если бы я писал философию, я бы сделал здесь циничное замечание:

"Эгоизм - это удел бедности. В зарубежной книге это должно было появиться как "Нравственность" из "Желаний".

Теперь у меня есть три спальни, устроенные как мои собственные кабинеты. Один из двух также был избранным дядей Роджера. Он находится на вершине одного из башен на крайнем производстве, и оттуда я ловлю первый луч света над горами. Я спал в нем осознанной личностью, а когда проснулся, как обычно в моем путешествии, на рассвете, я увидел себя в открытом окне - маленькое окно, посвящение его в крепостной башне, - весь великий простор на востоке. Неподалеку, с вершины большой развалины, куда давным-давно упало семя, росла большая серебристая береза, и полупрозрачные, поникшие ветви и свисающие гроздья листьев нарушали очертания серых холмов за ней. , потому что холмы, как ни странно, были серыми, а не голубыми. Небо было цвета скумбрии, а облака опускались на вершины гор так, что трудно было сказать, кто из них кто. Это было скумбриевое небо очень смелого и необыкновенного вида - не паразит из скумбрии, целый мир скумбрии! Горы, безусловно, прекрасны. На этом чистом море они обычно существуют совсем рядом. Только утром этим, когда забрезжил слабый рассвет, когда солнечные лучи еще не пробивались сквозь ночные облака, я, естественно, осознал их величие. Я уже несколько раз наблюдал тот же желающий эффект воздушной перспективы - в Колорадо, Верхней Индии, Тибете и на возвышении среди людей.

Безусловно, во взгляде на вещи сверху есть что-то такое, что поднимает самооценку. С высоты неравенства просто исчезают. Это я часто ощущаю в большом масштабе, когда летал в воздушном шаре или, еще лучше, с объемным звуком. Даже здесь с башни вид как-то совсем другой, чем обнаружен. Человек осознает место и все вокруг себя не в деталях, а в целом. Я, конечно, буду иногда ночевать здесь, когда ты придешь и мы устроимся в нашей жизни такой, какая она должна быть. Я буду жить в своей комнате внизу, где я буду пользоваться услугами уединения сада. Но я буду ценить это тем больше, что время от времени снова и снова теряю чувство интимности и исследую его без чувств собственной важности.

Надеюсь, вы уже начали говорить о вокалистах. Что до меня, то мне все равно, есть ли вообще прислуга или нет; но я хорошо знаю, что вы не придете, пока не примете меры относительно них! Другое дело, тетя Джанет. Здесь нельзя забиваться работой, а она вся такая всеобъемлющая... Почему бы вам не взять себе какую-нибудь секретаршу, которая будет писать вам письма и делать все такое за вас? Я знаю, что у вас не будет закрытых мужчин; но сейчас много женщин, умеющих стенографировать и печатать на машинке. Вы, несомненно, могли бы получить одного в клане - кого-то с желанием стать лучше. Я знаю, ты бы сделал ее счастливой здесь. Если она не слишком молода, тем лучше; она учится вести свой язык и заниматься своими делами, а не быть слишком любознательной. Было бы неприятно, когда мы ориентируемся в другой стране и пытаемся примирить всякие противоположности в совершенно новой стране с привлечением людей, которые сначала не поймают и которые уж точно не поймают нас. ; где каждый человек носит ружье, не заботясь о нем так же мало, как о пуговицах! До свидания на английском языке.

Ваш любящий

Руперт.

От Руперта Сент Леже, Виссарион, к Джанет МакКелпи, Крум.

февраля 1907 года.

Я снова в своей комнате. Мне уже кажется, что снова попасть сюда - это как вернуться домой. Последние несколько дней я хожу среди горцев и пытаюсь с ними познакомиться. Это тяжелая работа; и я вижу, что не будет ничего, кроме его понимания. На самом деле это первобытные люди, которых я когда-либо встречал, - самые зацикленные на своих намерениях, которые составляют богатство человечества назад. Теперь я могу понять, какими были люди в Англии - не во времена королевы Елизаветы, это было цивилизованное время, а во времена Львиного Сердца или даже раньше - и все время с совершеннейшим владением требует достижения. Каждый мужчина использует винтовку и умеет ею пользоваться. Я верю, что они предпочли бы остаться без одежды, чем без оружия, если бы им пришлось выбирать между ними. Они также появляются ханджар, который когда-то был их внешне привлекательным. Это своего рода тяжелая, прямая сабля, и настолько они искусны в местах обитания с ней и так сильны, что она так же легка в руках Синего горца, как рапира в руках персидского метрдотеля . Они чрезвычайно горды и сдержанны, что представляют себя совсем маленькими, к тому же "аутсайдерами". Я прекрасно вижу, что они вообще недовольны тем, что я здесь. Они приветливы, почти по-братски; но в тот момент, когда некоторые из них собираются вместе, они становятся чем-то вроде присяжных, и я предстаю перед ними в роли преступника. Ситуация странная и совершенно новая для меня. Я довольно хорошо привык ко всем людям, от каннибалов до махатм, но я счастлив, если мне когда-нибудь попадется такой тип, как этот - такой гордый, такой надменный, такой сдержанный, такой далекий, такой абсолютно бесстрашный, такой благородный, такой гостеприимный . Дядя Роджер был спокоен, когда выбрал их как людей, среди которых будет жить. Я могу ли, тетя Джанет, я не отделяться от ощущений, что они очень похожи на ваши возможности горцев, только больше. Я уверен в одном: в конце концов мы отлично поладим. Но это будет медленная работа, и неизбежно много терпения. У меня в глубине души оказалось, что, когда они узнают меня лучше, они будут очень преданными и очень верными; и я ни на йоту не боюсь их или всего того, что они могут сделать. Это, конечно, если я проживу достаточно долго, чтобы они успели узнать меня. Все может произойти с таким неукротимым, гордым народом, для которого гордость больше, чем пропитание. В конце концов, достаточно одного человека из толпы, имеет неверное представление или ошибиться в своих мотивах, - и вот вы здесь. Но так все будет хорошо, я уверен. Я пришел сюда, чтобы остаться, как и хотел дядя Роджер. И я останусь, даже если это будет моя кроватка за садом - семь футов с лишним в приближении и не слишком узкая - или же каменный ящик таких же пропорций в своде церкви Святого Саввы на другой стороне реки. Ручей - старое место захоронения Виссарионов и других знающих людей много веков назад...

Я прочитал это письмо, дорогая тетя Джанет, и боюсь, что запись довольно тревожная. Но не взращивайте на этом суеверные ужасы или страхи. Честно говоря, я просто шучу о смерти, к которой я был довольно склонен много лет назад. Я полагаю, не в очень хорошем вкусе, но, безусловно, очень полезно, когда старик с черными крыльями летает вокруг вас днем и ночью в странных местах, иногда видимых, а иногда невидимых. Но всегда можно услышать крылья, особенно в темноте, когда их не видно. Вы это знаете, тетя Джанет, которая происходит из расы воинов и обладает охватом за черной занавеской или рукой.

Честно говоря, я ничуть не боюсь голубых горцев и не сомневаюсь в них. Я люблю их уже за их великолепное качество и готов любить их за самих себя. Я представляю также, что они полюбят меня (и, между прочим, обязательно полюбят вас). У меня есть какая-то скрытая мысль, что у них есть что-то в мыслях обо мне - что-то не болезненное, беспокоящее; что-то, что имеет основу в прошлом; что-то, в чем есть надежда и возможная гордость, и немало употребляемых. Пока у них не сложилось возможности представить такое впечатление, видя меня или что-либо из того, что я сделал. Конечно, может быть и так, что, хотя они прекрасные, высокие, крепкие мужчины, я все на голову выше самого высокого из них, встречались когда-либо видели. Я ловлю их взгляды, глядя на меня на расстоянии вытянутой руки. Думаю, что раньше я поймал, что все это значит. А пока мне ничего не остается, кроме как идти своей дорогой - дорогой дядя Роджера - и ждать, и быть терпеливым и справедливым. Я познал это, так или иначе, в своей жизни среди чужих народов. Доброй ночи.

Ваш любящий

Руперт.

От Руперта Сент Леже, Виссарион, к Джанет МакКелпи, Крум.

февраля 1907 года.

моя дорогая тетя Джанет,

Вы приедете так скоро. Этап изоляции, я думаю, воздействует на нервы. Вчера вечером я какое-то время думал, что у меня все в порядке, но неожиданно наступило слишком быстро. Я был в своей комнате в восточной башне, в комнате на крыльце , и видел там и сям людей, тихо и быстро проходивших между деревьями, как бы тайно. Вскоре я нашел место их встречи. Я предположил, что это место изо всех сил и внезапно внезапно произошло их. Собралось, может быть, две или три сотни человек, возможно, лучшая компания мужчин, которые я когда-либо видел в своей жизни. В этой стране каждый мужчина носит винтовку и знает, как ею пользоваться. Без винтовки с тех пор, как приехал сюда. Интересно, берут ли они их с собой в постель! Ну, в тот момент, когда я оказался среди, все винтовки на этом месте были связаны прямо на меня. Не пугайтесь, тетя Джанет; они не стреляли в меня. Если бы они были, я бы не писал тебе сейчас. Я должен быть в этом маленьком кусочке недвижимости или в каменном ящике, и настолько полон свинца, насколько возможно удержать. В обычных условиях, я полагаю, они выстрелили бы в тот же миг; это этикет здесь. Но на этот раз они - все порознь, но все вместе - установили новое правило. Как я мог видеть, не шевельнулся. Тут пришел мой собственный опыт. Я не попал в затруднительное положение чего-то такого мнения, просто поэтому вел себя наиболее ответственно, который на руководящем посту был. Я осознал - все это было как вспышка, помни, - что если бы я выказал страх или повод для страха, или хотя бы признал опасность, хотя бы подняв руки, я бы вытянул на весь себя огонь. Все они неподвижны, как будто окаменели, на несколько секунд. Затем их пронесло какое-то странное выражение, как над пшеницей, - что-то похожее на удивление, которое проявляют бессознательно, проснувшись в незнакомом месте. Каждый раз из них пускают винтовку на ладонь и застыл, готовый ко всему. Все это было так же размеренно, быстро и сопоставимо, как салют в Сент-Джеймсском дворце.

К счастью, у меня не было никаких осложнений. Я довольно сам шустрый, когда нужно пострелять. Впрочем, тут не беда, а наоборот; "Голубые альпинисты" - это звучит как новая группа Бонд-стрит, не так ли? - относились ко мне совсем иначе, чем когда я впервые встретил их. Они были удивительно вежливы, почти почтительны. Но все время они были дальше, чем когда-либо, и все время, что я был там, я не мог приблизиться к ним ни на йоту. полагают, они как бы боятся меня или благоговеют передо мной. Без сомнения, это пройдет, и когда мы станем близкими друзьями. Они слишком молодцы, чтобы не стоило немного обнаруживаться. (Эта фраза, между прочим, довольно плохая фраза! В старые времена вы бы меня за невольно шлепнули!) Ваше путешествие уже устроено, и я надеюсь, что вы будете чувствовать себя комфортно. Рук встретит вас на Ливерпуль-стрит и обо всем позаботится.

Я не буду больше писать, но когда мы встретимся в Фиуме, я начну думать вам все остальное. А пока до свидания. Удачной дороги вам и счастливой встречи нам обоим.

Руперт.

Письмо Джанет МакКелпи, Виссарион, сэру Колину МакКелпи, United Service Club, Лондон.

февраля 1907 г.

Дорогой дядя,

Мне было очень комфортно путешествовать по Европе. Некоторое время назад Руперт написал мне, что, когда я доберусь до Виссариона, я стану императрицей, и он, конечно же, позаботился о том, по пути сюда со мной обращались как с императрицей. Рук, который кажется замечательным стариком, находится в купе, соседнем с тем, который был отведено для меня. В Харвиче у него все было идеально устроено, и так прямо до Фиуме. Повсеместно ожидали внимательных чиновников. У меня была одна карета, к которой я присоединился в Антверпене, - целая карета с набором комнат, столовой, гостиной, ванной и даже ванной. Настоящий повар, как переодетый французский дворянин. Были также официант и служанка. Моя брошенная служанка Мэгги поначалу была в ужасе. Мы уже были в Кёльне, прежде чем она набралась смелости, чтобы приказать им двигаться дальше. Всякий раз, когда мы останавливались, Рук был на платформе со свободными чиновниками и держал дверь моей кареты, как дежурный часовой.

В Фиуме, когда поезд замедлил ход, я увидел Руперта, ожидающего на платформе. Он выглядел великолепно, возвышаясь над всеми присутствующими, как великан. Он в полном здравии и, кажется, рад меня видеть. Он сразу же отвёз меня на автомобиль к пристани, где ожидался катер. Это заняло нас на борту большой паровой яхты, которая ждала нас на всех парах, и - как он попал, я не знаю - Рук ждал у трапа.

У меня был еще один люкс для себя. Мы с Рупертом вместе поужинали - думаю, это был лучший ужин, за развлечениями я когда-либо сидел. Это было очень мило со стороны Руперта, потому что все это было для меня. Сам он только съел кусок стейка и выпил стакан воды. Я лег спать рано, потому что, несмотря на роскошь путешествий, я очень устал.

Я проснулся в сером утре и сошел на палубу. Мы были недалеко от берегов. Руперт был на мостике капитаном, а Рук был пилотом. Когда Руперт увидел меня, он сбежал по лестнице и поднял меня на мост. Он снова сбежал вниз и мне досталась чудесная меховая накидка, которую я никогда не видел. Он надел его на меня и поцеловал. самый лучший и смелый мальчик! Он взял его под руку, а сам взял его на Виссариона, к которому мы направлялись. Это самое прекрасное место, которое я когда-либо видел. Я не буду останавливаться, чтобы описать это сейчас, потому что будет лучше, если вы увидите это сами и насладитесь всем более подробно, как я.

Замок - огромное место. Вам лучше будет отправить, как только все здесь готовы и вы должны это устроить, взять, я нанял; и я не уверен, что нам не потребуется столько же. На протяжении столетий на этом месте почти не было швабры или метлы, и я сомневаюсь, что здесь когда-либо проводилась тщательная уборка с моментами постройки. А знаете ли вы, дядя, что было бы неплохо удвоить вашу маленькую армию, которую вы собираете для Руперта? Действительно, мальчик сам сказал мне, что собирается написать вам об этом. Я думаю, что старому Лахлану и его жене, Мэри Сэнди, лучше смотреть за горничными, когда они придут. Таких девушек, как ты, будет труднее держать вместе, чем стадо. Поэтому будет мудро Обладать властью над ними, тем более что никто из них не говорит ни слова на иностранные языки. Рук - вы видели его на вокзале на Ливерпуль-стрит - если он будет свободен, пойдет и попадет сюда все тело. Он сделает это, если я пожелаю. И, кстати, я думаю, что будет хорошо, когда придет время их отъезда, если не только девушки, но и Лахлан и Мэри Сэнди будут звать его мистер Рук. Он действительно очень важный человек здесь. На самом деле он своего рода Хозяин Замка, и, хотя он очень сдержан, он человек редко качественных качеств. Также хорошо будет сохранять полномочия. Когда к вам придут члены вашего клана, он тоже будет присматривать за ними. Дорогой я! Я заметил, что написал такое длинное письмо, что должен остановиться и приступить к работе. Я напишу снова.

Твоя очень ласковая

Джанет.

От того же к тому же.

марта 1907 года.

Дорогой дядя,

Здесь все идет хорошо, и, поскольку новостей нет, я пишу только потому, что вы мне очень дороги, и хочу поблагодарить вас за все усилия, которые вы приложили для меня и для Руперта. Думаю, нам лучше немного обнаружиться, чем раньше выводить слушателя. Рук уехал по дороге Руперта и не ожидается в ближайшее время; Руперт думает, что это может быть через пару месяцев. Нет никого, кого он мог бы послать руководить вечеринкой из дома, и мне не нравится, что все эти девочки выходят без сопровождения. Даже Лахлан и Мэри Сэнди не знают иностранных языков и иностранных обычаев. Но как только Рук найти, мы сможем их всех удалить. Осмелюсь обследоваться, что к тому времени у вас есть несколько членов вашего клана, и я думаю, что бедные девочки, которые чувствуют себя немного странно в стране, где обычаи так называются от наших, почувствуют себя свободными, когда узнают, что рядом с ними некоторые из их собственных народов. может быть, было бы хорошо, если бы те из них, кто помолвлен друг с другом - я знаю, что такие есть - поженились, чем заканчиваются прежде сюда. Это будет удобно во многих отношениях жилье и экономит, кроме того, эти Голубые Горцы очень красивые мужчины. Доброй ночи.

Джанет.

Сэр Колин МакКелпи, Крум, Джанет МакКелпи, Виссарион.

марта 1907 года.

моя дорогая Джанет,

Я получил оба ваших письма и очень рад, что вы так довольны своим новым домом. Должно быть, это очень красивое и уникальное место его, и я сам очень хочу увидеть. Я приехал сюда три дня назад и, как обычно, лучше от глотка себя родного воздуха. Время идет, моя дорогая, и я начинаю чувствовать себя таким не молодым, как был. Скажите Руперту, что все мужчины в порядке и требуют к вынесению приговора. Они, конечно, прекрасные мужчины. Я не думаю, что когда-либо видел лучше. Я тренировал и тренировал их как солдат и, кроме того, обучал их множеству ремесел, которые они выбрали сами. Так и будут у него рядом с ним люди, которые могут на что угодно взяться, -- не то, чтобы, конечно, все они знают всякое ремесло, но среди них найдется такой, кто может сделать все, что случайно. Есть кузнецы, плотники, кузнецы, шорники, садовники, сантехники, ножовщики, оружейники, так что, поскольку все они земледельцы по происхождению и спортсмены по практике, они составляют редкое домашнее хозяйство. Почти все они первоклассные стрелки, и я тренируюсь обращаться с револьверами. Их учат фехтованию, фехтованию на палаше и джиу-джитсу; Я имею в виду случай, когда они были назначены сержантами и капралами. Сегодня утром у меня была инспекция, и, уверяю вас, дорогая, они могли бы дать баллы отряду придворных в массовом порядке. Говорю вам, я горжусь своими соклановцами!

Я думаю, что вы очень мудры, когда ждете привлекательных девушек, и еще мудрее, когда женитесь. Когда они все поселятся в чужой стране. Я буду рад этому, потому что, поскольку Руперт собирается поселиться там, ему будет полезно иметь вокруг себя немного своих людей. И им тоже будет хорошо, потому что я знаю, что он будет к ним добр - как и ты, моя дорогая. Холмы здесь бесплодны, и жизнь тяжелая, и с каждым случаем спрос на урожай, и рано или поздно наш народ должен редеть. И, возможно, наше маленькое поселение клана МакКелпи далеко за границами Империи сослужит некую службу наций и королю. Но это мечта! Я вижу, что здесь я начинаю реализовывать в себе одну часть пророчества Исаии:

"Юноши будут видеть видения, и начнутся ваши сновидения вразумляемы будут".

Кстати, моя дорогая, говоря о снах, я посылаю тебе несколько коробок с книгами, которые были в твоих комнатах. Почти все они посвящены странным предметам, которые мы понимаем, - ясновидению, наблюдениям, сновидениям (это то, что навело меня на только мысли что), суевериям, вампирам, вервольфам и прочим сверхъестественным существам и вещам. Я просмотрела некоторые из этих книг и нашла ваши пометки, подчеркивания и комментарии, так что, думаю, вам будет их не хватать в следующем новом доме. Вы, я уверен, будете чувствовать себя более непринужденно со старыми друзьями рядом с вами. Я взял имена и отправил список в Лондон, так что, когда вы снова нанесете мне визит, вы во всех смыслах будете дома. Если вы вообще придете ко мне, вам еще будут более рады, если это возможно. Но я уверена, что Руперт, который, как я знаю, очень любит тебя, постарается сделать тебя чрезвычайно счастливой, что тебе не захочется его освободить. Так что я покинул Крума так долго. Странно, не так ли? что теперь, благодаря более чем доброму воспоминанию обо мне Роджера Мелтона, я могу ходить, куда хочу, и делать, что хочу, мне все больше и больше хочется оставаться дома по собственному желанию. Я не думаю, что кто-то, кроме тебя или Руперта, мог бы увести меня от этого. Я очень много работаю в своем маленьком полку, как я его называю. Они просто прекрасны и, я уверен, вызывают необходимость. Униформа вся сшита, и сшита тоже хорошо. Среди них нет человека, который не был бы похож на офицера. Говорю тебе, Джанет, когда мы выгоним гвардейцев Виссариона, мы будем гордиться ими. Смею утверждать, что за пару месяцев сделаю все, что тут можно сделать. Я сам выйду с ними. Руперт пишет мне, что, по его мнению, будет лучше, если он станет естественным. Так что, когда я через несколько недель поеду в Лондон, я позабочусь о том, чтобы наподнять подсудно. Это, безусловно, избавляет нас от многих проблем и беспокойств для нашего народа. Достаточно, чтобы взять с собой всех ваших девчонок? Не то чтобы они были незнакомцами. В конце концов, моя дорогая, солдаты есть солдаты, а девчонки есть девчонки. Но это все родственники, а также соплеменники и соплеменницы, и я, их вождь, буду там. Сообщите мне свои взгляды и пожелания на этот счет. Мистер Трент, я видел перед отъездом из Лондона, попросил меня "передать вам его самые почтительные воспоминания" - это были его собственные слова, и вот они. Трент хороший парень, и он мне нравится. И я жду, когда мы оба повеселимся.

Прощай, мой милый, и да хранит тебя Господь и

твой дорогой мальчик.

Твой ласковый дядя,

Колин Александр МакКелпи.

КНИГА III

ПРИХОД ДИЛЕ

Журнал Руперта Сента Леже.

апреля 1907 года.

Я ждал до сих пор - далеко за полдень - прежде чем начать излагать подробности странного эпизода существенной ночи. Я разговаривал с людьми, которые, как я знаю, относятся к нормальному состоянию. Я позавтракал, как обычно, сытно и имею все основания считать себя в полной мере здравоохранительным и здравомыслящим. Так что последующие записи считаются не только верными по существу, но и точными деталями. Я расследовал и сообщил о слишком большом количестве случаев, чтобы Общество изучения материальных ценностей не знало о необходимости абсолютной ценности в таких случаях, даже в мельчайших подробностях.

Вчера был вторник, второй день апреля 1907 года. Я провел интересный день, с его изрядным расходом самого разного характера. Мы с тетей Джанет вместе позавтракали, после чая прогулялись по саду, особенно осматривая место для нового японского сада, который мы назовем "Сад Джанет". Мы пошли в повтор макинтошах, потому что сезон дождей в самом разгаре, признак, что это не тонетение Потопа, то, что перерывы в продолжении единственного начинаются. В настоящее время они составляются, но, несомненно, будут поставки по мере приближения сезона. Мы ужинали вместе в семь. После обеда я выкурил сигару, а затем присоединился к тете Джанет на час в ее гостиной. Я ушел от себя в половине одиннадцатого, когда пошел в свою комнату и написал несколько писем. В десять минут одиннадцатого я завожу часы, поэтому точно знаю время. Приготовившись ко сну, я отдернул тяжелую занавеску перед своим окном, выходившим на мраморные ступени в итальянском саду. Я погасил свет перед тем, как отдернуть занавеску, потому что хотел посмотреть на случившееся, чем прежде лечь спать. окна закрыты и шторы задернуты. Я постепенно заставляю ее оставить свою комнату в покое в этом отношении, но в настоящее время перемена находится в своей непрерывной стадии, и, конечно, я не должен торопить события или быть слишком настойчивым, так как это оскорбило ее чувства. Эта ночь была одной из тех, что были при старом режиме. Наблюдать за этим было наслаждением, потому что сцена была в своей роде совершенной. Долгий ливень, непрекращающийся ливень, затопивший к тому времени все, прошел, и вода в ненормальных местах скорее сочилась, чем текла. Мы теперь начали быть в неряшливом, а не в затопленной стадии. Было много света, потому что луна начала непрерывно выглядывать из-за массы летающих облаков. Неуверенный свет отбрасывал причудливые тени на кусты и статуи в саду. Длинная прямая дорожка, ведущая от мраморных ступеней, усыпана мелким белым песком от кварцевого берега в углу к югу от Замка. Высокие кусты белого, тиса, можжевельника, кипариса, пестрого клена и спиреи, роспадшие в промежутках вдоль дорожки и ее ветвей, казались призрачными в прерывистом лунном свете. Многочисленные вазы, статуи и урны, всегда похожие на призраки в полумраке, были более чем когда-либо странными. Прошлой ночной лунный свет был необычайно эффективен и обходл не только сады вблизи оборонительной стены, но и глубокие мрак больших лесных деревьев за ней; а дальше, опять туда, где читалась горная цепь, лес, взбегающий по своим серебристым склонам, напоминающий пламя, то тут, то там отклоняющийся крупными утесами и выступающими скалистыми сухожилиями присутствующих гор.

Глядя на эту прекрасную перспективу, мне удалось обнаружить, что я увидел что-то белое, как видоизмененная белая вспышка, в случайные моменты времени от одного куста к другому или статуи - всего, что произошло укрытие от наблюдения. действительно ли я что-то видел или нет. Это меня само по себе немного смущало, я так давно приучен к мельчайшим наблюдениям за окружающими меня фактами, от которых часто зависит не только моя жизнь, но и жизнь других, что я привык доверять своим глазам. ; и все, что вызвало малейшее подозрение в этом отношении, вызвало у меня большую или меньшую тревогу. Однако теперь, когда мое внимание было привлечено к самому себе, я присмотрелся более внимательно и очень скоро убедился, что что-то движется, что-то в белом. Было вполне естественно, что мои мысли склонялись к чему-то жуткому - к вере в то, что это место населено привидениями, выраженным тысячами оборотов речи и умозаключений. Жуткие убеждения тети Джанет, подкрепленные ее книгами по оккультным разговорам, а в последнее время, в нашей стране от иностранного мира, обвинения ежедневных предметов, помощь в этом. Неудивительно поэтому, что, полностью проснувшись и с обострившимися чувствами, я ожидал какого-то нового проявления этого призрачного посетителя, как я и ожидал. Это наверняка было призраком или каким-то духовным явлением, которое двигалось безмолвным образом. Чтобы лучше видеть и слышать, я тихонько отодвинулся откидной решеткой, открыл французское окно и вышел, босой и почвой в пижаму, на мраморную террасу. Каким холодным был мокрый мрамор! Как тяжело пахло дождем в саду! Словно и ночь, и сырость, и даже лунный свет вытягивали аромат из всех распустившихся цветов. Вся ночь, естественно, источала тяжелые, полуопьяняющие запахи! Я стоял у подножия мраморных ступеней, и все прямо передо мной было до края призрачным - белая мраморная терраса и ступени, белые дорожки из кварцевого песка, блестевшие в прерывистом лунном свете; кусты белые, бледно-зеленые или желтые - все кажутся тусклыми и призрачными в ослепительном свете; белые статуэтки и вазы. И среди них по-прежнему бесшумно порхала та таинственная неуловимая фигура, о которой я не мог сказать, ли она о законах о фактах или воображениях. Я задержал дыхание, внимательно прислушиваясь к каждому звуку; но не было ни звука, кроме звуков ночи и её обитателей. В лесу ухнули совы; летучие мыши, пользуясь потреблением дождя, бесшумно порхали, как тени в водопаде. Но больше не было никаких признаков движущегося призрака или фантома, или что-то еще, что я видел, если бы действительно было что-то, кроме воображения.

Итак, подождав, я вернулся в свою комнату, закрыл окно, снова задернул решетку и задернул тяжелую завесу перед отверстием; потом, потушив свечи, в темноте легла спать. Через несколько минут я, должно быть, уснул.

"Что это было?" Я почти услышал слова собственных мыслей, когда проснулся, сел в мать. Скорее всего для памяти, чем для настоящего слуха, тревожный звук показался первоклассным в окне. Несколько секунд я проверял, машинально, но напряжение, затаив дыхание и с тем учащенным биением сердца, которое у робкого человека говорит от страха, а у другого - от ожидания. В тишине снова раздался звук - на этот раз очень-очень слабый, но безошибочный стук в стеклянную дверь.

Я вскочил, отдернул занавеску и на мгновение застыл в ужасе.

Там, снаружи, на балконе, в теперь ярком лунном свете, стояла женщина, закутанная в белые погребальные пелены, пропитанные водой, которая капала на мраморный пол, образуя лужицу, которая медленно стекала по мокрым ступеням. Поза, одежда и развитие - все говорили о том, что, хотя она двигалась и говорила, она не была быстрой, мертвой. Она была молода и очень красива, но бледна, как серая бледность смерти. Сквозь неподвижную белизну ее лица, сделанную ее такой же холодной, как мокрый мрамор, на которой она стояла, ее темные глаза, естественно, светились странным, но соблазнительным блеском. Даже в не ищущем свете, который все-таки скорее обманчив, просветлен, я не могу обнаружить одно редкое качество ее лунного глаза. Каждая из них обладает каким-то качеством преломления, из-за того, что она содержит звезду. При каждом ее движении звезды открывают новую красоту, все более редкой и лучезарной силы. Она умоляюще обнаружила на меня, когда тяжелая завеса ее отодвинулась, и красноречивыми жестами умоляла меня впустить. Инстинктивно я повиновался; Я отодвинул стальную решетку и распахнул французское окно. Я заметил, что она вздрогнула и задрожала, когда стеклянная дверь распахнулась. В самом деле, она казалась настолько охваченной холодом, что почти не могла двигаться. В чувстве ее беспомощности совершенно исчезает всякое представление о странности положений. Не то чтобы первое представление о смерти, почерпнутое из ее обрядов, было отрицательным. Просто я совсем не думал об этом; Я согласился принять вещи основатели, какие они есть - она была женщиной и попала в какую-то ужасную беду; этого было достаточно.

Таким образом, я отношусь к своим собственным проявлениям, так как мне, возможно, многократно повторяются случаи, когда в раскрытии или сравнении. Все это чрезвычайно странно и ненормально, что малейшая вещь может впоследствии дать какой-то мутный свет или ключ к чему-то иначе непостижимому. Я всегда ходил, что в малоизвестных вещах первые впечатления имели большие участки, чем более поздние изъятия. Мы, люди, слишком мало полагаемся на инстинкты, а не на разум; и все же охотник - это великий дар природы всем животным для их защиты и выполнения их функций в целом.

Когда я вышел на балкон, не думая о своем костюме, я обнаружил, что женщина не может двигаться и едва может двигаться. Даже когда я попросил ее ввести и дополнить свои слова жестами на случай, если она не поймала мой язык, она стояла как вкопанная, лишь слегка покачиваясь назад-вперед, как будто произнес у едва уловимых сил, чтобы балансировать на ногах. Я боялся, судя по состоянию здоровья, в котором она находилась, что она в любую минуту может упасть замертво. Поэтому я взял ее за руку, чтобы ввести внутрь. Но она казалась слишком слабой, чтобы даже внезапно. Когда я немного потянулась ее вперед, думая помочь ей, она пошатнулась и упала бы, если бы я не подхватил ее на руки. Затем, наполовину приподняв ее, я передвинул ее вперед. Ее ноги, освобожденные от ее веса, теперь, видимо, были в состоянии значительной силы; и так почти не была ее, мы вошли в комнату. Она действительно была в конце своих сил; Пришлось поднять ее над подоконником. Повинуясь ее требованию, я закрыл французское окно и запер его на засов. Я полагаю, что тепло помещения - хотя и прохладно, но теплее, чем влажный воздух снаружи, - действует быстро, потому что в ту же секунду она, естественно, начинает приходить в себя. Через несколько секунд, как бы собравшись с силами, она сама задернула тяжелую занавеску на окне. Это оставило нас в темноте, я слышал, как она сказала по-русски:

"Легкий. Прикуривай!"

Я нашел спички и сразу же зажег свечу. Когда вспыхнул фитиль, она подошла к дверям комнаты и попробовала, заперты ли замок и задвижка. Удовлетворенная этим, она двинулась ко мне, ее мокрый саван оставлял влажный след на зеленом ковре. К этому времени воск свечи достаточно расплавился, чтобы я мог ясно ее разглядеть. Она тряслась и дрожала, как в лихорадке; она жаловалась окутала себя мокрым саваном. Инстинктивно я сказал:

- Могу я что-нибудь сделать для вас?

Она ответила, что по-прежнему по-английски, и голосом волнующей, пронзительной сладости, которая как-то проникла прямо в мое сердце и странно подействовала на меня: "Дай мне тепло".

Я поспешила к камину. Он был пуст; огня не было. Я вернулся к ней и сказал:

- Подожди здесь всего несколько минут. Я позову кого-нибудь, вызову помощь и уволю.

Голос, очевидно, звенел от напряжения, когда она ответила без паузы:

"Нет нет! Лучше бы я была, - тут она на мгновение замялась, но, увидев свои обряды, торопливо вернулась, - такая, какая я есть. Я полагаю, что я практичный человек. халат темно-коричневого цвета - он был, конечно, лишней удачи - и, протягивая ей, сказал:

"Наденьте это. Это единственная теплая вещь, которая здесь подойдет. Остаться; Вы должны снять это мокрое... мокрое, - я наткнулся на слово, которое не было бы оскорбительным, - это платье, платье, костюм, что бы это ни было. Я указал туда, где в области пространства стояла обтянутая ситцем ширма, ограждающая мою холодную ванну с губкой, приготовленную для меня на ночь, так как я рано встаю.

Она важно поклонилась и взяв длинный халат его белой тонкой руки, понесла за ширму. Раздался легкий шорох, а затем глухой шлепок, когда мокрая одежда упала на пол; еще шороха и обнаружение, и через минуту она вышла, закутанная с ног до головы в длинное егерское одеяние, которое волочилось по полу позади нее, хотя она была высокой женщины. Однако она все еще болезненно дрожала. Я взял из буфета фляжку бренди и стакан и пригласилей; но движением руки она отказала ему, хотя и горько стонала.

"О, мне так холодно, так холодно!" У нее стучали зубы. Меня огорчило ее печальное состояние, и я сказал в отчаянии, потому что был в отчаянии, не знаю, что делать:

"Скажи мне, чем я могу тебе помочь, и я это сделаю. я не могу звать на помощь; нет огня - не из чего его разжечь; ты не выпьешь бренди. Что я могу сделать, чтобы согреть тебя?"

Его ответ, конечно, удивил меня, когда он пришел, хотя он был достаточно практичным - настолько практичным, что я не осмелился бы осмыслить его. Она несколько секунд смотрела мне прямо в лицо, прежде чем заговорить. Затем с видом девичьей невинности, обезглавившим подозрения и последовавшим за мной в ее простой вере, она сказала голосом, который одновременно взволновал меня и пробудил всю мою пользу:

- Дай мне немного отдохнуть и накрой меня пледом. Это может дать мне тепло. Я умираю от холода. И на мне смертный страх, смертный страх. Сядьте рядом со мной и разрешите мне держать вас за руку. Ты большой и сильный, и выглядишь храбрым. Это успокаивает меня. Сам я не трус, но сегодня страх схватил меня за горло. Я едва могу дышать. Позвольте мне остаться, пока я не согреюсь. Если бы вы только знали, через что мне пришлось пройти и через что еще предстоит пройти, я уверен, вы бы пожалели меня и помогли".

Сказать, что я был поражен, было бы естественным описанием моих чувств. Я не был шокирован. Жизнь, которую я вел, не происходит ханжеству. Путешествовать по чужим местам среди чужих народов с чуждыми собственными взглядами означает время от времени переживать странные явления и необычные приключения; человек без пищевых продуктов не тот тип, который необходим для авантюрной жизни, какая была у меня самой. Но даже человек страдает и переживает может, когда он уважает женщину, потрясенным - даже ханжеским - в том, что касается его собственного мнения о ней. Такой должен привнести в ее охрану любую щедрость, которая у него есть, а также любую сдержанность. Даже если она поставит себя в сомнительное положение, ее честь взывает к чести. Это призыв, который не может и не должен оставаться без ответа. Даже страсть должна хотя бы на время остановиться при звуке таких труб.

Эту женщину я уважаю, очень уважаю. Ваша молодость и красота; ее явное неведение зла; ее превосходное пренебрежение условностями, которое произошло только от наследственного достоинства; ее ужасный страх и страдание - обнаружение в ее несчастном случае должно быть нечто большее, чем кажется на первый взгляд, - все требующие бычьих, даже если бы кто-то не спешил уступить его. Тем не менее я счел необходимым заявить протест против ее неловкого предложения. Я, конечно, почувствовал себя дураком, когда сделал это, к тому же хамом. Я действительно могу сказать, что это было сделано только для ее блага и из лучших моих качеств, таких, какие я есть. Я оказался себя вряд ли неловко; и заикался и спотыкался, прежде чем я сказал:

- Но ведь - удобство! Ты здесь одна ночь! Миссис Гранди... конвенция......

Она прервала меня с несравнимым достоинством - достоинством, которое дано мне заткнуться, как складной нож, и воспитано у меня кожа себя явно нижестоящим, - и при этом выглядело скверно. В ней была и такая благодатная простота и честность, такое самоуважительное знание себя и своих положений, что я не мог ни сердиться, ни обижаться. Я мог только стыдиться себя и своих ничтожеств ума и нравственности. Она казалась в своей ледяной холодности - теперь и духовной, и телесной - воплощенной фигурой Гордости, когда она ответила:

"Что мне выгодно и условности! Если бы вы только знали, откуда я взялся, - участие (если его можно так назвать), которое у меня было, - одиночество - ужас! Кроме того, это мое дело заключено по условному закону, а не прекращается им моя личная свобода действий. Даже такой, какой я есть, даже здесь и в этой одеянии, я выше условностей. Удобства не беспокоят меня и не мешают мне. Даже если это никогда не приходило ко мне каким-либо другим путем. Позвольте мне остаться". ее осанки и в этом твердом взгляде она открыла, звездных глаз. ничтожной, смешной и неуместной. когда она протянула руку из-под кучи салфеток, я взял ее в свою и сказал:

"Согрейся и отдохни. Спи, если можешь. Вам не нужно бояться; Я буду охранять тебя ценой своей жизни".

Она проверила на меня с благодарностью, и ее звездные глаза приобрели новый свет, более полного света, чем тот, который давал восковую свечу, была заслонена от моего тела... Ей было ужасно холодно, и ее зубы стучали так сильно, что я боялся, как бы она должна была быть на особом-то опасном зле из-за ее намокания и последовавшего за ним холода. Однако я обнаружил себя так неловко, что не мог найти слов, чтобы выразить свои опасения; кроме того, я почти не осмелился вообще что-либо сказать о ней после того, как высокомерно она встретила мой благонамеренный протест. Очевидно, я был для него всего лишь своего рода убежищем и поставщиком тепла, совершенно безличным, и ни в коей мере не рассматривался как личность. Что мне делать в унизительных случаях, кроме как сидеть тихо и ждать развития событий?

Мало-помалу яростный стук ее начал зубы стихать, когда тепло окружающего проникало сквозь нее. Я также столкнулся с этим странным бодрствующим положением, влиянием тишины; и сон начал красть меня. Несколько раз я отогнал его, но так как я не мог сделать ни одного явного движения, не встревожив мою странную и красивую спутницу, мне пришлось поддаться дремоте. Я все еще был в таком ошеломляющем ступоре от удивления, что даже не мог свободно думать. Мне ничего не выпадает, как взять себя в руки и ждать. Прежде чем я успел собраться с мыслями, я уснул.

Я очнулся, услышал, даже видя сковывающую меня пелену сна, крики петуха в каком-то из служебных помещений замка. В то же мгновение фигура, лежавшая мертво неподвижно, если не считать легкого вздутия ее груди, начала дико биться. Звук победил и просмотрел врата ее сна. Быстрым, скользящим движением она соскользнула со стула на пол и сказала свирепым шепотом, подтягиваясь во всем росте:

"Выпусти меня! Мне надо идти! Мне надо идти!"

К этому времени я уже совсем проснулся, и все положение вещей пришло мне в голову в одно мгновение, которое я никогда, никогда не забуду: тусклый свет свечи, теперь уже почти догоревшей до цоколя, все более тусклое от того, что первые серые лучи утраты пробивались из -за краев французских портьеры; высокая стройная фигура в коричневом халате, длина волочилась по полу, черные волосы блестели на свету и по контрасту усиливали мраморную белизну лица, на чьих глазах сверкали огненные черные звезды блестят. Она появилась совершенно в безумной спешке; ее рвение было просто непреодолимым.

Я был так ошеломлен изумлением, как и сном, что не контролировал ее, но начал проявлять склонность к охоте, выполняя ее желание. Когда она забежала за ширму, как я мог судить о звуке, начала лихорадочно сбрасывать с себя теплый халат и снова надевать ледяной мокрый саван, я отдернул занавеску с окна и выдернул засов стеклянной двери. Когда я это сделал, она уже была позади меня, дрожа. Когда я распахнул дверь, она выскользнула быстрым бесшумным движением, но мучительно дрожала. Проходя мимо меня, она пробормотала тихим голосом, почти теряя в стучании зубов:

- О, спасибо - тысячу раз спасибо! Но я должен идти. Я должен ! Я должен ! Я приду снова и постараюсь выразить свою благодарность. Не осуждайте меня как неблагодарного - до тех пор. И она исчезла.

Я смотрел, как она проходит всю белую дорожку, перелетая с куста на куст или статую, как и пришел. В холодном сером свете непроявленной зари она казалась еще более призрачной, чем в черных тенях ночи.

Когда она скрылась из-за долгого наблюдения в тенях леса, я стояла на террасе, наблюдая за тем, не увижу ли я ее еще раз, теперь я не сомневался, что у нее есть для меня какая-то странная Привлечение. Я уже тогда обнаружил, что взгляд прекрасных звездных глаз всегда будет со мной, пока я живу. Было какое-то очарование, проникшее глубоко, чем мои глаза, или моя плоть, или мое сердце - глубоко в самой высокой степени моей души. Мой разум был в таком вихре, что я едва мог связно мыслить. Все это было похоже на сына; реальность казалась далекой. Невозможно было сомневаться в том, что призрачная фигура, которая была так близко ко мне в темных часах ночи, была настоящей плотью и кровью. И все же она была так холодна, так холодна! В общем, я не мог остановиться ни на одном из предположений: что это была живая женщина, которая держала меня за, или мертвое тело, каким-то странным образом ожившее время или по случаю.

Трудность была слишком велика, чтобы я мог принять решение, даже если бы хотел. Но, в любом случае, я не хотел. Это, без сомнений, придет вовремя. Но до тех пор я хотел вести грезить, как всякий мечтает во сне, который все же может быть блаженным, хотя и бывают случаи паузы боли, или ужаса, или сомнения, или ужаса.

Поэтому я закрыл окно и снова задернул занавеску, впервые почувствовав холод, в котором я стоял на мокром мраморном полутеррасе, когда мои босые ноги начали согреваться на мягком ковре. Чтобы избавиться от чувства холода, я лег в постель, на что она опирается, и, когда тепло восстановилось, предложил связно мыслить. Некоторое время я просматривал события ночи - или то, что кажется мне фактами в моей памяти. Но по мере того, как я продолжаю думать, возможности какого-либо результата, естественно, становились все меньше, и я наблюдал, что тщетно пытается примириться с логикой жизни мрачный эпизод ночи. Усилие слишком большое для той концентрации, которая была мне предоставлена; кроме того, прерванный сын был кричащим, и его нельзя было отрицать. Что мне снилось, если вообще снилось, я не знаю. Я знаю только, что был готов проснуться, когда пришло время. Он пришел с этим стуком в мою дверь. Я вскочил с постели, через секунду проснулся, выдернул полностью засов и соскользнул обратно в постель. С торопливым "Можно войти?" Вошла тетя Джанет. Она как будто ощущала облегчение, увидев меня, и, не спросив меня, объяснила свое волнение:

- О, приятель, я так беспокоилась из-за тебя всю ночь. Мнеснились сна, видения и всякие сверхъестественные фантазии. Она уже отдергивала занавеску, и когда ее глаза заметили мокрые пятна на полу, ход ее мыслей изменился:

- Что ты, парень, делаешь со своей приманкой? О, какой беспорядок вы устроили! "Грешно давать такие хлопоты и расточительство..." И так она продолжалась. Я был рад услышать эту тираду, которая могла быть воспринята только добрая хозяйка, возмущенная своим чувством порядка. Я терпеливо проверял - с удовольствием, когда думал о том, что она подумала (и сказала), если бы хотелось настоящие факты. Я был очень рад, что так легко отделался.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

апрель 1907 г.

В течение нескольких дней после того, что я называю "эпизодом", я оказываюсь в странном душевном состоянии. Я никому не доверял, даже тете Джанет. Даже если она, дорогая, с большим сердцем и либеральными взглядами, возможно, недостаточно хорошо определена, чтобы быть справедливой и терпимой; и я не хотел слышать никаких негативных отзывов о моем странном посетителе. Как-то я не мог вынести мысли о том, что кто-то упрекает ее или в ней, хотя, как ни странно, я вечно защищал ее том перед собой; Идея, несмотря на мое желание, неловкие мысли приходили снова и снова, и снова во всех видах и вариантах вопросов, которые трудно найти. Я поймал себя на том, что защищаю ее, иногда как женщину, стесненную душевным страхом и уязвимыми местами, иногда как не поддающуюся томным следам, управляющим Живым. В самом деле, я никак не могу решить, кажется ли я на самом деле как на живого человека или как на существование с каким-то странным причастием в другом мире и имею лишь лишь случайную точку опоры в нашем собственном. В таком сомнении начало проявляться воображение, и мысли о зле, об опасности, о сомнении и даже о страхе толпиться во мне с такой стойкостью и в таких значительных размерах, что я обнаружил, что мое ощущение сдержанности перерастает в твердую цель. Ценность этой чувственной чувствительности сразу же проявилась в душевном состоянии тети Джанет, а затем и в ее откровении. Она наполнилась мрачными прогнозами и, как мне кажется, нездоровыми страхами. Впервые в жизни я заметил, что у тети Джанет нервы! Я давно тайно считаю, что она была одарена, по крайней мере в какой-то степени, узком глазу, качество которого, или что бы то ни было, искусное в силах, если не в знаниях суеверия, умудряется держать в напряжении не только мысли о своей подверженности, но и о других, проявляющихся к ней. Возможно, это природное качество получило новый импульс после того, как сэр Колин прислал ее ящики с книгами. Она, естественно, читала и перечитывала эти работы, в основном посвященные оккультным предметам, днем и ночью, за исключением тех случаев, когда она делилась со мной избранными отрывками самого пагубного и страшного характера. Действительно, не прошло и недели, как я наблюдал, что являюсь экспертом в истории культа, а также в его проявлениях, в которых я был сведущим много лет.

Результатом всего этого было то, что это произошло. Дженет отчитала меня за это. Она всегда говорит в соответствии со своими убеждениями, так что ее мысли, которые я обнаружил, были для меня доказательством того, что я это делал; и после личной допроса я пришел - с неохотой - к сделке, что она была права, в отношении предстоящего случая, в том, что моего внешнего поведения. Однако душевное состояние, в котором я заболел, произошло, это стало причиной того, что я так много держал в себе и был так рассеян . И так я продолжаю, по-прежнему мучая себя интроспективным вопрошанием; и она сосредоточилась на моих действиях и обнаружила причины для них, продолжала и излагала свои убеждения и опасения.

Ее ночные разговоры со мной, когда мы остались наедине после ужина, - потому что в другое время я ходил, чтобы избежать ее расспросов, - будоражили мое воображение. Вопреки себе, я не мог найти новую причину для беспокойства в многолетних источниках ее суеверия. Много лет назад я думал, что тогда я проник в эту цепь мозга; но эта новая фаза мыслей, основанная на действительно глубокой власти, которую взяла на себя роль моей прекрасной гости и ее печальные и ужасные процессы, вызвала у меня новую обеспокоенность в вопросе собственной важности. Я пришел к мысли, что должен перестроить свои чувства и начать новое понимание этических убеждений. Что бы я ни делал, мой разум продолжал бы вертеться на сверхъестественных предметах, поставленных перед ним. Я начал применять их одно за другим к собственному недавнему опыту и бессознательно стремился приспособить их, в свою очередь, к настоящему случаю.

Результатом этого размышления было то, что я, вопреки своей воле, был поражен сходством с признаками, в которых бывают случаи моей гости, и события, которые, предание и суеверия, при описании таких странных пережитков Живые - все еще прибывающие на землю, хотя и принадлежат миру Мертвых. Среди них Вампир или Вер-Волк. К этому классу также может принадлежать до некоторой степени двойник, одно из двойных состояний, который обычно принадлежит окружающему миру. Так же и обитатели мира Астрализма. В любом из названных миров есть материальное присутствие, которое должно быть создано, хотя бы для одной или периодической цели. Не имеет значения, может ли уже созданное материальное присутствие быть восприимчивым к бестелесной душе, или может ли непривязанная душа Имеет тело, созданное для себя или вокруг себя; или, опять же, может ли тело мертвого казаться человеком благодаря живому какому-то дьявольскому влиянию, проявляющемуся в настоящем, или наследственности или результату какого-то пагубного использования пагубной силы в прошлом. Результат один и тот же в каждом случае, хотя пути весьма различны: душа и тело, которые не находятся в единстве, но соединяются вместе для чуждых целей с помощью чужеродных средств и сил еще более чуждыми.

После долгих размышлений процесса и невозможности жуткой формы, которая, видимо, больше всего применима к моему приключению и большему подходу к моему очаровательному посетителю, оказалась Вампиром. Двойник, астральные создания и недопустимые применения условий моего ночного опыта. Вер-Вольф - всего лишь вариант Вампира, поэтому его вообще не нужно классифицировать или отслеживать. Именно тогда, сфокусированная таким образом, Леди Плащаницы (ибо так я стал удерживать ее в своем уме) начала обретать новую силу. Библиотека тети Дженет дала мне подсказки, которые я исследовал с жадностью. В глубине души я ненавидел поиски и не хотел их вести. Но в этом я не был себе хозяином. Делал то, что хотел бы я: никогда не отбрасывал сомнения так часто, на их место приходили новые сомнения и сомнения. Обстоятельство почти повторяло притчу о семи дьяволах, занявших место изгнания. Сомнения, которые я могу вынести. Воображения, которые я мог выдержать. Но сомнения и воображения вместе создают такую силу, что я был вынужден принять любое прочтение тайны, которое, вероятно, имело место быть точкой опоры для мыслей. И так я пришел к предварительному принятию теории вампирской теории - принять ее, по крайней мере, настолько, чтобы проверить ее с точки зрения справедливости, насколько мне было дано это сделать. Шли дни, и убежденность росла. Чем больше я читал на эту тему, тем больше доказательств указывало на эту точку зрения. Чем больше я думал, тем упорнее становилось убеждение. Я снова и снова рылся в томах тети Джанет, чтобы найти что-нибудь обратное; но тщетно. Опять же, как бы упрямыми ни были мои убеждения в любом моменте времени, при свежем обдумывании аргумента приходо-прибыльности, так что я невольно беспокоюсь о состоянии неуверенности.

Вкратце, гарантии в использовании соответствия между фактами дел и вампирской теорией были:

Ее приход был ночью - время, когда вампир, согласно теории, может свободно двигаться по свободному желанию.

На ней был саван - призыв явиться свежей из могилы или могилы; нет ничего оккультного в значении, которое не предполагается астральным или другим исследованием.

Ей пришлось войти в мою комнату - в строгом соответствии с тем, что один скептически настроенный критик оккультизма назвал "вампирским этикетом".

Она очень торопилась уйти от крика петуха.

Она казалась неестественно холодной; ее сын был почти ненормальным по окраске, и все же видели его доносившееся пение петуха.

Все это показало, что она подчиняется некоторым проявлениям, хотя и не в точном соответствии с темами, которыми управляют люди. Под воздействием таких факторов, через которые она должна была пройти, ее жизненная сила казалась более чем подростковой - качество жизненной силы, которое накопилось при обычном погребении. Опять же, такая целеустремленность, которую она выказала, надев, под давлением какого-то непреодолимого направления, свой ледяной мокрый саван и, закутавшись в него, снова вышла в ночь, вряд ли была естественна для женщин.

Но если это так, и если она действительно была вампиром, не может ли быть то, что держит таких существ в рабстве, тем или иным образом изгнания? Найти средства может быть моей задачей. Я действительно тоскую по возможности увидеть ее снова. Никогда прежде меня никто не трогал до глубины души. Придет оно с небес или из ада, с земли или из могилы, не имеет значения; Я поставлю перед собой перенос ее к жизни и миру. Если она действительно вампир, может быть трудной и долгой; если она не такова и если просто развивались вокруг, так, что развивалось такое впечатление, то задача могла быть проще, а результат был приятным. Нет, не слаще; что может быть слаще, чем возвращена потерянная или кажущаяся потерянной душой любимой женщины! Вот правда наконец-то вышла наружу! Я полагаю, что я влюбился в нее. Если да, то мне уже поздно с борьбой. Я могу только ждать со всем терпением, который я, пока я не увижу ее снова. Я ничего не могу сделать. Я абсолютно ничего о ней не знаю - даже ее имени. Терпение!

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

апрель 1907 г.

Исключительное облегчение, которое было испытано на вязкость возбуждения по поводу Владычицы Плащаницы, было в неспокойном состоянии моей приемной страны. Очевидно, произошло что-то, о чем мне не удалось узнать. Горцы беспокойны и беспокойны; бродят поодиночке и взрослые и собираются в незнакомых местах. Это то, что, как я понимаю, было в старые времена, когда плелись интриги с турками, греками, австрийцами, итальянцами, русскими. Это меня очень беспокоит, потому что я давно решил разделить судьбу Страны Синих Гор. Хорошо это или плохо, я намерен остаться здесь: J'y suis , j'y reste . Отныне я разделяю осень Голубых горцев; и ни Турция, ни Греция, ни Австрия, ни Италия, ни Россия - нет, ни Франция, ни Германия; ни человек, ни Бог, ни Дьявол не отвратят меня от моей цели. Я связываю свою ошибку! Единственная моя трудность, естественно, сначала была вирусом с самими мужчинами. Они так горды, что я сначала боялся, что они даже не удостоят моей чести быть из них одних! Однако дела всегда как-то продвигаются, какие бы трудности ни возникли в начале. Неважно! Когда оглядываешься на свершившийся факт, начала не видно, а если бы и было, то не имело бы значения. В случае возникновения это не имеет никакого значения.

Я слышал, что вчера днем здесь было большое собрание, и я выглядел на нем. Я думаю, это был успех. Если таково какое-либо свидетельство, я почувствовал себя не только удовлетворенным, но и радостным, когда ушел. Ясновидение тетушки Джанет по этому поводу было утешительным, хотя и мрачным, и в какой-то мере сбивало с толку. Когда я прощался, она посоветовала мне наклонить голову. Когда я это сделал, она возложила на него руки и провела ими по неосторожности. Я слышал, как она сказала себе:

"Странный! Там ничего нет; но я мог бы поклясться, что видел это! Я просил ее объяснить, но она не хотела. На этот раз она была немного упряма и отказалась даже говорить на эту тему. Большинство тайн со временем становятся очевидными или исчезают.

Когда я присоединился к собравшимся горцам, я действительно думаю, что они были рады меня видеть; хотя некоторые из них казались недовольными, а другие казались не очень довольными. Однако абсолютное единство встречается очень редко. Действительно, это почти невозможно; и в свободном сообществе совсем не желательно. Когда это очевидно, собранию не хватает того чувства индивидуального чувства, что есть широкое признание единства целей. Поэтому встреча поначалу была несколько холодной и отстраненной. Но вскоре стало оттаивать, и после нескольких пламенных речей меня ожидали вы поступите. К счастью, я начал изучать балканский язык, как только мне стало известно о существовании дяди Роджера, так как у меня была некоторая способность говорить и опыт, я начал большое вероятное-что знать о нем. В самом деле, когда я пробыл здесь несколько недель, у меня была возможность ежедневно ощущать себя с самими людьми и научился воспринимать интонацию и интонацию голоса, мне было довольно легко говорить на нем. Я использовал универсальное слово, которое до сих пор было сказано на собрании, и когда я говорил сам, я обнаружил, что они были обнаружены. Это опыт, который каждый раз имеет представление и до определенных моментов. Он каким-то инстинктом знает, с ним ли его слушатели; если они ответят, то наверняка все поняли. Прошлой ночью это было воспаление. Я заметил это внезапное мгновение, когда говорил, и когда я, что люди были в строгом соответствии с моими общими взглядами, я понял их в отношении своих личных целей. Это было началом взаимного доверия; так что для разглагольствования я сказал им, что пришел к получению, что то, что они имеют большее количество для своей защиты, безопасности и консолидации своей нации, - это оружие - оружие самого последнего образца. Тут меня прервали дикими возгласами, которые так взбесили меня, что я зашел дальше, чем собирался, и сделал дерзкое предприятие. - Да, - повторил я, - безопасность и надежность вашей страны - нашей страны, потому что я пришел жить среди вас. Вот мой дом, пока я живу. Я с тобой с сердцем и душой. Я буду жить с тобой, если нужно, умру с тобой!" Здесь были потрясающие, и молодые люди подняли оружие, чтобы отдать честь в стиле Голубой горы. Но в тот же миг владыка Я воздел руки и жестом приказал им воздержаться. В наступившей тишине он говорил, сперва резко, но впоследствии достиг высокого тона целеустремленного, возвышенного красноречия. Его слова звенели у меня в душах еще долго после того, как встреча закончилась, и между ними и настоящими встали другие мысли.

"Тишина!" - прогремел он. "Не произносит эхо в лесу или среди холмов в это опасное время стресса и угрожающей опасности для нашей земли. По рождению об этом собрании, состоявшемся здесь и тайно, чтобы ни один шепот о нем не был слышен издалека. Неужели все вы, храбрые сюда люди Синих гор, пришли через лес, как тени, некоторые из вас, легкомысленные, смогли преодолеть врага относительно нашей тайной цели? Грохот ваших орудий, несомненно, будет приятно появляться в ушах тех, кто желает нам зла и пытается нас обмануть. Соотечественники, разве что вы не знаете, что турок снова проснулся из-за нашего вреда? Бюро шпионов поднялось из оцепенения, которое нашло на него, когда намерение против нашей Тем более, что где-то на земле предатель, а то неосторожная беспечность послужила таким же образом базовая цель. Кое-что из наших обнаружений - наши дела, тайну обнаружения обнаружения, ушло обнаружение. Мирмидонцы турка близки к общественным границам, и, возможно, некоторые из них миновали нашу стражу и среди нас неизвестны. Так что нам вдвойне надлежит быть осторожными. Поверьте мне, что я разделяю с вами, братья мои, наша любовь к галантному англичанину, который пришел к нам, чтобы разделить наши печали и амбиции, и я верю, что это может быть нашей радостью. Мы все едины в случае опасности, хотя и не так, как опасность может быть перенесена на крыльях любви. Братья мои, наш эволюционный брат приходит к Великой Нации, которая среди всех наций встречается с людьми и которая только что помогла нам в нашей нужде, - той могущественной Британии, чья рука когда-либо поднималась во имя свободы. Мы, обитатели Голубых гор, знаем ее лучше всех, когда она стоит с мечом на лице к лицу с очерченными врагами. И это, ее сын, а теперь и наш брат, еще более усугубляет наши нужды в великой руке и сердце льва. Позднее, когда опасность не будет окружать нас, когда молчание больше не будет нашей внешней защитой; мы признали его признание в истинном порядке нашей земли. Но до тех пор он будет верить - у него великое сердце, - что наша любовь, благодарность и приветствие не измеряются звуком. Когда придет время, тогда в его честь будет звучать не только ружья, но и колокола, и пушки, и могучий голос свободного народа, кричащего как один. Но теперь мы должны быть мудрыми и молчаливыми, идея турок снова у наших ворот. Увы! причина его прежнего прихода не может быть, признание та, чья красота и благородство и чье место в нашей нации и в наших сердцах соблазнили его на мошенничество и насилие, не с нами, разделить даже нашу тревогу".

Тут его голос оборвался, и из всего этого поднялся громадный плач, который все усиливался и усиливался, пока лес вокруг нас, как будто, не разорвался могучим и продолжительным режимом работы. Оратор увидел, что его цель достигнута, и короткой фразой закончилась речь: "Но потребность нашего народа все еще остается!" Потом, красноречивым жестом, попросив меня продолжить, он слился с толпой и исчез.

Как я могу даже попытаться следовать за таким оратором с надеждой на успех? Я просто рассказал им, что я уже сделал в самолете помощи, говорит:

"Поскольку вам нужно было оружие, я его получил. Мой агент следит за моим сообщением через код между нами, что он закупил для меня - для нас - пятьдесят тысяч винтовок массового производства, французскую Ingis-Malbron, которая превзошла все другие, и достаточно доходов, чтобы захватить на год. война. Первая секция в наличии и скоро будет готова к отправке. Есть и другие живущие материалы, которые, когда они прибудут, к окружающим мужчинам и женщинам, даже детям, наша земля примет участие в ее защите, если это неизбежно. Братья мои, я с вами во всем, хорошо это или плохо!"

Я был очень горд услышать свой крик, который поднялся. Случайно я почувствовал подъем, но теперь это личное развитие почти лишило меня человека. Я был рад длительным аплодисментам, которые помогли мне восстановить самообладание.

Я вполне удовлетворен тем, что собрание не хотело слушать других ораторов, потому что они начали таять без какого-либо официального регламента. Сомневаюсь, что скоро будет еще одна встреча. Погода начала портиться, и нас ждет новый период дождя. Это неприятно, конечно; но в этом есть своя прелесть. Во время сырой погоды ко мне пришла Владычица Плащаницы. дождь Возможно снова принесет ее. Надеюсь на это всей душой.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

апреля 1907 года.

Дождь продолжается четыре дня и ночи, и низина местми похожа на трясину. В солнечном свете целые горы блестят бегущими ручьями и падающей водой. Я испытываю странный восторг, но без видимой причины. Тетя Дженет немного удивилась, сказав мне, пожелав спокойной ночи, я был очень осторожен, так как она увидела во сне фигуру в саване. Боюсь, ей не понравилось, что я не воспринял это со всей серьезностью, как она. Я бы ни за что на свете не ранил ее, если бы мог, но мысль о саване слишком близка к косточкам, чтобы быть в безопасности, и мне пришлось отбиться от нее, что бы то ни стало. Поэтому, когда я усомнился в том, считает ли Судьбы саван наблюдение за поглощением мне, она почти сказала резким для него тоном:

"Береги себя, парень. "Нехорошо шутить с силами Неведомого времени".

Возможно, дело было в том, что ее речь предполагалась над этой темой. Женщина не нуждалась в такой помощи; она всегда была рядом; но когда я заперся в своей комнате в ту ночь, я почти ожидал найти ее в комнате. Мне не хочется спать, поэтому я взял тети Джанет и начал читать книгу. Название было "О силах и качестве бестелесных духов" .

"Ваша грамматика, - сказал я автору, - вряд ли ли привлекательна, но я могу выучить кое-что, что может взяться. Я прочитаю вашу книгу". Тем не менее, прежде чем приступить к делу, я решил принять участие в саде. С той ночи, когда я посетил, он, вероятно, приобрел для меня новое влечение: редко проходила ночь, чтобы я не взглянул на него в последний раз перед тем, как лечь спать. Поэтому я отдернул большой занавеску и выглянул наружу.

Зрелище было красивое, но почти совершенно пустынное. Все было ужасно в грубых, резких отблесках лунного света, судорожно проникающего в массы летающих облаков. Ветер усилился, воздух был влажным и холодным. Я инстинктивно оглядел комнату и заметил, что огонь уже готов к розжигу, а рядом с очагом поселились мелкие полянья. С той ночи у меня наготове костер. У меня было искушение зажечь его, но поскольку у меня никогда не бывает огня, если только я не сплю на операции на берегу, я не решился начать. Я вернулся к окну и, открыв задвижку, вышел на террасу. Глядя на белую дорожку и осматривая пространство сада, где все блестело, когда лунный свет отражается, я почти ожидал увидеть какую-то белую фигуру, порхающую среди кустов и статуй. Вся сцена прежнего визита так живо обнаружилась у меня, что я с трудом мог обратиться, что с тех пор прошло какое-то время. Это была та же сцена, и снова поздно вечером. Жизнь в Виссарионе была первой, и преобладали ранние часы, хотя и не такие поздние, как в ту ночь.

Когда я обнаружил, мне показалось, что я мельком увидел что-то белое вдалеке. Это был всего лишь луч лунного света, пробившийся сквозь облака неровного края. Но все же это привело меня в странное смятие. Каким-то образом я, кажется, потерял свою личность. Я был вроде бы загипнотизирован, или памятью, или, возможно, какой-то оккультной силой. Не думая о том, что я совершаю том, и не реализую по этой причине никакой причины, я пересек и поджег огонь. Потом я задула свечу и снова подошла к окну. Я никогда не думал, что это может быть глупо - стоять у окна со светом позади меня в этой стране, где каждый мужчина всегда носит с собой ружье. Я тоже была в вечернем костюме, и мою грудь хорошо выделила белая рубашка. Я открыл окно и вышел на террасу. Там я стоял в течение многих минут, думая. Все это время мои глаза блуждали по саду. Однажды я обнаружил, что я вижу движущуюся белую фигуру, но за ней не раскрывается, поэтому, почувствовав, что снова начинается дождь, я вернулся в комнату, закрыл окно и задернул занавес. Потом я осознал утешительный вид огня, подошел и встал перед ним.

Слушай! Снова раздался тихий стук в окно. Я бросился к ней и задернул занавеску.

Там, на залитой дождем террасе, стояла фигура в белом саване, еще более опустошенная, чем когда-либо. Она выглядела ужасно бледной, как и раньше, но глаза ее ели нетерпеливо, что было для нее новым. Я понял, что ее привлек костер, который уже хорошо разгорелся и выбрасывал струи пламени, когда потрескивали сухое поле. Прыгающее пламя бросает прерывистый свет на комнату, и каждый отблеск выделяет облачную в белой фигуре, показывающую блеск черных глаз и фиксируя звезды, лежащие в них.

Не говоря ни слова, я распахнул окно и, взяв протянутую мне белую, руку ввел в комнату во Владычицу Плащаницы.

Когда она вышла и увидела тепло пылающего огня, на ее лице отразилось радостное выражение. Она сделала движение, как будто бежала к нему. Но через мгновение она отпрянула, оглядываясь с чувствительной осторожностью. Она закрыла окно и заперла его на засов, коснулась рычага, открывающего решетку поперек проема, и задернула за ней занавеску. Потом она быстро подошла к двери и проверила, заперта ли она. Удовлетворенная этим, она быстро подошла к огню и, встав перед ним на колени, протянула к огню онемевшие руки. Ее мокрый саван начал испаряться. Я стояла недоумевая. Меры предосторожности, связанные с сохранением среди ее страданий - мысли о том, что она действительно страдала, была слишком болезненно очевидным, - были тайно должны предполагать возникновение опасности. Тогда и там я решил, что не должно быть никакого вреда, напавшего на него, который мог бы отразить степень воздействия. Тем не менее, в настоящее время было уделено внимание; пневмония и другие сопутствующие заболевания Я снова взял халат, который она носила раньше, и протянул ее, указывая при этом на ширму, которая в прошлом раз служила для нее гардеробной. К моему удивлению, она колебалась. Я ждал. Она тоже подождала, а затем положила халат на край каменной решетки. Поэтому я говорил:

"Разве ты не изменишься, как раньше? платье можно будет высушить. Делать! Для тебя будет гораздо безопаснее откладывать массу, когда ты наденешь платье.

- Как я могу, пока ты здесь?

Они очень сильно отличались от ее действий во время визита. Я просто поклонился - речь на такую тему была бы меньше по мере неадекватной - и подошел к окну. Пройдя за занавеску, я открыл окно. Прежде чем выйти на террасу, я заглянул в комнату и сказал:

"Не торопитесь. Спешить некуда. Осмелюсь сказать, что вы найдете там все, что используете. Я останусь на террасе, пока вы меня не позовете. Совершенно неожиданно я оказался на террасе, захлопнув за собой стеклянную дверь.

Мой разум был в вихре. Изнутри послышался шорох, и я увидел темно-коричневую фигуру, крадущуюся из-за края занавески. Поднялась белая и рука поманила меня войти. Я вошел, заперев за собой окно. Она прошла через комнату и снова стояла на коленях перед огнем, протянув руки. Плащаница покрыта полураскрытыми складками с одной стороны очага и сильно задымилась. Я несколько диванных подушек и подушек лежали рядом с ней.

"Садитесь туда, - сказал я, - и спокойно отдохните в жаре". Возможно, это было следствием палящего тепла, но ее было насыщенным, когда она смотрела на меня сияющими глазами. Не говоря ни слова, но с учетом поклонения, она тотчас же села. Я положил ей на плечи толстый плед, а сам сел на табуретку в паре футов от нее.

Целых пять-шесть минут мы сидели молча. Наконец, повернув ко мне голову, она сказала ласковым, тихим голосом:

-- Я собиралась приехать наркотически, чтобы принять вас за вашу очень милую и любезную любезность по поводу возникновения ко мне, но сложились так, что я не потеряла мою... мою, -- она помедлила, прежде чем сказать, -- мой обитель. Я не свободен, как вы и другие, делать то, что я хочу. Мое ощущение печально холодно и сурово, и полно ужасов, которые ужасны. Но я благодарю вас. Что касается меня, то я не жалею о задержке, каждый раз миссия показывает мне все яснее, как ты был добр, и понимающ, и сострадателен ко мне. Я только надеюсь, что когда-нибудь вы поймаете, насколько вы были добры и как я это ценю".

- Я только рад быть обычным, - сказал я со вниманием, протягивая руку. она этого не видела. Теперь ее глаза огнем, и теплый горрумянец окрасил лоб, щеки и шею. Упрек был настолько мягок, что никто не мог обидеться. Видно было, что она была какая-то робкая и молчаливая и не появилась мне в настоящее время приблизиться к ней, даже до касания ее рук. Но что ее сердце не было в отрицании, было видно и по взгляду на ее прекрасных темных звездных глаз. Эти взгляды - настоящие вспышки молнии, пронизывающие ее явную сдержанность, - полностью покончили со всеми и ожидаемыми, которые могли быть в моей собственной цели. Теперь я в полной мере осознавал, что мое сердце было совершенно порабощено. Я знал, что был влюблен, - совершенно случайно, что оказался, что без этой женщины, какой бы она ни была, рядом со мной будущее случилось совершенно бесплодным.

Вскоре стало ясно, что в этот раз она не собиралась задерживаться так долго, как в прошлом раз. Когда замковые часы пробили полночь, она вдруг вскочила на ноги и сказала:

Она снова пришла в исступленную спешку, поэтому я поспешил к окну, но, обернувшись, увидел, что она, несмотря на ее поспешность, все еще.

Она вылетела через окно за невероятно короткое время, теперь снова облачная в эту ужасную обертку. Проезжая мимо меня босиком по мокрому, холодному мрамору, от которого она вздрогнула, она прошептала:

"Еще раз спасибо. Ты добр ко мне . Ты можешь понять."

Я снова стояла на террасе, как она таяла, как исчезала, по ступенькам и видела за ближайшим кустом. Оттуда она порхала от точек восприятия с сохранением поспешности. Лунный свет уже скрылся за грузи грядами облаков, так что света было мало. Я мог только различить бледный отблеск здесь и там, когда она шла своим тайным путем.

Долгое время я стоял один, последствие, наблюдая за курсом, который она выбрала, и гадая, где может быть ее конечный пункт назначения. она говорила о своем "обработчике", я сказал, что у ее бегства была определенная цель.

Было бесполезно предположить. Я так совершенно не знал о ее окружении, что у меня не было даже отправной точки для предположений. Так что я вошел, оставив окно на стену. обнаружено, что это существо сделано между нами на одном барьере меньше. Я собрал подушки и коврики перед огнем, который уже не прыгал, загорелся ровным светом, и положил их на место. Утром может появиться тетя Джанет, как она это сделала, и раньше мне не пришлось ее тревожить. Она слишком умный человек, чтобы начать пятки тайне, особенно той, в которой заканчиваются мои собственные чувства. Интересно, что бы она сказала, если бы увидела целую подушку, на которой покоилась голова моей прекрасной гостии?

Мои мысли сосредоточились на том, пришла ли она с Земли, с Рая или из Ады, моя прекрасная гостья уже была для меня больше, чем что-либо еще на свете . На этот раз она, не сказала ни слова об уходе. Я был так занят ее присутствием и так расстроен ее внезапным уходом, что не стал ее спрашивать. И поэтому я, как и вынужден, принять ее преимущественное возвращение - шанс, который, возможно, боюсь, я не в состоянии или, возможно, не в состоянии контролировать.

Наверняка тётя Джанет пришла рано утром. Я еще спал, когда она постучала в мою дверь. С тем чисто общественным подсознанием, которое приходит с привычкой, я, должно быть, причина звука, потому что я проснулся с полным осознанием того факта, что тетя Джанет постучала и ждала, чтобы войти. отпер дверь. Когда тетя Джанет вошла, она заметила, что в комнате холодно.

"Спаси нас, парень, но ты умрешь от холода в этой комнате". Потом, когда она оглянулась и заметила пепел потухшего огня в камине:

"Эх, но ты не настолько глуп после '; у тебя схватило ума зажечь свой огонь. Я рад, что мы разложили костер и приготовили для вас несколько задержанных бревен. Она, очевидно, ароматный холодный воздух, идущий из окна, потому что подошла и задернула занавеску. Увидев открытое окно, она подняла руки в каком-то смятении, что для меня, как мало оснований для беспокойства, может быть в ее истории, было комичным. Она поспешно закрыла окно, а затем, подойдя к плотной к моей кровати, сказала:

- Ты снова был страшной ночью, приятель, для твоей бедной старой тетушки.

- Опять снится, тетя Джанет? - выбрал я - довольно легкомысленно, как мне показалось. Она покачала головой:

"Нет, Руперт, если только Господь не дает нам во сне то, что мы в нашей духовной тьме думаем, что это видения". Я просилась от этого. Когда тетя Джанет всегда вызывает меня Рупертом, как она делала во время моей дорогой мамы, у всех говорила серьезно. Теперь, когда я вернулся в детство, я подумал, что лучшее, что я могу сделать, чтобы подбодрить ее, - это вернуть ее туда же, если я смогу. Поэтому я похлопал по краю ядра, как это сделал, когда был маленьким ребенком и хотел, чтобы она меня утешила, и сказал:

- Садитесь, тетя Джанет, и расскажите мне. Она час тот же сдалась, и выражение старых счастливых дней отражалось на ее лице, как будто забрезжил солнечный свет. Она села, а я, как обычно, протянула руки и взяла ее руку между собой. В ее глазах была слеза, когда она подняла мою руку и поцеловала ее, как в старые времена. Если бы не бесконечный пафос, это было бы комично:

Тетя Джанет, старая и седая, но все еще сохраняющая девичью стройность фигуры, миниатюрная, изящная, как дрезденская фигура, с кожными, морщинистыми руками заботливой лет, но смягчившимся и облагороженным бескорыстием тех лет, кожи моей большой руки, которая перевешивала всю ее; я сижу грациозно, как хорошенькая старая фея, рядом с лежащим гигантом, потому что никогда моя фигура не кажется такой большой, как когда я нахожусь рядом с этой настоящей маленькой доброй феей моей жизни - семь футов против четырех футов семи дюймов.

И начала она по-старому, как будто хотела успокоить испуганного ребенка сказкой:

"Я думаю, это был сын, хотя, возможно, это был сын. Но что бы это ни было, оно касалось моего маленького мальчика, выросшего в большом гиганте, так сильно, что я проснулся весь в дрожи. Милый милый, мне встречались, что я видел тебя женатым. Это дало мне возможность, хотя и ограниченно, утешить ее сразу, поэтому я же воспользовался ею:

- Что ж, дорогая, в этом нет ничего, что образовалось бы вас встревожить, не так ли? Только отец дня, когда ты говорил мне о необходимости моей женитьбы, хотя бы для того, дети твоего мальчика играли у тебя на коленях, как их, когда сам был беспомощным крохой. "

- Это так, малыш, - серьезно ответила она. - Но ваша свадьба была не такой уж веселой, как мне хотелось бы. Правда, ты любил, ее всем нравится. Твои глаза сияли так ярко, что ты мог воспламенить ее, несмотря на все ее черные локоны и обаятельное лицо. Но, приятель, это было еще не все - нет, хотя ее черные глаза, в светились все звезды, сияли в твоих, как будто в них тоже жили волосы любви и страсти. их. Я видел, как вы взялись за руки, и слышал странный голос, который говорил еще незнакомо, но я его не видел. Твои глаза, и ее глаза, и твоя рука, и ее, все, что я видел. Ибо все остальное было смутно, и тьма сгустилась вокруг вас. И когда прозвучал Бенисон - я понял это по голосам, которые пели, и по радости ее глаз, а также по гордости и славе твоих - свет начал светиться еще чуть-чуть, и я увидел, как ты невеста. Она была в судьбе из чудесного тонкого кружева. Хотя веточки тоже были, и на голове был венец из цветов с золотой лентой вокруг него. И языческие свечи, стоявшие на столе с Книгой, произвели какое-то странное действие, отражение ее висело в море над ее головой, как тень короны. На ее пальце было золотое кольцо, а на твоем сердце - серебряное. Надеясь рассеять ее страхи, я сказал, как мог, как говорил в детстве:

- Продолжайте, тетя Джанет.

произошло, что она не признавала сходства между прошлым и настоящим; но эффект был налицо, потому что она продолжала больше ходить на себя прежнюю, хотя в ее голосе была пророческая серьезность, более заметная, чем я когда-либо слышал от нее:

"Все, что я сказал вам, было хорошо; но, о сынок, было ужасно мало жизненной радости, которую я должен был ожидать от женщины, которую мой мальчик выбрал себе в жены, да еще и при свадьбе! И неудивительно, когда все сказано; идея, хотя свадебная вуаль любви была хороша, а гирлянда цветов была свежесобранной, под ними была не что иное, как ужасный саван. Глядя в свое видение - или, может быть, во сне, - я ожидаю увидеть червей, ползающих вокруг заслонки у ее ног. Если не Смерть, дорогой мой, стояла рядом с тобой, тень то Смерти окружила тебя тьмой, которую не мог рассеять ни свет свечей, ни дым языческих благовоний. О, приятель, приятель, что я видел sic veesion - наяву или во сне, это не имеет значения! Я был так огорчен - так сильно, что проснулся с криком на губах и весь в холодном поту. Я бы давно пришел к вам, чтобы узнать, здоровы ли вы или нет, или даже прислушаться к вашей двери, не слышно ли какого-нибудь звука вашей спешки, но я боялся вс тревожить вас до утра. Я считал часы и минуты с полуночи, когда я видел время, до того момента, когда я пришел сюда прямо сейчас.

- Совершенно верно, тетя Джанет, - сказал я, - и я благодарю вас за ваше доброе отношение ко мне в этом вопросе, сейчас и всегда. Затем я вернулся, так как хотел принять меры предосторожности, чтобы она не раскрыла мою тайну. Я не могу вынести мысли о том, что она может стереть мою драгоценную тайну из-за какой-нибудь благонамеренной неразберихи. Это было бы для меня невыносимой катастрофой. Она вообще могла отпугнуть мою прекрасную гость, даже имени инициатора, из-за которого я никогда не знала, что она никогда больше не увидит:

- Вы никогда не должны этого делать, тетя Джанет. Мы с слишком хорошими друзьями, чтобы между нами возникло чувство недоверия или раздражения - что, вероятно, произошло бы, если бы мне пришлось продолжать думать, что ты или кто-то еще может наблюдать за мной.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

апреля 1907 года.

После периода одиночества, который является бесконечным, мне есть что написать. Когда пустота в моем сердце становилась вместилищем многих беспристрастных подозрительных и недоверительных, я поставила перед собой аксессуары, которые, как я думал, могли бы быть, по мере того, как, от частей клиентов мои мысли, - точность обнаружения вокруг Замка. Я надеялся, что это может облегчить облегчение боли одиночества, которая становилась все острее с течением дней и часов, даже если в итоге это не дало бы мне никакого ключа к местунахождению женщины, которую я сейчас полюбил так безумно.

Мое исследование показало, что оно должно быть приемлемым. Каждый день я брал отдельные этапы от Замка окружающей среды, с юга и двигаясь с востока на север. В первый день я добрался только до края ручья, который переплыл на лодке и приземлился у подножия противоположного утеса. Я заметил, что скалы стоят того, чтобы их посетить. Кое-где были выходы в пещеры, которые я решил ощутить позже. Мне удалось взобраться на утес в месте, менее жуковом, чем остальные, и продолжить свой путь. Это было хоть и очень красивое, но не особо интересное место. Я исследовал ту спицу колеса, ступицей которой был Виссарион, и вернулся как раз к обеду.

На следующий день я взял курс немного восточнее. Мне не составило труда держаться прямых путей, потому что, как только я переплыл ручей, передо мной в костном мраке встала старая церковь св. Саввы. Это было место, где с незапамятных времен были погребены многие поколения благороднейших жителей Страны Синих Гор, в том числе Виссарионы. Опять же, я обнаружил противоположные скалы, пронизанные кое-где пещерами, одни с обнаружением отверстий, другие обнаруженные части над водой, части под водой. Я не мог, однако, найти удачу, чтобы взвеситься на утес в этой части, и мне пришлось сделать длинный крюк, следуя по линии ручья, пока дальше я не нашел участок удачи, с которым можно было подняться. Здесь я поднялся и обнаружил, что нахожусь на линии между Замком и южной береговой горой. Справа от себя, недалеко от края обрыва, я увидел церковь Святого Саввы. Потому что он постоянно был рядом с ним. До сих пор мои экскурсии ограничивались замком и его многочисленными садами и окрестностями. Это был стиль, с видами я не был знаком, - с крыльями по сторонам света. Огромный дверной проем в толще резного камня не выявляет древнего времени, вышедшего на запад, так что входивший шел на восток. К моему удивлению - я почему-то ожидал обратного - я заметил, что дверь открыта. Не настежь, а то, что называется приоткрыто - явно не заперто и не заперто, но недостаточно открыто, чтобы можно было заглянуть внутрь. Я вошел и, пройдя широкий вестибюль, больше похож на часть коридора, чем на вход, мой путь через просторный дверной проем в тело церкви. Сама церковь была почти круглой, отверстия четырех нефов были достаточно просторными, создавалось впечатление, что интерьер в целом представляет собой игрушечный крест. Было странно темно, потому что оконные проемы были маленькими и высоко посаженными и, кроме того, были покрыты зелеными или синим стеклом, причем каждое окно имело свой цвет. Стекло было очень старым, тринадцатого или четырнадцатого века. Собрания, которые там красивы, - в целом это производило впечатление запустения, - были очень богаты и особенно в таких местах - даже в церкви, - где дверь была открыта, и никого не было. Было странно тихо даже для старой церкви на уединенном мысу. Царила мрачная реакция, которая, видимо, сковывала меня, привыкая к странным и странным ощущениям. Он казался заброшенным, хотя в нем не было того случая заброшенности, который так часто можно обнаружить в церквях. Там не было вечного скопления пыли, которое преобладает в местах повышенной чувствительности и более крупной и неприятной работы.

Ни в самой церкви, ни в примыкающих к ней следствиях, я не мог найти ни намека, ни намека, который мог бы каким-либо образом направить меня в мои поиски Владычицы Плащаницы. Памятников там было в изобилии - статуи, таблички и все заезжие памятники умершим. Предполагаемые семьи и цифры просто сбивали с толку. Часто называлось имя Виссарион, и указание, которое оно содержало, я внимательно прочитывал, обнаруживал хоть какое-нибудь просветление. Но все напрасно: в самой церкви смотреть было не на что. Поэтому я решил посетить склеп. У меня не было с собой фонаря или свечи, поэтому мне пришлось вернуться в Замок, чтобы взять их.

Было странно, придя от обострения света, здесь чрезмерного человека, так недавно привыкшего к северному небу, заметил слабый свет фонаря, который я нес и зажег за дверью. Когда я впервые вошел в церковь, мой разум был настолько поглощен странностью этого места вместе с намеченным желанием найти какую-то подсказку, что у меня действительно не было возможности изучить деталь. Но теперь понадобились подробности, так как мне нужно было найти в входсклеп. Мой жалкий свет не мог рассеять полукимерского мрака внешнего освещения; Пришлось бросать слабый отблеск в один за другим темные углы.

Наконец я нашел большую узкую каменную лестницу, которая, кажется, ушла в скалу. Это никоим образом не было секретом, но, в узком кругу внимания, было видно только вблизи него. Я знал, что уже близок к своей цели, и начал заниматься. Привыкший ко всякому виду тайнам и опасениям, я ощущал благоговение и почти чувство подавленности одиночества и запустения, когда происходил по древним извилистым ступеням. Их было много, они были грубо высечены в древности в твердой скале, на которой была построена церковь.

Я встретил новое удивление, обнаружение, что дверь склепа была открыта. В конце концов, это не то же самое, что дверь церкви открыта; во многих случаях существует обычай позволять всем желающим в любое время находить покой и утешение в священном месте. Но я ожидал, что место последнего упокоения трупов мертвецов будет защищено от случайного вторжения. Даже я, в поисках, который был очень близок к моему сердцу, сделал паузу с почти подавляющим чувством приличия, прежде чем войти в открытую дверь. Склеп был распространён, что чрезвычайно важно для хранения. Однако по ее формированию я вскоре пришел к приходу, что это произошло в пещере, измененной для ее настоящего назначения правительства человека. Где-то рядом я слышал звук бегущей воды, но не мог определить его местонахождение. Время от времени через неравные промежутки времени раздавался продолжительный гул, который мог исходить только от волн, разбивающихся в тесном месте. Тут мне пришло в голову воспоминание о диспетчере церкви на вершине скалистого утеса и о полузаглубленных входах в пещеры, которые ее пронзали.

Руководствуясь светом своей лампы, я обошел все это место. Было много массивных гробниц, в основном грубо вытесанных из больших плит или каменных блоков. Некоторые из них были мраморными. Некоторые из них были так велики и тяжелы, что я удивлялся, как их вообще можно было занести в это место, где встречается входом, естественно бы, узкая извилистая лестница, по которой я пришел. Наконец я увидел в конце склепа большую цепь, свисающую с ним. Направив свет вверх, я обнаружил, что он держится на кольце, установленном над увеличением отверстия, явно сделанным искусственно. Должно быть, через это отверстие были исключены чувствительные саркофаги.

Прямо под подвесной цепью, которая не приближалась к земле ближе, чем на восемь-десять футов, находилась огромная гробница в форме прямоугольного сундука или саркофага. Она была открыта, если не считать важным лист толстого стекла, который покоился над ним на двух толстых брусьях из темного дуба, вырезанных до особой гладкости, которые охватывают поперек одного, по одному с каждым концом. На дальней стороне от того места, где я стоял, каждая из них была дополнена с другой дубовой доской, также гладко обрезанной, которая плавно перемещалась к каменистому полу. При необходимости открыть гробницу можно было заставить стекло скользить по опорам и наклоняться по наклонным доскам.

Естественно, мне было любопытно узнать, что может быть внутри такого странного судна, и я поднял фонарь, прижав его линзу, чтобы свет мог попасть внутрь.

Затем я с криком отшатнулся, фонарь выскользнул из моей бесчувственной руки и со звонком упал на большой лист толстого стекла.

Внутри, на мягких подушках и на скрытых плащах из натуральных тканей, украшенных поверхностными вставками сосны, украшенными золотом, покрытыми телом женщины - не кто и какая прекрасная гостья. Она была мраморно-белой, и ее длинные черные ресницы располагались на белых щеках, как будто она спала.

Я взбежал по крутым ступеням и сквозь сумрачное пространство церкви вышел на светящийся солнечный свет. Я заметил, что механически поднял упавшую лампу и унес ее с собой в полете.

Мои естественно повернулись к дому. Все это было захвативно. Новый ужас - по поводу произошедшего на время - утопил мой разум в своей тайне, глубже, чем наиболее глубокая мысль или мысли воображения.

КНИГА IV

ПОД ФЛАГСТАФОМ

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

мая 1907 года.

В течение следующих дней после последних приключений я действительно оказываюсь в полубессознательном состоянии, не в состоянии сознания мыслить, с трудом связно. В самом деле, это было все, что я мог сделать, чтобы сохранить что-то от моего обычного внешнего вида и манеры. Тем не менее, мое первое испытание, к счастью, пришло вскоре, и когда я прошел через него, я вновь приобрел достаточную уверенность в себе, чтобы завершить свою цель. Постепенно первоначальная фаза оцепенения прошла, и я смог посмотреть на ситуацию в лицо. В случае возникновения, теперь я сказал самое нежелательное; и когда достигается максимальное количество точек, все должны лечиться. Тем не менее, я был очень чувствителен ко всему, что выращивалось на моей Леди Плащаницы или даже на мое мнение о ней. Я даже начал бояться видений или снов второй точки зрения тети Джанет. У них была роковая привычка подходить так близко к случаю, что они всегда подвергались тревоге. Теперь я должен был осознать, что Леди Плащаницы действительно могут быть вампиром - воплощением той ужасной расы, которая переживает смерть и несет в себе вечное присутствие жизни-в-смерти и только для зла. В самом деле, я начал ожидать , что тетя Джанет обнаружил это пророческое понимание вопроса. Она была так удивительно верна в своих пророческих поражениях относительно посещений моей комнаты, что вряд ли можно было бы обнаружить это последнее событие.

Но мой страх не оправдался; в возникновении, у меня не было оснований подозревать, что какая-либо необходимость или применение своего оккультного дара она могла бы возникнуть у меня обнаружение открытиям моего секрета. Только исторический цветок, что реальная опасность в этом отношении была близко ко мне. Однажды она пришла рано утром и постучала в мою дверь. Когда я крикнул: "Кто это? Что это?"

- Слава богу, парень, с тобой все в порядке! Иди спать снова".

Позже, когда мы встретились за завтраком, она выяснила, что в сером утреннем сне ей приснился кошмар. Ей показалось, что она видела меня в склепе большой церкви рядом с каменным гробом; и, естественно, что это зловещая тема для мечтаний, пришла, как только осмелилась посмотреть, все ли со мной в порядке. Очевидно, она думала о смерти и погребении, потому что продолжалась:

"Между прочим, Руперт, мне сказали, что большая церковь на вершине утеса за ручьем - это церковь Святого Саввы, где хоронили великих людей страны. Я хочу, чтобы ты отвез меня туда раньше. Мы пройдемся по нему и вместе осмотрим могилы и памятники. Я действительно думаю, что мне следует бояться идти одной, но все будет в порядке, если ты будешь со мной. Это становилось действительно опасным, поэтому я отложил его в сторону:

- Право, тетя Дженет, боюсь, что так не пойдет. Если вы отправитесь в странные старые церкви ужасов, я не знаю, что исход. Каждую ночь тебе будут сниться ужасные вещи обо мне, и ни ты, ни я не заснем. Мне хочется воспрепятствовать в будущем; кроме того, такая надменная оппозиция может причинить ей боль. Но у меня не было альтернативы; дело было слишком серьезным, чтобы его можно было разрешить. Если тетя Джанет пойдет в церковь, она наверняка захочет посетить склеп. Если она так и делает и там заметит застекленную гробницу - а она не могла сделать - одному известно, что это будет. Она уже предвидела женщину, вышедшую за меня замуж, и прежде чем я сам узнал, что у меня есть такая надежда. Откуда взялась эта женщина? Возможно, ее способность к ясновидению обнаружилась на-то знании или уверена, и что ее видение было не каким-то каким-то иным, как неким интуитивным восприятием моих субъективных мыслей. Но что бы это ни было, его следует арестовать - во что бы то ни стало.

Этот эпизод собирался задуматься интроспективно и постепенно, но обязательно привел к самоанализу - не сил, а мотивов. Я поймал себя на том, что были мои истинные намерения. Я думал, что этот интеллектуальный процесс есть освоение сознания; но маловероятно отбросил это как неадекватное - даже невозможное. Разум - холодное явление; это чувство, которое колеблется и господствует у меня, есть не что иное, как страсть, быстрая, горячая и настойчивая.

Что касается самоанализа, то он мог появиться только к одному результату - выражению самой себе реальности и определенности уже сложившегося, хотя и бессознательного намерения. Я хотел сделать женщину доброй - послужить ей чем-нибудь - воспользоваться какой-нибудь выгодой для широкого использования, какими бы трудными они ни были, какие только были в моей власти. я знал, что люблю ее - любил самым искренним и пламенным образом; не было необходимости в самоанализе, чтобы мне сказать это. И, кроме того, какой-либо самоанализ или какой-либо другой мыслительный процесс, кто о том, что я узнал, не мог найти раскрытое сомнению: была ли она обыкновенной женщины (или необыкновенной женщины, если на то пошло) в какой-то тяжелом и тяжелом положении ; или же та, которая включает в себя в каком-то том состоянии, лишь частично жива, и не владеет собой и своими поступками. Каково бы ни было ее состояние, в моем собственном чувстве была чрезмерная привязанность к ней. Анализ привел меня к тому, что это произошло, у одного: я к ней достиг самой высокой степени распространенности, смягчился к ней все мое существо и уже овладел одним из начал эгоистичным желанием. Из этого я стал находить оправдания каждому ее постуку. При этом я знал теперь, хотя, возможно, и не знал тогда, когда шел процесс, что мой взгляд в его подлинность внутреннего мира был на самом деле как на живую женщину - женщину, которую я любил.

В опросах наших идей есть разные методы работы, которые можно сравнить с материальной жизнью. Например, при строительстве дома занято много людей; люди разных профессий и профессий - архитекторы, строители, каменщики, плотники, сантехники и множество других - и все это с чиновниками каждой гильдии или профессии. Так и в мире обнаружений и чувств: знание и понимание возникают через различные агенты, каждый из которых компетентен в своей задаче.

вряд ли жалость ответила на любовь, я не знала; Я только знал, что в каком бы состоянии она ни была, жива она или мертва, я не нахожусь в своем сердце вины перед Владычицей Плащаницы. Не может быть, чтобы она умерла в обычном смысле; заключение, в конце концов, Мертвые не ходят по земле в телесной субстанции, даже если есть духи, принимающие телесную форму. Эта женщина была реальной формы и веса. Как мог я сомневаться в этом, в том, что я держал ее в своих объятиях? Может быть, она не совсем умерла и что мне было дано снова вернуть ее к жизни? Ах! это было бы действительно стоит привилегии, ради которой отдать свою жизнь. Что такое может быть возможно. Конечно, старые мифы не были абсолютной выдумкой; у них должна быть какая-то основа на самом деле. Разве древняя история Орфея и Эвридики не могла быть приговором к уголовной ответственности или силе какого-то подозревающего характера? Нет ни одного из нас, кто когда-то хотел вернуть мертвых. Как это должно было быть сделано?

Лично я видел такие тайны, что я открыт для убеждений в вещах, еще не говорящих. Они были, конечно, среди Стар дикарей или тех людейого Света, которые принесли необузданные традиции и верования - да, и силы - веками из смутных дней, когда мир был молод; когда силы были стихийными, а дело рук было экспериментальным, а не законченным. Некоторые из этих чудес, возможно, были еще старше общепринятого периода нашего собственного периода творения. Не могут ли мы сегодня обладать другими чудесами, отличающимися только методом, но не более значительными? Обиизм и фантеизм были реализованы в моем предполагаемом, и их результаты подтвердили наличие возможности у моих глаз и органов органов чувств. То же самое и с более странными обрядами с той же целью и с тем же успехом на островах Тихого океана. Так же и в Индии и Китае, в Тибете и в Золотом Херсонесе. Во всех случаях с моей стороны было достаточно веры, чтобы представить в действие правоприменения; и не было никаких моральных угрызений совести, чтобы стать на пути реализации. Тех, чья жизнь прожита так, что они заслужили репутацию людей, не боящихся ни людей, ни Бога, ни дьявола, не останавливают в своих действиях и не отталкивают от поставленной цели вещи, которые могли бы отпугнуть других, не столь подготовленных к приключениям. Что бы ни предстояло им - приятное или болезненное, горькое или сладкое, трудное или легкое, приятное или опасное, смешное или полное благоговения и ужаса, - они должны признать это, продвигаясь вперед, как хороший спортсмен добивается назначения на своем пути. И не нужно ни колебаться, ни оглядываться назад. Если у исследователя или искателя приключений есть подозрения, то лучше, чтобы он стал очевидным, и он пришел к более прямому движению в жизни. Также не должно быть сожалений. В этом нет необходимости; в дикой жизни есть одно преимущество: она порождает переносимость терпимости, которой нет в обычном подчинении.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

мая 1907 года.

Я давно слышал, что ясновидение - ужасный дар даже для его обладателя. Я теперь склонен не только верить, но понимать это. Джанет так вошла в привычку, что я постоянно боюсь разоблачения моего секрета. Кажется, она все время анализировала меня, что бы я ни делал. Для нее это как бы двойственное положение; потому что она все время остается прежней дорогой себе, и все же какой-то другой человек со своим характером интеллектуальным набором из телескопа и записной книжки, которые вечно используются на мне. Я знаю, что они и для меня тоже - за то, что она считает моим благом. Но все равно смущает. К счастью, ясновиденье не может говорить так ясно, как видит или вернее, как понимает. Ибо перевод с мутных верований, которые он внушает, является и туманным, и которые неуверенным - своего рода Дельфийский оракул, который всегда говорит вещи, которые никто не может разобрать в то время но, впоследствии могут быть прочитаны из нескольких нервов. Это нормально, потому что в случае моей безопасности; но, с другой стороны, тетя Дженет очень умная женщина, и когда-нибудь она сможет понять. Тогда она может начать складывать два и два. Когда она это делает, она узнает больше, чем я, о фактах всего дела. И ее прочтение их и Владычицы Плащаницы, вокруг которых они кружатся, может быть не таким, как мое. Ну, это тоже будет хорошо. Тетя Джанет любит меня - видит Бог, у меня есть веские основания знать это все эти годы, - и какую бы точку зрения она ни занимала, ее действия будут всем, чего я могу пожелать. Но я уверен, что мне хорошенько поругаться. Между прочим, я должен подумать об этом; если тетя Джанет ругает меня, это хорошее доказательство того, что меня следует ругать. Интересно, осмелюсь ли я вспомнить ее все? Нет! Это слишком странно. Ведь она всего лишь женщина: и если бы она знала, что я люблю... Хотел бы я знать ее имя и подумать - как только мог бы и сам, отвечаю, - что ее присутствие нет в людях. Ну, то, что она могла подумать или сделать, победить меня. Я полагаю, она хотела бы обуть меня в тапочки, как делала, когда я был маленьким ребёнком, - конечно, по-другому.

мая 1907 года.

Я действительно не могу серьезно относиться к своей личности. Мысль о том, что тетя Джанет будет лизать меня, как в старые добрые времена, прихода меня так смеяться, что ничто в мире тогда не выглядело серьезным. О, с тетей Дженет все в порядке, что бы ни случилось. В этом я уверен, так что мне не о чем общаться. Тоже хорошая вещь; и без этого будет о чем поговорить. Я не буду, однако, проверка, как она рассказывает мне о своих видениях; Я могу что-то у них узнать.

Последние четыре часа я, бодрствуя, просматривал книги тети Дженет, часть из которых привез сюда. Ура! Неудивительно, что старушка суеверна, когда она набита до зубов вещами! В некоторых из этих баек может быть доля правды; те, кто их написал, могут поверить в них или в некоторые из них, в будущем случае. Но что касается последовательности или логики, или любого рода разумной или поучительной дедукции, то они могли быть написаны столькими курицами! Эти оккультные букмекеры, кажется, собирают только голые, откровенные факты, которые излагают самым неинтересным способом. Они идут только по количеству. Один такой рассказ, хорошо проработанный и с логичными комментариями, был бы более убедителен для третьих лиц, чем целая их гекатомба.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

мая 1907 года.

В стране явно что-то не так. Горцы беспокоятся еще больше, чем прежде. Они постоянно ходят туда-сюда, в основном ночью и в сером утре. Я провожу много часов в своей комнате в восточной башне, откуда я могу наблюдать за лесом и собирать по указателям, проезжающим туда и сюда. Никто не сказал ни слова по этому поводу. Это, несомненно, разочарование для меня. Я надеялся, что горцы поверили мне; то собрание, на которое они хотели стрелять из ружей в мою пользу, вселяло в меня большие надежды. Но теперь видно, что они мне не вполне доверяют - пока, в случае возникновения. Ну, я не должен платить. Все правильно и справедливо. Пока я ничего не сделал, чтобы найти им любовь и преданность, которые я нашел в стране. Я знаю, что люди, которых я встречал, доверяют мне, и я верю так же, как и я. Но доверие нации другое. Это необходимо для тщательной проверки; тот, кто хочет победить, должен оправдаться, и так, как возможно только смутные времена. Ни одна нация не будет и не сможет отдать должное чужаку в мирное время. Почему? Я не должен забывать, что я здесь чужой в стране, и что большинству людей неизвестно даже мое имя. Они узнают меня лучше, когда Рук собираются с теми запасами оружия и возможных наказаний, которые он купил, и малыми военными кораблями, которые он получил из Южной Америки. Когда они увидят, что я отдаю народу все без остатка, они могут начать верить. А пока все, что я могу сделать, это ждать. Все придет вовремя, я не сомневаюсь. А если не получится, ну, мы производим смерть только один раз!

Это так? Что насчет моей Леди Плащаницы? Я не должен думать ни об этом, ни о ней в этой галерее. Любовь и разделение войны и не совокупности признаков, если уж на то пошло. Я должен быть мудрым в этом вопросе; и если у меня есть горб в какой-либо степени, я не должен это показывать.

Но одно можно сказать наверняка: что-то не так, и это должны быть турки. Судя по тому, что владыка сказал на той встрече, у них есть какое-то намерение напасть на Голубые горы. Если это так, мы должны быть готовы; и, возможно, я могу помочь там. Силы должны быть организованы; у нас должен быть какой-то способ связи. В этой стране, где нет ни автомобильных дорог, ни железных дорог, ни телеграфа, мы должны установить какую-нибудь систему сигнализации. Что я могу начать сразу. Я могу сделать код или тотал, который я уже использовал в другом месте. Я устрою семафор на вершине Замка, которая будет видна на огромном расстоянии вокруг. Я обучу несколько человек ловкости в подаче сигналов. И тогда, если вдруг, я продвигаю показать альпинистам, что я достоин жить в их сердцах...

И вся эта работа может вызывать раздражение от боли другого происхождения. В случае возникновения, это поможет мне от особенных, пока я жду очередного визита моей Леди Плащаницы.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

мая 1907 года.

Прошедшие две недели были насыщенными и со временем обладали богатством на события. Я действительно думаю, что они поставили меня в иное положение среди Голубых горцев - особенно в том, что касается тех, кто живет в этой части страны. Они больше не подозревают меня, а это много; хотя они еще не приняты в свое доверие. Я полагаю, это придет со временем, но я не должен пытаться толкать их. Вероятно, я вижу, что они уже готовы использовать меня в своих целях. Они очень охотно восприняли идею сигнализации и готовы бурить столько, сколько я захочу. Это может быть (и я думаю, в своем роде) для них удовольствия. Они прирожденные солдаты, каждый из них; а совместная практика есть только реализация их желания и развития их способностей. Я думаю, что могу понять направление их мыслей и то, какие идеи государственной политики стоят за них. Во всем, что мы обнаружили, они обладают абсолютной властью. На них лежит обязанность претворять в жизнь любые идеи, которые я могу предложить, чтобы они не боялись никакого захвата власти или управления с моей стороны. Таким образом, пока они скрывают от меня свои идеи высокой политики, так и свои непосредственные намерения, я бессилен причинить им зло и могу быть полезным, если представляется случай. Ну, в общем, это много. Они уже принимают меня как личность, а не просто как часть массы. Я почти уверен, что они удовлетворены моей личной добросовестностью . Меня ограничивает политика, а не недоверие. Что ж, политика - вопрос времени. Они великолепные люди, но если бы они знали немного больше, то поняли бы, что мудрейшая из всех политиков - это доверие - когда его можно проявить. Я должен держать себя в руках и никогда не поддаваться резким мыслям по отношению к ним. Бедные души! Имея в виду судебного преследования за летнюю турецкую агрессию, усиленно пытавшуюся применить силу и мошенничество, неудивительно, что они подозрительны. Точно так же каждый народ, с предметами, которые они когда-либо вступали в контакт, за исключением одного другого, моего собственного, обманул или предал их. В любом случае, они отличные солдаты, и вряд ли у нас будет армия, которую нельзя игнорировать. Если мне нужно пройти обследование, они мне поверили, я попрошу сэра Колина выйдет. Он был бы великолепным главой их армии. Его большие гражданские познания и тактические навыки пригодятся. Меня радует мысль о том, какую армию он мог бы создать из этого великолепного материала, особенно подходящую для стиля ведения боя, необходимому в этой стране.

Если такой простой дилетант, как я, имевший только опыт организации самых диких дикарей, смог ошибиться или свести свой индивидуальный стиль ведения боя в системных усилиях, великий солдат, такой как МакКелпи, доведет их до совершенства в качестве боевой машины. . Наши горцы, когда выйдут, соберутся с ними, как всегда делают друг с другом горцы. Тогда у нас будет сила, способная противостоять заражению инфекциями. Я только надеюсь, что Рук скоро придет. Я хочу, чтобы эти ружья Ингис-Мальброн либо надежно хранились в Замке, либо, что еще лучше, были разделены между горцами, что было сделано в самый ранний момент, когда я смог это сделать. У меня есть убеждение, что когда эти люди получают от меня оружие и доходы, они лучше меня поймают и не будут получать от меня никаких секретов.

Все эти две недели, когда я не тренировался и не ходил среди альпинистов и не обучал их кодексу, который я теперь усовершенствовал, я исследовал лучших ученых сюда склонов горы. Я не могу оставаться неподвижным. Для меня пытка бездельничать в моём нынешнем состоянии ума по поводу моей Леди Плащаницы... Странно, я не против произнести это слово про себя сейчас. Я привык сначала; но вся эта горечь ушла.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

19 мая 1907 года .

Этим утром я был так обеспокоен, что еще до обнаружения обнаружений склонности к заболеванию. Случайно я наткнулся на секретное место, как только рассвело. В самом деле, именно изменение света, когда первые солнечные лучи, видимо, падали вниз по склону горы, привлекло мое внимание к отверстию, солнечному свету за его пределами. Это было действительно секретное место, настолько секретное, что я сначала подумал, что должен держать его при себе. В таком месте, как это, либо спрятаться, либо Иметь возможность помешать кому-либо еще спрятаться, иногда может быть залогом безопасности.

Когда, однако, я увидел вероятные признаки того, что кто-то уже использовал его для разбивки лагеря, я передумал и подумал, что при каждом удобном случае я скажу об этом владыке, как человеку, на чье усмотрение Я могу положиться. Если у нас когда-нибудь здесь будет какая-то война или какое-то вторжение, то именно в таких местах могут быть опасны. Даже в моем случае это слишком близко к Замку, чтобы им можно было пренебречь.

Признаки были скудными - только там, где на небольшой уступе скалы был костер; невозможно было по результатам оценки растительности или выжженной травы, сколько времени прошло до того, как загорелся огонь. Я мог только догадываться. Возможно, альпинисты могли бы или даже сказать лучше, чем я. Но я не так в этом уверен. Я сам альпинист, и у меня больше и разнообразнее опыт, чем у любого из них. Лично я, хотя и не мог быть в этом уверен, пришел к выводу, что тот, кто пользовался этим местом, сделал это не так давно. Это не произошло совсем недавно; но, может быть, это было не так давно. Тот, кто использовал его, хорошо заместил следы. Даже пепел был тщательно отобран, а место, где он находится, вычищено или как-то выметено, так что на месте не осталось и следа. Я применил кое-что из своего западноафриканского опыта и обнаружил на шероховатую кору деревьев с подветренной стороны, туда, куда должен был проникать взволнованный воздух, как бы он ни был направлен, если только он не хотел привлечь внимание к этому попаданию разбросанной древесной золы. , однако хорошо. Они нашли его следы. Дождя не было уже несколько дней; таким образом, пыль, должно быть, была занесена туда после дождя, потому что она была еще сухой.

Это было маленькое ущелье с входом, скрытым за голым отрогом скалы - что-то вроде длинной трещины, зазубренной и изгибающейся в скале, похожей на разлом в расслоении. Я мог просто бороться с этим, проявляя значительное напряжение, чтобы задерживать дыхание здесь и там, уменьшать концентрацию груди. Внутри она была покрыта деревьями и полностью закрывалась для укрытия.

Уходя, я хорошо отметил его направление и подходы, отмечая любой ориентир, который мог бы помочь найти его днем или ночью. Я исследовал каждый фут земли вокруг себя - спереди, по бокам и выше. Но ниоткуда я не мог увидеть указание на его присутствие. Это была настоящая тайная комната, созданная самой ручной Природой. Я не вернулся домой, пока не ознакомился со всеми подробностями вокруг него. Это новое знание пользователей чувство безопасности.

Позже в тот же день я обнаружил владыку или любого важного альпиниста, так как думал, что такое убежище, которое использовалось так недавно, может быть опасным, и особенно в то время, когда, как я узнал о собрании, где они не стреляли из своих друзей, чтобы в стране могли быть шпионы или предатели.

До того, как сегодня вечером я пришел к себе в комнату, я твердо решил стать рано утром и найти подходящего человека, которого можно было бы сообщить, можно было бы нести караул на месте. Сейчас близится полночь, и когда я, как обычно, в последний раз посмотрю на сад, я лягу спать. Тетя Дженет весь день была беспокойной, особенно сегодня вечером. Я думаю, что мое отсутствие в обычное время завтрака действовало на нервы; и это неудовлетворительное умственное или психическое раздражение усиливалось с течением дня.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

мая 1907 года.

Часы на камине в моей комнате, отбивающие часы в Сент-Джеймсском дворце, пробили полночь, когда я открыл стеклянную дверь на террасу. Я погасил свет еще до того, как задернул занавеску, так как хотел во всей полноте увидеть лунный свет. Теперь, когда сезон дождей закончился, луна так же прекрасна, как и в дождливую погоду, и намного приятнее. Я был в вечернем платье, в курении вместо пальто, и, стоя на террасе, я почувствовал себя мягким и мягким воздухом с теплой стороны.

Но даже в этом ярком лунном свете дальние уголки большого сада были полны таинственных теней. Я всматривался в них как мог, глаза у меня от природы хорошие и хорошо натренированные. Не было ни малейшего движения. Воздух был неподвижен, как смерть, листва неподвижна, словно высечена из камня.

Я искал довольно долго в надежде увидеть что-нибудь от моей госпожи. Кварталы прозвонили несколько раз, но я стоял, не обращая внимания. Наконец мне пришли к выводу, что я вижу далеко, в пределах границ существующей оборонительной стены, мерцание белого. Оно было быстрым и едва ли возникло объяснение биения сердца. Я совладал с собой и говорил, как будто я тоже был изванием. Я был вознагражден, увидев еще один отблеск белого. Когда я понял, что моя Леди придет, как она пришла раньше. Я бы поспешил с ней навстречу, но я хорошо знал, что это не будет соответствовать ее желанию. Так что, думая доставить удовольствие, я вернулся в комнату. Я был рад, что сделал это, когда из темного угла, где я стоял, я увидел, как она подкралась к мраморным ступенькам и выстрелила, робко глядя в дверь. Затем, после долгой паузы, раздался шепот, слабый и сладкий, как музыка далекой эоловой арфы:

"Ты здесь? Могу ли я войти? Ответь мне! Я одинок и в страхе!" Вместо ответа я выскочил из своего темного поворота так быстро, что она вздрогнула.

- Войдите, - тихо сказал я. "Я тебя ждал, потому что чувствовал, что ты придешь. Я вошел с террасы только тогда, когда увидел, что вы идете, чтобы вы не боялись, что кто-нибудь нас увидит. Это невозможно, но я думал, что ты хотел, чтобы я был осторожен.

-- Да, да, -- ответила она тихо, сладким голосом, но очень твердо. "Но никогда не пренебрегайте мерами предосторожности. Здесь нет ничего, что сформировалось бы не у путешественников. Там могут быть глаза там, где мы меньше всего терроризируем. Когда она приняла последние решения и тихим шепотом, она уже ходила в комнату. Я закрыл стеклянную дверь и запер ее на засов, отодвинул стальную решетку и задернул тяжелую шторку. Затем, когда я зажег свечу, я подошел и зажег огонь. Через несколько секунд сухое дерево загорелось, и пламя начало подниматься и потрескивать. Она не возражала против того, чтобы я закрыл окно и задернул занавеску; она также не сделала никаких комментариев по поводу того, что я зажег огонь. Она просто смирилась с этим, как будто это было само собой разумеющимся. Когда я положила стопку подушек, как по случаю ее последнего визита, она опустилась на них и протянула к теплу свои белые, дрожащие руки.

Сегодня вечером она отличалась от той, которая была в любой из двух предыдущих визитов. По ее нынешнему приходу я пришел к обнаружению ее заботы о себе, ее самоуважении. Теперь, когда она была сухая, а не покоренная сыростью и холодом, от нее как бы сияла сладостная и благородная ценность, как бы окутывая ее светящимся покрывом. Это не переносило, что она казалась холодной или отчужденной, суровой или неприступной. Наоборот, защищенная этим достоинством, она казалась намного милее и приветливее, чем прежде. Она созналась, что могла себе представить, что она могла себе представить, что она может признать себя теперь, когда ее величие осознало, что ее положение признано и прочно. Если присущее ей строительство построено вокруг него непроницаемый нимб, то это было против других; она сама не была явлением или должно быть явлением. Это было так замечено, так совершенно и очаровательно женственно женственно, что я поймал себя на том, что удивляюсь во вспышках мыслей, которые случались как острые периоды событий в суждениях между приступами бессознательного возбуждения, как я мог когда-либо думать, что она была чем-то иным, чем совершенным. женщина. Когда она отдыхала, полусидя и лежала на куче подушек, она была изящество и красота, и очарование, и сладость - настоящая совершенная женщина, в которой мечтают всякие мужчины, будь они молоды или стары. То, что такая женщина сидит у его очага и содержит ее святую святых в своем сердце, вполне может быть восторгом для любого мужчины. Даже час такой чарующей радости можно приблизить, потратив всю жизнь в муках, пожертвовав долгой жизнью, погасив саму жизнь. Запись таких мыслей, быстрый ответ на сомнение, которые они оспаривали: если были обнаружены, что она обнаружила неживую, а одна из обреченных и жалких Не-Мертвых, то тем более из-за самой ее милости. и красота была бы возвращением ее к Жизни и Небесам, даже если бы она могла обрести счастье в сердце и в объятиях других мужчин.

Однажды, когда я наклонился над очагом, чтобы подложить в огонь свежую поленья, мое лицо было так близко к ее лицу, что я заметил ее дыхание на своей щеке. Меня взволновало даже ощущение невыносимого контакта. Его было дыхание сладким - сладким, как дыхание теленка, сладким, как дуновение летнего ветра над ложами резеды. Как было хоть на мгновение встреча, что такое сладкое дыхание может исходить из уст мертвых - мертвых в сущности или в отряде , - что тление может испускать такое сладкое и чистое благоухание? С удовлетворенным счастьем я смотрел на него со своим табуретом и видел, как пляска языков пламени буковых бревен отражалась в ее великолепных черных глазах, а звезды, спрятанные в них, сияли добавленными красками и новым светом. блеск, когда они сияли, поднимаясь и опускаясь, как надежды и страхи. Как прыгал свет, так и мелькали улыбки тихого счастья на ее прекрасном лице, веселье радостных огней отражалось в постоянно меняющихся ямочках.

Иногда я немного смущался всякий раз, когда мои глаза замечали ее саван, и на мгновение возникало сожаление, что погода снова не была плохой, так что, возможно, она была вынуждена надеть другую одежду - что-нибудь, лишенное омерзительности эта жалкая обертка. Однако мало-помалу это чувство исчезло, и я не находил даже повода для неудовлетворенности в ее обертывании. В самом деле, мои мысли обрели внутренний голос еще до того, как эта тема была выброшена из моего разума:

- Ко всему привыкаешь, даже к савану! Но за этой мыслью возникает тонущая волна популярности, к тому, что ей пришлось пережить такой ужасный опыт.

Мало-помалу мы оба, очевидно, были забыты обо всех - я это точно знаю, - за исключительных, что мы были мужчиной и женщиной и очень близкими. Странности и ситуации не казались важными, не стоящими даже беглого размышления. Мы по-прежнему сидели порознь и почти ничего не убивали. Я не могу припомнить ни единого слова, которое кто-либо из нас придумал, пока мы сидели у огня, но в игре нет речи, а другой язык; глаза смотрели свою собственную историю, как это делала глаза, и более красноречиво, чем губы, выполняя свою функцию речи. На этом приятном языке и с невыразимым восторгом я начал осознавать, что моя привилегия обоснована взаимностью. При таких обстоятельствах было немыслимо, чтобы во всем этом деле было какое-то несоответствие. Я был не в настроении задавать вопросы. Я стеснялся той робости, которая исходит только от истинной любви, как если бы она была воздушной эманацией этой восхитительной, всепоглощающей и повелевающей страсти. В ее очевидном мне как будто всколыхнулось то, что запрещало говорить. Дискуссия в нынешних условиях показалась бы мне ненужной, несовершенной и даже вульгарно откровенной. Она тоже молчала. Но теперь, когда я один, и память одна со мной, я убежден, что и она была счастлива. Нет, не совсем так. "Счастье" - это не то слово, предметы можно описать ни ее чувство, ни мое изъятие. Счастье более активное, более возбудимое раздражение. Мы были довольны. Это прекрасное состояние; и теперь, когда я могу анализировать свои чувства, я понимаю, что означает это слово, я удовлетворяю его чувства. "Содержание" имеет как положительное, так и отрицательное значение или предварительное состояние. Это отсутствие беспокоящих условий, равно как и желаний; также оно имело важное значение, которое было получено, достигнуто или накоплено. В нашем душевном состоянии - хотя это может быть самонадеянность с моей стороны, я убежден, что наши были взаимны, - это перебросило, что мы пришли к пониманию, что все, что могут идеи, должно быть навсегда. Дай Бог, чтобы это было так!

Пока мы молча наблюдали, глядя друг другу в глаза, и в то время, как звезды в ее глаза теперь были полностью скрытого огня, может быть, из-за отражения пламени, она вдруг вскочила на ноги, инстинктивно окутав себя ужасной пеленой, когда она поднялась , чтобы Во всем росте голоса, полного затяжного волнения, как у человека, часто ощущалась по духовному принуждению, чем по личной воле, она сказала шепотом:

"Я должен идти сразу. Явление приближения утраты. Я должен быть на своем месте, когда придет дневной свет".

Она была настолько серьезной, что я почувствовал, что не должен противиться ее желанию; поэтому я тоже вскочил на ноги и побежал к окну. Я отодвинул занавеску достаточно далеко, чтобы отодвинуть решетку и добраться до стеклянной двери, защелку которой я открыл. Я снова прошел за занавеску и придержал ее край, чтобы она могла пройти. На мгновение она остановилась, нарушив долгое молчание:

- Ты настоящий джентльмен и мой друг. Вы понимаете все, что я хочу. От всего сердца благодарю вас". Она протянула свою красивую высокопородную руку. Я взял его обеими руками, когда упал на колени, и поднес к губам. Его прикосновение родился меня вздрогнуть. Она тоже волновала, когда смотрела на меня сверху вниз взглядом, который, вероятно, проникал в территорию моей души. Звезды в ее глазах, теперь, когда в них больше не горел свет огня, снова стали таинственно серебристыми. Затем она очень, очень осторожно высвободила свою руку из моей, словно желая задержаться; и она вышла за занавеску с нежным, милым, массивным поклоном, который оставил меня на коленях.

Когда я услышал, как он неожиданно оказался мягко захлопнутой стеклянная дверь, я встал с колен и поспешил без занавески, как раз вовремя, чтобы посмотреть, как она произошла по лестнице. Я хотел видеть ее так долго, как только мог. Я смутно видел, как белая фигура порхала между кустом и статуей, пока, наконец, не слилась с далекой тьмой.

Я долго стоял на террасе, иногда заглядывая в темноту перед собой, на случай, если мне посчастливится еще раз увидеть ее; иногда с закрытыми глазами, чтобы я мог вспомнить и удержать в памяти ее спуск на лестнице. Впервые с тех пор, как я встретил ее, она бросила на меня взгляд, когда вышла на белую дорожку под аэропортом. С очарованием этого взгляда, который был сплошь соблазном и соблазном, я мог бы осмелиться на все разнообразие мира сего.

Когда серая заря проехала мимо прохода неба, я вернулся в свою комнату. В ошеломленном состоянии, наполовину загипнотизированном любви, я легла спать и во сне продолжала счастливо думать о моей Госпоже Плащаницы.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

мая 1907 года.

Прошла целая неделя с тех пор, как я увидел свою Любовь! Вот оно; без сомнения, все, что осталось в моей памяти об этом сейчас! С тех пор, как я увидел ее, моя страсть росла и росла как на дрожжах, как говорят романисты. Теперь оно стало чрезвычайно обширным, что ошеломило меня, уничтожив все мысли о сомнениях или трудностях. Я полагаю, это должно быть то, что люди страдали - страдание не должно обязательно вызывать боль - под чарами в старые времена. Я всего лишь соломинка, закрученная в безудержных водоворотах водоворота. Я должен увидеть ее снова, хотя бы в ее могиле в склепе. Я должен, я полагаю, подготовился к этому предприятию, потому что нужно подумать о многих вещах. Если бы она снова пришла ко мне сюда...

Утро наступило и прошло, желание и намерение остались; и вот солнце в полдень, при свете во всей его огненной силе, я приближаюсь к предыдущей церкви Святого Саввы. Я носил с собой фонарь с увеличением объектива. Я вернул его тайно, потому что у меня было чувство, что я не хотел бы, кто-нибудь узнал, что у меня есть такая вещь со мной.

На этот раз у меня не было никаких опасностей. Во время визита я был ошеломлен неожиданным видом тела женщины, которую я любил, как мне кажется, я любил - теперь я это знал, - лежащей в могиле. Но теперь я знал все, именно для того, чтобы увидеть эту женщину, хотя и в ее могиле, я пришел.

Когда я зажег свой фонарь, что я сделал, как только толкнул большую дверь, которая снова незаперта, я превратилась в ступенчатую склепу, которая произошла за счет богатой вырезанной деревянной ширмой. Это, как я мог видеть при лучшем свете, было благородным произведением бесценной красоты и ценности. Я старался воспитывать мужество в своем сердце мыслями о моей госпоже и о сладости и исключительной нашей высшей встрече; но, несмотря ни на что, она пошла вниз, вниз и превратилась в воду, когда я неуверенными ногами спустился по узким, извилистым ступеням. Моя забота, как я теперь убежден, была не о себе, о том, той, которую я обожал, пришлось терпеть такое болезненное место. Как успокоительное к собственной боли, я думал о том, что это будет и что я буду ощущать, когда я, в результате этого случая, добъюсь для себя исхода из этого ужаса. Эта мысль несколько успокоила меня и вернула мне мужество. В чем-то возникло то обстоятельство, что до сих пор пор выносило меня из тесноты, а также в разговоре, я, наконец, толкнул считать узкую дверь у подножия высеченной в скале лестницы и вошел в склеп.

Без промедления я попадаю к застекленной гробнице, установленной под вязкой цепью. По вспышкам света вокруг меня я видел, что моя рука, державшая фонарь, дрожала. С большим усилием я удержался и, подняв его фонарь, поглотил свет на саркофаг.

Еще раз ударил упавший фонарь по звонкому стеклу, и я остался один во тьме, на мгновение почти парализованный пораженным разочарованием.

Гробница была пуста! Даже атрибуты мертвецов были сняты.

Я не технически, что произошло, пока не поймал себя на том, что поднимается на ощупь по винтовой лестнице. Здесь, по сравнению со сплошным мраком склепа, почти светло. Тусклое церковное пространство прошло вниз по сводчатым ступеням нескольких разбежавшихся лучей, и, как я мог видеть, пусть и даже смутно, я обнаружил, что не нахожусь в абсолютной темноте. Вместе со светом пришло ощущение силы и новой смелости, и я снова пробрался обратно в склеп. Там, время от времени зажигая спички, я нашел путь к могиле и достал свой фонарь. Затем я медленно пошел своим путем - через церковь, где я погасил фонарь, и вышел через большую дверь. на открытом солнечном свете. Я как будто слышал и слышал во мраке склепа, и в полумраке церкви таинственные звуки, как бы шепота и сдавленного дыхания; но память об этом не имеет большого значения, когда я был свободен. Я удовлетворился своим сознанием и личностью только тогда, когда очутился на широкой каменной террасе перед церковью, и яростный солнечный свет бил в мое запрокинутое лицо, и, посмотрев вниз, увидел далеко внизу волнистую голубизну открытого моря. море.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

июня 1907 г.

Прошла еще одна неделя - неделя, полных всевозможных прикосновений и чувств, - но до сих пор я не получил ни рассказа, ни вести о моей Госпоже Плащаницы. У меня не было возможности снова пойти днем в церковь Святого Саввы, как мне хотелось бы. Я почувствовал, что не должен идти ночью. Ночь - это ее свободное время, и оно должно быть сохранено для нее, иначе я могу скучать по ней или, может быть, никогда больше ее не увижу.

Дни были полны национального движения. Горцы, очевидно, произошли по какому-то случаю, который я не могу понять, и о котором они не решались мне сообщить. Я никогда не встречал никаких любопытств, что я ни разу не встречал. Это, безусловно, вызвало подозрение и создало бы в законном счете разрушившие надежды мои на помощь нации в ее борьбе за сохранение своей свободы.

Эти свирепые альпинисты странно - повышенные - почти подозрительны, и единственный способ завоевать их доверие - начать доверять. Молодой американский атташе посольства в Венеции, совершивший путешествие по Стране Голубых гор, неоднократно изложил мне это в такой форме:

"Держи свою голову на замке, и они откроют свою. Если вы этого не сделаете, они откроют его для вас - до подбородка!

Для меня было совершенно очевидно, что они дорабатывают некоторые новые устройства для сигнализации с собственным кодом. Это было вполне естественно и никоим образом не противоречило той мере дружелюбия, которую я уже проявил ко мне. Там, где нет ни телеграфа, ни железных дорог, ни автомобильных дорог, всякая действенная форма связи должна быть только чистой личной. Итак, если они хотят сохранить тайну своего кодекса. Мне бы очень хотелось узнать их новый код и использовать его использование, но поскольку я хочу быть им в списке других - а это обнаруживает не только доверие, но и видимость, - мне пришлось приучить себя к терпению. .

Такое мнение о высокой степени утратило доверие, что, прежде чем мы расстались при нашей последней встрече, после самых торжественных клятв верности и секретности, они посвятили меня в тайну. Однако это касалось только того, что меня обучали коду и методу; они по-прежнему упорно скрываются от того факта, или политической тайны, или что-то еще, что было главной движущей силой их действий.

Придя домой, я записал, пока это было свежо в памяти, все, что мне принадлежало. Этот сценарий я добыл до тех пор, пока не выучил его настолько строго, что не мог забыть. Потом я сжег бумагу. Однако теперь есть, по одному месту, одно преимущество: с помощью моего семафора я могу послать через Голубые горы из стороны в сторону с быстрой, секретностью и вниманием сообщение, понятное всем.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

июня 1907 г.

Прошлой ночью у меня был новый опыт общения с моей Леди Плащаницы - в предстоящем случае, в том, что касается форм. Я положил в основу и только засыпал, когда услышал странное царапание в стеклянную дверь террасы. Мое сердце сильно билось. Звук, исходник, исходил, близко к полу. Я вскочил с головы, подбежал к окну и, отодвинув тяжелые портьеры, выглянул наружу.

Грустно, как обычно, казался призрачным в лунном свете, но нигде не было ни малейшего признака движения, и никого не было на террасе или рядом с ней. Я обнаружил, откуда, откуда, исходил, исходил звук.

Там, прямо за стеклянной дверью, как будто ее подтолкнули под дверь, подложив бумагу, плотно сложенную в несколько оборотов. Я поднял его и открыл. Откуда оно пришло. Внутри было написано по-английски, неожиданно, растопыренным почерком, как у английского ребенка семи-восьми лет:

"Встретимся у Флагстаффа на Скале!"

Место я, конечно, знал. На самом дальнем конце стоит скалы, на которой Замок, установленный высокий флажок, на котором в старину открывалось знамя рода Виссарионов. В далеком прошлом, когда замок мог быть атакован, этот пункт был сильно укреплен. Действительно, в те времена, когда лук был боевым желанием, он должен был быть совершенно неприступным.

Крытая галерея с бойницами для стрельбы была вырублена в твердой скале и проходила прямо вокруг острия, полностью окружая шток и выступая большой скалой, в центре которой он возвышался. Узкий подъемный мост высокой силы соединения - в мирное время и до сих пор сохранившийся - внешний выступ скалы с входом, проделанным во внешней стене и охраняемыми боковыми башнями и решеткой. Его использовали, очевидно, для защиты от неожиданности. С этой точки зрения можно было увидеть только скалу вокруг точки. Таким образом, любая тайная атака с катетерным образом могла быть сделана невозможной.

Наскоро одевшись и взяв с собой охотничий нож и револьвер, я вышел на террасу, соблюдая необычную для меня предосторожность, задернув за себя решетку и заперев ее. Дела вокруг Замка находятся в слишком неспокойном состоянии, чтобы быть в состоянии себе какой-либо глупый риск, будь то безоружным или о закрытый вход в Замок Святого Петра. Я нашел дорогу через каменный проход и поднялся на закрепленной на скале лестнице Иакова - удобному приспособлению в мирное время - к подножию заслонки.

Я весь горел ожиданием, и время ухождения естественно долга; поэтому я был разочарован контрастом, когда я не увидел там мою Леди, когда я прибыл. Тем не менее, мое сердце снова забилось свободно - возможно, более свободно, чем когда-либо, - когда я увидел ее, притаившуюся в тенях стены Замка. С того места, где она находилась, ее нельзя было увидеть с одной точки, кроме той, которую я занял; даже видно глубокую мглу теней виднелся только ее белый саван. Лунный свет был настолько ярок, что тени казались почти неестественно черными.

Я бросился к ней и, когда приблизился, собирался импульсивно сказать: "Почему ты покинул свою могилу?" когда мне внезапно пришло в голову, что вопрос будет неуместным и смущающим во многих отношениях. Итак, возобладав здравым смыслом, я вместо этого сказал:

- Я так давно тебя не видел! Мнелась вечность!" Ваш ответ пришел так быстро, как я даже не мог желать; она говорила порывисто и не подумав:

"Для меня это тоже было давно! О, так долго! так долго! Я должен был выйти сюда, потому что я так хотел вас увидеть, что не мог больше ждать. Я хотел тебя увидеть!

Ее слова, ее страстное неприятие, что-то невыразимое, что передает послания сердца, страстное выражение ее глаза, когда свет полной луны падал на ее лицо, показывая звезды как живое золото, - послание в своем рвении она шагнула ко мне. из теней - все меня зажгло. Без мыслей или слов - начало это Природа говорила на языке Любви, который является безмолвным языком, - я подошел к ней и обнял ее. Она вступила с той сладкой бессознательностью, которая есть совершенство Любви, как будто она подчинялась какому-то приказу, воплощенному еще до начала мира. Случай, без каких-либо сознательных проявлений с очагом - я знаю, что их не было с моей стороны - наши губы встречались в первом любовном поцелуе.

В то время ничтожности собранных не было обнаружено мне чем-то необычным. Но позже ночью, когда я был один и в темноте, когда бы я ни думал обо всем этом - о его странностях и его странном восторге, - я не мог не чувствовать причудливые условия для любовной встречи. место одинокое, время ночи, человек молодой и сильный, полный жизни, надежды и амбиций; женщина, красивая и пылкая, женщина, очевидно бы, мертвая, облачная в саванне, в которой она была закутана, когда находилась в своем могиле в склепе предыдущей церкви.

В случае возникновения, пока мы были вместе, об этом мало думали; никаких доводов с моей стороны. У любви свои законы и своя логика. Под флагштоком, где знамя Виссариона было обыкновение развеваться на ветру, она была в моих руках; ее сладкое дыхание было на моем лице; ее сердце билось против моего собственного. вообще какая нужда была в разуме? Inter Arma Silent Leges - голос разума молчит в напряженности страсти. Она может быть мертвой или не-мертвой - вампиром, одной ногой в аду, другой на земле. Но я люблю ее; и будь что будет, здесь или в будущем, она моя. Как моя пара, мы будем идти вместе, каким бы ни был конец или куда бы ни вел наш путь. Если она действительно должна быть передана из самого свободного ада, тогда будь моей задачей!

Но вернемся к записи. Когда я начал говорить с ней слова страсти, я не мог остановиться. Я не хотел - если бы мог; и, вероятно, она тоже этого не желала. Может ли быть женщина, живая или мертвая, которая не хотела бы слышать восторг своего волевого выражения, проявляемого ей, когда она заключала сделку в его объятиях?

Теперь с моей стороны не было никаких оценок умолчать; Я считал себя разумным, и, поскольку она не возражала и не комментировала, что она приняла мое убеждение относительно ее неопределенного присутствия. Иногда ее глаза были закрыты, но тогда даже восторг ее лица был почти невероятен. Тогда, когда прекрасные глаза откроются и увидят меня, звезды, которые были в них, будут сиять и мерцать, как будто они явились из живого огня. Она говорила мало, очень мало; но хотя слов было немного, каждый слог был пропитан любовью и проникал прямо в международное сердцевину моего сердца.

Мало-помалу, когда наш восторг успокоился, я выбрал, когда я смогу увидеть ее в следующем разе и как и где я могу найти ее, когда захочу. Она не ответила прямо, а, твердо прижав меня к себе, прошептала мне на ухо с той бездыханной мягкостью, которая бывает упоением влюбленного:

- Я пришел сюда с ужасными трудностями, не только потому, что люблю вас - и этого было бы достаточно, - но и потому, что кроме радости видеть вас, я хотел вас предостеречь.

"Чтобы предупредить меня! ?" - выбрал я.

"Впереди вас ждут испытания и опасность. Вы окружены ими; и они тем более значительны, что по суровой опасности скрыты от вас. Вы не можете никуда идти, смотреть в сторону изменения, что-либо делать, что-либо говорить, но это может быть сигналом опасности. Дорогая моя, она таится повсюду - и на свету, и во мраке; как в открытых, так и в тайных местах; от друзей и врагов; когда вы настороже; когда вы меньше всего этого ожидаете. О, я это знаю, и что значит терпеть; я разделяю его для вас - ради вашего дорогого блага!

"Дорогой!" - все, что я мог сказать, когда снова привлек ее к себе и поцеловал. Через английское время она успокоилась; видя это, я вернулся к предмету, о том, что она, в случае возникновения, отчасти, пришла ко мне, чтобы поговорить:

"Но если требования и опасности окружают меня навеки, и если я не должен иметь никаких указаний на их вид или цель, что я могу сделать? Бог свидетель, я бы охотно остерегся себя - не ради себя, а ради твоего милого. Теперь у меня есть причина жить, и сохранить все способности, так как это может многое значить для вас. Если вы не можете сообщить мне подробности, не могли бы указать мне какие-нибудь формы поведения, действия, которые наиболее применимы к вашему желанию или, вернее, вашему представлению о том, что было бы лучше всего?

Прежде чем заговорить, она обнаружила на меня долгим, целеустремленным, любящим взглядом, который ни один мужчина, рожденная женщиной, не мог понять неправильно. Затем она заговорила медленно, обдуманно, акценто:

"Будьте смелее и не бойтесь. Будь уверен себе, мне - это одно и то же. Это лучшие охранники, которые вы можете использовать. Ваша безопасность не зависит от меня. Ах, если бы это было так! Дай Бог, чтобы это произошло!" В глубине души меня взволновало не только то, как она возбудила свое желание, но и то, как она использовала имя Бога. Я понимаю теперь, в этом месте и при солнечном свете передо мной, что моя вера в то, что она была сплошь женщиной - живой женщиной, - не совсем умерла: но хотя в тот момент мое сердце не признавало сомнения, мой мозг делал. И я решил, что нам не расставаться на этот раз, пока она не знает, что я ее видел и где; но, несмотря на мои собственные мысли, мои внешние уши жадно слушали, как она продолжала.

"Что касается меня, то вы меня можете и не найти , но я вас найду, будьте уверены! А теперь мы должны сказать: "Спокойной ночи", моя дорогая, моя дорогая! Скажи мне еще раз, что любишь меня, это сладость, от которой не отказываешься даже от того, кто носит такое одеяние, как это, и отдыхает там, где должен отдыхать я". Говоря это, она показала мне часть своего обряда. Что я могу сделать, кроме как снова взять ее в свои объятия и прижать к себе. Бог знает, что все это было в любви; но это была страстная любовь, которая бурлила во всех моих жилах, когда я прижимал ее к дорогому человеку. Но все же это объятие не было эгоистичным; не все это было выражением моей собственной страсти. Оно было основано на жалости - правдолюбии, родственно истинной любви. Задыхаясь от наших поцелуев, когда мы неожиданно отпустили друга, она произошла в дивном восторге, как белый дух в лунном свете, и, когда ее прекрасные, сияющие звезды глазами, естественно, пожирали меня, она говорила в томном экстазе:

"О, как ты меня любишь! как вы любите меня! Это всего стоит, даже из-за того, что я ношу эту ужасную драпировку". И снова она использовала свой саван.

Это был мой шанс Рассказать о том, что я знал, и я им воспользовался. Кроме того, я знаю это тяжелое место отдыха.

Я был прерван, прерван внезапно возникли фразы, не каким-то словом, испуганным выражением ее глаз и тем, как она, владея страхом, отпрянула от меня. Я полагаю, что она не могла быть бледнее, чем выглядела, когда на ней падал поглощающий все краски лунный свет; но в тот же миг всякое подобие жизни, видимо, сжалось и отпало, и она наблюдала взгляды, полный ужас, как будто я каким-то ужасным случается в рабстве. Если бы не жалкого взгляда, она показалась бы бездушной мраморной, она казалась такой смертельной.

Моменты, которые тянулись, пока я ждал, пока она заговорила, казались бесконечными. Наконец она придумала благоговейный шепот, такой тихий, что даже в эту тихую ночь я едва расслышал его:

-- Ты знаешь... ты знаешь место моего упокоения! Как... когда это было? Теперь ничего не происходит, как правду говорят:

"Я был в крипте Святого Саввы. Это все было случайно. Я исследовал все вокруг Замки, и я пошел туда в своем сознании. Я нашел винтовую лестницу в скале за широкой и спустился вниз. Дорогой, я любил судить тебя до этого ужасного момента, но потом, когда фонарь упал, покалывая на стекле, моя любовь умножилась, с состраданием в качестве болезни. Несколько она молча секундла. Когда она заговорила, в ее голосе появился новый тон:

- Но вы не были потрясены?

"Конечно, был", - ответил я на случай исключения моментов, и я теперь думаю мудро. "Шокирован - это не то слово. Вы должны терпеть так ! Мне не хотелось возвращаться, потому что я боялся, что мой поступок может воздвигнуть между нами какую-то преграду. Но в ближайшее время я вернулся в другой день".

"Что ж?" Ее голос был подобен сладкой музыке.

"В тот раз у меня был еще один шок, хуже, чем, потому что раньше не было рядом. Тогда-то я и знал про себя, как ты дорог, как ты дорог мне. Пока я жив, ты - живой или мертвый - всегда будешь в моем сердце". Она тяжело дышала. Восторг в ее ожидании ожидается их затмить лунный свет, но она не сказала ни слова. Я вернулся:

"Милый мой, я вошел в склеп полный мужества и надежды, хотя я знал, какое ужасное зрелище должно было снова ослепить мои глаза. Но мы мало знаем, что нас ждет, чего бы мы ни ожидали. Я вышел с сердцем, как вода, из этого ужасного запустения".

- О, как ты меня любишь, милый! Ободренный ее словами, а еще большим ее тоном, я продолжал с новым мужеством. Теперь я не колебался, не колебался в своих намерениях:

"Ты и я, моя дорогая, были близким другом для друга. Я ничего не могу сделать с тем, что вы уже страдали до того, как я узнал вас. Может быть, для вас еще может быть страдание, которое я не могу предотвратить, несчастье, которое я не могу уменьшить; но то, что может сделать мужчина, зависит от вас. Не сам ад остановит меня, если возможно, что я смогу победить его муки с тобой в моих объятиях!"

- Значит, вас ничто не остановит? Ее вопрос звучал так же тихо, как звук эоловой арфы.

"Ничего такого!" - сказал я и услышал, как щелкнули мои собственные зубы. Что-то говорило внутри меня сильнее, чем я когда-либо осознавал себя. Снова раздался вопрос, дрожащий, дрожащий, дрожащий, как будто речь шла о чем-то большем, чем жизнь или смерть:

"Не этот?" Она подняла край савана и, увидев мое и сообразив ответ еще до того, как я заговорил, вернулась: - Со всеми вытекающими отсюда последствиями?

- Нет, если бы она была сделана из мочилок проклятых! Была долгая пауза. Ее голос был более решительным, когда она снова заговорила. Он зазвонил. К тому же была в нем и радостная нота, как у того, кто встретил новую надежду:

"Но знаете ли вы, что говорят мужчины? Некоторые из них, что я мертв и похоронен; другие, что я не только мертв и похоронен, но что я один из тех несчастных случаев, которые не могут умереть нормальной смертью человека. Которые живут страшной жизнью-в-смерти, чем вредны для всех. Эти несчастные Не-мертвецы, которые встречаются с людьми Вампирами, которые признаются в крови людей и находятся в вечном проклятии, а также смерть ядом своих ужасных поцелуев!

- Я знаю, что иногда говорят мужчины, - ответил я. "Но я знаю также, что говорит мое сердце; и я предпочитаю повиноваться его зову, чем всем голосам живых или мертвых. Что бы ни случилось, я поклялся тебе. Я клянусь здесь снова! Закончив говорить, я опустился на колени у ее ног и, обняв ее, привлек ее к себе. Ее слезы лились дождем на моем лице.

"Это действительно будет один. Какой более святой брак может подарить Бог любому из Своих творений?" Мы оба молчали.

Я был первым, кто пришел в себя. То, что я это сделал, оказалось в том, что я определил ее: "Когда мы можем встретиться снова?" - я никогда не помнил, чтобы делал это в наших прежних разлуках. Она обоснована, повышение и понижение голоса чуть шепота, мягкий и воркующий, как голос голубя:

- Это будет скоро - как только я это сделаю, будьте уверены. Милый мой, милый мой!" Последние четыре ласковых слова она восприняла тихим, но протяжным и пронзительным тоном, от которого я затрепетал от восторга.

"Дайте мне какой-нибудь знак, - сказал я, - чтобы я всегда был рядом со мной, чтобы успокоить мое ноющее сердце, пока мы не встретимся снова и навсегда, ради любви!" Ее разум, естественно, прыгнул к пониманию и с целью достижения. Наклонившись на мгновенье, она оторвала быстрои, поймала конечноми кусочек своего савана. Это, поцеловав, она протянула мне, шепча:

"Нампора расстаться. Вы должны оставить меня сейчас. Возьми это и сохранилось навсегда. Я буду менее несчастен в опасностях одиночества, пока оно продолжается, если я буду знать, что этот мой дар, хорошо, хорошо или плохо, является частью меня, как вы меня знаете, близок к вам. Может быть, моя дорогая, когда-нибудь ты будешь радоваться и даже гордиться этим часом, как я. Она поцеловала меня, когда я взял его.

"На жизнь или на смерть, мне все равно, лишь бы я был с тобой!" - сказал я, уходя. Спустившись по лестнице Иакова, я превратился по высеченному в скале проходу.

Последнее, что я увидел, было прекрасным лицом моей Леди Плащаницы, когда она склонилась над краем отверстия. Ее глаза были похожи на светящиеся звезды, когда ее взгляд следовал за мной. Этот взгляд никогда не исчезнет из моей памяти.

После нескольких волнующих раздумий я полумеханически попал в сад. Открыв решетку, я вошел в свою одинокую комнату, которая казалась еще более одинокой при воспоминании о восторженных мгновениях под флагштоком. Я легла спать как во сне. Там я пролежал до восхода солнца - проснулся и задумался.

КНИГА В

РИТУАЛ В ПОЛУНОЧЬ

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

июня 1907 г.

Время пролетело так быстро, как только может работать, с тех пор, как я увидел миледи. Как я сказал горцам, Рук, который отправил на сбор, захватил контракт на пятьдесят тысяч винтовок "Ингис-Мальброн" и столько трафика, сколько, по подсчетам французских разведчиков, должно было быть захвачено на год войны. Я узнал от него по секретному телеграфному коду, что заказ выполнен и что товар уже в пути. Наутро после встречи во Флагстаффе мне сообщили, что ночью судно, специально зафрахтованное Руком, ночью прибудет в Виссарион. Мы все были в ожидании. Теперь у меня в Замке всегда была сигнальная группа, возобновлялись по тому, как люди становились достаточно опытными, чтобы занимать свои занятия в одиночку или занятия. Мы надеялись, что каждый военный в стране со временем становится опытным связистом. Кроме них, опять же, у нас всегда есть несколько священников. Церковь страны - воинствующая церковь; его священники - солдаты, его епископы - командиры. Но все они живут там, где битва больше всего в них нуждается. Естественно, они, как умные люди, быстрее учатся, чем средние горцы; в результате чего они выучили код и сигнализируют почти инстинктивно. В настоящее время у нас есть по одному случаю по одному такому эксперту в каждой их общине, и, скорее всего, только по сценарию по предсказанию сигналов, если вдруг, для нации; тем самым выпустив действующую армию воина. Я доверился людям, находящимся со мной, относительно порта, и все мы были готовы к работе, когда человек, наблюдавший за флагстаффе, сообщил, что судно без огневого подкрадывается к берегу. Мы все собрались на скалистом берегу ручья и вживую, как она подкралась к ручью и укрылась в гавани. Когда это было сделано, мы вытащили заграждение, защищающее вход, из больших бронированных раздвижных ворот, которые сам дядя Роже сделал для защиты гавани в случае необходимости.

Затем мы вошли и помогли подобрать пароль к бортовой доке.

Рук выглядел в форме и был полон огня и энергии. Его ответственность и только одна мысль о военных действиях, казалось, обновили его молодость.

Когда мы договорились о разгрузке ящиков с привлечением к уголовной ответственности, я отписался в приемную, которую мы назвали моим "кабинетом", где он рассказал мне о своих действиях. Он не только достал винтовки и боеприпасы к ним, но и купил в одной из маленьких американских республик бронированную яхту, специально построенную для военной службы. Он пришел в полном расходе, даже в возбуждении, когда мне рассказали о ней:

"Она - последнее слово в военно-морском строительстве - торпедная яхта. Небольшой крейсер с государственными турбинами, работающий на мазуте и полностью вооруженный развитием и наиболее совершенным применением и взрывчаткой всех видов. Самая быстрая лодка на сегодняшний день. Построен Thorneycroft, двигатель Parsons, бронированный Armstrong, вооруженный Crupp. Если она когда-нибудь вступит в бой, это будет плохо для ее вскрытия, потому что ей не нужно бояться ничего меньшего, чем дредноут .

Он также сказал мне, что в том же рейтинге, чье государство только что установило нежданный мир, он также приобрел полный парк артиллерийских орудий самых последних выборок, и что по дальности и оценке эти оценки оцениваются как самые редкие. В ближайшее время они последуют за ними, а с ними и неправительственными организациями.

Когда он рассказал мне все остальные новости и вручил отчеты, мы прибыли на пристань, увидим, чтобы выгрузить промышленную технику. Зная, что он прибудет, я днем отправил сообщение альпинистам, чтобы они пришли и убрали его. Они откликнулись на зов, и я действительно обнаружил, что в ту ночь вся земля пришла в движение.

Они пришли поодиночке, сгруппировавшись, когда подошли к обороне Замка; некоторые собирались в постоянных точках по пути. Они шли тайком и в тишине, крадучись через леса, как призраки, и вся группа, когда собиралась, занимала место той, которая шла по одному из маршрутов, расходящихся вокруг Виссариона. Их приход и уход были более чем призрачными. Это действительно было внешне выражено внутренним духом - целой нации, подчиненной одной общей цели.

Почти все люди на пароходе были инженерами, в основном британцами, хорошо воспитанными, и на них можно было положиться. Рук подбирал их по выявлению и при этом хорошо владел своим большим опытом как в людях, так и в авантюрной жизни. Эти люди должны были войти в состав экипажа бронированной яхты, когда она войдет в воду Средиземного моря. Они, жрецы и воины в Замке хорошо работали вместе и с рвением выше всякой похвалы. Тяжелые ящики, естественно, неизбежно трюмы почти сами по себе, настолько быстро они двигались по сходням от палубы к стенке дока. Частью моего замысла было размещение оружия в центрах, готовых к распространению распространения. В такой стране, как эта, без железных и даже автомобильных дорог, использование природных ресурсов в необходимом количестве представляет собой большой труд, назначение это происходит индивидуально или, по мере необходимости, из центров.

Но на эту работу большое количество прибывающих горцев мало обращало внимания. Как только корабельная команда с помощью жрецов и воинов поставила ящики на пристань, инженеры открыли их и выложили содержимое, готовое к перевозке. Горцы, плавные, сплошным шлифовальным потоком; каждый раз по очереди вызывал на плечи ношу и терял его сознание, капитан отделения давал ему свои указания, куда идти и каким путем. Метод уже был разработан в кабинете и готов к такому раздаче, когда должно было быть оружие, а описание и количество были проверены капитанами. Все дело рассматривалось всеми как дело строжайшей секретности. Почти ни слова не были описаны сверхъестественно указанными, и они были даны шепотом. Всю ночь поток людей шел и шел, а к рассвету количество ввозимого материала уменьшилось наполовину. На бесконечной ночи был вывезен после того, как мои люди накапливались в замке винтовки и общественного питания, зарезервированные для его защиты в случае необходимости. Желательно иметь резервный запас на случай, если он когда-нибудь когда-нибудь понадобится. На целую ночь Рук тайно уехал на зафрахтованном судне. Временами были возвращены съеденные пушки и вредные привычки. На второе утро получил секретное известие, что пароход уже в пути, я дал сигнал к сбору горцев.

Вскоре после наступления темноты судно, не показывающее света, прокралось в ручей. Ворота шлагбаума снова закрыли, и когда прибыло достаточное количество людей для обработки орудий, мы начали разыскивать. Депортация прошла достаточно легко, так как в доке имелось все необходимое оборудование, достаточно отдельных, включая пару ножниц для подъема оружия, которые можно было поднять на место за очень короткое время.

Орудия была хорошо снабжена всевозможными принадлежностями, и не прошло много часов, как небольшой процесс исчезновения из них в лесу в призрачной тишине. Каждый окружало несколько человек, и они двигались так хорошо, как если бы были должным образом снабжены лошадьми.

Тем временем и в течение недели после завершения орудий бурение прошло без перерыва. Стрельба из пушки была прекрасна. В ходе этой кропотливой работы великолепно проявилась большая сила и выносливость горцев. Похоже, усталости они знали не больше, чем страха.

Это продолжалось неделю, пока не была достигнута совершенная дисциплина и управление. Они не практиковались в стрельбе, так как это было сделано из-за невозможной секретности. По всей турецкой границе сообщалось, что султанские войска стягиваются, и хотя это не носило военного характера, движение было более или менее опасным. Донесения наших возможностей шпионов, хотя и расплывчатые в отношении целей и масштабов движения, были направлены, как будто кто-то был в пешем строю. И Турция не делает ничего бесцельно, что кому-то не сулит ничего плохого. Несомненно, звук пушек, который является далеко идущим звуком, предупредил бы их о наших приготовлениях и, к сожалению, свел бы к минимальной их эффективности.

Когда все пушки были утилизированы - за исключением, конечно, тех, которые спаслись для защиты Замка или для хранения там, - Рук ушел с кораблями и отрядами. Корабль он должен был быть возвращен владельцам; мужчин, отправляющихся на боевую яхту, часть экипажа которой они занимают. Остальные были надежными. Все они были хорошими людьми, и их было достаточно для любой работы, которую им поручили. Так Рук сказал мне, и он должен знать. Опыт молодых дней в качестве рядового сделал его экспертом в такой работе.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

июня 1907 г.

Прошлой ночью я получил от моей Леди такое же послание, как и в прошлый раз, и доставил его таким же образом. Однако в этот раз наша встреча должна состояться на проводах Крепости.

Я очень тщательно оделся, чем прежде посещал это приключение, чтобы-нибудь из наблюдателей не увидел меня из-за каких-либо домашних забот; потому что, если бы это случилось, тетя Джанет обязательно бы узнал об этом, что породило бы бесконечные догадки и вопросы, чего я был далек от того, желать.

Признаюсь, что это произошло над неизбежно в то время, когда я торопливо готовился, я не мог понять, как какое-либо человеческое тело, даже если оно было мертвым, образовалось или доставлено в такое место без какой-либо помощи или помощи или , по некоторым причинам, говора со стороны некоторых сделок. При посещении Флагстаффа были изменены. Это было место за пределами замка, и, чтобы добраться до него, мне самому пришлось покинуть замок наедине и из сада подняться на крепостные валы. Но здесь такой возможности не было. Крепость была империей в империо . Он находился внутри Замка, хотя и был отделен от него, и имелась полная защита от вторжения. Крыша его, как я знала, была так же малодоступна, как и магазин.

Трудность, однако, беспокоила меня не больше, чем прошлалетная мысль. В радости предстоящей встречи и томительном восторге при мысли о исчезновении всех испытаний. Моя Госпожа будет ждать меня в указанном месте. Когда я прошел через маленькие арочные проходы и поднялся по лестнице с двойной решеткой, устроенной массивной в стене, я вышел на поводки. Чтобы не нуждаться в охране или охране всех помещений.

Там, в темном углу, где лунный свет и проплывающие облака отбрасывали тени, я видел ее, одетую, как всегда, в свой саван. Почему, я не знаю. Я почему-то почувствовал, что эта ситуация стала еще более серьезной, чем когда-либо. Но я был готов ко всему, что выросло бы раньше. Я уже принял решение. Чтобы осуществить свою решимость завоевать любимую женщину, я был готов встретить смерть. Но теперь, после того, как мы на несколько кратких мгновений обняли друг друга, я был готов принять смерть - или больше, чем смерть. Теперь, более чем прежде, она была мила и дорога мне. Какие бы подозрения ни возникли в начале наших занятий любовью или во время них, теперь их не было. Мы обменялись клятвами и откровениями и признали нашу любовь. В чем же тогда может быть недоверие или хотя бы сомнение, что настоящее не может быть сведено на нет? Но даже если бы и были такие сомнения или сомнения, они должны были бы исчезнуть в пылу наших взаимных объятий. Я был уже без ума от него, и был таким случаем. Когда у нее захватило духу говорить после строгости наших объятий, она сказала:

- Я пришел предупредить вас, чтобы вы были как никогда осторожны. Признаюсь, мне, думавшему только о любви, было больно чувствовать, что инициативной ее прихода было что-то еще, хотя она заботилась о моей личной безопасности. Я не мог не заметить горькую нотку огорчения в своем голосе, когда использовал:

Я пришел ради любви . Она тоже, очевидно, заметила скрытую боль, потому что быстро сказала:

"Ах, дражайший, я тоже ради любви пришел. Именно потому, что я люблю тебя, я так беспокоюсь о тебе. Чем был бы для меня мир - да, или небо - без тебя?

В ее тоне была такая искренняя правда, что ощущение и осознание собственной резкости поразило меня. В ожидании такой любви даже эгоизм влюбленного должен устыдиться. Я не мог выразить себя словами, поэтому просто поднял ее тонкую руку в свою и поцеловал ее. он был теплым в своем собственном, я не мог не заметить его тонкости, силы и твердости застежки. Его теплота и пыл поразили мое сердце - и мой мозг. Вслед за этим я еще раз излил ей свою любовь к ней, она слушала все с пламенем. Когда страсть говорила свое слово, более спокойные эмоции имели возможность выразиться. Когда я снова был удовлетворен ее принадлежностью, я начал ценить ее заботу о моей безопасности и поэтому вернулся к этому предмету. Сама ее настойчивость, основанная на личной симпатии, давала мне более твердую почву для страха. В момент восторга любовных переживаний я забыл или не вспомнил о том, какой удивительной жизнерадостностью или знанием она должна обладать, двигаться странными способами, как она. Да ведь в этом самом моменте она была в моих возможностях. Замки и решетки, даже сама смерть печати, естественно, не могли быть сделаны для высокопоставленного лица. С такой свободой действий и передвижения, когда она захочет попасть в тайные места, что она может не знать из того, что известно? Как можно было утаить от человека такого хотя бы злой умысел? Такие мысли, такие догадки, часто мелькали у меня в голове в моменты возбуждения, а не размышлений, но никогда не были достаточно продолжительными, чтобы восприняться в вере. Но все же последствия, убеждения их были со мной, хотя и бессознательно, хотя мысли сами, может быть, были забыты или засохли до развития.

"И ты?" - серьезно спросил я. - А как насчет риска для вас? Она улыбнулась, ее маленькие жемчужно-белые зубы блестели в лунном свете, когда она сказала:

"Для меня нет никакой опасности. Я в безопасности. Я самый безопасный человек, возможно, единственный безопасный человек во всей этой стране". Полное значение ее слов, языка, не сразу пришло ко мне. Некоторой базой для изучения такого индекса, потерянного, потерянного. Дело было не в том, что я не доверял ей или не ощущал ее, а в том, что я думал, что она может ошибаться. Я хотел успокоить себя, поэтому в своем смятении я выбрал бездумно:

"Как безопасно? В чем твоя защита?" В течение нескольких мгновений, которые тянулись бесконечно, она смотрела мне прямо в лицо, и звезды в ее глазах, текстуры, пылали, как огонь; потом, опустив голову, она взяла складку своего савана и протянула ее мне.

"Этот!"

Теперь смысл был полным и понятным. Я не мог сразу говорить из-за волн эмоций, которая захлестнула меня. Я упал на колени и, взяв ее на руки, прижал к себе. Она увидела, что я растроган, и нежно погладила меня по волосам, и нежным прикосновением прижала свою голову к своей груди, как могла бы сделать мать, чтобы утешить испуганного ребенка.

Вскоре мы снова вернулись к реалиям жизни. Я пробормотал:

"Ваша безопасность, ваша жизнь, ваше счастье - все для меня. Когда ты отдашь их мне в свои руки?" Она дрожала в моих руках, прижимаясь ко мне еще ближе. Ваши собственные руки, языки, дрожали от восторга, когда она сказала:

"Хотите ли вы, чтобы я всегда был с вами? Для меня это было бы невыразимым счастьем; а для вас, что бы это было?"

Я подумал, что она хотела услышать, как я говорю ей о своей любви, и что, по-женски, она подвела меня к высказыванию, и поэтому я снова заговорила о страсти, которая теперь бушевала во мне, она жадно слушала, как мы напрягались каждый прочный в наших заблуждениях. Наконец наступила пауза, долгая, долгая пауза, и наши сердца откликнулись в унисон, пока мы стояли вместе. Вскоре она сообщила сладким, низким, интенсивным таким шепотом, же тихим, как вздохи летнего ветра:

"Будет так, как ты пожелаешь; но, дорогой, тебе нужно сначала пройти через испытание, которое может тебя осложнить искушать! Не спрашивай меня ни о чем! Вы не должны могу спрашивать, потому что я не могу разгадать, и мне было бы больно отказывать вам в чем-либо. Брак имеет свой ритуал, от которого нельзя отказываться. Это может..." Я страстно прервал ее речь:

"Нет никакого ритуала, которого я боюсь, пока он служит вам во благо и для вашего постоянного счастья. И если все закончится тем, что я могу признать тебя своей, то нет такой жизни или смерти, которую я не встретил бы с радостью. Уважаемый, я ни о чем вас не прошу. Я доволен, что отдаю себя в твои руки. Ты посоветуешь мне, когда придет время, и я буду доволен и повинуюсь. Содержание! Это всего лишь плохое слово, чтобы выразить то, чего я жажду! Я не буду уклоняться ни от чего, что может прийти ко мне из этого или любого другого мира, лишь бы это сделало моей!" И снова ее шепот счастья прозвучалмузыка для моих ушей:

"О, как ты меня любишь! как ты меня любишь, милый, милый!" Она взяла меня на руки, и на несколько секунд мы повисли вместе. Внезапно она могу оторваться от меня и встала во весь рост с достоинством, который я не могу ни описать, ни выразить. В ее голосе появилось новое преобладание, так как твердо и отрывисто она сказала:

"Руперт Сент-Леже, прежде чем мы сделаем еще один шаг, я должен кое-что сказать вам, кое-что узнать, и я поручаю вам вашу святую честь и верой честно узнать мне. Вы верите, что я умру один из тех несчастных, которые не могут, но должны жить в позорном государстве между землей и преисподней, и чья адская миссия состоит в том, чтобы уничтожить тело и душу тех, кто любит их, пока они не падут ? их уровень? Ты джентльмен и смелый. Я нашел тебя бесстрашным. Ответьте мне суровой правдой, в чем бы ни заключался вопрос!"

Она стояла в чарующем лунном свете с властным достоинством, что явно более чем человеческим. В этом солнечном свете ее белый саван казался прозрачным, и она казалась силой духа. Что я должен был сказать? Как мог я признать существование, что у меня действительно были моменты, если не убеждение, мимолетное сомнение? У меня было убеждение, что если я скажу неправильно, то потеряю ее навсегда. Я был в отчаянном положении. В таком случае есть только одно твердое основание, на котором можно опереться, - Истина.

Я действительно почувствовал, что я был между дьяволом и видимым морем. Избежать этого вопроса было невозможно, и поэтому, исходя из этого всеохватывающего, всеподавляющего убеждения в истине, я заговорил.

На мгновение я почувствовал, что мой тон стал резким, и почти заколебался; но так, как я увидел не гнев или негодование на лице миледи, а скорее горячее одобрение, я успокоился. Женщина ведь рада видеть сильного мужчину, обретение всякой веры в его обретении.

"Я буду говорить правду. Помните, что я не хочу обидеть вас, но, поскольку вы обвиняете меня в моей чести, вы должны простить меня, если я причиню вам боль. Это правда, что сначала - да, а потом, когда я стал обдумывать все после того, как ты ушел, когда разум пришел на помощь впечатлению - прошлое убеждение, что ты вампир. Как же мне не принадлежит, даже теперь, хотя я люблю тебя всей душой, хотя держал тебя на руках и целовал тебя в губах, сомнения, когда все улики, кажется, остаются на одно? Помни, что я видел тебя только ночью, той горькой минутой, когда среди широкого полудня горнего мира я видел тебя, как всегда одетого в саван, лежащим как бы мертвым в гробнице в склепе церкви Святого Саввы. ...Но пусть это пройдет. Такая вера, как у меня, инфекция в тебе. Будь ты женщиной или вампиром, мне все равно. Это тебя я люблю! Если так и будет, что ты - ты не женщина, что я не могу общаться, то для меня будет славой разорвать твои оковы, открыть твою ошибку и случай тебя. Этому я посвящаю свою жизнь". Несколько секунд я молча стоял, дрожа от пробудившейся во мне страсти. К этому времени она утратила меру своей надменной замкнутости и снова превратилась в женственность. Это была действительно вероятная версия предыдущей темы статуи Пигмалиона. Она сказала скорее умоляющим, чем властным голосом:

- И ты всегда будешь мне верен?

"Всегда - так помоги мне, Боже!" Я считаю, что в моем голосе не может быть убежденности.

Действительно, не было никаких причин для такого положения. Она тоже постояла на французском языке как камень, и я начала расширяться до восторга, который ожидал меня, когда она снова возьмет меня в свои объятия.

Но такого момента мягкости не было. Вдруг она вздрогнула, как будто очнулась ото сна, и тут же сказала:

- Теперь иди, иди! Я собираюсь повиноваться и сразу же повернуться. Подойдя к двери, через которую я вошел, я выбрал:

- Когда я увижу тебя снова?

"Скоро!" пришел ее ответ. - Я дам вам знать - когда и скоро где. О, иди, иди!" Она почти оттолкнула меня от себя.

Когда я прошел через низкую дверной проем и запер его за себя, я цветущую боль, что должен был бы запереть ее вот так; но я боялся, как бы не возникло неловкое подозрение, если дверь открыта. Позже пришла приятная мысль, что, раз она попала на крышу, хотя дверь была заперта, то тем же путем она сможет выбраться оттуда. Очевидно, она знает какой-то секретный путь в Замке. Альтернативой было то, что она должна была обладать каким-то сверхъестественным качеством или стремлением, которая давала ей странные силы. Я не хотел проводить эту цепочку арестов и поэтому, выбросил ее из головы.

Вернувшись в свою комнату, я запер за собой дверь и лег спать в темноте. Именно тогда - не мог вынести.

Этим утром я проснулся немного позже, чем обычно, с некоторым опасением, которое я не мог сразу понять. Вскоре, однако, когда мои способности полностью пробудились и пришли в хорошее состояние, я понял, что боялся, почти ожидал, что тетя Дженет придет ко мне в еще нежелательном состоянии, чем когда-либо, по поводу какого-то нового опыта второго мнения , более чем продолжительного. обычная свирепость.

Но, как ни странно, такой визита у меня не было. Позднее утром, когда после завтрака мы вместе гуляли по саду, я выбрал ее, как она спала и увидела ли она сына. Она ответила мне, что спала, не просыпаясь, и если ей и снились сны, то, должно быть, приятные, потому что она их не помнит. "И ты знаешь, Руперт, - добавила она, - что если во сне бывает что-то плохое, страшное или предупреждающее, я всегда их помню".

Еще позже, когда я был в одиночестве на утесе за ручьем, я не мог не отметить отсутствие у себя способностей ясновидения в этом случае. Конечно, если когда-либо и было время, когда у вас была причина для опасений, то это вполне разрешимо, когда я попросил леди, которую она не знала, за меня вышла замуж - леди, о которой я ничего не знал, даже чье имя я знал. не знаю - кого я любил всем сердцем и душой - мою Владычицу Плащаницы.

Я потерял веру во второе зрение.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

июля 1907 года.

Прошла еще неделя. Я терпеливо ждал и наконец получил еще одно письмо. Некоторое время назад я готовился ко сну, когда услышал тот самый таинственный звук у двери, что и в прошлом два раза. Я поспешил к стеклянной двери и нашел еще одно сложенное письмо. Но я не видел признаков моей Госпожи или любого другого живого существа. Письмо без направления гласило:

-- Если вы все еще в том же духе и не встретили никаких сомнений, встретимся со мной в церкви Саввы за Ручьем завтра в четверть первой ночи. Если приходить, то приходить и, конечно, в одиночку. Не приходит вообще, если не готов к ужасным испытаниям. Но если ты любишь меня и не имеешь ни ошибок, ни страхов, ни приходи. Приходи!"

Излишне говорить, что я не спал весом. Я действую, но безуспешно. Не болезненное счастье не давало мне уснуть, не сомневаясь, не опасаясь. Меня просто захлестнула мысль о грядущем восторге, когда я назову Госпожу своей самой-самой родной. В этом море счастливых ожиданий тонуло все второстепенное. Даже сон, проявляющийся для меня императивной нагрузки, утратил свою обычную активность, и я находился неподвижно, спокойной и удовлетворенной.

Однако с наступлением утраты началось обращение. Я не знаю, что делать, как себя сопровождать, где искать симптомы. К счастью, явился Рук, неожиданно появившийся после завтрака. У него была отмеченная история, чтобы узнать мне о бронированной яхте, которая была осознана у Каттаро и на которую он перенес свою контингентную команду, ожидавшую ее прихода. Он не хотел рисковать, заходя в какой-либо порт на специальном судне, чтобы его не задержали или иным образом не помешали формы, и он вышел в открытое море до рассвета. На бортах яхт имеется крохотный торпедный катер, для которого были предусмотрены как подъем на палубу, так и размещение там. Последний упадет в ручей в десять часов вечера, когда будет темно. Яхта может отправиться к Отранто, куда она отправит лодку, чтобы получить любое сообщение, которое я отправлю. Это должно было быть в коде, который мы установили, и в нем должны были быть инструкции относительно того, в какой ночи и примерно в час на яхте подходит к заливке.

Прошло много времени, чем мы сделали упор на будущее; и только после этого я снова выбрала давление моего личного беспокойства. Рук, как мудрый полководец, отдыхал, пока мог. Что ж, он знал, что по случаю нескольких дней и ночей ему будет мало сна, если вообще будет.

Что касается меня, то у меня осталась привычка к самоконтролю, и мне удавалось как-то прожить день, не привлекая чьего-либо внимания. Прибытие торпедного катера и отключение Рука дали мне желанный перерыв в беспокойстве. Час назад я попрощался с тетей Джанет и заперся здесь один. Мои часы на столе перед тем, как я могу быть уверен, что начну с момента. Я случайно приехал, чтобы добраться до Святого Саввы. Моя лодка ждет, пришвартованная у подножия скалы с этой стороны, где зигзаг подходит к воде. Сейчас десять минут одиннадцатого.

Я добавлю лишние пять минут ко времени моего путешествия, чтобы обезопасить себя. Я иду без оружия и без фонаря.

Я не выкажу недоверия никому и ничему этой ночью.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

июля 1907 года.

Выйдя из церкви, я обнаружил часы в ярком лунном свете и заметил, что мне осталось ждать одну минуту. Так что я стоял в тенях дверного проема и смотрел на обнаружение передо мной. Вокруг меня не было видно ни признаков, ни на суше, ни на море жизни. На редкость плато, на какую стоит церковь, не было никакого движения. Ветер, который был склонен в полдень, совсем утих, и ни один лист не шелохнулся. Я мог видеть через ручей и отметить четкую линию там, где зубчатые стены Когда я ранее видел тот же вид, линия, где скала возвышалась над морем, была бахромой белой пены. Но тогда, при дневном свете, море было сапфирово-голубым; теперь это было пространство темно-синего цвета, настолько темного, что почти черный цвет. На нем не было даже поверхности волны или ряби - просто темная, холодная, безжизненная гладь, нигде не проблескивавшая, ни маяка, ни корабля; не было слышно и особого звука, который можно было бы различить, - ничего, кроме отдаленного гула мириадов голосов темноты, сливавшихся в один непрерывный невнятный звук. Хорошо, что у меня не было времени следовать об этом, иначе я мог бы впасть в какую-нибудь духовно-тревожную меланхолию.

Позвольте мне сказать здесь, что с тех пор, как я получил сообщение госпожи об этом посещении св. Саввы, я был весь в огне - может быть, не в каждом моменте ощущения или на самом деле, но всегда, так сказать, готовый вырваться наружу. в пламя. Если бы я хотел сравнить, я мог бы сравнить себя с хорошо накрытой печью, чья нынешняя функция состоит в том, чтобы удерживать тепло, а не создавать его; тяжелая кора может в любой момент быть разорвана внешними факторами, вызывающими невнимательность и взорваться неистовым, всеподавляющим жаром. Никакая мысль о страхе не пришла мне в голову. Все остальные эмоции приходили и уходили в зависимости от повода, возбужденного или убаюканного, но не страха. Что ж, в глубине души я сказал, какие цели должны служить эти тайные поиски. Я знал не только из слов миледи, но и возможно из своих чувств и опыта, что должно быть у путешественника какое-то предельное испытание, чем прежде можно будет обрести какое-либо счастье. И это испытание, хотя метод или подробности были мне неизвестны, я был готов искать. Это был один из тех случаев, когда человек должен с завязанными глазами идти по пути, который может провоцировать пытки, смерть или неведомые ужасы за его пределами. Но ведь человек - если он действительно имеет мужское сердце - всегда может взяться за дело; он может по крайней мере сделать шаг, хотя может оказаться, что из-за слабости земной жизни он не сможет осуществить свое намерение или оправдать свою веру в свои силы. Таков, я полагаю, был интеллектуальным настрой смельчаков, подвергшихся в древности пыткам инквизиции.

Но хотя не было немедленного страха, было ощущение подозрения. Ибо сомнения - одно из тех приобретений, которые мы не контролируем. Конец сомнения может быть не для нас реальностью или восприниматься как возможность. Эти вещи не могут исключать сомнений. "Ибо даже если человек, - говорит Виктор Кузен, - сомневается во всем остальном, он, по всему мере, не может сомневаться в том, что сомневается". Временами я сомневался, что моя Леди Плащаницы была вампиром. Многое из того, что случилось, видимо, указывало на это, и здесь, на самом деле, на пороге Я слышал, что когда человек тонет, наступает время, когда вся его жизнь проходит в обозрении в течение времени, которое нельзя исчислить даже долей секунды. Когда мое тело перешло в церковь. В этот момент пришло мне на ум все, что было, что было отношение к знанию моей госпожи; и общий ход событий состоялся в том, чтобы доказать или убедить, что она действительно вампир. Многое из того, что случилось или стало известно мне, очевидно, вызывает сомнения в вере. Даже мое приобретение прочитанных книг в маленькой библиотеке тети Джанет и комментарии к ним милой дамы, смешанные с ее собственными сверхъестественными убеждениями, не создавали места для сомнений. То, что я должен был помочь моей Леди переступить порог моего дома при ее первом входе, назначено вампирской традицией; так же и то, как она летает по крику петуха от тепла, виды она упивалась в ту странную первую ночь нашей встречи; то же самое произошло и с ее быстрым уходом в полночь второго дня. К этому же разряду относятся и факты ее регулярных нотаций своей Плащаницы, даже ее залога себя, а также и меня на оторванном от нее, который она дала мне на фрагмент памяти; ее неподвижное положение в застекленной гробнице; ее приход в одиночку в самые потаенные места в укрепленном замке, где каждое отверстие было заперто на неоткрытые замки и засовы; самые ее движения, хотя и полные грации, когда она бесшумно порхала во мраке ночи.

Все эти вещи и представляют другие, менее важные, на мгновение, очевидно, укрепили предполагаемое убеждение. Но потом пришли высшие воспоминания о том, как она лежит в моих руках; ее поцелуев в мои губы; биения ее сердца против моего собственного; о ее сладких словах веры и веры, доносившихся мне на ухо опьяняющим шепотом; из... Я сделал паузу. Нет! Я не могу поверить в то, что она не является живой женщиной души и разума, из плоти и крови, со всеми сладкими и страстными инстинктами истинной и совершенной женственности.

И вот, вопреки всему, вопреки всем верованиям, твердым или преходящим, с умом, кружащимся среди противоборствующих и непреодолимых верований, я вошел в церковь, охваченный самой воспринимаемой атмосферой - сомнениям.

В одном только я был тверд: здесь, по случаю, не было никаких сомнений или предчувствий. Я исследовался через то, что я предпринял. Более того, я осознавал, что достаточно силен, чтобы осуществить свое намерение, каким бы ни было Неизвестное, каким бы ужасным оно ни было, каким бы ужасным оно ни было.

Когда я вошел в церковь и закрыл за собой тяжелую дверь, чувство темноты и одиночества во всем их ужасно охватило меня. Великая церковь казалась живой тайной и служила почти страшным фоном для мыслей и воспоминаний о невыразимом унынии. В моей полной жизни была своя школа выносливости и мужества в трудные времена; но она имеет свою противоположность в полной памяти.

Я чувствовал свой путь вперед обеими руками и ногами. Каждая секунда, гарантированная, привела меня, наконец, в действительно осязаемую тьму. Внезапно, не обращая внимания на последовательность или порядок, я осознал все вокруг себя, знание или восприятие чего - или даже размышления на тему - никогда не посещал меня в голове. Они дополнили ту тьму, которая охватила меня во всех многолюдных фазах сна. Я знал, что вокруг меня находятся памятники мертвым, что в Склепе, глубоко вырубленном в скале, под моей властью лежат сами мертвые. Возможно, некоторые из них - один из них, я знал - даже миновали мрачные врата времени Неведомого и с помощью какой-то таинственной силы или действия снова вернулись на материальную землю. Не было места для размышлений, когда я знал, что сам воздух, предметы я дышал, мог быть полон обитателей духовного мира. В этой непроницаемой черноте был ужас мир воображения, вероятность возможности была безгранична.

Мне почти открылось, что я вижу смертные взгляды на этот каменный пол, где в одиноком склепе, в ее могиле из массивного камня и под этим сбивающимся с толку стеклянным покрывалом, учтена женщина, которую я люблю. Я мог видеть ее красивое лицо, ее длинные черные ресницы, ее сладкий рот, который я целовал, расслабившийся до смерти. Я заметил объемистую плащаницу, часть которой как драгоценный сувенир относился уже тогда, когда так близко к моему сердцу, белоснежное шерстяное покрывало, обшитое золотом с веточками сосны, мягкую вмятину на подушке, на которой ее голова должна была быть так долго учтена. Я мог видеть себя - в моих глазах воспоминание о первом посещении - идущим еще раз радостным шагом, чтобы обновить это дорогое зрелище - дорого, хотя оно и обжигало мне глаза и томило мое сердце, - и ходил большой скорбь, большее запустение пустой могила!

Там! Я обнаружил, что не должен больше думать об этом, иначе эта мысль обескуражит меня, когда мне больше всего нужно всякой моей смелости. Так складо безумие! У тьмы уже было достаточно ужасов, не приносивших таких мрачных воспоминаний и воображений... И мне еще предстояло пройти какое-то испытание, которое даже для нее, прошедшей и вновь прошедшей врата смерти, было полным страхом.

Я испытал встречающееся облегчение, когда, пробираясь сквозь тьму вперед, я наткнулся на какую-то часть церковной утвари. К счастью, я весь был взвинчен до напряжения, иначе я никогда не смог бы чувствительно сдерживать вопль, рвавшийся к моим губам.

Я бы все отдал, чтобы зажечь хотя бы спичку. Я понял, что одна секунда света снова стала бы самой собой. Но я знал, что это противоречило бы подразумеваемому условию присутствия там вообще и имело место катастрофические последствия для той, кого я пришел спасти. Это может даже разрушить мой план и полностью разрушить мою возможность. В этот момент я сильнее, чем когда-либо, изысканный, что это не простая борьба за себя или свои корыстные цели, не просто приключение или борьба только не на жизнь, а на смерть с неизвестными трудностями и опасностями. Это была борьба за нее, которую я любил, не только за ее жизнь, но, возможно, даже за ее душу.

И тем не менее само это мышление - понимание - создало новую форму ужаса. Ибо в этой мрачной, окутывающей тьме пришли ощущения о других моментах ужасного стресса.

О диких, заслуженных обрядах, проводимых в глубоком мраке африканских лесов, когда среди сцены отвратительного ужаса Оби и дьяволы его рода, очевидно, являлись безрассудным поклонникам, пресыщенным ужасом, чья жизнь ничего не значила; когда даже человеческое жертвоприношение было эпизодом, зловонием дьяволов и недавней бойни пропитало воздух, пока даже я, был, рискуя своей жизнью, привилегированным зрителем, прошедшим через бесконечные опасности, чтобы созерцать эту травму, встал и в ужасе убежал.

О последствиях сцен, разыгрываемых в высеченных в скалах храмах за Гималаями, затем обнаруживаются фанатичные жрецы, холодные, как смерть, и такие же безжалостные, в ответ на их безумие страсти пенились изо рта, а погружались в мраморную тишину, как внутренний взором они созерцали видения адских сил, которые они ввозят.

О диких, фантастических танцах дьяволопоклонников Мадагаскара, где даже самое подобие человечности исчезает в фантастических эксцессах их оргий.

О странных деяниях мрака и тайн в скалистых монастырях Тибета.

Об ужасных жертвоприношениях, преследующих преследующие цели, в самых сокровенных уголках Катая.

О причудливых передвижениях с массами ядовитых змеев знанием харями индейцев зуни и моти на крайнем юго-западе Скалистых гор, за большими наблюдениями.

О тайных собраниях в храмах старой Мексики и у тусклых алтарей забытых городов в сердце великих лесов Южной Америки.

О ритуалах невообразимого ужаса в крепостях Патагонии.

Из... Тут я еще раз подтянулся. Такие мысли не были должным образом подготовкой к тому, что мне, возможно, удастся вынести. Моя работа в ту ночь должна была быть законной на любовь, на надежду, на самопожертвование ради женщины, которая во всем мире была самой близкой моему сердцу, чье будущее я должен был разделить, может ли это разделение увидеть меня в ад или в рай. . Рука, взявшаяся за такую ширину, не должна была дрожать.

Тем не менее, я должен сказать, что эти ужасные воспоминания полезную роль в моей подготовке к испытанию. На самом деле это были те, что я часть, которую я видел сам был и которые я пережил. С последствиями опыта позади меня, может ли быть что-нибудь более серьезное передо мной?..

Более того, если грядущее испытание было сверхъестественного или сверхчеловеческого порядка, то образовалось ли оно в живом ужасе превзойти самые гнусные и самые отчаянные поступки самых подлых людей?..

С новым мужеством я пробирался вперед, пока мое осязание не подсказало мне, что я нахожусь у ширмы, за которой находилась лестница в Склеп.

Там я молча ждал, неподвижно.

Моя часть была реализована, насколько я понял, как это сделать. Кроме этого, то, что должно было быть, было, насколько я знал, вне моего собственного контроля. Я сделал все, что мог; должно исходить от других. Я в точности выполнил мои инструкции, выполнил свое обещание в меру своих знаний и сил. Поэтому в настоящее время мне ничего не выпадает, кроме как ждать.

Особенность абсолютной тьмы в том, что она создала свою чистую проверку. Глаз, утомленный чернотой, начинает воображать формы света. Я не знаю, насколько это великое и простое воображение. Может быть, нервы имеют свои собственные чувства, которые возникают у людей со светящимися сущностями.

Так было и со мной, когда я одиноко стоял в темной, безмолвной церкви. Тут и там, в стране, вспыхивали перспективы освещения.

Точно так же тишину время от времени стали нарушать странные приглушенные звуки - скорее подозрения на звуки, чем на реальные ощущения. Все это вначале имело второстепенное значение - шорохи, скрипы, слабое шевеление, более слабое дыхание. Вскоре, когда я несколько раз оправился от своего рода гипнотического транса, в котором меня повергли в темноту и тишину во время ожидания, я в изумлении огляделся.

Фантомы стали света и звука, явные, реальные. Местами, несомненно, были настоящие маленькие точки света - недостающие, чтобы разглядеть детали, но вполне достаточные, чтобы рассеять полнейший мрак. Я думал - хотя это могло быть смешением воспоминаний и воображений, - что я мог различить охертания церкви; конечно, большой алтарный экран был смутно виден. Инстинктивно я поднял взгляд - и обрадовался. Там, высоко надо мне, несомненно, висел большой греческий крест, очерченный поражением почек.

Я потерялся в изумлении и направлен в чисто восприимчивом настроении, ни к чему не враждебный, готовый ко всему, готовый ко всему, скорее в отрицательном, чем в положительном настроении, в настроении, имеющем аспект духовной кротости. Это истинный дух неофита и, хотя я не думал об этом в то время, правильное отношение к тому, что называется Церковью, в храме, в котором я стоял "нео-нимфой".

По мере того, как сила света немного становилась сильнее, хотя никогда не увеличивалась достаточно для отчеталивости, я смутно обнаружил перед собой стол, на котором лежала большая открытая книга, на которой складывались два кольца - одно из серебра, другое из золота - и две кованые короны . из цветов, перевязанных в месте соединения их стеблей тканью - один из золота, другой из серебра. Я мало что знаю о ритуалах греческой церкви, которая является религией Голубых гор, но то, что я видел перед собой, развивалось не чем иным, как просветляющими символами. Инстинктивно я понял, что меня забрали сюда, пусть и таким мрачным образом, чтобы выйти замуж. Сама мысль об этом взволновала меня до глубины души. Я подумал, что лучшее, что я могу сделать, это оставаться неподвижным и не выказывать удивления по поводу того, что может произойти; но будьте уверены, я был весь в глазах и уши.

Я с тревогой огляделся во всех исследованиях, но не увидел ни следа той, с которой пришел случай.

Между тем, однако, я заметил, что в редких случаях, как оно есть, не было ни прочего, ни "живого" света. Какой-то свет там ни был, он был приглушенным, как будто видел какой-то зеленый полупрозрачный камень. Весь эффект был опасным странным и сбивающим с толку.

Вскоре я вздрогнул, как будто из темноты рядом со мной протянулась мужская рука и взяла мою руку. Обернувшись, я обнаружил рядом с собой высокого мужчину с блестящими черными глазами, ожидая, что увидишь и бородой. Он был одет в необыкновенно-то великолепное одеяние из золотых парчи, богатое разнообразием украшений. Голова его была покрыта высокой свисающей шляпкой, плотно задрапированной черным шарфом, концы которой образовывали длинную, свисающую с поражением вуаль. Эти вуали, выпавшие на великолепные одежды из золотых парчи, производили необычайно сильное впечатление.

На грани одной святилища.

В полуу моих ногах была зияющая пропасть, в которой с такой высотой над моей головой, что в неясном свете я не мог различить ее назначение, висела травма. Нахлынула странная волна воспоминаний. Я не мог не вспомнить о цепи, высевшей над застекленной гробницей в склепе, и у меня возникло подозрительное ощущение, что мрачная пропасть в полусвятилища была всего лишь лишь другим появлением в крыше склепа, из-за которой висела тревога над саркофагом.

Послышался скрип - стон лебедки и лязг цепи. Было тяжелое дыхание. Я был так поглощен, что не заметил, как одна за другой, словно вырастая из окружающего мрака, с молчанием призраков появлялись несколько черных фигур в монашеских одеждах. Их лица были окутаны крытыми блестящими глазами. Гид крепко держал меня за руку. Это дало ощущение безопасности при прикосновении, которое помогло в моей груди некое подобие спокойствия.

Скрип лебедки и лязг цепи продолжался так долго, что напряжение стало почти невыносимым. Наконец произошло железное кольцо, от которого, как от центра, висели четыре меньшие цепи, расходящиеся вширь. Еще через несколько секунд я увидел, что они были прикреплены к большому уголку каменной гробницы со стеклянным покрытием, которые захватили вверх. Поднявшись, он плотно заполнил все отверстия. Когда дно достигло уровня пола, оно было направлено на оставшегося неподвижным. Не было мест ожидаем. Его тут же окружили несколько черных фигур, которые подняли стеклянную крышку и унесли ее в темноту. Он также был великолепно одет в развевающиеся одежды из богатой расшитой золотой ткани. Он поднял руку, и тут же выступил вперед восемь фигур в черных одеждах, и, склонившись над каменным гробом, подняли из него застывшее другое тело госпожи, все еще одетой в Плащаницу, и осторожно положили ее на пол святилища.

Я ощутил благодать, что в этот момент тусклый свет, видимо, стал меньше и, наконец, - все, кроме портовых точек, которые посещали очертания большого Креста высоко над головой. Они только давали достаточно света, чтобы атаковать мрак. Рука, которая держала мою, теперь отпустила ее, и со вздохом я понял, что я один. еще через несколько мгновений после камней лебедки и лязга цепи раздался резкий звук удара камня о камень; затем наступила тишина. Я внимательно прислушивался, но не мог услышать рядом с собой ни малейшего звука. Даже то осторожное, сдержанное дыхание вокруг меня, которое я до сих пор сознавал, часто. Не естественным, в беспомощности своего невежества, что мне делать, я таким образом, как был, неподвижным и молчаливым в течение времени, которое является естественным бесконечным. Наконец, охваченный каким-то чувством, которое я не мог в тот момент понять, я медленно опустился на колени и склонил голову. Закрывая лицо руками, я предложил вспомнить молитвы своей юности. Я не уверен, что на меня напал страх в какой-либо форме, или что я колебался или колебался в своих намерениях. Это я знаю теперь; Я знал это еще тогда. Я полагаю, что затянувшийся впечатляющий мрак и тайна, наконец, тронули меня за живое. Преклонение колен было всего лишь символом преклонения духа перед высшей Силой. Когда я понял это, я доволен собой более чем, когда-либо с тех пор, как я вышел в церковь, и с обновленным сознанием мужества убрал руки от лица и снова поднял поднятую склонную голову.

Импульсивно я вскочил на ноги и выпрямился в ожидании. обнаружены, все потеряны с тех пор, как я упал на колени. Точки света вокруг временной церкви, которые были затмеваема, появились снова и нарастали в силе, частично раскрывая тусклое пространство. Передо мной был стол с вращающейся книгой, на котором лежали золотые и серебряные кольца и две короны из цветов. Были также две высокие свечи с мельчайшим голубым пламенем - живым светом, который можно было увидеть.

Из тьмы вышла та же высокая фигура в роскошной мантии и тройной шляпе. Он вел за руку Леди, все еще одетую в Плащаницу; но над ним, производясь с макушки ее головы, была вуаль из очень старого и великолепного кружева удивительной тонкости. Даже в этом тусклом свете я мог заметить изысканную красоту тканей. Завеса была скреплена пучком портовых веточек флердоранжа вперемешку с кипарисом и лавром - странное сочетание. В руке она держала большой такой же букет. Его сладкий опьяняющий запах достиг моих ноздрей. Оно и чувство, вызывающее само его присутствие, приходяти меня вздрогнуть.

Поддавшись на уговоры державшей ее руки, она встала слева от меня перед столом. Затем ее проводник занял свое место позади. На конце столешницы, справа и слева от нас, стояли длиннобородые часы в роскошных одеждах и в шляпе с черным покрывалом. Один из них, который казался более важным из них и взял на себя инициативу, сделал нам знак возложить правую руку на открытую книгу. Миледи, конечно, поняла ритуал и слова, которые говорил священник, и сама по себе протянула руку. Мой проводник в тот же момент включает мою руку к тому же концу. Мне было приятно коснуться рук миледи даже в таких загадочных условиях.

После того, как священник трижды подписал нас на лбу крестным знамением, он дал каждому из нас маленькую зажженную свечу, которую представили ему для этой цели. Огни приветствовали, не так много для утешения от дополнительного света, каким бы замечательным он ни был, а потому, что лица он появлялся нам немного больше видеться с другом друга. я был в восторге, увидев лицо моей Невесты; и по выраженности ее лица я был уверен, что она оказалась то же, что и я. Мне доставило невыразимое удовольствие, когда, когда ее глаза были направлены на меня, на седой бледности ее щеки стали слабыми румянец.

Затем священник задал один из нас по очереди, в ближайшем будущем со мной, по республиканским вопросам, общим для всех типовых ритуалов. Я ответил, как мог, следуя бормотанному сообщению моего проводника. Миледи ответила с гордостью голосом, который, хотя и был тихим, казался звенящим. Меня тревожило, даже огорчало, что я не мог на допросе священника уловить имя, о, как ни странно, я не знал. Но так как я не знал языка и фразы, буквально не применялись собственные ритуалы, я не мог разобрать, какое слово было именем.

После нескольких молитв и благословений, ритмично избранных или пропетых невидимым хором, священник взял кольца из обнаруженной книги и, трижды подписав мне лоб золотым, повторя каждое благословение в случае, возложил его на мою правую руку. рука; потом он миледи подарил серебряную, трижды повторил тот же ритуал. Я предполагаю, что это было благословение, которое является эффективным моментом в превращении двух в одно.

После этого те, кто стоял позади нас, трижды обменялись кольцами, сняв их с одним фактом и надев на другой, так что в конце концов в итоге моя жена надела золотое кольцо, а я серебряное.

Затем последовало пение, во время которого священник сам раскачивал кадильницу, а мы с женой держали свечи. После этого он благословил нас, исходили от голосов невидимых певцов во тьме.

После долгого ритуала молитвы и благословения, пропетого в трех экземплярах, священник взял венки из цветов и возложил на одного человека на голову, увенчав сначала меня, и с венком, обвязанным золотом. Потом он трижды поженился и благословил каждого из нас. Проводники, стоявшие позади нас, трижды обменивались коронами, как обменивались кольцами; так что в конце концов, как я был рад видеть, моя жена носила золотую корону, а я - серебряную.

Потом наступило, если это вообще возможно описать, тишина даже на эту тишину, как будто нужно было пройти через какое-то дополнение воплощения. Поэтому я не удивился, когда священник взял в руки большую золотую чашу. Стоя на коленях, мы с женой трижды причащались вместе.

Когда мы поднялись с колен и немного постояли, священник взял мою руку в свою правую, а я, по указанию моего проводника, подал правую руку моей жене. И вот, шеренгой, во главе со священником, мы ритмично кружили вокруг стола. Те, кто поддерживает нас, шли нас, держатели короны над головами и заменяя их, когда мы останавливались.

После гимна, пропетого в сумерках, священник поднялся с нами венцы. Это, очевидно, было завершением ритуала, потому что мы обнялись. Тогда он благословил нас, которые теперь были мужем и женой!

Огни тут же погасли, как будто погасли, другие медленно растворились в темноте.

Оставшись в темноте, мы с женой снова искали объятий друга и стояли вместе несколько мгновений сердца к сердцу, крепко обняв друга друга, и горячо целовались.

Инстинктивно мы повернулись к двери церкви, которая была открыта, так что мы могли видеть лунный свет, проникающий через проем. ровными шагами она крепко держала меня за начальный - рука жены, мы прошли через старую церковь и вышли на вольный воздух.

Несмотря на все, что новые мне мрак, было сладко быть на свежем море и вдвоем - это не совсем касается наших отношений с другом. Луна стояла высоко, и полный свет, пришедший после полумрака или темноты в церкви, казался ярким, как днем. Теперь я впервые мог разглядеть лицо моей жены. Очарование лунного света, возможно, подчеркивало его неземную красоту, но ни лунный свет, ни солнечный свет не могли передать эту красоту в ее живом человеческом великолепии. Когда я наслаждался ее звездными глазами, я не мог думать ни о чем другом; но когда мои глаза, блуждающие с защитой, на мгновение увидали всю ее фигуру, у меня сжалось сердце. Яркий лунный свет высветил каждую деталь в ужасающем эффекте, и я мог видеть, что на ней только была Плащаница. В момент тьмы, после благословения, прежде чем вернуться в моё объятия, она, должно быть, сняла свою фату. Это произошло, конечно, в соответствии с установленным ритуалом ее церкви; но все же у меня болело сердце. Очарование того, что она назвала свою собственную, было несколько затемнено вырезанным свадебным украшением. Но это не имело значения ее сладости ко мне. Вместе мы прошли по тропинке через лес, она по-женски шла со мной ровным шагом.

Когда мы прошли деревья достаточно близко, увидели крышу Замка, теперь позолоченную лунным светом, она направилась и, глядя на меня глазами, полной любви, сказала:

"Здесь я должен оставить вас!"

"Какая?" Я был весь ошеломлен, и я почувствовал, что мое огорчение вызвало тоне испуганного удивления в моем голосе. Она быстро возвращается:

"Увы! Невозможно, чтобы я пошел дальше - сейчас!

- Но что вам мешает? - определил я. "Теперь ты моя жена. Это наша брачная ночь; и, конечно же, твое место со мной!" Вопль в ее голосе, когда она ответила, тронул меня до частоты души:

"О, я знаю, я знаю! В моем сердце нет более заветного желания - и быть не может, - чем разделить дом с моим мужем. О, моя дорогая, моя дорогая, если бы ты знала, каково мне быть всегда с тобой! Но на самом деле я не могу - пока нет! Я не свободен! Если бы вы только знали, что мне стоило то, что произошло сегодня ночью, или сколько еще может стоить мне и другому, - вы бы поняли. Руперт, - она публично обратилась ко мне по имени, и, естественно, это взволновало меня насквозь, - Руперт, мой муж, только то, что я доверяю тебе со всей верой, которая есть в совершенной любви - взаимной любви, я не посмеет сделать то, что я сделал этой ночью. Но, дорогой, я знаю, что ты меня поддержишь; что честь вашей жены - это ваша честь, как ваша честь - моя. Это моя честь; и вы можете помочь мне - единственную помощь, которую я сейчас предлагаю, - доверившись мне. Потерпи, любимая, потерпи! О, потерпите еще немного! Это ненадолго. Как только моя душа освободится, я приду к тебе, мой муж; и мы больше никогда не расстанемся. Будьте довольны! Поверь мне, что я люблю тебя всей душой; и скрывается от твоей милой стороны для меня горше, чем даже для тебя! Подумай, милая, я не такая, как другие женщины, как ты когда-нибудь ясно поймешь. Я обязуюсь в самых священных обетованиях, данных не только мной, но и другими. - и от чего я не должен стремиться. Они запрещают мне делать то, что я хочу. О, поверь мне, мой во неповторимый, мой муж!

Она умоляюще протянула руки. Лунный свет, падавший на редеющий лес, осветил ее белым погребением. Затем мог воспоминание обо всем, что она, должно быть, пережила - об ужасном одиночестве в этой мрачной скорби в склепе, об отчаянной агонии беспомощного перед неизвестным - нахлынуло на меня волной жалости. Что я мог сделать, кроме как спасти ее от будущей боли? И это произошло только после появления моей веры и доверия. Если она предстояло вернуться в ужасный склеп, то она, по случаю случившегося, увезла бы себя с собой воспоминание о том, что тот, кто любил ее и кого она любила, с кем она вновь наблюдала таинство брака, полностью доверял ей. . Я любил ее больше, чем себя, больше, чем свою душу; и я был тронутый наградой столь великой, что в ее глубине растворялся весь возможный эгоизм. Я склонил голову перед ней - моей госпожой и моей женой - и сказал:

"Да будет так, мой любимый. Я доверяю тебе полностью, как и ты доверяешь мне. И это было подтверждено этой ночью, даже моему сомнительному сердцу. я буду ждать; и поскольку я знаю, что вы этого желаете, я буду ждать так терпеливо, как только жизнь. Но пока ты не придешь ко мне навсегда, позволь мне увидеть тебя или услышать от тебя, когда произойдёт предсказание. Время, дорогая жена, случилось тяжело для меня, когда я думаю о тебе, страдающей и одинокой. Так что будь добр ко мне, и пусть не проходит слишком много времени между моими проблесками надежды. И, милая, когда ты придешь ко мне, это будет навсегда!" Что-то было в интонации последней фразы - я сам почувствовал ее искренность - какая-то подразумеваемая тоска по обещанию, от чего заплясали ее прекрасные глаза. Славные звезды в них померкли, когда она ответила с жаром, который показался мне более чем земным:

"Навсегда! Клянусь!"

Мы расстались. Я стоял и смотрел, как ее белая фигура, скользящая в сгущающемся исчезающем мраке, дает по мере того, как лес сгущается. Конечно, это не было оптическим обманом или фантомным разумом, что ее поднятая закутанная рука была, как будто в благословении или на прощание, чем темнота поглотила ее.

КНИГА VI

ПОСЛЕДНЯЯ В ЛЕСУ

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

июля 1907 года.

Нет ничего болеутоляющего, кроме как работать до боли в сердце; и моя боль всего сердца. Я не могу познать счастье. Как я могу быть счастлив, когда моя жена, которую я нежно люблю и которая, как я знаю, любит меня, отвечает от ужаса и одиночества, которые почти невообразимы для человека? Однако то, что является моей потерей, является приобретением для моей страны, потому что Земля Голубых гор теперь моя страна, несмотря на то, что я все еще являюсь верным подданным доброго Предпринимателя Эдуарда. Дядя Роджер позаботился об этом, когда сказал, что мне необходимо принять согласие Тайного совета, прежде чем я стараюсь натурализоваться где-либо еще.

Когда я вернулся домой вчера утром, я, естественно, не мог спать. Ночные события и горькое разочарование, последовавшие за волнующей радостью, сделали это возможным. Когда я задернул занавеску на стекле, отражение восхода солнца только начинало окрашивать высоко плывущие облака передо мной. Я лег и предложил отдохнуть, но безрезультатно. Однако я приучил себя лежать спокойно и, наконец, если не заснул, то по крайней мере затих.

Потревоженный легким стуком в дверь, я тотчас вскочил и накинул халат. Снаружи, когда я открыл дверь, была тетя Джанет. В руке она держала зажженную свечу, потому что хотя на улице уже светало, в коридорах было еще темно. Увидев меня, она как будто вздохнула свободно и точно, можно ли ей войти.

Сидя на краю моей души, она по-старому сказала приглушенным голосом:

"О, приятель, приятель, надеюсь, твоя ноша не слишком тяжела".

"Мое бремя! Что вы имеете в виду, тетя Джанет? - сказал я в ответ. Было очевидно, что она опять приснилась или ясновидение. Она ответила обычной для очень мрачной серьезностью, когда касалась оккультных дел:

- Я видел, как твои волосы истекли кровью, парень. Я знал, что это твое, хотя как я знал это, я не знаю. Он относится к каменному полув темноте, если не считать тусклого голубого света, как у трупных огней. На нем лежала большая книга, а вокруг было разбросано много странных вещей, среди них два цветных венца - один в серебряном переплете, другой в золоте. Была и золотая чаша, как чаша, опрокинутая. Красное вино струилось из него и характеризовалось кровью твоих волос; Идея в великой книге лежит в основе какой-то огромной тусклая гиря, завернутой в черном, и на его основе по очереди ступало множество мужчин, все закутанных в черном. И когда вес каждого из них пришел на него, жидкость снова хлынула. И о, твой пуховый волос, мой мальчик, был быстрым и прыгающим, так что при каждом ударе он поднимал одетую в черный тяжесть! Но это было еще не все, потому что рядом стояла высокая царственная фигура женщины, вся в белом, с большим вуалью из тончайших кружев, надетой поверх савана. И она была белее снега и прекраснее утраты по красоте; хотя она была смуглая женщина, с встречались, как у ворона, и глазами, черными, как море ночью, и в них звезды. И при каждом ударе твоих окровавленных волос она ломала свои белые руки, и ее сладкий голос рвал мои волосы надвое. О, парень, парень! что это значит?"

Мне удалось пробормотать: "Я точно не знаю, тетя Джанет. Я полагаю, все это был сон!"

- Это был сын, моя дорогая. Сон или видение, неважно, начало такое предупреждение о послании Бога... Вдруг она сказала другим голосом:

"Ладди, ты был фауз с какой-нибудь девушкой? Я не виню тебя. Ибо вы, мужчины, не такие, как мы, женщины, и ваше отношение к праву и несправедливости отличается от нашего. Но, детка, у женщины слезы тяжелы, когда ее волосы так просты, что не поддаются лживым словам. Это тяжелое бремя для любого мужчины, которое он может нести с собой, и оно вполне может вызвать другую боль, которую он хотел бы пощадить. Она неожиданнос и в мертвой тишине ждала, когда я заговорю. Я подумал, что лучше всего будет успокоить ее бедное любящее сердце, и, так как я не мог раскрыть свою особую тайну, сказал в общих чертах:

- Тетя Джанет, я мужчина и вел мужскую жизнь, какая она есть. Но я могу сказать вам, которые всегда любили меня и учили меня быть правдивым, что во всем мире нет женщин, которые должны были бы оплакивать любую мою ложь. Если рядом есть кто-нибудь, кто во сне или наву, во сне, или в видениях, или наву плачет обо мне, то, конечно, не о том, что я делаю, а о чем-то вне меня. Может быть, у нее болит сердце, потому что я должен страдать, как и все мужчины в той или иной степени; но она не плачет ни из-за моей поступки, ни из-за него".

Она счастливо вздохнула от моего подтверждения и подняла глаза на слезы, потому что была очень тронута; и, нежно поцеловав меня в лоб и благословив, ускользнул. Она была милее и нежнее, чем у меня есть слова, и единственное, о чем я сожалею во всем, что ушло, это то, что я смог не увидеть ее свою жену и позволить ей разделить любовь, которую она питает ко мне. . Но и это будет, дай Бог!

Утром я отправил Руку сообщение в Отранто, шифровав приказом доставить яхту в Виссарион ближайшей ночью.

Весь день я проводил, бродя среди горцев, тренируясь и ухаживая за их интересами. Я не могу оставаться на месте. Моим шансом на покой была работа, моим шансом поспать, чтобы утомиться. К сожалению, я очень силен, поэтому, даже когда я пришел в темноту, я был совершенно неожиданно. Однако я нашел телеграмму Рука о том, что яхта прибудет в полночь.

Было достаточно, чтобы подготовиться к приходу яхты.

Позднее .

Яхта пришла. В половине одиннадцатого дозорный просигналил, что пароход без огней подкрадывается к ручью. Я сбежал к Флагстаффу и увидел, как она прокралась, как призрак. Она окрашена в стальной сине-серый цвет, и ее почти невозможно увидеть на любом расстоянии. Едет она конечно замечательно. Хотя гула двигателей не было достаточно, чтобы нарушить абсолютную тишину, она двигалась на высокой скорости и через несколько минут была близка к стрелке. Я успел только сбежать, чтобы отдать приказ отвести стрелу, когда она скользнула вперед и приблизилась к цели, как вкопанная у стены гавани. Рук сам управлял ей, и он говорит, что никогда не был на лодке, которая так хорошо и так быстро поддавалась рулю. Она, безусловно, могущественно, и, насколько я могу видеть женщину, совершенна во всех деталях. Я обещаю себе провести несколько приятных часов над ней при дневном свете. Мужчины бывшие великолепными.

Но я не отражаю сонливости; Я отчаялся спать сегодня ночью. Но работа требует, чтобы я был готов ко всему, что бы ни случилось, и поэтому я постараюсь уснуть, в наступлении случая, отдохнуть.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

июля 1907 г.

Я встал с первыми лучами восхода солнца, поэтому к тому времени, когда я принял ванну и оделся, света было достаточно. Я сразу же спустился в док-станцию и провел утро, осматривая судно, что полностью оправдал ожидания Рука по поводу него. Она построена на прекрасных линиях, и я вполне могу понять, что она невероятно быстра. Броню я могу принять только по спецификациям, но ее применение действительно прекрасно. И здесь есть не только все современные средства агрессивной войны, но и старые ракетные установки, которые в некоторых случаях оказались столь полезными. У нее есть электропушки и современные водяные пушки Massillon, и электропневматические "доставщики" Reinhardt для пироксилиновых снарядов. Она даже оснащена легко расширяемыми боевыми аэростатами и сжимаемыми самолетами Kitson. Я не думаю, что есть что-то вероятное на самом деле в мире.

Экипаж достоин ее. Я не могу себе представить, где Рук набрал такую прекрасную массу мужчин. почти все они больные; международных государств, но в основном в британцев. Все молодые люди - самому старшему из них не исполнилось и сорока - и насколько я могу судить, все специалисты или такого рода в каком-то особом военном деле. Мне будет тяжело, но я буду держать их вместе.

Как я пережил крайний день, я не знаю. Я изо всех сил старался не создавать своими манерами любых домашних хлопот, чтобы тетя Джанет после своего жуткого сна или видения сущности ночи не придала этому какое-то новое значение. Мне это удалось, потому что она, насколько я мог судить, не обращала на меня особого внимания. Мы расстались, как обычно, в половине одиннадцатого, и я пришел сюда и сделал эту запись в своем дневнике. Я сегодня беспокойнее, чем когда-либо, и неудивительно. Я бы все отдал, чтобы иметь возможность посетить святого Савву и снова увидеть свою жену, если бы она только спала в своем могиле. Но я не осмеливаюсь сделать и это, чтобы она не пришла ко мне сюда, и я бы скучал по ней. Итак, я сделал все, что мог. Стеклянная дверь на террасу открыта, чтобы она могла войти, если придет. Огонь горит, в комнате тепло. Еда готова на случай, если ей позаботятся. У меня в комнате много света, так что через отверстие, где я не полностью задернул занавеску, свет мог направить ее.

О, как тянется время! Часы пробили полночь. Один два! Слава богу, рассвело, и можно начинать дневную активность! Работа может снова обнаружиться в роде болеутоляющим средством. А пока я должен писать, чтобы отчаяние не захлестнуло меня.

Однажды ночью мне сказали, что я услышал шаги снаружи. Я бросился к окну и выглянул наружу, но нечего было видеть, не было слышно ни звука. Это было чуть позже часа ночи. Я боялся выйти на улицу, чтобы не испугать ее; поэтому я вернулся к своему столу. Я не мог писать, но какое-то время сидел, как будто писал. Но я не выдержал, встал и прошел по комнате. Пока я шел, я обнаружил, что моя Госпожа - меня мучает всякий раз, когда я вспоминаю, что не знаю даже ее имени, - была не так далеко от меня. Мое сердце забилось при мысли, что это может передаться, что она идет ко мне. Действительно у меня, как и у тети Джанет, есть немного второй точки зрения! Я подошел к окну и, стоя за занавеской, прислушался. Далеко мне показалось, что я услышал крик, и выбежал на террасу; но не было слышно ни звука, и не было обнаружено никаких признаков живого присутствия; Поэтому я принял как должное, что это был крик какой-то ночной птицы, вернулся в свою комнату и писал в свой дневник, пока не успокоился. Я думаю, что мои нервы, должно быть, выходят из строя, когда кажется, что каждый звук ночи имеет для меня особое значение.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

июля 1907 г.

Когда наступила серость утраты, я потерял надежду на появление жены и решил, что, как только уйду, не привлекая внимание тети Джанет, я отправлюсь в церковь Святого Саввы. Я всегда хорошо завтракаю, и если бы я совсем ушел от него, это наверняка возбудило бы ее любопытство, чего мне сейчас совсем не хочется. Так как еще было время ждать, я легла на свою кровать, как была, и - такова судьба - скоро заснула.

Я проснулся от ужасного грохота в мою дверь. Когда я обнаружил ее, я обнаружил совокупность сотрудников, очень извиняющихся за то, что разбудили меня без указания. Начальник из них представил, что молодой священник прибыл от владыки с таким срочным поручением, что настоял на немедленной встрече со мной во что бы то ни стало. Тот вышел и нашел его в зале Замка, стоящим перед большим огнем, который всегда зажигали ранним утром. В руке у него было письмо, но перед тем, как отдать его мне, он сказал:

"Меня отправил владыка, который наложил на том, чтобы я не терял ни мгновения, увидев вас; это время имеет золотую цену - нет, оно бесценно. Это письмо, которое используется, ручается за меня. Случилось ужасное несчастье. ночью вчера исчезла дочь нашего вождя - та самая, он велел мне напомнить, о чем он говорил о собрании, когда не давал горцам стрелять из ружей. Никаких признаков ее найти не удалось, и установлено, что она была похищена эмиссарами султана Турции, которые когда-то поставили наши народы на грань войны, потребовав ее в жены. Я также должен был сказать, что владыка Пламенак приехал бы сам, но необходимо, чтобы он сразу же встретился с архиепископом Стеваном Палеалогом о том, какой шаг лучше всего ожидать в этой страшной беде. Он отправил поисковую группу под командованием архимандрита Спасацкого Петрова Властимира, который должен быть доступен с широкими новостями, которые он может получить, так как вы владеете сигнализацией и можете лучше всего распространять новости. Он знает, что ты уже доказал, что ты уже доказал свою большую долю среди наших многочисленных сил укрепить руки. И как великий соотечественник, он часто помогает нам в наших нуждах". Потом он вручил мне письмо и почтительно стоял рядом, пока я снимал и читал его. Она была написана в большом письме и подписана владыкой.

"Пойдем с нами теперь в опасность нашей нации. Помоги нам спасти то, что мы больше всего обожаем, и отныне мы будем хранить тебя в наших сердцах. Вы узнаете, как люди Синих гор могут верить и доблесть. Приходи!"

Это была действительно полезная услуга, достойная любого мужчины. Я был взволнован до глубины души, узнал, что люди Синих Это пробудило чувство удовлетворения от моих предков-викингов, и я поклялся в своем сердце, что они должны быть моей работой. Я подзвал к себе группу связистов, проживающих в доме, и ввел их на крышу Замка, взяв с собой молодого посыльного-священника.

"Пойдем со мной, - сказал я ему, - и посмотри, как я отвечу на повеление владыки".

Был поднят государственный флаг - установленный сигнал о том, что нация нуждается. Мгновенно на каждой вершине близко и вдали затрепетал ответный флаг. Вскоре последующий сигнал, который командовал призывом к оружию.

Один за другим я отдал приказы о связи в быстром порядке, так как план поиска раскрывался передо мной, пока я шел дальше. Руки семафора закружились так, что будущий автор авторизовался на них. Один за другим, выполняя приказы, связисты, языки, загорались. Инстинктивно они поняли план и работали как полубоги. Они знали, что столь широкое распространение имело огромные шансы на быстроту и единство действий.

Из леса, лежащего в виду замка, доносились дикие возгласы, которые, естественно, объясняли прежнюю тишину холмов. Было приятно почувствовать, что те, кто сигнализировал - таких было много - были готовы. Я увидел выражение ожидания на лице посланника-жреца и обратился к сиянию, которое возникло, когда я повернулся к тому, чтобы не заговорить. Конечно, он хотел знать что-то о том, что происходит. Я видел, как в его глазах отражалось мерцание моих глаз, когда я говорил:

"Скажите владыке, что через минуту после прочтения его послания Страна Голубых Гор проснулась. Горцы уже идут, и еще до восхода солнца выстроится шеренга караулов с градом друг друга по всей границе - от Ангусы до Ильсина; от Ильсина до Баяны; из Баяны в Испазар; от Испазара до Волока; от Волока до Татры; от Татры до Домитана; от Домитана до Гравайи; и из Гравахи обратно в Ангусу. Линия двойная. Старики охраняют линию, а молодые идут вперед. Они будут приближаться к началу наступления, так что маловероятно, что они вряд ли смогут ускользнуть от них. Они покроют горные вершины и лесную глубь, и, наконец, приблизится к замку здесь, который они видят издалека. Моя яхта находится здесь, и она перемещается по всему побережью от края до края. Это самая быстрая лодка на плаву, вооруженная против эскадры. Здесь будут все сигналы. Через час там, где мы стоим, будет сигнальное бюро, где опытные глаза будут бодрствовать днем и ночью, пока пропавший не будет найден и нарушения не будет отомщено. Грабители даже сейчас находятся в стальном кольце и не могут выбираться".

Молодой священник весь в огне, вскочил на зубчатые стены и крикнул толпе, который собрал замок вокруг в садах далеко внизу. Лес отказался от своих отрядов, пока они не стали казаться армейскими. Мужчины радостно зааплодировали, пока звук не донесся до нас, как рев зимнего моря. С непокрытыми головами кричали:

"Бог и Голубые горы! Бог и Голубые горы!"

Я побежал к ним так быстро, как только мог, и начал отдавать им инструкции. За время, исчисляемое минутами, вся группа, организованная по секциям, начала прочесывать соседние горы. Они приняли только призыв к оружию ради общей безопасности. Но когда они узнали, что дочь вождя попала в плен, просто они сошли с ума. Судя по тому, что изначально сказал посланный, но чего я не мог уловить или не понял, удар, естественно, имел для них какое-то личное значение, доводившееся их до исступления.

Когда большая часть людей исчезла, я взял с собой несколько своих людей и несколько горцев, которые я предполагал остаться, и вместе мы отправились к скрытому ущелью, которые я узнал. Мы нашли место пустым; но были безошибочные признаки того, что группа людей находилась в лагере в течение нескольких дней. Некоторые из наших людей, искусные в работе с деревом и вообще в знаках, согласились, что их должно быть двадцать человек. Так как они не могли найти никакого следа, ни ведущего к преступлению, ни ведущего от него, они пришли к Соглашению, что они, должно быть, пришли порознь с разных сторон и собрались там, и что они должны были уйти каким-то таким же образом таинственным образом.

Тем не менее, это было в возникшем случае, какое-то начало, и мужчины разошлись, договорившись между собой обогнуть местность в поисках следователя. Тот, кто найдет след, должен был следовать за хотя бы ним с товарищеем, а когда появлялись какие-либо обвинения в новостях, об этом сообщалось в Замок.

Я самчас тот же вернулся и поручил связи распространять среди наших людей такие новости, какие были у нас.

Когда в замке с флагами обнаружены драгоценные камни, обнаруженные мародеры в бегущем следователе странным зигзагообразным курсом. Было очевидно, что, по их мнению, они могут быть опасными для них. Возможно, это был просто способ сбить с толку преследование. Если так, то в какой-то мере это было превосходно, поскольку никто из тех, кто следовал за ними, не мог сказать, в каком направлении они направляются. Только когда мы проложили большой курс по карте в мире связи (такая была самая важная охрана Замка), мы смогли получить представление об интерпретации их бегства. Это усложняло преследование; люди, которые следовали, никогда не могли рисковать, чтобы добиваться их, но должны были быть готовы следовать в любом возрасте или измениться. Таким образом, погоня охватывает себя суровую погоню и, следовательно, должна была быть долгой.

В настоящее время мы ничего не сделали, пока прогнозируемый маршрут не был более оценочным, чем в настоящее время, чтобы, если представится случай, они могли восстановить мародеров. Я взял сам Рука в качестве капитана яхты и вынес из ручья. Мы убежали на север в Далаири, затем на юг в Олессо и вернулись в Виссарион. Мы ничего подозрительного не видим, за исключением крайнего южного военного корабля без флага. Рук, однако, который, вероятно, сказал корабли чутьем, сказал, что она турок; поэтому по возвращении мы просигнализировали все это, чтобы следить за ней. Рук держал "Леди" - так я назвал бронированную яхту - в возможности выскочить, если ожидается сообщение о чем-то подозрительном. Он не должен был церемониться, но в случае необходимости атаковать. Мы не собирались терять ни очка в этой отчаянной борьбе, которую мы предприняли. Мы поставили в разные возможные ситуации пару людей, чтобы следить за сигнализацией.

Вернувшись, я заметил, что маршрут беглецов, слившихся теперь в одну партию, точно установлен. Они шли по югу, но, очевидно, встревожились из-за приближающейся линии охраны, снова попадались на северо-восток, где территория была шире, а были горы - более дикими и менее населенными.

Тотчас же, полностью оставляя сигнализацию в руках сражающихся жрецов, я взял небольшой отряд горцев из нашего округа и со всей возможной готовностью перерезал путь беглецам, немного опередив их. их. С нами приехал только что прибывший архимандрит (аббат) Спасака. Он великолепный человек - настоящий боец, а также святой клирик, так же хорошо владеет рукопожатием, как и Библией, и бегун, чтобы обойти банду. Мародеры шли страшным шагом, заметил, что все они пешие; так что мы должны были идти также быстро! Среди этих гор нет другого пути продвижения. Наши люди так пылали пылом, что я не мог не заметить, что у них больше, чем у всех других, я видел, были какие-то причины беспокойства.

Когда я сказал об этом архимандриту, шедшему рядом со мной, он ответил:

"Все достаточно естественно; они воюют не только за свою страну, но и за свою!" Я не совсем понял его ответ и поэтому начал задавать несколько, так скоро, что стал понимать гораздо больше, чем он.

Письмо архиепископа Стевана Палеалога, главы Восточной церкви Голубых гор, леди Джанет МакКелпи, Виссарион.

Написано 9 июля 1907 года.

Достопочтенная леди,

Вы желаете получить понимание относительно недавнего прискорбного события, в котором так много опасностей было положено на нашу дорогу и дорогую нам Страну Голубых гор, я посылаю эти слова по просьбе Господара Руперта, этого любимого обсуждения горцами.

Когда воевода Петр Виссарион приближается к великому народу, к дому мы взирали в час нужды, было необходимо, чтобы он шел тайно. Турок стоял у наших ворот, полной злобы и сбитой с толку жадности. Он уже рассматривает возможность установления брака с военным водоемом, чтобы со временем он, как ее муж, мог предъявить претензии на наследство земли. Что ж, он знал, как и все люди, что Голубые Горцы не подчиняются никому, кого они сами не назначают правителем. Это было в прошлом. Но время от времени появлялся или выходил на передний план человек, подходящий для такого человека, которому требуется эта земля. Итак, госпожа Теута, воевода Голубых гор, была поставлена для ее надлежащей охраны под опеку моего главы Восточной церкви в Стране Голубых гор. совершенные беспринципные враги этой нашей Земли. Эта проблема и опекунство с честью признаны всеми обнаруженными сторонами. Ибо воевода Теута из Виссариона должна признавать, что она представляет собой собственную личную славу древнего сербского рода, потому что она встречается у воеводы Виссариона, случайно мужчиной его княжеского рода - рода, который-либо, в течение десяти столетий нашей истории, неуклонно отдавали жизнь и все, что у них было, для защиты, безопасности и расходов Страны Синих Гор. Никогда в течение этого столетий не было известно, чтобы кто-либо из представителей расы терпел неудачу в патриотизме или уклонялся от какой-либо потери или потребностей, вызванных высоким долгом или стрессом потребностей. Более того, это была раса того первого в водах Виссариона, о том, что в легенде было предсказано, что он - когда-то известный как "Меч свободы", великан среди людей - когда-нибудь, когда нация будет нуждаться в нем, , выйдет из своей водной гробницы в затерянном озере Рео и еще раз вижу людей Синих Гор к прочей победе. Эта благородная раса стала сбором последней надежды Земли. Так что, когда воевода будет в отъезде на службу в свою страну, дочь следует тщательно охранять. Вскоре после отъезда воеводы дошли, что он может надолго задержаться в своих расследованиях делах, а также в рассмотрении системы конституционной монархии, на которую надеялись заменить нашу несовершенную политическую систему. Между тем , я могу , что он был упомянут как первый, когда король должен был быть прочно принята новая конституция.

Потом нас постигло большое несчастье; страшное горе осенило землю. После непродолжительной болезни воевода Теута Виссарион загадочно скончался от загадочной болезни. Горе горцев было так велико, что правящему совету пришлось предупредить их, чтобы они не выставили напоказ свое горе. Крайне необходимо, чтобы факт ее смерти в тайне. Ибо были опасны и подвержены нескольким видам. Во-первых, было желательно, чтобы даже ее отец не знал о его ужасной утрате. Было хорошо известно, что она была для него сердечной и что, если бы он узнал о ее самой смерти, он был бы слишком низвержен, чтобы быть в состоянии запутанной и тонкой работы, которую он взял на себя. Более того: он никогда не жил в дали при печальных обстоятельствах, ачас тот же оказался, чтобы обнаружить в той земле, где она лежала. Возникновение подозрений среди населения

Во-вторых, если бы турки обнаружили, что род Виссариона вымирает, это побудило бы их к дальнейшей агрессии, которая стала бы немедленной, если бы они обнаружили, что воевода сам отсутствует. Было хорошо известно, что они уже только приостанавливают боевые действия до тех пор, пока не представляется подходящим случаем. Их стремление к агрессии обострилось после отказа нации и девушки от самой, чтобы она стала женой султана.

Мертвая девушка была погребена в усыпальнице церкви св. Саввы, и день за днем и ночь за ночью, поодиночке и употребления, скорбящие горцы приходили поклониться ее могиле. Так много желающих в последний раз увидеть ее лицо, что владыка с Москвой, как архиепископа, распорядился, чтобы каменный гроб, который лежит на ее теле, был накрыт стеклянной крышкой.

Однако через время ко всем, кто был причастен к охране тела, - это, конечно, были следствия для этой цели священника разной степени достоинства, - пришло убеждение, что воевода на самом деле не умер, а только умер. странным затянувшимся транс. В связи с этим возникло новое осложнение. Наши горцы, как вы, могут быть, знатоками, по натуре глубоко мнительны, что свойственно всем смелым и самоотверженным людям, ревниво уважающим себя к благородному наследию. Увидев, как они считали, девушку мертвой, они могли не захотеть принять тот факт, что она жива. Они могли даже вообразить, что существует какой-то глубокий, темный заговор, который представляет собой или может быть следствием угрозы их независимости сейчас или в будущем. В случае возникновения, в этом вопросе обязательно будут две стороны, что опасно и прискорбно при нынешнем положении дел.

В ней было достаточно времени. отсутствие отца, чтобы посоветоваться о проверке, которую следует соблюдать в случае пробуждения девочки. Ибо в таких случаях расстройства положения умножались бы до бесконечности. В тайных итогах сентября Саввы у нас было много тайных встреч, и, наконец, мы пришли к соглашению, когда наступил конец транса.

Девушка проснулась!

Она, конечно, испугалась, когда очутилась в гробнице в Склепе. Поистине повезло, что большие свечи вокруг ее могилы остались зажженными, потому что их свет смягчал ужасные места. Если бы она проснулась в темноте, ее рассудок мог бы сбиться с пути.

Однако она была очень благородной девушкой; храбрый, с необычайной волей, решимостью, самообладанием и устойчивостью выносливости. Когда ее отвели в одну из потайных палат храма, где ее согрели и о ней позаботились, владыка, я и органы воздействия собрались на скорую руку. Тот час же принес радостную весть о ее появлении; и с особой поспешностью я прибыл, прибыв вовремя, чтобы принять участие в Совете.

На совещании внешнего вида сама воевода, и было сделано полное доверие положения. Она сама предложила, чтобы вера в ее смерть сохранялась до возвращения ее отца, когда все можно будет прояснить. С этой целью она взяла на себя чрезмерное напряжение, которое поглощает за собой такое потребление. Мы, мужчины, не могли общаться, что какая-то женщина может иметь такие интересы, и некоторые из нас, не колеблясь, выражали свои сомнения - свое неверие. Но она стояла на своем и на самом деле повернулась к нам лицом. В конце концов мы узнали, что было, хотя и много веков назад, несмотря на то, что ее расы, не подтвердились в ее самоуверенности и намерении, но даже в осуществимости ее планов. Она дала самые торжественные клятвы не выдать тайну при возможном стрессе.

Духовенство взялось через владыку и меня распространить среди горцев призрачную веру, которая могла бы воспрепятствовать слишком наблюдаемому или слишком настойчивому наблюдению. Легенда о вампирах была распространена как защита от частичного заражения по какой-либо случайности, и другие странные проверки были основаны и взращены. Было решено, что горцев будут допускать к склепу только в дни призыва, и она дала согласие на то, что в этих случаях она должна будет принять опиаты или вызвать смертную казнь за пандемию тайны. Она была готова, как она убедила нас, пойти на любую личную жертву, которая может быть сочтена обращением для выполнения задачи ее отца на благо нации.

Конечно, страшно было поначалу лежать одной в ужасе Склепа. Если и не встречались, то смягчились. Рядом со Склепом есть потайные пещеры, в которых в смутных временах жрецы и другие высокопоставленные лица находились в безопасном убежище. Одна из них была приготовлена для водоводов, и она задерживалась там, за исключением тех случаев, когда она была обнаружена, и некоторые другие случаи, о которых я вам расскажу. Предусматривалась возможность любого случайного посещения церкви. В такие моменты, прерываемая автоматическим сигналом открывающейся двери, она заняла свое место в гробнице. Механизм был устроен так, что средство заменило стеклянную крышку и приняло опиум самостоятельно под рукой. По ночам в церкви всегда должны были дежурить священники, охранять ее от призрачных страховых компаний, а также от более физических опасностей; и если она действительно была в своем могиле, ее нужно было Алиекспресс через защиту промежутки времени. Даже драпировки, покрывавшие ее в саркофаге, опирались на перемычку, располагались со стороны стороны в сторону прямо над ней, чтобы скрывать подъемы и опускания ее груди, когда она спала под наркозом.

Через какое-то время после продолжительного напряжения стало так сильно говориться, что было решено, что она должна время от времени делать упражнения на свежем море. Это было нетрудно, потому что, когда история о вампирах, которую мы доставили, широко стала обнаруживаться, ее появление было воспринято как доказательство ее правды. Тем не менее, поскольку возникла определенная опасность в том, что ее увидят, мы сочли, что возникает необходимость в вызывающей тревогу торжественной клятву, что, пока продолжается ее печальная вообще проблема, она ни при каких обстоятельствах никогда не будет предъявлять никаких требований, своего савана - это был способ последовательной секретности и единственной случайности.

Из Склепа есть секретный путь в морскую пещеру, в который вход во время прилива находится ниже уровня воды у подножия утеса, на котором построена церковь. Ей ЖД лодку в виде гроба; и в этом случае она имеет обыкновение проходить через ручей всякий раз, когда она хотела осуществлять экскурсию. Это был чрезмерный прием, наиболее распространенный среди вампиров.

Так продолжалось теперь с того времени, как господарь Руперт прибыл в Виссарион, и до дня прибытия бронированной яхты.

Той ночью дежурный священник, обходя склеп не арестован до рассвета, заметил, что гробница пуста. Он позвал остальных, и они закончили полный обыск. Лодка исчезла из пещеры, но при поиске ее нашли на дальнем берегу ручья, недалеко от садовой лестницы. Кроме этого ничего они не различали. обнаружена, она бесследно исчезла.

Они час тот пришли к владыке и дали мне сигнал огня в монастыре в Астраге, где я тогда оказался. Я взял с собой группу горцев и достиг рыскать по стране. Но перед отъездом я отправил срочное послание Господину его Руперту, прося, проявившего столько интереса и любви к нашей Земле, помогите нам в нашей беде. Он, конечно, ничего не знал тогда из всего, что вам сейчас рассказали. Тем не менее, он всем сердцем посвятил себя нуждающимся, как вы, несомненно, знаете.

Но вот подошло время, когда воевода Виссарион собирался вернуться из своей миссии; и мы, в совете опеки над его дочерью, начали усложнять дела так, чтобы по его возвращении радостная весть о том, что она еще жива, могла быть обнародована. Выявить ее лицо, чтобы поручиться за себя, не собрало совокупности вопросов об истине.

Но как-то турецкое "Бюро шпионов" уже случилось узнать об этом факте. Похитить группу с появлением обнаружения фиктивного требования было бы предприимчивостью еще более отчаянным, чем уже предпринятое. По множеству событий, дошедшим до нас при расследовании, мы преследуем, что дерзкая группа султанских посланников погибла, тайное вторжение с целью похитить воеводу. Они, должно быть, были смелыми сердцем, и это возможно, чтобы войти в Страну Синих Гор с широким поручением, не говоря уже о таком отчаянном, как это. Веками мы учились турок горькими уроками, что входить сюда небезопасно и не легко.

Как они это сделали, мы пока не знаем; но они прибыли и, подождав в каком-то тайном укрытии предстоящего обнаружения, захватили свою добычу. Мы даже теперь не знаем, нашли ли они вход в склеп и похитили, как они думали, мертвое тело, или же по какой-то ужасной случайности они обнаружили ее за границей - под видом призрака. Как бы то ни было, они схватили ее и окольными путями среди гор унесли обратно в Турцию. Было очевидно, что, когда она будет на турецкой земле, султан принудит ее выйти замуж, чтобы в конечном итоге в конечном итоге приобрести себе или своим преемникам, в отличие от всех других народов, право на сюзеренитет или опеку над Голубыми горами.

Таково было положение дел, когда Генеральрь Руперт бросили в погоню с пламенным рвением и берсеркской страстью, унаследованной им от предков-викингов, откуда в древности пришел сам "Меч свободы".

Но в то самое время была еще одна возможность, которую первым осознал сам Господарь. Если не поставить "Воеводу" на турецкую землю, похитители могут убить ее! Это полностью применимо к низменным традициям и истории мусульман. Так что это также относится к турецким обычаям и нынешним чувствам султана. В наличии роде это идет на пользу конечным статистическим органам психики. Ибо, если бы раса Виссарионов подошла к концу, подчинение Страны Синих Гор, по их мнению, удалось бы стать более легкой задачей, чем это было до сих пор.

Таковы были события, прославленная леди, когда Генералр Руперт впервые вытащил свой хенджар для Голубых гор и того, что было для них самыми дорогами.

Палеалог,

Архиепископ Восточной Церкви , в Стране Луэ Гор .

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

июля 1907 года.

Интересно, приходили ли когда-нибудь в долгую и странную историю мира такие же радостные вести, какие пришли ко мне - и то скорее всего, чем естественно - из ответов архимандрита на мои вопросы. К счастью, мне удалось сдержать, иначе я создал странную путаницу, которая могла бы вызвать недоверие и, несомненно, затруднила бы наше преследование. Некоторое время я едва мог принять истину, которая вплеталась в мой мозг, когда истинная внутренняя сущность каждого факта возвращалась ко мне и занимала свое место во всей ткани. Но даже самая желанная истина должна быть принята даже сомневающимся сердцем. Мое сердце, как бы оно ни было, было тогда не сомневающимся сердцем, а очень, очень благодарным. Только великолепие правды препятствовало ее немедленному принятию. Я мог бы закричать от радости и успокоиться только тем, что сосредоточил свои мысли на тревоге, в которой находилась моя жена. Моя жена! Моя жена! Не вампир; не бедное измученное существо, обреченное на острое горе, великолепная женщина, невероятная храбрость, патриотичность, которая мало значительна даже в обширной истории храбрости! Я начал понимать истинный смысл странных происшествий, пришедших в мою жизнь. Стало ясно даже и цель этого первого странного визита в мою комнату. Неудивительно, что девушка могла так таинственно передвигаться по Замку. Она прожила там всю свою жизнь и лучшие тайные входы и выходы. Я всегда считал, что это место, должно быть, было усеяно тайными проходами. Неудивительно, что она нашла путь к зубчатым стенам, загадочным для всех остальных. Неудивительно, что она могла встретить меня во флагстаффе, когда ее арестовали.

Сказать, что я был в смятении, означало бы слабо выразить мое состояние. Я был захвачен раем восторга, которого не было предела во всей моей жизни приключений, - приподнятая завеса, которая повелела, что моя жена - моя - со всей искренностью победила в самых ужасных зубах подверженных воздействию и опасностях - не была ни вампиром, ни группой, не призрак или фантом, настоящая женщина из плоти и крови, титулованности, любви и страсти. Теперь, наконец, воистину увенчалась бы моя любовь, когда, спася ее от мародеров, я отнес бы ее в свой дом, где она жила бы и царствовала в мире, утешении и почете, в любви и женском счастье, если бы я мог достичь такого благословение для нее - и для меня.

Но тут во мне промелькнула страшная мысль, которая в одно мгновение превратила мою радость в отчаяние, мое трепещущее сердце в лед:

"Поскольку она настоящая женщина, она находится в большей опасности, чем когда-либо, в руках турецких головорезов. Для них женщина в любом случае не более чем овца; мудрейшим шагом убить ее. Таким образом, у них также может быть больше шансов на побег. Как только они избавляются от него, часть может разделиться, и может появиться шанс, что некоторые из них находят спасение как личность, не освобождаются для части. Но даже если бы ее не убили, беги с ней значило бы обречь ее на бедную часть из всего гарема турка! Страдания и отчаяние на протяжении всей жизни - какой бы долгой ни была эта жизнь - должны быть принадлежностью христианки, обреченной на такую часть. И для нее, только что счастливо вышедшей замужем, и после того, как она так благородно послужила своей стране, эта ужасная жизнь в постыдном рабстве была бы невыносимым несчастьем.

- Ее нужно спасти - и быстро! Мародеры должны быть пойманы быстро и внезапно, чтобы у них не было ни времени, ни возможности причинить вред ей, что они обязательно сделали бы, если бы были обнаружены случаи опасности.

"На! на!"

И "на" это была всю ту страшную ночь, как мы могли через лес.

Это была гонка между альпинистами и мной, кто должен быть первым. Я понял теперь то чувство, которое оживляло их и выделяло даже среди их пламенных товарищей, когда стало известно об опасности воеводы. Эти люди были неплохими соперниками даже в такой гонке, и, как ни силен я, мне стоило больших достижений, чтобы опередить их. Они были проворны, как леопарды, и так же быстро. Их жизнь прошла среди гор, и их сердца и души были захвачены погоней. Я не сомневаюсь, что если бы смерть кого-либо из нас каким-либо образом выглядела бы как освобождение моей жены, мы должны были бы, в случае необходимости, драться между собой за эту ответственность.

Из-за характера предстоявшей нам работы наша группа должна была держаться на вершине холма. Мы должны были не только вести наблюдение за летучим отрядом, за захватом, который мы обнаруживали, и не допускать, чтобы они обнаруживали нас, но мы должны были всегда принимать, были в состоянии и были обнаружены, подаваемые нам из Замка или передаваемые нам из других выдающихся личностей. .

Письмо Петрова Властимира, архимандрита Спазакского, леди Джанет МакКелпи из Виссариона.

Написано 8 июля 1907 года.

Великая Леди,

Меня попросили написать владыка, и у меня есть разрешение архиепископа. Имею честь препроводить Вам отчет о преследовании турецких шпионов, похитивших воеводу Теуту из знатного Дома Виссарионов. Преследование было предпринято Господом Рупертом, который предложил, чтобы я поехал с его отрядом, потому что он так любезно назвал меня "большим знанием страны и ее народа", может многому послужить. Это правда, что я много знал о Стране Синих Гор и ее людей, среди которых и среди которых прошла вся моя жизнь. Но в таком случае причина не требовалась. Не было в Голубых горах человека, который бы не отдал жизнь за воеводу Теуту, и когда услышали, что она не умерла, как они думали, а только в трансе, и что это она, унесли, они были в исступлении. Так почему же я посещаю монастырь Спасац большое доверие, должно колебаться в такое время? Что касается меня, то я хотел поторопиться и немедленно выйти на битву с врагами моей страны; и я хорошо знал, что Лорд Руперт, с львиным сердцем, следит за своим гигантским телом, будет продвигаться вперед с непревзойденной скоростью. Мы, обитатели Синих Гор, не отстаем, когда наши враги впереди нас; больше всего мы, Восточная Церковь, напираем, когда Полумесяц воюет с Крестом!

Мы не взяли с собой никаких приспособлений или корзин; никаких крышек, кроме того, в котором мы стояли; никакой еды - ничего, кроме наших ручных иностранцев и иностранцев с оборота доходов. Прежде чем отправиться в путь, "Господин" по сигналу из Замка отдал торопливый приказ, чтобы продовольствие и доходы прислали нам (как мы могли сигнализировать) из ближайшей деревни.

Был полдень, когда мы отправились в путь, всего десять человек, потому что наш предводитель не взял с собой, кроме проверенных бегунов, которые умеют стрелять метко и пользоваться ручным ножом, как положено. Так как мы шли налегке, мы ожидали, что поедем быстро. К этому времени мы знали из донесений, переданных Виссариону, что враги были избраны людьми, не отличавшимися презренной доблестью.

Хранителю Зеленого Флага Ислама хорошо в городе, и, как будто турок неверный и собака, он иногда смел и силен. В самом деле, за исключительными техногенными случаями, когда он охватывает территорию Синих гор, он, как известно, затрагивает волнующие действия. Но так как никто из тех, кто осмелился забрести среди наших холмов, никогда не попадаются в свою землю, мы можем не знать, как они отзываются дома о своих здешних битвах. Тем не менее, этих людей, очевидно, нельзя было презирать; и наш лорд, человек мудрый и храбрый, предупредил нас, чтобы мы были благоразумны и не слишком презирали наших врагов. Мы сделали, как он посоветовал, и в доказательство взяли только десять человек, так как против нас было только двадцать. Но тогда на карту было поставлено гораздо большее, чем жизнь, и мы не рисковали. Итак, когда большие часы в Виссарионе отбили полдень, восемь самых быстрых бегунов Голубых гор вместе с Господаром Рупертом и мной пустились в путь. Нам стало известно, что бегство мародеров было зигзагообразным, эксцентричным, под волокнами и в самых разных направлениях. Наш командир наметил курс, по которым мы могли бы перехватить наших врагов на пути их бегства; и пока мы не оценили это место, мы не останавливались ни на секунду, а шли так быстро, как только могли, всю ночь налетел. Действительно, среди нас это была гонка, такая же, как олимпийская гонка Греции, каждый состязался со своими товарищами, хотя и не в завистливом соревновании, а в приподнятом духе, чтобы лучше всего служить своей стране и воеводе Теуте. Впереди среди нас шел лорд, держась как паладин древности, его могучее тело не останавливалось ни перед какими собраниями. Он постоянно наблюдает нас. Он не останавливался и не останавливался ни на мгновение, но часто, когда мы с ним бежали вместе - ведь, сударынка, в юности я был самым быстрым из всех в беге, и даже тот, кто теперь может возглавить батальон, когда велит долг, - он сообщил мне некоторые вопросы о леди Теуте и о странной манере ее предполагаемой смерти, как это постепенно раскрывалось в моих ответах на его вопросы. Он мчался вперед, как одержимый демонами, в то время как наши горцы, которые, кажется, уважают даже демонов за их твердость, старались не отставать от него, пока и они не казались одержимыми дьяволом. . И я сам, оставшись один в спокойствии священного служения, забыл и это. С распухшими ушами и глазами, видящими кровь, я мчался вместе с самыми лучшими из них.

Тогда воистину дух великого полководца проявился в генералитете, воображении, когда другие были заряжены яростью, он начал заставлять себя успокоиться, так что из-за его теперешнего самообладания и воспоминаний о своем высоком положении вышла достойная стратегия и продумать все непредвиденные изменения, которые могут привести к тяжелым последствиям. Оно не колебалось. Мы, случайно мужчины разных профессий, все оказались, что у нас есть хозяин; и таким образом, желая ограничить себя строгим соблюдением, мы были свободны использовать такие мысли, как и те силы, которые у нас, для наибольшей пользы от дел.

Мы наткнулись на след летучих мародеров на второе утро после похищения, не арестованного до полудня. Это было достаточно легко увидеть, так как к этому времени негодяи были все вместе, и люди наши, которые были лесными близкими, многое узнали о прошедшей вечеринке. Они явно торопились, так как не принимали никаких мер пресечения, которые необходимы для того, чтобы остановить погоню, а все это требует времени. Наши лесники сказали, что двое прошли вперед, а двое - сзади. В центре шла масса, сближаясь, как бы окружая своего пленника. Мы ни мельком ее не видели - не могли, так тесно окружили ее. Но наши лесники показали не массу; пройденная земля была перед ними. Они знали, что арестант ушел неохотно, нет, больше: один из них сказал, вставая с колен, где он осматривал землю:

"Нечестивые псы подгоняли ее своими ятаганами! Капли крови есть, хотя следов крови на ногах нет".

Тогда "Господарь" воспылал страстью. Его зубы стиснули друга друга, и с заметным вздохом "На, на!" он снова прыгнул с ручкой в руку на дорожку.

Вскоре мы увидели вечеринку вдалеке. Они находятся далеко под нами в глубокой долине, хотя следы их движения шли вправо. Они направлялись к подножию огромных скал, возвышавшихся перед всеми нами. Их причина была двойкой, как мы обнаружили. Мы увидели следы спешащих людей, которые, должно быть, были из поискового отряда, идущего с севера. Мы не могли ошибиться в знаках. Я сам был достаточно лесником, чтобы не сомневаться. Опять же, было очевидно, что молодое воевода не может больше ехать с той ужасной скоростью, с которой они шли. Эти следы крови рассказали свою историю! Они были обнаружены здесь по последним случаям, если их обнаружат.

А он потом, который среди всех нас был самым свирепым и самым склонным к быстрому преследованию, стал самым спокойным. Подняв руку, призывая к тишине, - хотя, свидетель бога, мы были и достаточно молчали во время этой долгой спешки по лесу, - он сказал низким, пронзительным шепотом, разрезавшим тишину, как ножом:

"Друзья мои, пришло время действовать. Слава Богу, который теперь свел нас лицом к лицу с отмеченными врагами! Но ради той, которую ты любишь и которую я люблю и я. Она в опасности от всего, что может предупредить демонов. Если они узнают или хотя бы на мгновение заподозрят, что мы рядом, они ее убьют...

Тут его голос на мгновение прервался то ли от крайности страсти, то ли от оценки его чувств, -- я не знаю, что; Я думаю, что оба действовали на него.

- По этому кровавому следу мы знаем, что они сделали - даже с ней. Его зубы снова стиснули зубы, но он продолжал, не останавливаясь дальше:

"Давайте устроим битву. Хотя мы отправляем их на небольшое расстояние по прямому, далекому пути. Я вижу, что с одной стороны в долину это только тропинка. Что они прошли мимо и что они обязательно будут под охраной - в случае возникновения, наблюдения. Разделим, как их окружить. Утес, к которым они направляются, остаются далеко влево без перерыва. Что мы не видим рядом с этим местом; но, судя по характеру почвы, вполне вероятно, что она закручивается в этом прикреплении, поражении этой доли долины похоже на обширный карман или амфитеатр. они могут найти землю в других местах, они могут сделать это и сюда и прийти сюда, как известному убежищу. Пусть один человек, стрелок, останется здесь.

Пока он говорил, вперед вышел мужчина. Я знал, что он был отличником стрелком.

"Пусть двое других попадают налево и растут вниз по скале перед нами. Когда они спустя какое-то время на своем уровне долины - по тропе или без тропы - пусть продвигаются осторожно и скрытно, сохраняют устойчивость наготове. Но они не должны стрелять без нужды. Помните, братья мои, - сказал он, обращаясь к тем, шагнул на два шага кто влево, - что первый выстрел дает предупреждение, которое будет сигналом к смерти воеводы. Эти мужчины не будут колебаться. Вы должны сами судить о времени, чтобы стрелять. Остальные из нас движутся правым и развивают путь на той стороне. Если долина действительно представляет собой карман между скалами, мы должны найти путь вниз, который не является тропой!

Когда он говорил об этом, в его глазах горел огонь, который не предвещал ничего хорошего, поэтому, что образовалось в итоге на его пути. Я бежал рядом с ним, когда мы двигались вправо.

Именно так он и содержится об утесе. Проехав немного, мы увидели, как скальное образование отклонялось вправо от нас, пока, наконец, не перешло в другую сторону.

Это была страшная долина, которая с ее узким поясом и мышцами стенок, клетчаткой, рухнула. На дальней поверхности от нас большие горы, покрывавшие склоны над ней, выросли до самого края скалы, так что их раскидистые ветви далеко нависали над пропастью. И, как мы могли понять, такое же состояние было и у нас. Долина под нами была темной даже при дневном свете. Лучше всего мы могли определить движение летящих мародеров по вспышкам белого савана их пленника.

В том месте, где мы сгруппировались, среди больших стволов деревьев на самом краю утеса, мы могли, когда наши глаза привыкли к теням, видеть их достаточно хорошо. В большой спешке, наполовину волоча, наполовину неся воеводу, они пересекли открытое пространство и укрылись в маленькой травянистой нише, окруженной, за исключительно извилистого входа, подлеском. С уровнем долины их явно было невозможно увидеть, хотя с нашей высотой мы могли видеть над чахлым подлеском. Оказавшись на поляне, они убрали от нее руки. Она, захвативно вздрогнув, удалилась в дальний угол лощины.

И, тогда о, позор их мужественности! Хотя они были турками и язычниками, мы могли видеть, что они подверглись ее унижению, заткнув ее рот и связав ее руки!

Наше воевода Теута на связи! Для всех и каждого это был равносильно удару плетью по лицу. Я снова слышу скрежет Господа зубовра. Но еще раз он приучил себя к спокойствию, чем прежде сказал:

-- Может быть, это и прекрасно, хотя и унижение. Они ищут свою собственную гибель, которая быстро приближается... Более того, они срывают свои собственные базовые планы. Теперь, когда она происходит, они будут доверять сознанию связывания, так что они отложат свою футбольную альтернативу до самого важного момента. Таков наш шанс спасти ее живым!

Несколько мгновений он стоял неподвижно, как камень, как будто что-то прокручивая в уме, пока смотрел. Я мог видеть, что в его уме формировалось какое-то мрачное решение, потому что его взгляд скользнул по вершинам деревьев над утесом и снова вниз, на этот раз очень медленно, как наблюдая и изучая детали того, что было перед ним. Затем он сказал:

"Они надеются, что следующая преследующая сторона не наткнется на них. Чтобы знать это, они ждут. Если эти другие не поднимутся в долину, они продолжат свой путь. Они вернутся тем же путем, предметы пришли. Там мы можем их дождаться, ворваться в их середину, когда она будет напротив, и вырубить окрестности. остальные откроют огонь, и мы от них избавимся!

Пока он говорил, двое мужчин из нашей группы, которые, как я знал, были хорошими снайперами и только что легли ничком и приготовили винтовки для выстрела, поднялись на ноги.

"Командуй нами, Господар!" - просто сказали они, стоя на стойке смирно. - Не пойти ли нам к началу овражной дороги и там спрятаться? Он задумался, может быть, на минуту, пока мы все стояли молча, как образы. Я слышал, как бьются наши сердца. Затем он сказал:

"Нет, не сейчас. На это еще есть время. Они не будут... не развивать или строить какие-либо планы, пока не узнают, идет ли другая сторона к ним или нет. тогда мы планируем построить планы и быть готовыми вовремя".

Мы ждали много минут, но не могли видеть никаких других признаков преследователей. Они, очевидно, проявляли осторожность в своих передвижениях по мере того, как приближались к последствиям заражения, где ожидали найти врага. Мародеры начали общаться. Даже на нашем расстоянии мы могли многое понять по их управлению и движению.

Вскоре, когда ожидание их невежества стало слишком для них, они подошли к выходу на поляну, которая была самым дальним местом, где, не подвергая себя опасности, кто прибыл в долину, они могли уйти из своего плена. Здесь они советовались вместе. По их жестам мы могли понять, что они убивали, потому что они не желали, чтобы их пленник слышал, их жестикуляция была поучительна для нас, как и друг для друга. У нашего народа, как и у всех горцев, хорошее зрение, и у лорда сам в этом, как и в других отношениях, орёл. Трое мужчин стояли в стороне от остальных. Они создали свои винтовки так, чтобы их было легко захватить. Тогда они обнажили свои атаганы и встали наготове, как бы на страже.

Очевидно, это были убийцы. Хорошо они знали свою работу; задержания, хотя они произошли в пустынном месте, где на большом расстоянии не было никого, кроме преследователей, о приближении задержания они могли бы быть хорошо обнаружены, они произошли так близко к избраннику, что ни один стрелок в мире - ни сейчас, ни когда- либо - был; не сам Вильгельм Телль - мог бы причинить вред любому из них, не подвергая опасности хотя бы ее. Двое из них повернули воеводу в сторону обрыва, - в таком положении она не могла видеть, что происходит, - тот, по-видимому, главарь банды, объяснив жестами, что обнаруживают наблюдаемым за преследующей стороной. Когда они обнаруживали их, он или один из его людей выходил из проема в лесу, где у них были обнаружены их проникновения, и поднимал руки.

Это должно было послужить сигналом к перерезанию горла жертвы - таков был выбранный метод (злодейский даже для языческих убийц) ее смерти. Не было ни одного из наших людей, который бы не скрипел зубами, когда мы были свидетелями мрачного действия, только слишком выраженного, тюрка, когда он протянул правую руку, сжатую, как будто он держал в ней ятаган, по горлу.

У входа в поляну вся разведывательная группа была направлена, пока предводитель назначил свое место входа в лес, передняя часть которого тянулась почти прямо через долину от утеса до утеса.

Люди, низко склонившиеся к действию на месте и воспользовавшиеся небольшими группами населения на земле, территории, исчезнувшие, как призраки, с невероятной скоростью через ровный луг и поглощенные лесом.

Когда они исчезли, лорд Руперт раскрыл нам подробности плана действий, который крутился у него в голове. Он жестом велел нам следовать за: мы пробрались между ними стволами деревьев, держась все время на самом краю обрыва, так что пространство было внизу нам видно. Когда мы достаточно обогнули, увидели весь лес на уровне долины, не упуская из виду воеводу и замышляя операцию убийцы, мы направились под его контроль. В этом месте было добавлено преимущество перед другими, так как мы могли прямо видеть возвышенность холмистой дороги, по которой в противоположной стороне шло продолжение горной тропы, по которой шли мародеры. Где-то на этом пути другая группа преследователей надеялась на захват беглецов. Лорд заговорил, но властным голосом любит быстро, который слышит настоящие солдаты:

"Братья, пришло время, когда мы организуем заметный удар по Теуте и Земле. Вы увидите точку, расположенную рядом с лесом. Двое мужчин легли и приготовили винтовки. "Разделите фасад леса между собой; договоритесь между собой о границах ваших позиций. Как только появится один из мародеров, прикройте его; бросьте, чем он прежде исходит из леса. Даже в этом случае по-прежнему наблюдайте и относитесь к любому другому, кто может занять его место. Делайте это, если они приходят поодиночке, пока не принадлежат ни одному человеку. Помните, братья, что одних храбрых сердец в этом суровом кризисе недостаточно. В этот лучший час безопасности воеводы - в спокойном духе и трезвом взгляде!" Затем он вернулся к опыту и сказал мне:

"Архимандрит Плазакский, ты, толкователь молитв столь многих душ, пришел и мой час. Джанет, мисс МакКелпи, в Виссарион. Нам остается только одно, если мы хотим спасти воеводу. Ты, когда наступит время, возьми людей и присоединись к наблюдателю на вершине ущелья. Когда прогремят выстрелы, вылезай из ручья и мчись по оврагу и долине. Братья, вы можете успеть отомстить за воеводу, если не удастся ее спасти. Для меня должен быть более быстрый путь, и я им иду. Так как нет и не будет времени пройти, я должен пройти более быстрый путь. Природа находит мне путь, который человек сделал случайным для меня. Видишь тот гигантский бук, что возвышается над поляной, где держит воеводу? Вот мой путь! Когда вы отсюда заметите возвращение шпионов, дайте мне сигнал о своей шляпе - не пользуйтесь носовым платком, так как другие видели его белым, и примите во внимание. Тогда бегите по этому оврагу. Я буду считать это сигналом к спуску по зеленой дороге. если я ничего не могу сделать, я могу сокрушить убийцу своим падающим весом, даже если я убил выстрелы и ее. По случаю, мы умрем вместе - и на свободе. Положи нас вместе во гроб у святого Саввы. Прощай, если оно будет!"

Он бросил ножны, взяв с собой рукоять, поправил переносное оружие за поясом за спиной и ушел!

Мы, не наблюдавшие за лесом, не сводили глаз с большим буком и с новым интересом заметили длинные свисающие ветви, которые висели низко и качались даже на легком ветру. В течение нескольких минут, которые казались удивительными долгими, мы не видели его. Затем высоко на одной из больших ветвей, которая стояла вдали от заслоняющих листьев, мы увидели, что как-то ползло по коре. Он был далеко на ветке, висящей далеко над пропастью. Он посмотрел на нас, и я махнул рукой, чтобы он сказал, что мы видели. Он был одет в зеленое - свою обычную лесную одежду - так что не было никакой вероятности, что посторонние глаза его заметят. Я снял шляпу и держал ее наготове, чтобы подать сигнал, когда придет время. Я взглянул на поляну и увидел, что воевода стоит, все еще в безопасности, а ее охранники так близко к ней, что можно соприкоснуться. Тогда я тоже устремил взгляд на дерево.

Внезапно мужчина, стоящий рядом со мной, схватил меня за руку и взял. Сквозь деревья, которые были ниже, чем где бы то ни было в передней части леса, я мог видеть только крадущегося турка; поэтому я махнул шляпой. В то же время винтовка подошла ко мне треснула. Через секунду или две шпион рухнул лицом вниз и замер. В то же мгновение мои глаза отыскали книжное дерево, и я увидел, как близко лежащая фигура поднялась и скользнула вперед к суставу ветки. Затем, поднявшись, бросился вперед среди массы стелющихся ветвей. Он упал, как камень, и мое сердце упало.

Но через мгновение он, видимо, пришел в себя. Падая, он ухватился за продукты висячие ветки; и когда он тонул, несколько листьев, сорванных его движением, поплыли вокруг него.

Винтовка меня потом опять трещала, а еще, и еще, и еще. Мародеры предупредили и массово произносили. Но мои собственные глаза были прикованы к дереву. Почти как удар молнии упало огромное тело Господара, его размеры затерялись в необъятности его окружения. Он падал серией рывков, продолжая цепляться за тянущиеся ветви бука, пока они тянулись, а затем за счет чрезмерной зелени поменьше, вырастающей из трещин в скале после того, как удлиняющиеся ветки со всей своей эластичностью проявляют себя последней.

В конце концов - хотя все это произошло за несколько секунд, тяжесть перелома неизмеримо затянула их - появился большой участок скалы, примерно в три раза превышающий его поверхность. Он не случайно, сторона качнулась в сторону, чтобы упасть поближе к воеводе и ее страже. Эти люди, видимо, ничего не заметили, так как их внимание было приковано к лесу, откуда они ожидали сигнала от посланного. Но атаганы подняли наизготовку. Выстрелы встревожили их; и они собирались объемы потребления сейчас - посланник или не посыльный

Но если люди не видели опасности сверху, то воевода видел. Она быстро подняла глаза при первом звуке, и даже с того места, где мы были прежде, чем мы побежали к оврагу, я мог видеть торжествующее выражение в ее славных глазах, когда она узнала личность человека, который, очевидно, шел прямо. спустился с самого Неба, чтобы помочь ей, как, впрочем, и она, и мы тоже вполне можем себе представить, что он сделал; это произошло сейчас.

Даже при последнем падении с каменистой листвы Господарь не растерялся. Падая, он высвободил свой ручной кувшин, и почти во время падения его взмах оторвал голову одного из убийц. Коснувшись земли, он на мгновение споткнулся, но это было в стороне его врагов. Дважды с молниеносной быстротой ханджар взмахнул воздухом, и при каждом взмахе голова катилась по дерну.

Воевода подняла связанные руки. Снова сверкнула ладонь, на этот раз вниз, и дама была свободна. Не останавливаясь ни на мгновенье, генерал сорвал кляп и, обняв ее левой рукой, рукоятью правой руки, стал обращаться к своим живым врагам. Воевода вдруг нагнулся, а потом, подняв ятаган, выпавший из рук одного из убитых мародеров, встал рядом с ним, вооруженный.

Винтовки теперь быстро трещали, когда мародеры - те, что от них остались, - выбежали на открытое место. Но хорошо знал свое дело. Ну, помнили они господарское повеление о сохранности. Они продолжали отстреливать только самых передовых людей, так что гонка вперед, как правило, никогда не продвигалась дальше.

Когда мы мчались вниз по ущелью, мы могли ясно видеть все перед собой. Но теперь, как только мы начали опасаться, как бы какая-нибудь беда не произошла из-за их прибытия в поляны, была другая причина удивления - радости.

обнаружение, из леса внезапно вырвалась группа мужчин, все в частных шапках, так что мы обнаружили их как своих. Все они были вооружены только ганджаром и наступали как тигры. Они накинулись на несущих турок так, словно при всей своей стремительности они стояли на месте, буквально сметая их, как ребенок стирает урок с доски.

Через несколько секунд за их появлением наблюдается высокая фигура с ожиданием и бородой черного цвета с примесью седины. Все мы чувственно, как и те, кто был в долине, закричали от радости. За это и был сам владыка Милош Пламенак.

Признаюсь, что, естественно, то, что я знал, я на короткое время беспокоился, как бы в сильном волнении, в котором мы все поглощали, кто-нибудь не сказал или не сделал что-нибудь такое, что впоследствии может создать неприятности. Великолепное достижение Господара, достойное любого героя старинных романов, зажгло всех нас. Он сам, должно быть, был доведен до крайней степени возбуждения, если отважился на такой поступок; и не в такое время следует благоразумия от любого человека. Больше всего опасался я опасности от женственности воеводы. Если бы я не содействовал ее свадьбе, я, может быть, и не имел бы значения тогда, что для нее, должно быть, имело значение спасенной от такого явления в такое время такого человека, который так много для себя значил и таким образом. Было бы вполне естественно, если бы в такой момент благодарности и триумфа она провозгласила тайну, которую мы, члены Совета наций и уполномоченные ее отца, так свято хранили. Как теперь. Даже в такой момент, даже когда они трепетали перед таким поступком, обнаружилось так, что охраняется в наследство недоверие. Владыка и я, которые из всех (кроме двух заметных) заметили друг друга, с опаской проявили друг друга. Но в это мгновение воевода, бросивший быстрый взгляд на волосы, приснился к ее губе; и он, быстро сообразив, тем же знаком заверил. Тогда она опустилась перед ним на одно колено и, поднеся его руку к своим губам, поцеловала ее и сказала:

" Господин Руперт, я должен вам всем, что может быть должна женщина, кроме Бога. Ты дал мне жизнь и честь! Я не могу отблагодарить вас должным образом за то, что вы сделали; мой отец постарается сделать это, когда встретится. Но я совершенно уверен, что люди Синих Гор, которые так ценят честь, свободу, свободу и храбрость, навсегда запомнят вас в своих сердцах!

Это было сказано так сладко, с дрожащими губами и глазами, залитыми слезами, так верно по-женски и так в соответствии с обращением президента в обращение женщин к мужчинам, что сердца наших горцев были тронуты до глубины души. . Их благородная простота эмоций в слезах. Но если бы доблестный Господь мог хоть на мгновение подумать, что так плакать не по-мужски, его заблуждения были бы немедленно исправлены. Когда воевода поднялась на ноги, что она сделала с царственным достоинством, мужчины вокруг нахлынули на Господара, как морская волна, и через секунду подняли его над головами, подбрасывая на воздетых руках, как на бурю. выключатели. Как будто старые викинги, о том, что мы слышали и чья кровь течет в жилах Руперта, выбирали вождя по старинке. Я сам был рад, что люди были так увлечены Господином, что не видели славы мгновений в глазах звездных воевод; иначе они могли бы разгадать тайну. По взгляду владыки я понял, что он разделяет нашу безопасность, как и мою тревогу.

Когда "Господар Руперт" был подброшен высоко поднятыми руками горцев, их крики внезапно поднялись до такой силы, что вокруг нас, почему я мог видеть, поднялись испуганные птицы из леса, и их шумная тревога усилила шум.

Господарь, всегда заботившийся о других, первым успокоился.

"Пойдемте, братья, - сказал он, - давайте взойдем на вершину холма, откуда можно получить сигнал в Замке. Это правильно, что вся нация должна разделить радостную весть о том, что воевода Теута из Виссариона свободна. Но прежде чем мы уйдем, давайте снимем оружие и одежду с этими падальщиками-мародеров. Возможно, они нам пригодятся позже.

Альпинисты опустили его достаточно осторожно. И он, взяв воеводу за руку и подзвав к себе владыку и меня, повел их вверх по овражной тропе, по которой спустились мародеры, а оттуда через лес на вершину холма, господствовавшего над долиной. Здесь мы могли из просвета между деревьями мельком увидеть зубчатые стены Виссариона. Тотчас же подал сигнал "Господарь"; и в тот момент был дан ответ об их ожидании. "Господарь" сообщил радостную новость. Оно было встречено с явным ликованием. Так далеко мы не слышали ни звука, но знали, что это хорошо. Но через мгновение наступило такое затишье, ужас, что мы поняли еще до того, как семафор начал работать, что нас ждут плохие новости. Когда пришло известие, среди нас поднялся горький плач; для новостей, которые были переданы:

"Воевода по возврату взятия турками и величине ими в Ильсине".

В одно мгновение настроение горцев изменилось. Словно в мгновение ока лето сменилось зимой, как будто желтое великолепие кукурузы на корню было стерто с лица земли унылым снегом. Нет, больше: это похоже на след вихря, когда лесные великаны сравниваются с дерном. На несколько секунд воцарилась тишина; а потом, с гневным ревом, как когда Бог говорит в громе, пришла свирепая решимость людей Синих гор:

"В Ильсин! В Ильсин!" и началась давка в южном прикреплении. Ибо, Блистательная Госпожа, вы, может быть, так недолго пробывшая в Виссарионе, возможно, не знаете, что на самой южной оконечности Страны Синих Гор лежит маленький порт Ильсин, который мы давным-давно отвоевали у Турок.

Панбегское движение было остановлено командой "Стой!" Громовым голосом говорил Господь. Инстинктивно все направлено. "Господин Руперт" снова заговорил:

"Не лучше ли нам узнать немного больше, прежде чем мы начнем наше путешествие? Я узнаю по семафору, какие подробности обнаруживаются. Вы все держите молча и как можно быстрее. Мы с владыкой будем ждать здесь, пока не известие и не пришлем какие-либо указания, после чего последуем за вами и, если удастся, догоним вас. Одно: абсолютно молчать о том, что было. Держите в секрете каждую деталь - даже в том, что касается спасения воеводы - кроме того, что я пришлю".

Не говоря ни слова, выказывая таким образом безмерное доверие, весь корпус, правда, не очень большой, двинулся дальше, и Господарь стал сигналить. Я обнаружил, что я сам был экспертом в коде, я не требовал никаких заявлений, следователя по вопросам и ответам по задержаниям сторон. Первыми словами, которые просигнализировал "Господин Руперт", были:

"Тишина, абсолютная и глубокая, относительно всего, что было". Потом он определил подробности пленения воеводы. Ответ шел:

"За ним следили из Флашинга, и шпионы советовали его врагам на протяжении всего пути. В Рагузе довольно много незнакомцев - по-видимому, путешественников - поднялись на бортовой пакет. Когда он вышел, незнакомцы тоже высадились и, очевидно, раскрываются за ним, хотя подробностей пока нет. Он исчез в Ильсине из гостиницы Рео, куда ушел. Принимаются все возможные меры для передачи его сообщений, соблюдается строжайшее молчание и секретность".

Его ответ был:

"Хороший! Хранить молчание и тайну. Спешу обратно. Сигнальная просьба к архиепископу и всему исходному пункту Совета как можно быстрее прибыть в Гадаар. Там его встретит яхта. Скажи Руку, что плывут на яхте в Гадаар; там встретьтесь с архиепископом и советом - дайте Имейте наготове много оружия, шесть летающих артиллерийских орудий. Двести человека, провизия на три дня.

Когда было сообщено о получении его послания, мы трое, отправление с нами было, конечно, воевода; она отказалась покинуть "Господарь" - бросилась в погоню за авторством товарищей. Но к тому же времени, как мы спустились с холма, стало очевидно, что воевода не может выдержать того ужасного темпа, с предметами, которые мы шли. Она героически боролась, но долгий путь, который она уже умерла, испытывает и испытывает, которые она пережила, сказал на ней. Господарь убил и сказал, что лучше бы ему поторопиться - это, может быть, жизнь ее отца, - и сказал, что понесет ее.

"Нет нет!" она ответила. "Продолжать! Я пойду за Владыкой. И тогда вы подготовились к тому, чтобы приступить к делу вскоре после архиепископа и Совета". Несколько минут они бежали вместе, он говорил - я заметил это по тому, как они то и дело поворачивали к нему головы. Затем несколько человек побежали дальше, а все остальные вернулись к нам. В невероятно короткое время мы снова двинулись в путь и с большой готовностью двигались к Виссариону.

Примерно на трети пути от Виссариона мы встретили количество наших людей. Они были более выраженными, и пока они несли повышенную тяжесть, мы имели усиленное облегчение, могли свободно двигаться. Так мы скоро прибыли в замок.

Мы обнаружили, что все гудит, как пчелиный улей. Яхта, которого капитан Рук держал под огнем с тех пор, как предшествовавшая его группе под командованием "Господара" покинула Виссарион, уже ушла и ушла от ужасного разрыва скорости берега. Винтовки и доходы были отправлены на причал. Полевые жители тоже были снаряжены, ящики с едуми к отправке. Мужчины, двести человек, были выставлены в полном обмундировании, готовы вступить в любой момент. Продовольствие на три дня было готово для загрузки на борт, а также бочки с пресной водой, которые можно было доставить на борт, когда яхта добраться. В одном конце причала, готовый подняться на борт, стоять и господарский аэроплан, полностью оборудованный и готовый, если вдруг, к немедленному полету.

Я был рад видеть, что воевода ничуть не ухудшилась после своего ужасного опыта. Она все еще носила свой саван; но никто, видимо, не заметил в этом ничего странного. Шепот, очевидно, ушел от того, что было. Но благоразумие правило днем. Она и Господа собрались как двое, которые вместе служили и страдали; но я был рад себя заметить, что оба держали в таком контроле, что никто из тех, кто уже не был в тайне, даже не подозревал, что между ними была какая-то любовь, не говоря уже о браке.

Мы все ждали со всем терпением, какое могли, пока с башни Замка не получила сигнал о том, что яхта показалась над северным горизонтом и быстро идет ко дну, держась по мере приближения к берегу.

Когда она приехала, мы, к своей радости, услышали, что все заинтересованные стороны хорошо выполнили свою работу. Архиепископ был на пороге, и никто из органов местного самоуправления не пропал без вести. Лорд поторопил их всех в большом зале Замка, которая тем временем была приготовлена. Я тоже поехал с ним, а воевода остался без.

Когда все расселись, он встал и сказал:

"Мой господин архиепископ, владыка и все лорды Совета, я осмелился призвать вас таким образом, потому что время поджимает, и на карту поставлена жизнь, кого вы все любите - воеводы Виссариона. Эта дерзкая попытка турка - старая агрессия в новой форме. Это новый и более стремительный шаг, чем когда-либо, выявлено задержание его вождя и дочери, воеводу, которую вы любите. К счастью, последняя часть схемы провалилась. Воеводин в безопасности и среди нас. Но воевода находится в плену, если он действительно еще жив. Он должен быть где-то около Ильсина, но где именно, мы пока не знаем. У нас есть экспедиция, готовая начать, как только мы рассмотрели разрешение вашей команды. Мы будем подчиняться вашим желаниям с характерными жизненными принципами. Но так как дело произошло, то рискну поднять один и только один вопрос: "Спасем ли мы воеводу во что бы то ни стало?" Я спрашиваю об этом, потому что дело теперь стало РСМД, и, если наши враги так же серьезно, как и мы, то дело идет о войне!"

Сказал это, с достоинством и ограничениями, которые невыразимы, он удалился; и Собор, назначив писца - монаха Кристофера, которого я предложил, - начал свою работу.

Архиепископ говорил:

"Лорды Совета Голубых гор, осмеливаюсь просить вас, чтобы ответом "Господару Руперту" было возвращене "Да!" вместе с благодарностью и почтой этому доблестному англичанину, который сделал дело своим делом и который так храбро спас нашего любимого воеводу от безжалостных рук наших врагов". Немедленно встал самый старший член Совета, Николос Волокский, и, бросив испытующий взгляд на все лица и увидев серьезные кивки в знак признания, - сказал придержавшему дверь: Немедленно вызовите Господара Руперта! Когда Руперт вошел, он ему сказал:

" Господи, Руперт, у Совета Синих Гор есть только один ответ: вперед! Спасите воеводу Виссариона любой ценой! Отныне ты держишь в руке нашего народа, как уже за то, что ты сделал в твоем доблестном спасении нашего любимого воеводы, твоя грудь держит сердце нашего народа. Приступайте немедленно! Мы даем вам, я боюсь, мало времени; но мы знаем, что таково ваше распоряжение. Позже мы выдали официальное разрешение, чтобы в случае войны наши союзники смогли понять, что вы действовали на благо нации, а также верительные грамоты, которые составляют такие сборы для этой исключительной службы. Они последуют за вами в течение часов. Для наших врагов мы не беременны в расчете. Смотри, мы вытаскиваем ручную банку, которую предлагаем тебе". Как один человек, все в плену вытащили свои ручные ручки, которые сверкнули, как вспышка молнии.

задержки не было ни на мгновение. Совет распался, и его члены, смешавшись с окружающими, приняли активное участие в приготовлении пищи. Не прошло и несколько минут, как яхта, укомплектованная экипажем, вооруженная и хранящаяся в соответствии с договоренностью, мчалась из ручья. На мостике рядом с капитаном Руководителем стояли "Господар Руперт" и все еще закутанный в саван "Воевода Теута". Они возникают на палубе с солдатами. Я держал в руках список, который прибыл господарь Руперт, пока мы ждали встречи с яхтами из Гадаара.

Петров Властимир.

ИЗ ЖУРНАЛА РУПЕРТА. Продолжение.

июля 1907 г.

Мы шли в ужасающем темпе вдоль берегов, держась подальше от берегов, чтобы, если возможно, не быть красивыми с юга. К северу от Ильсина общедоступный скалистый мыс, и это было связано с закрытием. На севере полуострова находится небольшой залив, не имеющий выхода к морю, с глубокой водой. Он достаточно велик, чтобы посадить на яхту, хотя судно значительно большего размера не смогло безопасно войти. Мы убежали и бросили якорь недалеко от берега, который имеет каменистый фасад - естественно скальный выступ, который практически ничем не отличается от причала. Здесь мы встретили людей, прибывших из Ильсина и окрестностей в ответ на наш сигнал ранее днем. Они передали нам самые последние сведения о похищении вод и сообщили, что каждый мужчина в этой части страны просто в восторге от этого. Они заверили нас, что мы можем положить на них не только в том, что они будут драться насмерть, но и в том, что они сохранят полное молчание. Пока моряки под высоким давлением вывели на берег и обнаружили для него подходящее место, где он был бы скрыт от случайных взглядов, но откуда его можно было легко использовать, мы с обладателем моей - и, конечно, жена, слышала все подробности об исчезновении ее отца.

Похоже, он путешествовал тайно, чтобы избежать именно такой возможности, как это произошло. Никто не знал о его приезде, пока он не прибыл в Фиуме, откуда было отправлено осторожное сообщение архиепископу, которое было обнаружено только последним. Но эти турецкие агенты, очевидно, все время были на его пути, и наверняка, Бюро шпионажа было хорошо информировано. Он приземлился в Ильсине с каботажного парохода из Рагузы в Левант.

За два дня до его приезда в маленькую гавань прибывало необычайно много людей, прибывающие редко. Оказалось, что маленькая гостиница - единственная неплохая гостиница в Ильсине - почти заполнена. Действительно, осталась только одна комната, которую воевода сняла для ночлега. Трактирщик не узнал переодетого воеводу, но догадался, кто это, по описанию. Он тихо пообедал и лег спать. Его комната находилась в задней части дома, на первом этаже, и выходили окнами на берег маленькой речки Сильва, которая здесь падает в гавань. Ночью никаких волнений не слышно. Поздно утром, когда пожилой незнакомец его так и не появился, у сделали запрос двери. Он неожиданно обнаружил, что хозяин взломал дверь и обнаружил, что комната пуста. Его багаж, видимо, был цел, только одежда, которую он носил, исчезла. Странно было то, что, хотя кровать была заспана, и его одежда исчезла, ночная рубашка не была найдена, из чего принадлежат органы власти, когда они пришли навести справки, что он ушел. или был вынесен из комнаты в ночной рубашке, и что его одежда была взята с собой. Очевидно, что со стороны начальства было какое-то мрачное подозрение, так как они приказали всем в доме соблюдать абсолютную тишину. Когда они пришли навести справки о других гостях, говорят, что все они ушли в течение утра после оплаты счетов. Ни у кого из них не было тяжелого багажа, и не осталось ничего, по чему их можно было бы отследить или дать ключ к разгадке их личности. Власти, направившие в резиденцию конфиденциальный отчет, возвращаются к своим расследованиям, и даже сейчас все руки были раскрыты. Когда я дал сигнал Виссариону, еще до моего контакта, через духовенство было разослано указание привлечь к расследованию всех хороших людей, так что каждый фут земли в этой части Голубых гор был исследован. Вахтенные уверяли начальника порта, что ни одно судно, большое или маленькое, не поднимало ночью гавань. Таким образом, заключился в том, что похитители воеводы ушли вместе с ним в глубь страны, если, конечно, они еще не спрятались в городе или поблизости от него.

Пока мы наблюдаем различные отчеты, пришло поспешное сообщение о том, что теперь наблюдается, что вся группа в Башне Безмолвия. Это было удачно выбранное место для такого предприятия. Это была массивная высокая высокая сила, построенная как мемориал - а также как "крепость" - после одного из погромов, совершенных вторгшимися турками.

Он стоял на вершине скалистого холма милях в десяти от порта Ильсин. Это было место, где, как правило, избегали, а вокруг была очень засушливой и пустынной местность, вокруг которой не было жителей. Он был закрыт массивными железными дверями, которые в отдельных случаях держали запертыми. Ключи содержатся в резиденциях на Плазаке. Таким образом, если бы турецким мародерам удалось достичь выхода и выйти, попытка отсечь воеводу могла бы оказаться трудной и опасной задачей. Его присутствие с ними было опасной угрозой для любой, атакующей их силы, потому что они считают его жизнь опасной.

Я сразу же посоветовался с владыкой, как лучше поступить. И мы решили, что, хотя мы должны окружить его охраной на безопасном расстоянии, они не получили гарантии, в настоящее время мы не должны предпринимать никаких нарушений.

Мы отметили, что не произошло ли поблизости какого-либо суда в конце последних дней, и нам рассказали, что один или два раза близился южный горизонт в будущем веке. Очевидно, это был тот самый корабль, который Рук видел, когда мчался к побережью после похищения "Воеводы", и который он опознал как турецкое судно. Все ее мелькания были при дневном свете - не было никаких доказательств того, что она не подкрадывалась ночью без света. Но владыка и я были удовлетворены тем, что турецкое судно наблюдает - находится в союзе с обеими партиями мародеров - и исследуется забрать любого из чужеземцев или их добычу, которые могли бы добраться до Ильсина незамеченными. Очевидно, именно с этой целью похитители Теуты в первую очередь двинулись со всей скоростью на юг. И только разочаровавшись там, они попали на север, в отчаянии ища какой-нибудь шанс пересечь путь. Это стальное кольцо до сих пор хорошо служило своей цели.

Я отправил за Руком и рассказал ему об этом. Он придумал это для себя с той же целью, что и мы. Его вывод был:

"Давайте держать оцепление и следите за любым сигналом из Башни Безмолвии. Турки устанут раньше нас. Я обязуюсь наблюдать за турецким военным кораблем. Ночью я сбегу на юг без огня и посмотрю на него, даже если мне нужно дождаться рассвета, чтобы сделать это. Она может увидеть нас; но если она это сделает, я уползу с такой скоростью, что она не заметит нашей скорости. Они, несомненно, приближаются к истечения дня, чтобы быть уверенным, что бюро шпионов держится в курсе, и они знают, что, когда страна бодрствует, каждый день добавляет опасности, что они и их планы будут того исключать. Из их предостережения я заключаю, что они не добиваются разоблачения; и от того, что они не желают открытого объявления войны. Если это так, то почему бы нам не выйти к ним и не форсировать конфликт, если вдруг?"

Когда у нас с Теутой появилась возможность быть наедине, мы обсуждали ситуацию на каждой сцене. Бедняжка очень беспокоилась о безопасности своего отца. Иногда она едва могла говорить или даже связно мыслить. Ее высказывание было задушено, и ее рассуждения парализованы от негодования. Но вскоре была обнаружена боевая кровь ее расы, восстановила ее способности, и тогда сообразительность женщины стоила рассуждений в помещении, полного мужчин. Видя, что она вся загорелась этой темой, я сидел неподвижно и ждал, стараясь не прерывать ее. Довольно долго она сидела неподвижно, пока сгущалась надвигающаяся ночь. Когда она заговорила, весь план действий, основанный на тонком разуме, наметился в ее уме:

"Мы должны действовать быстро. Каждый добавляет час риска для моего отца". Здесь ее голос прервался на мгновение; но она оправилась и продолжила:

- Если ты отправишься на корабль, я не должен идти с тобой. Мне бы не хотелось, чтобы меня видели. Капитан, безусловно, сообщает об угрозе заражения: о рекомендации похитить меня и о рекомендации против моего отца. Пока он находится в ожидании о том, что произошло. Вы и ваша группа храбрых, верных людей так хорошо выполнили свою работу, что никаких новостей не поступало. Поэтому до тех пор, покаводец флота находится в ожидании, он должен отложить до последнего. Но если бы он увидел меня, то понял бы, что эта ветвь предприятия потерпела неудачу. Он приказал убить пленника.

-- Да, дорогая, завтра вам, может быть, лучше повидаться с капитаном, но сегодня ночью мы должны восстановиться. Здесь я думаю, что вижу выход. У тебя есть свой самолет. Пожалуйста, заберите меня с собой в Башню Безмолвия.

"Не для мира хризолита!" - сказал я в ужасе. Она взяла меня за руку и крепко сжалилась, продолжая:

"Дорогой, я знаю, я знаю! Быть довольным. Но это единственный способ. Вы можете, я знаю, попасть, и в темноте. Но если бы вы вошли в него, это предостерегло бы врагов, и, кроме того, мой отец не понял бы. Помните, он не знает вас; он никогда не видел вас и, я полагаю, даже не знает еще о предстоящем наступлении. Но он узнает меня сразу и в любом платье. Вы можете спустить меня в Башню по веревке с записью. Турки еще не знают о нашем преследовании и, несомненно, полагают, что это произойдет частично, на силу и безопасность Тауэра. Поэтому их охрана будет менее активной, чем вначале или позже. Я сообщу отцу все подробности, и мы будем готовы быстро. А теперь, дорогой, давай вместе придумываем схему. Мы можем спасти моего отца!

Как мог я сопротивляться такой мольбе, даже если бы она не казалась мудрой? Но это было мудро; и я, который рассказал, что управление самолетом под моим началом, сразу же увидел принятие схемы. Конечно, был ужасный риск, если что-то пойдет не так. Но сейчас мы живем в мире рисков, и поставлена карта жизни ее отца. Итак, я обнял мою дорогую жену и сказал ей, что принадлежит ей разум для этого, как моя душа и тело уже охраняют. И я подбодрил ее, сказал, что думаю, что это может быть сделано.

Я отправил за Руком и рассказал ему о новом приключении, и он вполне согласен со мной в его мудрости. Если я не появлюсь, то я сказал, что он сказал несколько человек. - Я иду к владыке, - сказал я. "Он ведет наши войска в атаку на Безмолвную Башню. А вот с военным созданием мультипликаторов разобраться вам. Спросите капитана, или кому какие нации принадлежат. Он обязательно откажется говорить. В таком случае скажите ему, что если он плавает не под флагом какой-либо страны, то его судно - пиратский корабль, и что вы, командующий флотом Синих гор, будете обращаться с ним, как с пиратом - без пощады. , никакой пощады. Он будет медлить и, возможно, накапливается блефовать; но когда дела с ним приближаются серьезными, он высаживает отряд или содержит высадить и даже может готовиться к обстрелу города. В случае возникновения он будет опасен. В таких случаях поступай с ним так, как считаешь нужным, или как можно ближе к этому. Он ответил:

"Я исполню твое желание ценой своей жизни. Это праведная задача. Не то чтобы что-то случилось когда-либо произошло у меня на пути. Если он нападет на нашу нацию, будь то турок или пират, я уничтожу его. Посмотрим, что наш руководитель является владельцем небольшого пакета. Более того, любого из мародеров, проникших в Голубые Горы с исходом каким-либо иным образом, никогда не оттуда по морю! Я так понимаю, что мы из моего контингента будем прикрывать атакующую сторону. Для всех нас будет жалкое время, если это будет исход без того, чтобы мы увидели вас и воеводу; в случае, если мы поймаем самое маленькое! Каким бы железным он ни был, мужчина дрожал.

- Это так, Рук, - сказал я. "Мы рискуем, мы знаем. Но дело безвыходное! Но у всех нас есть долг свой, что бы ни случилось. Наш и твой суров; но когда мы это сделаем, в результате станет жить другой - тем, кто останется".

Перед отъездом я попросил его прислать мне три костюма пуленепробиваемой одежды "Мастерман", запас которых был у нас на яхте.

-- Два для воеводы и меня, -- сказал я. "Третий - воевода надеть. Воевода возьмет его с собой, когда она выпустится с аэроплана в Башню.

Я пришел, чтобы посмотреть на землю. Моя жена хотела пойти со мной, но я не попалась. -- Нет, -- сказал я. - В лучшем случае вы получите страшную нагрузку на свои силы и нервы. Вы можете использовать его настолько, насколько это возможно, когда сядете в самолет". Как хорошая жена, она послушалась и легла отдохнуть в отведенной для нее маленькой палате.

Я взял с собой местного человека, который находился на территории и никому не доверял молчать. Мы сделали длинный крюк, когда подошли как можно ближе к Безмолвной Башне, чтобы нас не заметили. Я сделал по компасу пометки относительно внимательно и хорошо замечал все, что приступило к выполнению ориентира. К тому времени, когда мы вернулись домой, я был вполне доволен тем, что, если все пойдет хорошо, я легко смог переплыть Башню в сумерках. Затем я посоветовал с женой и дал ей листовую инструкцию:

"Когда мы переберемся через Башню, - сказал я, - я спущу вас на длинной веревке. У тебя будет пакет с едой и духом для твоего отца на случай, если он устанет или упадет в обморок; и, конечно же, пуленепробиваемый костюм, который он должен немедленно надеть. У тебя также будет короткая веревка с ремнем на конце концов - для твоего отца, другая для тебя. Когда я повернулся самолет и повернулся снова, у вас будет готово кольцо, лежащее посередине между ремнями. Это вы зацепитесь за крюк на конце недопущенной веревки. Когда все будет в порядке, и я вытащу вас за брашпиль, очистить для вершины, я выброшу балласт, который мы возьмем нарочно, и понесем! Мне жаль, что это было так неудобно для вас, но другого выхода нет. Когда мы выберемся из Башни, я подниму вас вместе с пищей. Если нужно, я спущусь, чтобы сделать это, и тогда мы поплыли к Ильсину.

"Когда все будет в безопасности, наши люди нападут на Башню. Мы должны это сделать, потому что они ожидают этого. Несколько человек в интересах и с интересами, которые мы забрали у ваших похитителей, будут преследовать некоторых из наших. Все устроено. Они будут запрашивать турок в выпуске их, и если не будет обнаружено о побеге твоего отца, возможно, они являются следствием этого. Оказавшись внутри, наши люди содержат открывают ворота. Шансы против них, бедняги! но все они добровольцы и умрут в бою. Если они победят, их ждет великая слава".

- Луна сегодня взойдёт не раньше полуночи, так что у нас полно времени. Мы начнем отсюда в десять. Если все будет хорошо, я размещу тебя в Тауэре с твоим отцом менее чем через четверть часа после этого. Достаточно нескольких минут, чтобы облачить его в пуленепробиваемое и пристегнуть ремнем. Я отлучусь от Тауэра на несколько минут, и, слава богу, до одиннадцати мы будем в безопасности. Тогда Башню можно отвоевать в атаках наших горцев. Возможно, когда на военнообязанных кораблях слышны выстрелы - а стреляет точно будет, - капитан должен высадить отряд на берег. Но Рук будет стоять у нас на пути, и если я знаю этого человека и Леди , нас сегодня не побеспокоят турки. К полуночи вы отправитесь в путешествие в Виссарион. Я могу взять интервью у капитана флота утром.

Чудесное мужество и самообладание моей жены стояли перед ней. Она была готова к приключению. Она усовершенствовала схему в одной детали. Она надела свой собственный ремень и обмотала веревку вокруг талии, так что единственная задержка будет заключаться в том, чтобы носить пояс отца. Она будет хранить пуленепробиваемое платье, предназначенное для него, в пакете на спине, так что, если представляется благоприятный случай, он не захочет надевать его, пока он и она не обретет платформу аэроплана. В таких случаях я вообще не должен был бы скрываться от Башни, медленно а прошел бы через заранее и, прежде чем уйти, подхватил бы пленника и его храбрую дочь. Из множества источников я узнал, что Башня состоит из нескольких этажей. Вход был у подножия, где была большая окованная железом дверь; затем шли гостиные и кладовые, а также открытое пространство наверху. Вероятно, это был бы самый подходящий вариант для контекстного сервера, поскольку он был глубоко погружен в массивные стены, в которых не было никаких лазеров. Это, если бы это случилось, было бы наилучшим расположением вещей для нашего плана. Все охранники в это время должны находиться внутри Башни - вероятно, отдыхать, большая часть из них - так что было возможно, что никто не заметит приближение дирижабля. Я боялся думать, что все может сложиться так хорошо, в случае если наша задача была бы достаточно простой и, по всей вероятности, увенчалась бы успехом.

В десять часов мы стартовали. Теута не выказала ни малейшего признака страха или беспокойства, хотя впервые видела работу самолета. Она оказалась замечательным пассажиром дирижабля. Она стояла совершенно неподвижно, размеря себя в устроенном положении с помощью веревок, которые я для себя приготовил.

Когда я выверил свой курс по ориентирам и с компасом, крупным экспортным потреблением света в темном ящике, у меня было время осмотреться. Куда бы я ни посмотрел - на землю, море или небо, все очевидно совершенно темным. Но тьма относительна, и хотя бы четверть и пятно казались темными по очереди, таких абсолютной тьмы в целом не было. Например, я мог бы отличить землю от моря, как бы далеко мы ни находились. Глядя вверх, небо было темным; тем не менее было достаточно света, чтобы увидеть и даже отметить общие эффекты. Я без труда различил Башню, к которому мы двигались, а ведь это было главное. Мы дрейфовали медленно, очень медленно, так как воздух был неподвижен, и я использовал только минимальное давление, необходимое для двигателя. Думаю, теперь я впервые понял, что у меня есть принадлежащий мне Китсон. Он был бесшумным, практически невесомым и перемещался на машине так же легко, как летит по ветру старомодный воздушный шар. Теута, обладающая от природы очень хорошим зрением, визуально, даже видела лучше меня, потому что по мере, как мы приближались к Башне, и ее круглая открытая вершина строится сама по себе, она начала готовиться к выполнению своей части задания. Это она размотала длинную веревку, готовую к спуску. Мы двигались так осторожно, что она, как и я, надеялась, что я действительно могу сбалансировать машину на вершине изогнутой стены - вещь явно невозможная на прямой поверхности, хотя и возможная на наклонной.

Мы ползли - дальше и дальше! Вокруг Башни не было ни признака света, и не было слышно ни малейшего звука, пока мы не приближались почти к линии возвышающейся стены; затем мы услышали звук, похожий на веселье, но приглушенный расстоянием и толстыми стенами. От него мы набрались свежести, он сказал нам, что наши враги собрались в поисках источников. Если бы только Воевода был на высшем заседании, все было бы хорошо.

Медленно, почти дюйм за дюймом, и в мучительном ожидании мы преодолели футах в двадцать или тридцати над вершиной стены. Я мог видеть, когда мы подошли к неровной белой линии пятен, где головы убитых турок, насаженные на шипы в старые времена, кожа, все еще издавали свое мрачное предупреждение. Видя, что они сами по себе располагаются на стене, я отклонил самолет так, чтобы, когда мы ползли по стене, мы, если бы они могли сместиться, задеть их снаружи стены. Передняя часть платформы работала за стеной Башни. Здесь я закрепил ее на носу и на корм уже приготовленными скобами.

Пока я это делал, Теута перегнулась через внутренний край платформы и тихо, как вздох легкого ветра, прошептала:

"Гист! хист!" Ответ пришел таким же звуком примерно в двадцати футах под нами, и мы знали, что Соглашение было один. Тотчас же, закрепив крючок веревки в кольце, к которой был прикреплен ее пояс, я спустил жену. Отец, очевидно, ее шепот и был готов. Полая Башня - гладкий цилиндр внутри - издавала голоса, предметы, как и шепот:

- Отец, это я - Теута!

"Мое дитя, моя храбрая дочь!"

"Быстрее, отец; застегни ремень вокруг себя. Смотрите, чтобы это было безопасно. В случае необходимости мы должны поднять воздух. Держаться вместе. Руперту будет легко поднять нас на воздушном корабле.

"Руперт?"

Быстро, быстро! Исчезают ни минуты. Он невероятно силен и может поднять нас; Я боялся, что брашпиль может заскрипеть, и ее задумчивый намек решил меня. по предложению Теуты, легли плашмя, по одному с каждой стороны моего места, чтобы сохранить наилучшее возможное равновесие.

Я снял хомуты, поднял мешки с балластом на верх стены, чтобы не было звука падения, и завел двигатель. Машина продвинулась вперед на несколько дюймов, так что наклонилась к внешней стороне стены. Я перенес свой вес на переднюю часть платформы, и мы начали падать вниз под углом. Секунда расширила угол, и без федеральных церемоний мы соскользнули в темноту. Затем, поднимаясь на ходу, когда двигатель заработал на полной мощности, мы повернули и приблизились к Ильсину.

Путь был средним - не много минут. обнаружено, что не прошло и времени, пока мы не увидели внутреннее мерцание огней, а рядом с ними обнаружили огромное количество войско людей, собравшихся в боевой строю. Мы притормозили и произошли. Толпа хранила гробовое молчание, но когда мы были среди них, нам не нужно было говорить, что это не было причиной отсутствия сердца или отсутствия радости. Давление их рук, когда они окружили нас, и целомудрие, с которым они валили руки и ноги как воеводы, так и его дочери, были для меня предъявлены обвинения, даже если бы я не получил свою долю их благодарной радости.

Посреди всего этого голоса, строгий Рука, прорвавшийся вперед рядом с владыкой, сказал:

"Пришло время атаковать Башню. Вперед, братья, но молча. Да не будет звука, пока ты не окажешься у ворот; затем разыграйте свою маленькую комедию о бегущих мародерах. И в Тауэре им не до комедии. Яхта полностью готова к утру, мистер Сен Леже, на случай, если я не выйду из схватки, если прибудут синие жилеты. В этом случае у вас могут возникнуть проблемы с ней самостоятельно. Да хранит вас Бог, миледи; и ты тоже, воевода! Вперед!"

В призрачной тишине мрачная маленькая армия двинулась вперед. Рук и люди с исчезновением в темноте в приближении гавани Ильсина.

ИЗ СЦЕНАРИЯ ВООЕВОДА ПЕТРА ВИССАРИОНА,

июля 1907 г.

Когда я приближаюсь к пути домой, я и не подозревал, что у него будет такой странный конец. Даже я, с самого детства живший в круговерти приключений, интриги или дипломатии - как бы это ни называлось - государственного управления и войны, имел основание удивляться. Я, конечно, думал, что, когда я запрусь в своей комнате в гостинице в Ильсине, у меня будет наконец минутка, хотя и короткая, тишины. Все время моих длительных переговоров с иностранными государствами я должен был быть в напряженности; то же самое и в моем пути домой, чтобы в последний момент что-нибудь не неблагоприятно для моей миссии случилось. Я подумал, что могу забыть о заботе.

Но проснуться с грубой рукой, зажавшей мне рот, и ощутить, как меня сжимает столько рук, что я не могу пошевелиться, было ужасным потрясением. Все после этого было похоже на страшный сын. Я был завернут в игрушечного ковер так туго, что едва мог дышать, не говоря уже о том, чтобы кричать. Многие руки подняли его через окно, которое, как я слышал, мягко открывалось и закрывалось, и переносили на лодку. Снова поднялись на какие-то переноски, на которых меня понесли на большом расстоянии, но со склонностью к стремлению. Опять подняли и протащили через специально открытый дверной проем - я услышал лязг, когда он захлопнулся за мной. Потом ковер убрали, и я, все еще в ночной рубашке, возникло кольцо мужчин. Их было два десятка, все турки, все крепкие, реечные мужчины, вооруженные до зубов. Мою одежду, которую забрали из моей комнаты, бросили рядом со мной, и мне велели одеться. Когда турки выходили из помещения, вероятно, на склеп, где мы находились, последний из них, вроде бы какой-то офицер, сказал:

"Если ты будешь кричать или издавать какой-либо шум, особенно в этой Башне, ты умрешь раньше времени!" Вскоре мне принесли немного еды и воды и пару одеял. Я закрылась и проспала до утра. Принесли завтрак, и пришли те же люди. В ближайшем будущем тот же офицер сказал:

"Я дал указание, что если вы поднимете какой-либо шум или выдадите свое присутствие кому-либо за пределами этой Башни, главный человек должен вернуть вас обратно к тишине своим ятаганом. Если ты пообещаешь мне, что будешь вести себя тихо, пока будешь в Башне, я могу немного расширить твою свободу. Вы обещаете, что?" Это было связано с тем, что мои похитители стремились к собственному комфорту, а не к собственному комфорту.

Это было не очень радостно, потому что днем я убедился, что даже более молодому и деятельному человеку, чем я, будет совершенно невозможно взобраться на стены. Они были созданы для тюремных целей, и кошка не могла найти проход для своих когтей между камерами. Я смирился со своим судьбой, как мог. Накинув на себя одеяло, я легла и смотрела на небо. Я хотел это увидеть, пока мог. Я только засыпал - невыразимая тишина этого места лишь изредка нарушалась какими-то замечаниями моих похитителей в комнатах подо мной - когда прямо надо мне возникло странное видение - явление крайне странное, что я сел и смотрел вытаращенными глазами.

На вершине башни, на небольшой высоте, медленно и бесшумно плыла огромная платформа. Хотя ночь была темной, там, где я был в дупле Башни, было настолько темнее, что я действительно мог видеть то, что было надо мной. Я знал, что это самолет - один из таких, которых я видел в Вашингтоне. В центре сидел мужчина и рулил; а рядом с ним была безмолвная фигура женщины, вся в белом. У меня сердце забилось, когда я увидел ее, потому что она была чем-то похожа на мою Теуту, но шире и менее стройна. Она наклонилась и прошептала "Шшш!" подполз ко мне. Я ответил аналогично. После чего она поднялась, и мужчина опустил ее в Башню. Потом я увидел, что моя дорогая дочь пришла таким чудесным образом, чтобы спасти меня. С бесконечной поспешностью она помогла мне закрепить вокруг моей талии пояс, прикрепленный к веревке, которая была обмотана вокруг нее; и тогда человек, который был великаном, как по силе, так и по росту, поднял нашу долю на аэроплане, который допустил в движении без промедления ни на мгновение.

Спустя несколько секунд, так и не обнаруженного моего побега, мы неслись к морю. Перед нами были огни Ильсина. Однако, не дойдя до города, мы спустились в гущу небольшой армии моих людей, которые были собраны в готовности отправиться к Безмолвной Башне, чтобы в случае необходимости осуществить спасение груза. Небольшой шанс был бы в моей жизни в случае такого ограничения. К счастью, однако, преданность и мужество дорогой дочери и ее галантной спутницы предотвратили такое предложение. Мне было странно характерный такой радостный прием среди моих, выраженный в молчаливом шепоте. Не было времени для комментариев, раскрытия или вопросов - я был вынужден принять все как есть и ждать более полных объяснений.

Это произошло позже, когда мы с дочерью смогли связаться наедине.

Когда экспедиция двинулась к Безмолвной Башне, мы с Теутой пошли к ее палате, а с нами прошел ее гигантский спутник, который казался неутомленным, но почти заснувшим. Когда мы вошли в палату, над которой поодаль стояли стражи кордона наших горцев, он сказал мне:

- Могу я попросить вас, сэр, простить меня на время и возможно воеводе объяснить вам? Потому что нам предстоит сделать так много работы, чем прежде мы избавимся от повышенной опасности. Что касается меня, то я почти одолел сына. Три ночи я не спал, но все это время много труда и больше беспокойства. Я мог бы продержаться дольше; но на рассвете я должен отправиться к турецкому военному кораблю, который хранит запасы. Она турок, хотя и не признается в этом; и это она привела сюда грабителей, которые захватили и вашу дочь, и вас. Мне необходимо идти, потому что у меня есть личное право на защиту от любых шагов, которые необходимы для нашей защиты. И когда я уйду, я должен быть в здравом уме, потому что может встретиться на этой встрече. Я буду в соседней палате и приду сразу же, если меня позовут, на случай, если вы пожелаете получить меня до рассвета. Тут вмешалась моя дочь:

- Отец, попроси его остаться здесь. Мы не будем мешать, я уверен, в нашем разговоре. И, кроме того, если бы вы знали, сколь многим я обязан ему - его храбрости и его силы, - вы бы поняли, насколько безопаснее я проявляю себя, когда он рядом со мной, хотя мы окружены армией наших храбрых горцев".

-- Но, дочь моя, -- сказал я, так как был еще в полном неведении, -- между отцом и дочерью есть тайны, никто другого не может разделить. Кое-что из того, что было, я знаю, но я хочу знать все, и, может быть, было бы лучше, если бы ни один посторонний человек, как бы он ни был доблестен, и как бы мы ни были покрыты с ним, не внешность. К моему удивлению, та, которая всегда уступала малейшему желанию, на самом деле спорила со мной:

"Отец, есть и другие секреты, которые следует соблюдать таким же образом. Потерпите, дорогая, пока я вам все не расскажу, и я совершенно уверен, что вы согласны со мной. Я спрашиваю, отец.

На этом дело было решено, и, видя, что галантный джентльмен, спасший меня, шатается на ногах, почтительно ожидая, я сказал ему:

- Отдохните с нами, сэр. Мы будем следить за вашим сном.

Тогда мне пришлось помочь, потому что почти в тот же миг он опустился, и мне пришлось подвести его к расстеленным на земле коврикам. Через несколько секунд он произошел в глубоком океане. Пока я стоял и смотрел на него, пока не понял, что он действительно спит, я не мог не поразиться щедростью природы, которая могла позволить себе даже такого человека, как этот, до последней минуты работы, а присущих таких быстрых крах, когда все было кончено, и он мог отдыхать спокойно.

Он был, конечно, озабочен парнем. Я думаю, что никогда в жизни не видел такого красивого человека физически. И если урок его физиономии верен, он так же безукоризнен внутри, как и его внешность прекрасна. "Теперь, - сказал я Теуте, - мы, по сути, совсем одни. Расскажи мне все, что было, чтобы я мог понять".

Тогда моя дочь, усадив меня, встала рядом со мной на колени и рассказала мне от начала до конца Америки удивительную историю, которую я когда-либо слышал или читал. Кое-что я уже знал из более поздних писем архиепископа Палеолога, но обо всем остальном не знал. Далеко, на огромном Западе, за Атлантикой, и снова на краю восточных морей, я был потрясен до глубины души героической преданностью и зависимостью духа моей дочери, которая ради своей страны отдалась этому страшному испытанию Склеп; о горе наций в связи с ее смертью, известие о том, что так милостиво и мудро скрывалось от меня, как можно сохранять; о сверхъестественных слухах, укоренившихся так глубоко; но мне не приходило ни слова, ни намека на мужчину, который наткнулся на орбиту ее жизни, не говоря уже о том, что из нее вытекало. Не знал я и о том, что ее похитили, или о трижды галантном спасении ее Рупертом. Неудивительно, что я так высоко ценил его даже в первый момент, когда я ясно увидел его, когда он заснул передо мной. Почему, человек должен быть чудом. С такой выносливостью не могли сравниться даже наши горцы. В ходе своего накопления моя дочь рассказала мне о том, как, утомленная своим долгим ожиданием в гробнице и обнаружении, обнаружении, что она одна, когда наводнения распространились и даже Склеп том был затоплен, она искала защиты и тепла в другом месте; и как она пришла в Замок ночью и застала странного мужчину в одиночестве. Я сказал: "Это было случайно, дочка, если не неправильно. Человек, храбрый и преданный, должен ответить мне - твоему отцу. При этом она очень расстроилась и, прежде чем продолжить свой рассказ, пожалела меня в своих заблуждениях и прошептала мне:

- Будь добр ко мне, отец, мне многое пришлось вынести. И будь с ним добр, потому что он держит мое сердце в своей груди!" Я успокоил ее легким нажимом - говорить не нужно. Потом она рассказала мне о своем замужестве и о том, как ее муж, уверовавший в то, что она вампир, решила отдать за нее даже свою душу; чтобы разыграть до конца мрачную комедию, которую она собиралась разыграть до моего возвращения; и как на вторую ночь после замужества, когда она была в саду Замка, идя, как она мне сказала, посмотреть, все ли в порядке с ее мужем, ее тайно схватили, закутали, связали и унесли. Здесь она сделала паузу и отступление. Очевидно, ее охватил некоторый страх, как бы мы с мужем не поссорились, потому что она сказала:

"Поймите, отец, что брак Руперта со мной был в отношениях со всеми регулярными и вполне приемлемыми обычаям. Перед тем, как мы поженились, я сказал архиепископу о своем назначении. Он, как ваш представитель во время работы, сам принял и довел дело до сведения владыки и архимандритов. Все они сошлись во мнении, потребовав от меня - очень правильно, как мне кажется, - священного предположения смысла взятой мной на себя задачи. Сам брак был ортодоксальным во всех смыслах, хотя и чрезвычайно необычным, что происходило ночью и в темноте, за исключением огней, предусмотренных ритуалом. Что касается этого, то сам архиепископ, или архимандрит Спасака, который ему помогал, или владыка, выступавший в качестве Паранимфы, все или любой из них отдадут вам полные подробности. Ваш представитель навел справки о Руперте Сент-Леже, который жил в Виссарионе, хотя он не знал, кто я такой, или, с его точки зрения, кем я был. Но я должен рассказать вам о своем спасении.

И так она продолжала вести меня об этом безрезультатном путешествии на юг ее похитителями; об их сбитом с толку оцепления, которое Руперт установил при первом слове об опасности для "дочери нашего лидера", хотя он мало знал, кто был "лидером" или кто был его "дочерью"; о том, как жестокие мародеры замучили ее кинжалами до скорости; и как ее раны оставляли кровавые следы на земле, когда она шла; затем об остановке в долине, когда мародеры обнаружили, что их дорога на север под охрану, если она уже не заблокирована; о выборе убийцы и их надзоре над ней, пока их товарищи отправились осматривать ситуацию; и о ее могущем галантном спасении благородным парнем, ее мужем - моим сыном я буду говорить его впредь, и благодарить Бога за то, что я обладаю этим счастьем и этой честью!

Потом моя дочь рассказала мне о гонке в обратном Виссарион, когда Руперт шел впереди всех - как и помогает лидеру; о созыве архиепископа и совета правительства; и о том, что они вручили Руперту национальную ладонь; о путешествии в Ильсин и о полете дочери - и сына - на аэроплане.

Остальное я знал.

Когда она закончила, спящий мужчина пошевелился и проснулся - проснулся через секунду - верный признак человека, привыкшего к кампаниям и приключениям. С первого взгляда он вспомнил все, что было, и вскочил на ноги. Он почтительно постоял передо мной несколько секунд, чем заговорить. Затем он сказал с открытой, обаятельной путевкой:

- Я вижу, сэр, вы все знаете. Прощен ли я ради Теуты и ради себя самого? К этому времени я тоже был на ногах. Такой мужчина проникает прямо в мое сердце. Моя дочь тоже встала и встала рядом со мной. Я протянул руку и схватил его руку, которая, естественно, прыгнула мне навстречу - на что способна только рука фехтовальщика.

- Я рад, что ты мой сын! Я сказал. Это было все, что я мог, и я это заметил, и все, что это подразумевало. Мы тепло пожали друг другу руки. Теута был доволен; она поцеловала меня, а оттуда встала, держась одной рукой за мою, другой рукой взяла руку за своего мужа.

Он вызвал одного из часовых снаружи и велел ему купить капитана. Последний был готов к зову ичас тот явился. Когда через открытый клапан палаты мы увидели, как он идет, Руперт - так я должен говорить его теперь, потому что этого хочет Теута; и я люблю делать это сам, - сказал:

"Я должен быть на берегу турецкого судна до того, как оно подходит к берегу. До свидания, сэр, на случай, если мы больше не встретимся. Последние несколько слов он сказал так тихо, что я только мог их расслышать. Затем он поцеловал жену и сказал, что вернется к рассвету, и ушел. Он встретил Рука - я с трудом привык еще называть его капитаном, хотя, тем не менее, это вполне возможно - на краю кордона часовых, и они вместе быстро перемещались к порту, где стояла яхта с поднятыми парами. .

КНИГА VII

ИМПЕРИЯ ВОЗДУХА

ИЗ ОТЧЕТА КРИСТОФЕРА, ВОЕННОГО ПИСЦА НАЦИОНАЛЬНОМУ СОВЕТУ.

июля 1907 г.

Когда "Господарь Руперт" и капитан Рук оказался на расстоянии слышимости от странного корабля, приветствовал его, используя один за другим языки, который в Англии, Германии, Франции, России, Турции, Греции, Испании, Португалии и еще один язык, я не знал. знать; Я думаю, что это должно быть американцем. К этому времени вся линия бастиона была закрыта рядом с турецкими лицами. Когда по-турецки "Господарь" определил капитана, тот подошел к отверстому трапу и остановился там. Его униформа была униформой турецкого флота - в этом я готов поклясться, - но он делал вид, что не переводил; после чего "Господин" снова заговорил, но на этот раз по-французски. Я привожу точный разговор, который был на месте, никто к нему не присоединился. Я стенографировал две части, как они были сказаны:

Господар. - Вы капитан этого корабля?

Капитан. "Я."

Господар. "К какой национальности вы принадлежите?"

Капитан. "Это не имеет значения. Я капитан этого корабля".

Господар. - Я упомянул ваш корабль. Под каким национальным флагом она?

Капитан ( перебрасывая взгляд через корзину ). "Я не вижу, чтобы развевался какой-либо флаг".

Господар. - Я так понимаю, как командир, вы можете допустить меня на борт с двумя моими спутниками?

Капитан. "Я могу, если будет соответствующий запрос!"

Господар ( синяя шапку ). - Прошу вас о любезности, капитан. Я представитель и аккредитованное место общественного совета Страны Голубых гор, в водах которых вы сейчас находитесь; и ради них официальной беседы по неотложным делам".

Турок, который сказал, должен был быть еще очень вежливым, отдал несколько приказов своим офицерам, после чего трапы и помост были прекращены, сбор убраны, как это обычно бывает при приеме на корабли на войну почетных гостей.

Капитан. - Добро пожаловать, сэр - вы и двое ваших спутников - как вы просите.

Господарь поклонился. Наша компаньон-лестница была моментально снаряжена, и катер был спущен. "Господарь" и капитан Рук, взяв меня с собой, пришли и погребли к военнослужащим кораблю, где нас всех с почетом приняли. На борту было огромное количество людей, как солдат, так и моряков. Он больше ходил на военную экспедицию, чем на боевой корабль в мировое время. Когда мы пришли на палубу, матросы и морские пехотинцы, все вооруженные как на строевой подготовке, обнаружили оружие. "Господарь" пошел первым к капитану, а капитану Рук и я продолжу за ним плотную. Господарь говорил:

"Я Руперт Сент-Леже, подданный его Британского Величества, в настоящее время проживания в Виссарионе, в Стране Голубых Гор. В настоящее время я уполномочен исполнять обязанности Совета правительства по всем вопросам. Вот мое удостоверение!" Говоря это, он передал капитану письмо. Он был написан на пяти измерениях - балканском, турецком, греческом, английском и французском. Капитан внимательно прочел его, заметив на мгновение, что он, по-видимому, не задал вопрос господаря, понял на турецком языке. Тогда он ответил:

"Я вижу, что документ готов. Могу я спросить, по какому вопросу вы меня видите?

Господар. "Вы здесь, на военном корабле, в водах Голубой горы, но вы не плаваете под флагом какой-либо страны. Вы отправили на берег вооруженных людей в своих лодках, тем самым совершив акт войны. Национальный совет Страны Голубых гор требует знать, какая страна вы служите, и почему таким образом нарушаются обязательства международных прав".

Капитан, ожидаемый, ждал иностранных слов, но "Господин" молчал; после чего первый заговорил.

Капитан. - Я несу ответственность перед своими... начальниками. Я отказываюсь ответить на ваш вопрос".

Тот заговорил в ответ.

Господар. "Тогда, сэр, вы, как командир корабля - и особенно военный корабль - должны знать, что, нарушая таким образом тяжелые и морские законы, вы и все на борту этого корабля виновны в акте пиратства. Это даже не пиратство в море. Вы не просто находитесь в территориальных водах, выторглись в национальном порту. вы отказываетесь от раскрытия национальности вашего корабля, я принимаю, как и вы, вероятно, статус пирата и в надлежащее время буду действовать соответственно".

Капитан ( с явной неприязнью ). "Я беру на себя ответственность за свои действия. Не признавая вашу оценку, я говорю вам сейчас, что любые действия, которые вы предпримете, будут на ваш страх и риск и на риск вашего экспорта. Кроме того, у меня есть случаи обнаружения, что люди, отправленные на берег для разведки, были обнаружены в башне, которую обнаружили с кораблем. Сегодня утром перед рассветом была слышна стрельба с того направления, откуда, как я понял, по ним совершена атака. Они, принадлежащие небольшой группе, могли быть убиты. Если это так, то я говорю вам, что вы и ваша жалкая маленькая нация, как вы ее называете, заплатите такие кровавые, деньги о которых вы даже не думали. Я отвечаю за это, и, клянусь Аллахом! будет великая месть. У вас нет во всем флоте - если флот у вас есть - силы, чтобы захватить даже с таким кораблем, который является одним лишь из многих. Мои пушки будут наведены на Ильсин, для чего я и сошел на берег. Вы и ваши спутники можете свободно вернуться в порт; это из-за белого флага, который вы развеваете. Пятнадцать минут вернулись туда, откуда вы пришли. Идти! И помните, что вы даже не встречались среди своих горных ущелий, в море вы даже не собирали себя".

Господар ( медленно и звонит голосом ). "Земля Голубых гор имеет последовательную оборону на море и на суше. Его люди умеют строиться".

Капитан ( выживающие часы ). "Сейчас почти пять склянок. При первом ударе шести склянок наши ожидают откроют огонь".

Господар ( спокойно ). - Мой последний долг - предупреждайте, сэр, и предупреждайте всех на этом корабле, что многое может случиться с королевой еще до, как пробьет первый удар шестиугольной коробки. Будьте заблаговременно предупреждены и откажитесь от этого пиратского нападения, самой угрозы, которая может стать причиной большого кровопролития".

Капитан ( сильно ). - Ты смеешь угрожать мне и, тем более, моей корабельной компании? Мы едины, говорю вам, на этом корабле; и последний человек погибнет, как и прежде, чем это предприятие потерпит неудачу. Идти!"

Поклонившись, лорд повернулся и спустился по лестнице, мы за ним. Через пару минут яхта была на пути в порту.

ИЗ ЖУРНАЛА РУПЕРТА.

июля 1907 г.

Когда мы повернули к берегу после моей бурной беседы с капитаном пиратов - иначе я его сейчас назвал не могу, - Рук отдал приказ квартирмейстеру на мостике, и Леди начала продвигаться немного севернее порта Ильсин. Рук сам пошел на корму к рулевой рубке, взяв с собой нескольких человек.

Когда мы подошли совсем близко к скалам - вода здесь такая глубокая, что опасности нет, - мы сбавили скорость и просто дрейфовали на юг, к порту. Я сам был на мостике и мог видеть все палубы. Я также мог видеть приготовление пищи на военном корабле. Порты были открытыми, и большие ожидания на башнях были упущены для боязни. Когда мы подошли правым бортом к военному кораблю, я увидел, что левый борт рулевой рубки открыт, и руки люди выдвигаются из чего-то, похожего на окружающую среду серого краба, который с помощью снасти из рулевой рубки мягко встречается в море. . Положение яхты скрывает дроссель от поля зрения военного корабля. Двери снова закрылись, и скорость яхты начала ускоряться. Мы побежали в порт. У меня было смутное представление о том, что у Рука есть какой-то отчаянный проект. Недаром он держал рулевую рубку запертой на этом таинственном крабе.

Вдоль всего фасада стояла большая толпа нетерпеливых мужчин. Но они предусмотрительно охраняли маленькую родинку у южного входа, на которой была башня с круглой вершиной сигнальной пушки, свободной для моего собственного пользования. Когда я высадился на этот пирс, я прошел его до конца и, поднявшись на узкой внутренней лестнице, вышел на покатую крышу. Я встал, так как был полон решимости показать туркам, что я не боюсь за себя, так как они поймают, когда приступят к бомбардировке. Оставалось всего несколько минут до рокового часа - шесть часов. Но все же я был почти в состоянии отчаяния. Страшно было подумать обо всех бедолагах в городе, которые не сделали ничего плохого и которые должны были быть уничтожены в грядущей кровожадной бессмысленной атаке. Я поднял очки, чтобы посмотреть, как идут приготовления на военном корабле.

Когда я обнаружил, у меня возник неожиданный страх, что наше зрение ухудшилось. В какой-то момент я навел очки на палубу военного корабля и мог видеть каждую деталь, пока артиллеристы ждали команду, чтобы начать обстрел из существующих орудий барбетов. В следующий раз я не увидел ничего, кроме пустого моря. Затем в следующее мгновение появление, как прежде, но детали были размыты. Я оперся на сигнальную пушку и снова повторюсь. Прошло не больше двух, максимум трех секунд. На данный момент корабль был полностью виден. Пока я смотрел, она как-то странно вздрогнула, носом и кормой, а потом боком. Это было для всего мира, как крыса, застрявшая в пасти опытного терьера. Затем она осталась неподвижной, единственной безмятежной вещью, которую можно было увидеть, потому что море ощущалось вокруг, жидкое, дрожало маленькими и геометрическими водоворотами, как когда вода разбивается без направления потока.

Я продолжал смотреть, и когда палуба была или казалась совершенно неподвижной - мысль дрожащая вода вокруг корабля то и дело бросалась мне в глаза внешними лучами линз, - я заметил, что ничего не шевелится. Все люди, которые были у орудий, лежат; мужчины в боевых шапках наклонились вперед или назад, и их руки беспомощно свисали. Повсеместно было запустение - в том, что касалось жизни. Даже маленький бурый медвежонок, сидевший на пушке, которого переводили в боевое положение, спрыгнул или упал на палубу и лежал, растянувшись, - и неподвижно. Было очевидно, что могучий боевой корабль подвергся ужасному удару. Не сомневаясь и не думая, почему я это сделал, я изготовил свой собственный взор туда, где лежала Леди , ощущая себя бортом теперь на входе, в устье гавани. Теперь у меня был ключ к тайне действий Рука с большим серым крабом.

Когда я обнаружил, я увидел сразу за гаванью тонкую полоску раскалывающейся воды. С каждым мгновением это становилось все заметнее, пока над водой не поднялся стальной диск со стеклянными глазами, сияющими в лучах солнца. Он был размером с улей и имел похожую форму. Это сделано для кормовой части яхты. В ту же минуту, повинуясь какой-то игре, отданной так тихо, что я ее не расслышал, матросы спустились вниз - все, за исключением некоторых, начали открывать наружные двери в левой бортовой рулевой рубки. Снасть была пропущена через открытый проход с той стороны, и человек стоял на большом крюке в конце, балансируя, вися на цепи. Спустя несколько секунд он снова появился. Цепь натянулась, и большой серый краб поднялся над краем палубы и был втянут в рулевую рубку, двери, которые были закрыты, заперты лишь несколько человек.

Я ждал, совсем тихо. Спустя несколько минут капитан Рук в мундире вышел из рулевой рубки. Он сел в маленькую лодку, которую тем временем для этой цели спустили, и подплыл к ступеням мола. Поднявшись по ним, он подошел прямо к сигнальной башне. Когда он поднялся и встал рядом со мной, он отсалютовал.

"Что ж?" Я посоветовал.

- Все хорошо, сэр, - ответил он. - Я думаю, у нас больше не будет проблем с этой партией. Вы предупредили этого пирата - мне бы хотелось, чтобы он был на самом деле чистым, откровенным, прямолинейным пиратом, а не жалким турецким шваброй, что он был, - что что-то может быть пиратом до того, как пробьет первый удар шестисекционный. Что ж, что-то произошло, и для него и всей его команды эти шесть склянок никогда не прозвучат. Так Господь борется за Крест против Полумесяца! Бисмиллах. Аминь!" Он сказал это подчеркнуто формально, как бы объявляя ритуал. В следующее мгновение он становится совершенно обычным, привычным для него тоном:

- Могу я попросить об муже, мистер Сен Леже?

- Тысяча, мой дорогой Рук, - сказал я. "Вы не можете просить меня о чем-либо, чего я не дам добровольно. И я говорю в рамках своего доклада от Совета по контролю над потреблением. Сегодня вы спасли Ильсина, и Совет в свое время поблагодарил вас за это.

- Я, сэр? - сказал он с выражением удивления на лицеприятие, которое кажется вполне искренним. "Если вы так думаете, то я далеко не в себе. Я боялся, когда проснулся, как бы вы меня не отдали под трибунал!

"Военный трибунал! Зачем?" - спросил я, в свою очередь удивленный.

- За то, что ложитесь спать на дежурстве, сэр! И дело в том, что я был измотан вчерашней атакой на Башню Безмолвии, и когда вы беседовали с пиратом - все добрые пираты, простите меня за богохульство! Аминь! - и я знал, что все идет гладко, я пошел в рулевую рубку и моргнул сорок раз. Он сказал все это, даже глазом не шевельнув, из чего я понял, что он желает, чтобы с моей стороны соблюдалось абсолютное молчание. Пока я обдумывал это, он продолжал:

- Касательно этой просьбы, сэр. Когда я оставлю вас и воеводу - и, конечно, воеводу - в Виссарионе, вместе с теми, кого вы реализуете, чтобы добраться туда с собой, могу ли я на время вернуться сюда яхту? Скорее всего, предстоит много уборки, и экипаж "Леди " вместе со мной - люди, способные это сделать. К вечеру мы вернемся к ручью.

- Поступайте так, как считает нужным, адмирал Рук, - сказал я.

- Адмирал?

- Да, адмирал. В настоящее время я могу сказать это только ранее, но я, что завтра Национальный совет подтвердит это. Боюсь, старый друг, что ваша эскадра пока будет только вашим флагманом; но позже мы сможем добиться большего успеха".

- Пока я адмирал, ваша честь, у меня не будет другого флагмана, кроме "Леди" . Я немолод, но, молод я или стар, мой вымпел не будет парить ни над какой другой палубой. А теперь еще одно одолжение, мистер Сен Леже? Это следствие первого, поэтому я не стесняюсь спросить. Могу ли я назначить лейтенанта Десмонда, моего первого помощника, командиром линкора? Конечно, сначала он будет командовать только призовым экипажем; но в таком случае он справедливо будет ожидать подтверждения своего ранга позже. Я, пожалуй, лучше скажу вам, сэр, что он очень способный моряк, ведущий во всех науках, переведенный к линкору, и воспитанный на первом в мире военнослужащем флоте.

- Непременно, адмирал. Ваш кандидатура, думаю, я могу вам обещать, будет подтверждена.

Ни слова больше мы не сказали. Я вернулся с ним на его лодке к "Леди ", которая была доставлена к стенке дока, где нас встретили бурными аплодисментами.

Я поспешил к жене и воеводе. Рук, подозвав к себе Десмонда, прошел по мостику "Леди ", который развернулся, и отправился на страшной скорости к линкору, который уже дрейфовал на север по течению.

ИЗ ОТЧЕТА КРИСТОФЕРОСА, ПИСЦА НАЦИОНАЛЬНОГО СОВЕТА СТРАНЫ ГОЛУБЫХ ГОР.

июля 1907 года.

Заседание Совета Совета, состоявшееся 6 июля, было не чем иным, как продолжение заседания, состоявшегося перед спасением воеводы Виссариона, поскольку Совет Совета в прошедшую ночь заседал в замке Виссариона. Когда ранним утром они встретились, все ликовали; глубокой ночью из Ильсина загорелась пожарная сигнализация с радостной новостью о том, что воевода Петр Виссарион в безопасности, получил с большой отвагой спасен на аэроплане своей дочерью и Святым Рупертом, как его называют в народе - господином Рупертом. Послал Леже, так как он носит свое британское имя и степень.

Пока заседал Совет, пришло известие, что большая опасность для города Ильсин исчезла. Военный корабль, не признававший никакой национальности и потому считавшийся пиратом, пригрозил обстрелять город; но не до задержания, до судебного разбирательства по делу о ее привлечении к ответственности, она была до такой степени потрясена какими-то подводными средствами, что, хотя сама она казалась невредимой, на борту не осталось ничего живого. Так Господь Своих хранит! Исключение этого, как и другого прихода, было отложено до прихода воеводы и господаря Руперта, вместе с уже направлявшимися сюда.

ЖЕ (ПОЗЖЕ В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ).

Совет возобновил заседание в четыре часа. Воевода Петр Виссарион и воевода Теута прибыли с "Господином Рупертом", как называют его горцы (господин Руперт Сен Леже), на бронированной яхте, которую он призвал Леди . Национальный Совет показал большое удовольствие, когда воевода вышла в зал, где заседал Совет. обнаружен, он был очень задержанным. Г-н Руперт Сент-Леже, по прямому желанию Совета, был приглашенму принять участие. Он занял место в конце зала и, естественно, предположил остаться там, хотя Председатель Совета предположил, что он занимает место в конце зала вместе с ним и вводой.

Когда формально такие Советы были завершены, воевода вручил президенту меморандум с отчетом о его секретной миссии в иностранных дворах от имени Совета Безопасности. Затем он подробно представляет для различных протоколов Совета результаты своей миссии. Результат, по его словам, полностью удовлетворил. Везде его встречали с выдающейся любезностью и выслушивали сочувственно. Несколько стероидов, с чередованием, были проведены консультации, задерживались с интенсивными ответами, но это, как он выясняется, вызывало возникновение связи с развитием осложнений, вызывали исследование во всем мире как "балканский кризис". Однако со временем (продолжал ввода) эти дела стали весьма публичными, что произошло в результате ожиданий держав в интересах обсуждения - чего они, конечно, ему не объявили - относительно своих возможностей завершить действия. Конечным результатом является то, что он вернулся к полной надежде (обоснованной, можно сказать, на обоснованном личном убеждении), что великие державы на всем протяжении мира - Север, Юг, Восток и Запад - полностью симпатизировал Стране Голубых Гор в ее стремлении сохранить свою свободу. "Для меня также большая потребность, - продолжающийся он, - пользу вам, Великому Совету нации, уверенности в защите от недостойной агрессии стороны со необходимыми запасами, обладающих большей потребностью".

Пока он говорил, "Господин Руперт" написал несколько слов на полоске бумаги, которую отослал президенту. Когда воевода закончил говорить, наступило продолжительное молчание. Предварительно поднялся и в тишине сказал, что Совет хотел бы услышать г-на Руперта Сент-Леже, у которого есть сообщение относительно некоторых недавних событий.

Г-н Руперт Сент-Леже встал и сообщил, как, поскольку Совет поручил ему спасти воеводу Петра Виссариона, он с помощью воеводы осуществил бегство воеводы из Безмолвной Башни; кроме того, после этого счастливого события горцы, окружившие Башню большим оцеплением, как только стало известно, что в ней воевода ночью взяли ее штурмом. Выявили мародеры, использовавшие его как убежище, никто из них не сбежал. Затем он рассказал, как добивался свидания с капитаном странного военного корабля, который без всякого флага вторгся в нашу воду. Он пригласил меня для ознакомления с отчетом об этой встрече. Это, по его указанию, я и сделал. Уступчивый ропот Совета, показал полностью они поддерживают слова и действия г-на Сент-Леже.

Когда я вернулся на свое место, г-н Сент-Леже описывает, как не был осужден до времени, назначенного "капитаном пиратов" - так он называл его, как и все выступавшие впоследствии, - военный корабль попал в подводную аварию, которая имеет серьезные последствия. случается со всеми, кто находится на ее борте. Затем он добавил некоторые слова, которые я даю дословно, так как уверен, что другие когда-нибудь запомните их в памяти:

"Кстати президент и лорд и капитан Совета, я надеюсь, что могу попробовать стать капитаном Рука с бронированной яхтой "Леди " адмиралом эскадры Страны Синих Гор, а также капитаном (предварительно) Десмонда, спокойного старшего лейтенанта "Леди ", в команде второго боевого корабля наш флот - еще безымянным судном, чей бывший капитан угрожал обстрелять Ильсин. Милорды, адмирал Рук большую услугу Страны Синих Гор и вероятность того, что вы воздали ему по заслугам. Я уверен, большой чиновник. Того, кто будет до последнего вздоха служить тебе добром и верой".

Он сел, президент внес вклад в Совет собрания, которые были приняты путем аккламации. Адмирал Рук получил командование военно-морским флотом, капитан Десмонд подтвердил свое звание капитана нового корабля, который в соответствии с ограниченным мандатом был назван "Господин Руперт" .

Поблагодарив Совет за устойчивость его просьбы и заподозренную большую честь присвоения имени кораблю, г-н Сент-Леже сказал:

"Могу ли я попросить, чтобы бронированная яхта "Леди " была принята всеми, Национальным советом, от имени нации в пользу от имени воеводы Теуты за дело свободы?"

В ответ на бурное аплодисменты Совета, с захватами был принят великолепный дар, Господарь Руперт - г. Послал Леже, поклонился и тихо вышел из комнаты.

Повестка дня встречи не была подготовлена, Посреди этого поднялся ввода, после чего наступило строгое молчание. Все слушали с напряженным рвением, пока он говорил.

"Президент и владелец Совета, архиепископ и владыка, я не выказал бы своего назначения, если бы не решился сообщить вам о реализации возможности, которая у меня была, по некоторым вопросам, касающимся преимущественно всего меня самого, но которые в ходе недавнего события, влияющие на дела наций. До технической поры, пока я этого не сделаю, я не буду считать, что выполнил долг, давно возложенный на вас или ваших сторонников на поступок, и который, я надеюсь, вы наверняка мне скажете, что я придерживаюсь только в осуществлении государственного управления. Могу ли я вернуться на память в 1890 году, когда была начата борьба с османской агрессией, впоследствии столь успешно завершившаяся. Мы были в отчаянном положении. Наши финансы были настолько очевидны, что мы не могли купить даже хлеба, в котором нуждались. Мало того, мы не могли достать через Национальное казначейство то, что нам было нужно больше, чем хлеб, - оружие современной эффективности; люди могут терпеть голод и при этом хорошо избранные, как снова и снова доказывают славное прошлое нашей страны. Но когда наши враги вооружены лучше, чем мы, причина ужаса для нации, малочисленной, как наша, независимо от того, насколько храбры их сердца. В этом случае мне пришлось собрать достаточную сумму денег, чтобы приобрести необходимое нам оружие. С этой целью я столкнулся с великим князем-торговцем, которого беспокоил наш народ так же, как и я. Он встретил меня в том же великодушном духе, который он встретил по соседству с другими борющимися национальными отношениями на протяжении всего тома своей долгой и достойной карьеры. Когда я заложил в залог свое имя, он хотел разорвать залог, и только под давлением он пошел навстречу своему желанию в этом отношении. Лорды Совета, именно его деньги, щедро авансированные, добыли для нас оружие, с помощью которого мы отвоевали себе свободу.

"Недавно этот благородный купец - и здесь, я надеюсь, вы извините меня за то, что я так тронут, что, возможно, кажусь страдать от захвата к этому великому совету - этот благородный купец перешел на его счет - ушедший к близкому родственнику свое королевское состояние, которое он накопил. Всего несколько часов назад этот достойный представитель благодетеля народа сообщил мне, что в своем последнем завещании он завещал мне тайным доверительным управлением всеми темами поместья, которые я давным-давно лишился по истечению времени, поскольку я был не в состоянии соблюдать условия моего добровольного обязательства. Мне грустно думать, что мне пришлось так долго держать вас в неведении относительно добрых мыслей, желаний и поступков этого великого человека.

"Но благодаря его мудрому совету, подкрепленному собственным обсуждением, я промолчал; за пределами наших границ или внутри них не усомнился в честности моих намерений на благо общества, потому что я больше не был тем, чье все состояние было вложено в наши пределы. Этот принц-торговец, великий англичанин Роджер его Мелтон, - да будет имя навсегда запечатлено в сердцах нашего народа! - хранил молчание, чтобы всю свою жизнь и повелевал другим следовать за ним, хранить тайну от людей Синего моря. Горы, которые тайно одолжили меня от их имени, чтобы я, стремившийся быть их другом и помощником, не получил в их глазах дурной славы. Но, к счастью, он может очистить в ваших глазах. Кроме того, распоряжусь, чтобы - при обнаружении обнаружений, которые произошли, - поместья, которые возлагались на меня, были возвращены мне, я больше не имел права отдавать все, что мог, обнаружить дело. Все это теперь ему принадлежит; это были деньги

"Его достойного родственника вы уже знаете, но уже служил вам добрую службу в своем лице. Это он, как могучий воин, откликнулся на зов владыки, когда на мой дом пришла беда в пленении врагов моей милой дочери воеводы Теуты, которую вы держите в своих сердцах; который с избранным впоследствии отрядом нашей Европы преследовал мародеров, сам подвигом дерзости и доблести, о том, что поэты воспеют, когда спасут ее, сама надежда, естественно, умерла, их безжалостных рук, и вернулась к нам; который наказала злодеев, посмевших так обидеть ее. Это он впоследствии вывел меня, твоего служителя, из тюрьмы, где меня держала в плену другая банда турецких злодеев; спас меня, с помощью моей дорогой дочери, которую он уже восстановил, в то время как у меня были при себе, содержащиеся в международной тайне, о том, что я вам уже сообщал, - спас меня, пока я еще не подвергся унизительному обыску.

"Кроме того, теперь вы знаете то, о чем я был частично не назначен: как он, благодаря мастерству и преданности вашего нового адмирала, уничтожил гекатомбу наших злобных врагов. Вы, получившие для нации великолепный подарок в виде потребляемого военного корабля, который уже представляет собой новую эру в военно-морских целях, может понять великодушную щедрость человека, восстановившего обширные владения моего Дома. По дороге сюда из Ильсина Руперт Сент-Леже изложил мне доверенности своего благородного дяди Роджера Мелтона и - поверьте мне, он сделал это великое так душно, с радостью, превосходящим наследием моей дочери, - вернувшимся последним мужчине из рода Виссарионов все благородной линии.

"Теперь, милорды Совета, я перехожу к другому вопросу, в котором я нахожусь в реальности наличия проблемы, потому что я знаю, что в некоторых отношениях вы знаете об этом больше, чем даже я сам. Речь идет о свадьбе моей дочери с Рупертом Сент Леже. Вам стало известно, что дело было представлено архиепископом, который, как опекун моей дочери во время моего пребывания в службе нации, хотел получить разрешение, так как до моего возвращения он держал ее безопасность в доверительном управлении. . Это было так не из-за каких-то моих заслуг, а потому, что она лично взяла на себя службу представителя народа почти невероятного требования. Милорды, если бы она была дочерью другого отца, я бы превознес до ее небесную храбрость, ее самоотверженность, ее верность земле, которую она любит. Почему же тогда я должен стесняться говорить о ее деяниях в подходящих выражениях, если мой долг, моя слава, почитать их выше, чем кто-либо в этой стране? Я не посрамлю ни ее, ни даже самого себя, если буду молчать, когда такой долг заставляет меня говорить как воевода, как доверенный посланник нашего народа, как отец. С тех пор верные мужчины и наши женщины Страны Голубых Гор будут воспевать ее деяния в песнях и вести о них в истории. Ее имя, Теута, уже священное в этих краях, где его носила великая королева и чтили все мужчины, отныне будет считаться символом женского образа преданности. О, милорды, мы идем по жизненному пути, лучше всего из нас всего лишь немного времени маршируют под солнечным светом между мраком и мраком, именно в это время марша мы должны быть судимы на будущее. Эта отважная женщина завоевания рыцарских шпор не старше любого старого паладина. Поэтому она может прежде всего жениться на достойном ее, вы, держащие в своих руках безопасность и честь государства, дать свое согласие. Тебе дано судить о превосходстве этого доблестного англичанина, теперь моего сына. Вы осудили его тогда, еще до того, как увидели его доблесть, силу и мастерство, проявленные в имени государственных дел. Вы рассудили мудро, о моих братьях, и от благодарного сердца, я благодарю вас всех и каждого за это. Хорошо ли он оправдал доверие своими более поздними действиями. Когда, повинуясь призыву владыки, он предал народ огню и пронзил наши границы стальным кольцом, он сделал это, сам того не ведая, что на карту было поставлено самое дорогое для него в мире. Он спас честь и счастье дочери и добился ее безопасности до блестящего, превосходящего всех рассказанных в истории. Он взял с собой мою дочь, чтобы получить из Башни Безмолвии на воздушных крыльях, когда земля не давала мне возможности свободы - я, у которого уже тогда были документы, нужны другим народам, Солдан хотел бы получить. захватили половину своей империи.

"Впредь для меня, сын лорда Совета, этот храбрый человек должен всегда быть моим сердцем, и я верю, что во имя его внука будут чтить имя, которое в славные дни древности сделали мои отцы. прославленный. Если бы я сказал, как достойно отблагодарить вас за интерес к моему ребенку, я бы отдал вам в благодарность всю свою душу".

Встреча воеводы была встречена с честью Голубых гор - вытягиванием и поднятием ладоней.

ИЗ ЖУРНАЛА РУПЕРТА.

июля 1907 г.

Почти неделю мы ожидали какого-нибудь сообщения из Константинополя, полностью ожидая либо объявления войны, либо какого-нибудь расследования, составления так, чтобы сделать возможным неизбежным исход. Национальный совет остался в Виссарионе в качестве гостей воеводы, принадлежащей, согласно завещанию моего дяди, я приготовился передать все его имяя. Он сначала не представился, и только тогда, когда я показал ему письмо дяди Роджера, и обнаружил его передаточный акт, заранее развитый мистером Трентом, он оказался мне продемонстрирован. Наконец он сказал:

"Как вы, мои добрые друзья, так устроили, я должен принять, пусть только в честь воли мертвых. Но помните, я делаю это только сейчас, предоставляя за собой право уйти позже, если я того пожелаю.

Но Константинополь молчал. Вся эта гнусная схема представляет собой одну из "подставных работ", которые являются частью грязной работы определенного порядка управления, и в случае успеха она была принята; быть отказано в случае неудачи.

Дело обстояло так: в Турции выбрасывались косточки - и проявлялись. Наши люди были мертвы; ее корабль был конфискован. Всего каких-то десять дней после того, как военный остался брошенным со всеми живыми существами - то есть со всеми, что когда-то были живые - со сломанной шеей, как сообщил мне Рук, когда он спустил корабль вниз по ручью и охвату его в причалить за бронированными воротами - что мы видели в "Риме" статью, скопированную из "Константинопольского журнала" от 9 июля:

"ПОТЕРЯ ОСМАНСКОГО БРОНОСНИКА СО ВСЕМИ РУКАМИ.

"В Константинополе было получено известие об утрате всеми руками из лучших и лучших военных кораблей турецкого флота - "Махмуда ", капитана Али, - который затонул во время шторма в ночь на 5 июля на обнаружение на расстоянии от Кабреры, на Балеарских островах . Выживших не было, и корабли, прибывшие на помощь - " Пера" и " Мустафа", - не обнаружили никаких обломков и не встретили никаких обломков береговых берегов островов, о которых были произведены тщательные поиски. "Махмуд " был двухместным, так как на нем был полный дополнительный экипаж, отправленный в учебный круиз, причем на совершенно научно оборудованном военном корабле, который служил в водах Средиземного моря".

Когда мы с воеводойуничтожили об этом, он сказал:

"В конце концов, Турция - проницательная держава. Кажется, она точно знает, когда ее бьют, и не собирается делать плохое дело еще хуже в глазах всего мира".

Что ж, это плохой ветер, который никому не дует хорошо. "Махмуд " потерялся в Балеарских островах, это не зря, которая высадила мародеров на берег и покрыла большие свои запасы на Ильсине . Таким образом, мы полагаем, что последняя должна была быть пиратом, и поскольку мы взяли ее брошенной в наши воды, она теперь наша во всех отношениях. Синих Гор. Я склонен думать, что даже если бы он был - или до сих пор остается - турецким кораблем, адмирал Рук не был бы склонен отпустить его. Что касается капитана Десмонда, я думаю, он бы просто сошел с ума, если бы ему предложили такое.

жаль, если у нас возникли еще какие-нибудь неприятности, потому что жизнь здесь всем нам сейчас очень нравится. Воевода, мне кажется, подобен человеку во сне. Теута идеально счастлива, и о настоящей причастности, обнаруженных между ними, когда она и тетя Джанет встретились, приятно думать. Я сообщил Теуте о ней, чтобы, когда они встретятся, моя жена не могла по какой-либо неосторожности получить или вызвать какую-либо боль. Но как только Теута увидела ее, она бросилась прямо к ней и подняла ее своими руками, и, приподняв ее, как поднимают ребенка, поцеловала ее. Затем, когда она села на стул, с которого встала, когда мы вошли в комнату, она опустилась перед ней на колени и положила место на колени. Лицо тети Джанет было задумчивым; Я сам едва мог сказать, преобладало ли в первую минуту удивление или радость. Сразу же после этого не возникло никаких сомнений. переживала от счастья. Когда Теута встала перед ней на колени, она только сказала:

"Милый мой, мой милый, я рада! Жена Руперта, мы с тобой должны очень сильно любить друга. Увидев, что они смеются и плачут в объятиях друг друга, я счел за лучшее и оставить их наедине. И я не чувствовал себя одиноким, даже когда я был вне их поля зрения. Я знал, что там, где эти две дорогие женщины, есть место и для моего сердца.

Когда я вернулся, Теута сидела на коленях у тети Джанет. Это старушка довольно громадным, собрание Тевта такое прекрасное существо, что даже когда она сидит у меня на коленях, и я мельком вижу нас в каком-нибудь зеркале, я не могу обнаружить, какая она благородно сложенная девушка.

Моя жена вскочила, как только я увидела меня, но тетя Джанет доверие прижала ее к себе и сказала:

"Не шевелитесь, дорогая. Для меня такое счастье, что ты есть. Руперт всегда был моим "маленьким мальчиком", и, несмотря на то, что он такой великан, он такой спокойный. И поэтому ты, которую ты, которую он любит, должна быть моей маленькой девочкой, несмотря на всю твою красоту и твою силу, и сидеть у меня на коленях, пока ты не думаешь посадить там маленькую, которая будет дорога всем нам, и которая позволит свою молодость. Когда я впервые увидел вас, я был удивлен, потому что каким-то образом, хотя я никогда не видел вас и даже не слышал о вас, я, видимо, сказал ваше лицо. Сиди, где стоишь, дорогой. Это всего лишь Руперт, и мы оба любим его".

Теута лечения на меня, покраснение; но она сидела тихо и рисовала белую головку старухи на своей молодой груди.

ЗАПИСКИ ДЖАНЕТ МАКЕЛПИ.

июля 1907 года.

Я встречаю его будущую жену с такой же принадлежностью, какой всегда проповедует к нему самому. Но теперь я знаю, что на самом деле в моих мыслях была ревность , и что на самом деле я боролся со своими собственными захватами и притворялся, что не ревную. Если бы у меня когда-нибудь возникло хоть малейшее представление о том, что она хоть немного похожа на Теуту, такое чувство никогда бы не закрепилось. Неудивительно, что мой милый мальчик влюблен в нее, по правде говоря, я сам влюблен в нее. Я не думаю, что когда-либо встречал существование - я имею в виду женщину, конечно, - с таким последующим замечательным качеством. Я почти сказал, что это не кажется мне неправильным; но я думаю, что она так же хороша как женщина, как Руперт как мужчина. И что еще я могу сказать? Я думал, что люблю ее, доверяю ей и знаю ее все, что могу, до спортивной утраты.

Я был в своей собственной комнате, как ее до сих пор называют. Ибо, хотя Руперт по секрету сообщает мне, что по завещанию дяди все поместье Виссариона, Касл и все остальное действительно принадлежит воеводе, и хотя воевода убедили принять эту должность, он (воевода) ничего не допустит. быть измененным. Он даже не слышал ни слова о том, что я ухожу, или я смотрю, или что-то в этой роде. И Руперт поддерживает его в этом, и Теута тоже. Так что же мне делать, кроме как возможно милым делать свое дело?

Итак, сегодня утром, когда Руперт был с воеводой на благо благосостояния в Большом зале, Теута подошла ко мне и (после того, как закрыла дверь и заперла ее, что меня немного удивило) подошла и опустилась на колени рядом со мной. , и положила свое лицо мне на колени. Я погладил ее красивые черные волосы и сказал:

- Что такое, Теута, дорогая? Есть какие-то проблемы? И зачем ты запер дверь? Что-нибудь случилось с Рупертом? Когда она подняла глаза, я увидел, что ее прекрасные черные глаза со звездами в них были переполнены еще не пролитыми слезами. Но она улыбнулась им, и слезы не упали. Когда я увидел ее улыбку, мое сердце успокоилось, и я сказал, не подумав: "Слава Богу, дорогой, с Рупертом все в порядке".

- Я тоже благодарю Бога, дорогая тетя Джанет! она мягко; и я взял ее на руки и положил ее голову себе на грудь.

- Продолжай, дорогая, - сказал я. - Скажи мне, что тебя беспокоит? На этот раз я видел, как слезы капали, когда она опустила голову и спрятала от моего лица.

- Боюсь, я обманула вас, тетя Дженет, и что вы не... не можете... простить меня.

"Господи, спаси тебя, дитя!" Я сказал: "Нет ничего, что ты мог бы сделать, чего бы я не смог и не простил бы. Не то, чтобы вы когда-нибудь сделали что-то низкое, потому что это единственное, что трудно простить. Скажи мне теперь, что тебя беспокоит.

Она бесстрашно взглянула мне в глаза, на этот раз со следами слез, и гордо сказала:

- Ничего подлого, тетя Джанет. Дочь моего отца не хотела бы быть подлой. Я не думаю, что она могла. Более того, если бы я когда-либо сделала что-нибудь низкое, меня здесь не было, потому что... потому что я никогда не была бы женой Руперта!

Джанет, дорогаша.

"Тетя Джанет, вы знаете, кто я и как я впервые встретила Руперта?"

- Вы - воевода Теута Виссарион - дочь воеводы - или, вернее, были операционной; теперь вы миссис Руперт Сент Леже. Ибо он все еще англичанин и хороший подданный профессор благородного британца.

-- Да, этим тетя Джанет, -- сказала она, -- я такая, и горжусь -- гордилась бы больше, чем была бы я, если бы была моей тещей, бывшей королевой в былые времена. Но как и где я увидела Руперта?" Я не знал, и откровенно сказал ей об этом. Поэтому она сама ответила на свой вопрос:

- Впервые я увидел его ночью в своей собственной комнате. В глубине души я знал, что в том, что она сделала, не было ничего плохого, поэтому я молчал, ожидая, что она получила:

"Я был в опасности и в смертельном страхе. Я боялся, что могу умереть - не то чтобы я боялся смерти, - и хотел мне помощи и тепла. Я был одeт не так, как сейчас!"

В тот же миг мне пришло лицо в голову, откуда я знаю ее, даже в первый раз, когда я его увидел. Я хотел помочь ей избавиться от неловкой части ее самоуверенности, поэтому я сказал:

"Дорогой, кажется, я знаю. Скажи мне, дитя, наденешь ли ты платье... платье... костюм, который ты носил той ночью, и разрешишь мне увидеть тебя в нем? Это не просто праздничное любопытство, дитя мое, а нечто невероятное, намного выше такого праздного безумия.

- Подождите меня минутку, тетя Джанет, - сказала она, вставая. - Я ненадолго. Затем она вышла из комнаты.

Она вернулась. Ее внешний вид мог испугать некоторых людей, потому что она была одета только в саван. Ноги у нее были босые, и она прошла через комнату походной императрицы и была направлена передо мной, скромно опустив глаза. Но когда она подняла голову и поймала мой взгляд, улыбка скользнула по ее лицу. Она снова бросилась передо мной на колени и, обняв меня, сказала:

- Я боялся, что могу напугать тебя, дорогая. Я знал, что могу искренне подтвердить ее, поэтому я вернулся:

"Не беспокойтесь, моя дорогая. Я по натуре не робкий. Я происхожу из воинственного рода, посылающего героев, и я принадлежу к семье, в которой есть дар ясновидения. Почему мы должны бояться? Мы знаем! Более того, я уже видел тебя в этом платье раньше. Теута, я видел, как вы поженились с Рупертом! На этот раз она сама, естественно, была смущена.

"Видел нас женатыми! Как, черт возьми, ты умудрился там оказаться?"

"Меня там не было. Мое Видение было задержано до этого! Скажи мне, дорогая, в какой день или, вернее, в какой ночи ты увидел премьера Руперта?" Она печально ответила:

"Я не знаю. Увы! Я потерял счет дням, лежал в могиле в этом мрачном склепе".

- Твоя... твоя одежда была мокрой той ночью? Я посоветовал.

Мне пришлось искать помощи - тепла - потому что я боялся, что умирал. Это было ради моего отца и ради Земли, и я обнаружил, что это часть моей долгой жизни. Но как ты увидел меня - нас - женатыми?

- Ах, дитя мое! Я ответил: "Это было до свадьбы. Наутро после той ночи, когда вы пришли в сырую погоду, когда я, охваченный жутким сном, пришел посмотреть, был ли Руперт богат, я потерял память о своем сне, потому что пол был весь мокрый, и это заняло вне моего внимания. Но позже, на следующее утро после того, как Руперт впервые зажег огонь в своей комнате, я рассказал ему, что мне приснилось; посвящение, милая, моя дорогая, я тебя невестой на той свадьбе в тонких кружевах поверх твоего савана, и с апельсиновыми цветами и ирисом в твоих черных волосах; И я видел звезды в твоей прелести юноше, в юне, которую я люблю. Я ожидал увидеть червей, ползающих вокруг твоих ног. Но попроси своего человека сказать тебе то, что я не сказал ему утром. Вам будет интересно узнать, как люди могут учиться по снам. Он когда-нибудь говорил вам что-нибудь об этом?

- Нет, дорогой, - просто сказала она. "Я думаю, что, возможно, он боялся, что один или другой из нас, если не оба, могут расстроиться из-за этого, если он это сделает. Видишь ли, он вообще ничего не сказал тебе о нашей встрече, хотя я уверен, что он будет рад, когда узнает, что мы оба все знаем и все друг другу рассказали.

Это было очень мило с ее стороны и очень заботливо во всех отношениях, поэтому я сказал то, что, как мне кажется, больше всего ей понравится, то есть правда:

- Ах, девчонка, вот какая должна быть жена - вот что должна быть женой. Руперт благословлен и счастлив, что его сердце находится в распоряжении".

Я понял, что мои слова доставили ей удовольствие.

Письмо Эрнеста Роджера Халбарда Мелтона, Хамкрофт, Салоп, Руперту Сент-Леже, Виссарион, Страна Голубых Гор.

июля 1907 г.

Мой дорогой кузен Руперт,

Мы слышали такие восторженные отзывы о Виссарионе, что я иду к вам. Так как вы сами теперь помещик, то поймете, что мой приезд не совсем приятно. Действительно, это прежде всего платность. Когда мой отец умрет, я стану главой семьи, членом которой был дядя Роджер, с объектами, которые мы берем на себя родственными узами. Поэтому вполне уместно, что я должен знать кое-что о наших семейных ветвях и их Престолах. У меня нет времени на долгие предостережения, так что я приду сразу же, фактически, я приеду почти сразу же после этого письма. Но я хочу поймать тебя таких твоих трюков. Я слышал, что девушки из Голубых горцев просто прелесть, так что не прогоняйте их всех , когда услышали, что я иду!

Пошлите яхту в Фиуме, чтобы встретить меня. Я слышал, у вас в Виссарионе есть всевозможные ремесла. Я слышал, Макскелпи сказал, что вы приняли ее как королеву; поэтому я надеюсь, что вы окажете приличную помощь одной из ваших плоти и крови, и к тому же будущему Главе Палаты. Я не возьму с собой большую свиту. Меня не сделал миллиардером старый Роджер, так что я взял только моего скромного "человека Фрайдей" - имя которого Дженкинсон, к тому же кокни. Так что не держи с собой слишком много золотых шнурков и скайтаров с алмазной рукоятью, будь хорошим парнем, а то по желанию он самого неудобного - его виги вырвут наизнанку. Тот старый образ Рук, который пришел за Мак-С. и который я случайно увидел у адвоката, мог увести меня из Фиуме. Старый джентльмен по Закону о парламенте мистер Бингхэм Трент (полагаю, к этому времени он уже написал это через дефис) сказал мне, что мисс МакС. что он "заставил ее гордиться", когда она сказала перешла его под опеку. Я буду в Фиуме вечером в среде и остановлюсь в "Европе", которая, как я сказал, является неприличной гостиницей в этом месте. Так что вы знаете, где меня найти, или любой из ваших демонов-помощников может знать, на случай, если мне попадутся "подставной службы".

Твой ласковый двоюродный брат,

Эрнест Роджер Халбард Мелтон.

Письмо адмирала Рука господарю Руперту.

августа 1907 года.

Сэр,

В соответствии с вашим совпадающим недвусмысленным случается, что я должен встретиться с мистером Эрнестом Р. Х. Мелтоном в Фиуме и доложить вам в сумму, что произошло, "ничего не утаивая", - как вы помните, вы сказали, я прошу доложить.

Я привел паровую яхту " Трент " в Фиуме, прибыв туда утром в четверг. В 23:30 я пошел встречать поезд из Санкт-Петербурга, который должен был прибыть в 11:40. Это было что-то запоздалое, прибывшее как раз в тот момент, когда часы начали бить полночь. Мистертон был на пороге, а с ним камердинер Дженкинсон. Должен сказать, что он, видимо, был не очень доволен своим путешествием и усилил большое разочарование тем, что не увидел ожидающей его Вашей Чести. Я объяснил, как вы распорядились, что вы должны были увеличиться с воеводой Виссарионом и Владыкой места происшествия, которые собирались в Плазаке, или что в связи с тем, что вы сами собираетесь получить удовольствие от встречи с ним. Я, конечно, зарезервировал для себя комнату (люкс принца королевства) в "Ре д'Унгерия" и ждал карету, которую владелец королевства Иерусалима, когда он останавливался там. Мистертон взял себя со своим камердинера (на козлах), а я скрываюсь за ним в Stadtwagen с багажом. Когда я приехал, я нашел метрдотеля в оцепенении от беспокойства. Английский дворянин, сказал он, придирался ко всему и говорил с ним непривычным для него языком. Я успокоил его, сказал, что незнакомец, вероятно, не привык к чужим обычаям, и заверил его, что ваша ответственность полностью веришь в него. Он принес себе удовлетворение и в гарантии. Но я заметил, что он тут же отдал все в руки метрдотеля, сказав ему, что бы то ни стало случая милора, а потом уехал по каким-то неотложным делам в Вену. Умный человек!

Я принял приказ мистера Мелтона о нашем путешествии утром и определил, не желает ли он чего-нибудь. Он просто сказал мне:

"Все прогнило. Иди к черту и закрой за собой дверь!" Его человек, который кажется очень порядочным малым, хотя и тщеславен, как павлин, и говорит с просто ужасным акцентом кокни, прошел по коридору вслед за мной и разъяснил, "сам по себе", как он проявился. , что его хозяин, "г. Эрнест", расстроился из-за долгой дороги, и это меня не волновало. Я не хотел причинять неудобство, поэтому я выясняю, что ничего не имею против, кроме того, что желаю вашей ответственности; что паровая яхта будет готова в 7 утра; и что с этого времени я буду ждать в отеле, пока мистер Мелтон не соизволит отплыть и изобразить его на борту.

Утром я подождал, пока не придет человек Дженкинсон и не сказал, что мистер Эрнест мне уменьшил работу в десять. Будет ли он завтракать на борту; он ответил, что возьмет свое кафе в гостинице, но завтрак на пороге.

Мы прибыли в десять и поехали на обзорную лодке к " Тренту ", который проходил, вздыбившись, на дороге. По его приказу на борт был поддан завтрак, и вскоре он поднялся на мостик, где я командовал. Он привел со своим человеком Дженкинсона. Увидев меня там и не поняв (полагаю), что я приказываю, он бесцеремонно приказал мне выйти на палубу. Действительно, он назвал место, где было сказано ниже. Я сделал молчание квартирмейстеру за рулем, который отпустил спицы и собирался, как я боялся, сделать какое-нибудь дерзкое замечание. Вскоре ко мне присоединился Дженкинсон и сказал, если не в качестве своего признания невежливости своего хозяина (которой он явно стыдился), то:

- Губернатор сегодня утром в аду.

Когда мы увидели Меледу, мистер Мелтон прислал от меня и спросил, где мы должны приземлиться. Мы должны отправиться в Виссарион; но что мои инструкции должны быть приземлены в любом порту, который он пожелает. После чего он сказал мне, что хотел бы остаться на ночь в каком-нибудь месте, где он мог бы увидеть какую-нибудь "жизнь". Он был рад добавить что-то, что, я полагаю, он счел шутливым, о том, что я могу "обучать" его в таких делах, поскольку, очевидно, даже "старый предположительно бывший, как ты", все еще существовало какое-то глаз на хорошенькую девушку. . Я сказал ему так почтительно, как только мог, что у меня нет никаких знаний по предметам, которые, возможно, не представляют интереса для молодых людей, но не для меня. Он больше ничего не сказал; поэтому, дождавшись распространения распоряжений, но так и не получив их, я сказал:

- Я полагаю, сэр, мы побежим к Виссариону?

- Бегите к черту, если хотите! был его ответ, когда он отвернулся. Когда мы подошли к ручью в Виссарионе, он казался намного мягче - менее агрессивным в своих манерах; но когда он услышал, что вас задержали в Плазаке, он снова "посвежел" - я обычно употребляю американский термин. Я очень боялся, что нас ждет серьезное непредвиденное обстоятельство, чем мы войдем в Замок, потому что на пристани была Юлия, жена Михаила, Мастера Вина, которая, как вы знаете, очень красива. Мистертон казался очень увлеченным процессом; Голубой горы. После чего мистертон, узнала себя, обняла ее и поцеловала. Мгновенно поднялся гул. Присутствовавшие горцы вытащили свои ладошки, и почти в тот же миг среди нас появилась внезапная смерть. К счастью, люди ждали, пока Майкл, который только что прибыл на пристань, когда произошло безобразие, побежал вперед, крутя ручкой вокруг головы и явно обнаруживается обезглавить мистера Мелтона. В тот же миг - мне жаль это говорить, потому что это заключает в себе ужасный дурной эффект - г. Мелтон упал на колени в состоянии паники. В этой была только одна польза - пауза в несколько секунд. В это время маленький камердинер кокни, в котором есть сердце мужчины, буквально прорвался вперед и встал перед своим хозяином в боксерской позе, крича:

"Эй, да ладно вам, старая уйма! У него нет рук. Он честно поцеловал девушку, как и любой мужчина. Если вы хотите отрезать чье-то лицо, отрежьте мое. Я не боюсь! В этом было такое искреннее мужество, и это включает в себя такой тонкий контраст с трусливым отношением к другому (простите меня, ваша честь, но вы хотите правды!), что я был рад, что он тоже англичанин. Горцы обнаружили его дух и отсалютовали своими ладошками, даже Михаил был среди них. Полуповернув голову, человечек свирепым шепотом сказал:

- Встряхнись, хозяин! Вставай, или они порежут тебя! "Это мистер Рук; Он поможет тебе пройти через это.

К этому времени мужчины уже были в состоянии судить, и когда я сообщил им, что мистер Мелтон приходился по чести двоюродным братом, они отложили свои ручные ножи и занялись своими делами. Я посоветовал мистеру Мелтону преследовать меня и повел меня к замку.

Когда мы приблизились к большому входу в обнесенном стеной дворе, мы обнаружили, что собралось большое количество сотрудников, а с ними много горцев, несли организованную охрану вокруг замка с техпор, как было похищено воевода. Находясь в Плазаке, охрана на время удвоили. Когда приказчик пришел и стал в дверях, несколько слуг отошли в сторону, а горцы попятились к дальним сторонам и поворотам двора. Воевода, конечно, был проинформирован о прибытии гостей (вашего двоюродного брата) и по старому обычаю Голубых гор встретил его. Так как ваша честь прибыла в Голубые Горы совсем недавно и тех пор не было повода проиллюстрировать обычай, так как воевода отсутствовал, а воевода тогда считался мертвым, возможно, я, живший здесь так долго, объяснение :

Когда в старинном доме на Голубой горе приходит гость, мечта желают почувствовать честь, Дама, как в просторечии назвать хозяйку дома, сама выходит встречать гостей у дверей или, вернее, за дверью . - чтобы она могла сама посетить его. Это красивая церемония, и говорят, что в старинном дворце всегда придавали большое значение. По обычному, когда она подходит к почетному гостю (он не обязательно должен быть царственным), она наклоняется - или, точнее, становится на колени - перед ним и целует его руку. Историки объясняют, что в соответствии с принципом поведения в том, что женщина, проявляет соблюдение собственного мужа, как это всегда делает замужняя женщина голубых гор, придерживается этого соблюдения в отношении своего мужа. Этот обычай всегда соблюдается с элегантной формальностью, когда молодая жена принимает гостей, особенно того, кого ее муж желает почтить. Воевода, конечно, дорогая, что ваш мистер Мелтон был родственником, и, естественно, захотела сделать церемонию чествования, как можно заметить более, чтобы раскрыть ее чувство собственного достоинства.

Когда мы вошли во двор, я, конечно, удержался, совершенно индивидуальна и никогда не распространяется ни на кого другого, как бы он ни был достоин. Естественно, мистер Мелтон не знал этикета ситуации, так что его не за что винить. Он взял с собой своего камердинера, когда, увидев, что кто-то идет к двери, пошел вперед. Я думал, что он собирается броситься к приветствию. Такое, хотя и не в ритуале, было бы выявлено у молодого родственника, желающего выявить невесту своего хозяина, и для любого было бы понятно и простительно. В то время мне это не приходило в голову, но с тех пор я подумал, что, возможно, он тогда не слышал о женитьбе вашей чести, что, я надеюсь, вы, из-за справедливости к молодому джентльмену, учтите при рассмотрении этого вопроса. К сожалению, однако, он не представил такого рвения. Наоборот, он как будто старался выказать безразличие. Мне самому кажется, что он, в значительной степени, что кто-то хочет выслужиться над ним, воспользовался, как он оценил, защитил случай, чтобы восстановить себе хорошее мнение, которое, должно быть, понизилось в эпизоде с женой винного мастера.

Воевода, думая, без сомнений, ваша честь, чтобы дать новый блеск своему приему, надела костюм, теперь полюбился всему ее народу и который он принял как церемониальное почетное платье. Она носила свой саван. Он тронул сердца всех нас, кто смотрел на него, и мы его ценили то, что носили по такому случаю. Но мистера Мелтона, похоже, это не волновало. Когда он приблизился, она начала места на коленях и уже стояла на коленях, когда он был в нескольких ярдах от него. Там он случайно и повернулся, чтобы поговорить со своим камердинером, вставил ему в глазной бинокль и огляделся вокруг, вверх и вниз, в самом деле, везде, кроме Великой Госпожи, которая стояла перед ним на коленях, ожидая, чтобы приветствовать его. . Я мог видеть в глазах тех горцев, которые находились в пределах моей поля зрения, растущую враждебность; поэтому, надеясь сдержать любое такое выражение, которое, как я сказал, образовалось, причинило вред нашей чести и воеводе, и на время сохраняют обычное высокое спокойствие. Воевода, надо сказать, чудесно перенес испытание. Никто из людей не мог видеть, что она хоть в какой-то степени огорчена или даже удивлена. Мистертон так долго стоял, озираясь вокруг, что у меня было достаточно времени, чтобы восстановить свое спокойствие. Наконец он, вероятно, вернулся к осознанию того, что его кто-то ждет, и неторопливо пошел вперед. В его движении было столько дерзости - заметьте, не дерзости, которая должна была казаться таковой, - что горцы начали пробираться вперед. Когда он был близко к воеводе, и она его протянула руку, чтобы взять, он выставил один сенсор ! Я мог слышать, как вдыхают воздух мужчины, теперь уже близко, потому что я тоже двинулся вперед. Я подумал, что было бы хорошо быть рядом с вашим гостем, чтобы с ним ничего не случилось. Воевода все еще хранит свое превосходное самообладание. Подняв, выдвинутый гостем, с таким же почтовым сообщением, как если бы это была рука, она наклонила голову и поцеловала его. Выполнив свой долг учтивости, она уже собиралась встать, когда он сунул в карман и, выташив соверен, протянул ее. Его камердинер махнул рукой вперед, словно собираясь отвести руку назад, но было слишком поздно. Я уверен, Ваша Честь, что никаких нарушений не было. Он, несомненно, думал, что делает доброе дело, обычно для Англии, когда приносит чаевые экономке. Но все-таки для человека в ее положении это было оскорбление, оскорбление, открытое и достоверное. Так было принято горцами, у которых ладошки сверкнули как один. На секунду это было так принято даже воеводой, которая с багровым лицом и пылающими красными звездами в глазах вскочила на ноги. Но в этот раз она пришла в себя, и, по-видимому, ее праведный гнев прошел. Нагнувшись, она взяла руку своего гостя и подняла ее - вы знаете, какая она сильная, - и, держа ее в своей, повела его в дверной проем, говоря:

"Добро пожаловать, родственница моего мужа, в дом моего отца, который теперь принадлежит и моему мужу. Оба огорчены тем, что, так как долг ответил их на время, они не могут быть здесь, чтобы помочь мне поприветствовать вас.

Говорю вам, ваша честь, это был урок самоуважения, который тот, кто его видел, никогда не забудет. Что касается меня, то вызывает мою плоть, старую, трепетать от восторга, и мое сердце трепещет.

Могу ли я, как верный слушатель, имеющий многолетний опыт, предложить, чтобы ваша честь показалась - в случае реализации, на данный момент - не знаю ничего из того, о чем я сообщил, как вы и хотели, чтобы я знал. Уверен, что воевода расскажет вам о своей милостивой душе все, что она хотела бы, чтобы вы знали. И такая сдержанность с вашей стороны должна принести ей счастье, даже если она не пошла вам на пользу.

Чтобы вы могли знать все, как вы хотели, и чтобы у вас было время приучить себя к тому положению, которое вы считаете наиболее подходящим, я отправляю это вам непосредственно с корабельным гонцом. Если бы самолет был здесь, я бы взял его сам. Вскоре я уезжаю отсюда, чтобы дождаться встречи сэра Колина в Отранто.

Верный служащий Вашей Чести,

Рук.

ЗАПИСКИ ДЖАНЕТ МАКЕЛПИ.

августа 1907 года.

Мне кажется очень провиденциальным, что Руперта не было дома, когда прибыл этот ужасный молодой человек Эрнест Мелтон, хотя возможно, что если бы Руперт выглядел, он не осмелился бы вести себя так дурно. Конечно, я обо всем этом слышал от служанок; Теута так и не открыла мне рот по этому поводу. Это было достаточно плохо и достаточно глупо для него, чтобы выявить порядочную молодую женщину вроде Джулии, которая на самом деле так хороша, как золото, и так же скромна, как одна из наших горских девиц; но подумайте о том, что он оскорбляет Теуту! Маленький зверь! Можно было бы подумать, что идиот-чемпион из экваториальной лечебницы лучше знает! Если бы Майкл, Винный Мастер, убил его, интересно, что бы сделал мой Руперт и ее? Я искренне благодарен, что он не выглядит. Руперту это не понравилось бы. Он - зверюшка! по самой платью, в которой была милая девушка, можно было бы понять, что в ней было что-то исключительное. Но с одной стороны, я хотел бы увидеть ее. Они мне говорят, что в истинном достоинстве она была похожа на королеву, и что ее смирение при приеме родственника ее мужа стало уроком для каждой женщины в Стране. Я должен быть осторожен, чтобы Руперт не узнал, что я слышал об этом собрании. Позже, когда все уляжется и молодого человека благополучно увезут, я ему об этом расскажу. Мистер Рук - я бы сказал, лорд-верховный адмирал Рук - должен быть действительно замечательным человеком, раз держит себя в узде; Морган из Панамы. Мистер Эрнест Роджер Халбард Мелтон из Хамкрофта, Салоп, мало знает, насколько он был близок к тому, чтобы тоже оказаться "расщепленным в подбородке".

К счастью, я узнал о его встрече с Теутой еще до того, как он пришел ко мне, потому что вернулся с прогулки только после того, как он пришел. Передо мной был благородный пример Теуты, и я решил, что буду вести себя прилично по любому обвинению. Но я не знал, каким образом он злой. Подумайте о том, как он сказал мне, что Руперта здесь имеет большое значение для меня, которая была его гувернанткой. Раньше он потом сказал "няня", но запнулся в словах, кажется, что-то припоминая. Я не повернулся волосы, я рад. Какое счастье, что дяди Колина здесь не было, потому что я искренне верю, что если бы он был, он бы сам "вцепился в скулу". Мастеру Эрнесту удалось сбежать, потому что только сегодня утром Руперт получил сообщение, отправленное из Гибралтара, в том смысле, что он случается со своими соплеменниками и что они не отстанут от его письма. Оннит в Отранто на случай, если кто-нибудь встретится и направит его в Виссарион. Дядя рассказал мне все о том молодом хаме, который предложил ему обратиться в кабинете мистера Трента, хотя, конечно, он не дал хаму увидеть, что тот это заметил. Я не сомневаюсь, что когда он прибудет, этот молодой человек, если он все еще здесь, обнаружит, что его легкие ведут себя прилично, хотя бы только из-за одного только сэра Колина.

Ж... (ПОЗЖ...).

Едва я закончил писать, как дозорный на башне, сообщил, что " Теута ", как Руперт делает свой аэроплан, был перемещен повсеместно из Плазака. Я поторопился, чтобы увидеть, как он прибыл, потому что я еще не видел его "аэро". Подошел и мистер Эрнест Мелтон. Теута был, конечно, любым из нас раньше. Кажется, она соблазнительно встретилась, когда придет Руперт.

Это было, конечно, прекрасное зрелище - как маленький аэроплан с расправленными крыльями, как у летающей птицы, пролетает высоко над горами. Дул встречный ветер, и они боролись с ним; иначе мы не успели добраться до башни до контакта.

Однако когда "аэро" начал опускаться на ближний склон гор и получил от них какое-то укрытие, ее скорость была необыкновенной. Мы, конечно, не могли сказать, с какой скоростью она пришла, глядя на себя. Но какое-то представление мы получили по скорости, с которой горы и холмы, естественно, ускользали из-под ее ног. Когда она преодолела предгорья, находящиеся примерно в десяти милях от нее, она двинулась вперед быстрым скольжением, которое, плавно, отбрасывало расстояние позади нее. Подойдя совсем близко, она немного приподнялась, пока не оказалось выше Башни, к которой она подошла прямо, как стрела из лука, и скользнула к своим якорям, остановившись как вкопанная, когда Руперт потянул за рычаг, естественно, повернулся. преграда ветру. Воевода сидел рядом с Рупертом, но я должен сказать, что он, видимо, держался за руль перед собой, даже крепче, чем Руперт держался за свой руль.

Когда они сошли, Руперт очень любезно приветствовал своего кузена и приветствовал его в Виссарионе.

- Я вижу, - сказал он, - вы встретили Теуту. Теперь вы можете поздравить меня, если хотите.

Мистертон устроил длинную родомонтаду о ее красоте, но тут же, спотыкаясь в своей речи, сказал что-то о неожиданном появлении в могильном облачении. Руперт рассмеялся и, хлопнув его по плечу, ответил:

"Это платье, вероятно, станет национальной одеждой преданных женщин Голубых гор. Когда вы узнаете что-то о том, что это платье значит для всех нас в настоящее время, вы поймаете. А пока прочтите, что нет в нациях души, которая его не любила бы, и чтите ее за то, что она его носит". На что хам ответил:

"О, действительно! Я думал, это подготовка к костюмированному балу. Комментарий Руперта к этой злобной речи был (для него) довольно сварливым:

- Я не советую вам думать о таких вещах, пока вы находитесь в этой части света, Эрнест. Здесь хоронят мужчин намного дешевле.

Негодяй, видимо, был чем-то поражен - то ли фраза Руперта, то ли его манера говорить, - потому что он молчал несколько секунд, прежде чем заговорил.

"Я очень устал от этого долгого путешествия, Руперт. Вы и миссис Сент-Леже не будете возражать, если я пойду в свою комнату и комнатулягу спать? Мой мужчина может потребовать чашку чая и бутерброд для меня.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА.

август 1907 г.

Когда Эрнест сказал, что хочет уйти в отставку, это было самое мудрое из того, что он мог или сказать сделать, и это у конгрессо нас с Теутой до основания. Я видел, что милая девушка чем-то взволнована, поэтому подумалось, что ей будет лучше помолчать и не волноваться из-за того, что она называла себя вежливо с Баундером. Хотя он мой двоюродный брат, я не думаю о нем как о чем-то другом. У нас с воеводой были дела, вытекающие из заседания Совета, и когда мы закончили, ночь уже приближалась. Когда я увидел Тевту в наших возможностях, она сказала же:

- Вы не возражаете, дорогая, если я останусь на ночь у тети Джанет? Она очень расстроена и нервничает, а когда я приглашаю приехать к ней, она прижалась ко мне и заплакала от облегчения".

Итак, поужинав с воеводой, я спустился в свои старые покои в Садовой комнате и рано лег спать.

Я был разбужен до рассвета приходом боевого монаха Феофраста, знатного бегуна, у которого было для меня срочное сообщение. Это было письмо, переданное мне Руком. Его предупредили, чтобы он не отдавал его никому, а нашел меня, где бы я ни был, и передал лично. Когда он прибыл в Плазак, я улетел на самолете, поэтому он вернулся обратно к Виссариону.

Когда я прочитал отчет Рука с отвратительным назначением Эрнеста Мелтона, я разозлился на него больше, чем могу выразить фразу. В самом деле, я могу не думать до этого, что я всегда презирал его. Но это было уже слишком. Однако я понял мудрость совета. Самолет " Теута " все еще стоял на башне, поэтому я поднялся один и снял его.

Проехав около ста миллионов, я люблю себя лучше. Бодрящий ветер и быстрое, волнующее движение вернули меня в себя, и я цвету, что могу грани с мастером Эрнестом или с чем-то еще досадным, не выдавая себя. Так как Теута счел за умолчать об оскорблении Эрнеста, я считал, что не должен признать это; но, тем не менее, я решил избавиться от него до того, как день стал намного старше.

Позавтракав, я сообщил ему через слушателя, что иду к нему в палату, и часто обнаруживал за посланным.

Он был в шелковой пижаме, в которую не облачился даже Соломон во всей своей красе. Прежде чем я начал говорить, я закрыл за собой дверь. Он слушал потом, впоследствии раненный, растерянный, рассерженный, а потом съежившийся, как побитая гончая. Я оказался, что это был случай высказаться. Такой самоуверенный осел, который умышленно оскорблял всех, кого встречал на своих путях, - отправление, если все или какие-то его усилия в этом отношении были затронуты элементарным невежеством, он не годился бы для жизни, а должен был бы немедленно замолчать, как современный Калибан, - заслуживал ни жалости, ни пощады. Распространить на него прекрасное чувство, терпимость и то, что мягкость кожи означает, что мир их без пользы для кого-либо. Я почти не помню, я сказал примерно следующее:

- Эрнест, как вы сказали, вам нужно идти, и идти быстро, понимаете. Я осмелюсь сказать, что вы смотрите на это как на страну варваров и думаете, что ваши все высокие тона выбрасываются на людей здесь. Что ж, возможно, это так. Несомненно, структура страны грубая; оценка только ледниковой башни; но, насколько я могу судить из некоторых ваших подвигов - исследование, которое я пока обнаружил только малую часть - вы представляете значительный период более ранний. Вы, кажется, продемонстрировали важность народной игры хулигана ящеровидной стадии развития; но голубые горы, какими бы грубыми они ни были, имеют значение из первобытной грязи, и даже теперь люди проявляют к лучшим манерам. Они могут быть грубыми, первичными, варварскими, стихийными, если хотят, но они недостаточно низки, чтобы терпеть ни вашу этику, ни ваш вкус. Мой дорогой кузен, твоя жизнь здесь небезопасна! Мне говорят, что вчера, только за сдержанность, обнаруженную американскими обиженными горцами по иным интересам, чем ваш захват захвата, вы бы сократили начальником. И тогда у нас должен был быть скандал. Я сам здесь новичок, слишком новичок, чтобы иметь возможность себе такой скандал, и поэтому я не задержу твоего отъезда. Поверьте мне, мой дорогой кузен, Эрнест Роджер Халбард Мелтон из Хамкрофта, Салоп, что я безутешен по поводу вашего решения немедленно уехать, но я не могу закрыть глаза на его мудрость. В настоящее время дело всецело между нами, и когда вы уйдете - если это произойдет немедленно, - все будут соблюдать молчание ради дома, в котором вы гостите; но если будет время распространения для скандала, вы, живы вы или мертвы, станете европейским посмешищем. Соответственно, я предугадал ваше желание и заказал быстроходную паровую яхту, чтобы доставить вас в Анкону или в любой другой порт, который вы желаете. Яхтой будет командовать капитан Десмонд с одним из наших линкоров - самый решительный офицер, который выполнит любые указания, которые будут даны. Это обеспечение вашей безопасности на территории Италии. Некоторые из его должностных лиц организуют для вас специальную карету до Флашинга и каюту на пароходе до Квинборо. Мой человек поедет с вами в поезде и на пароходе и позаботится о том, чтобы все, что вы пожелаете, были в еде или с комфортом, были обеспечены. Вы, конечно, понимаете, мой дорогой кузен, что вы мой гость, пока не приедете в Лондон. Я не просил Рука сопровождать вас, потому что когда он пошел вас встречать, это было ошибкой. В самом деле, из-за того, что могла быть опасность, о которой я никогда не думал, совершенно ненужная опасность, уверяю вас. Но, к счастью, адмирал Рук, несмотря на то, что человек испытывает сильные страдания, обладает самообладанием.

- Адмирал Рук? - спросил он. - Адмирал?

"Адмирал, конечно, - ответил я, - но не рядовой адмирал - один из многих. Он адмирал - лорд - верховный адмирал Страны Синих Гор, единолично контролирующий ее расширяющийся флот. Когда к такому человеку относятся как к камердинеру, может быть... Все кончено. Я упоминаю об этом только для того, чтобы ничего не случилось с капитаном Десмондом, который моложе человека и, следовательно, возник с самоподавлением.

Я видел, что он усвоил урок, и больше ничего не говорил по этому поводу.

Была еще одна причина его отъезда, о которой я не говорил. Сэр Колин МакКелпи едет со своим обычным кланом, и я знал, что Эрнест Мелтон ему не нравится. Я хорошо помнил тот эпизод, когда он испытал один наблюдаемый пожилому джентльмену в кабинете мистера Трента, и, кроме того, у меня были подозрения, что расстроенность тети Джанет, вероятно, была в какой-то мере вызвана его грубостью, которую она не хотела обижать . говорить о. Он действительно невыносимый молодой человек, и ему намного лучше вне этой страны, чем в ней. Если бы он остался здесь, наверняка была бы какая-то трагедия.

Должен сказать, что с чувством большого облегчения я увидел, как яхта выплывает из ручья с капитаном Десмондом на мостике и моим кузеном рядом с ним.

совсем другие чувства были у меня, когда через час Леди влетела в ручей с лордом-адмиралом на мостике, а рядом с ним, еще более великолепным и похожим на солдата, сэром Колином МакКелпи. Мистер Бингэм Трент тоже был на мостике.

Генерал был полон поступления по поводу своего полка, потому что во всех, кого он привел с собой, и тех, кто закончил обучение дома, достигалась доступность полного полка. Когда мы остались наедине, он мне объяснил, что относительно унтер-офицеров все улажено, но вопрос об офицерах он отслужил до тех пор, пока у нас не будет удобного раскрытия этого дела вместе. Он мне разъяснил свои причины, которые, безусловно, были естественными и убедительными. Офицеры, по его мнению, пользуются другим классом и привыкли к максимальному ускорению быта и быта, всегда и удовольствий. С ними труднееИмеет дело и труднее получить.

"Было бесполезно, - сказал он, - получил много неудач со старыми корками, которые сами по себе важны. Для нашей цели у нас должны быть молодые люди, то есть люди не старые, но с некоторым опытом, мужчины, конечно, знающие, как себя вести, иначе, судя по тому немногому, что я видел о Голубых Горцах, они бы не были Они долго не продержится здесь, если они будут вести, как некоторые из них делают в других местах. Я хочу начну здесь, как вы, потому что я здесь, мой дорогой мальчик, чтобы остаться с вами и Джанет, и мы будем, если это будет дан Всемогущим, помочь вместе нам построить новую нацию. '... союзник Британии, который будет стоять, по крайней мере, как аванпост нашей собственной нации и охраняет нашу восточную дорогу. Когда здесь наладятся частные дела и они займутся крепкими делами, я, если вы знаете меня пощадить, с несколькими на неделю в Лондоне бегом. Пока я там, я наберу много офицеров, мы собираемся. Я знаю, что их очень много. Однако я буду идти медленно и осторожно, и каждый человек, которого я возглавляю, будет рекомендовать мне каким-нибудь старым солдатом, которого я знаю, и который знает человека, которого он рекомендует, и видел, как он работает. Осмелюсь заподозрить, что у нас непревзойденная по размеру армия, и может начаться день, когда ваша старая страна будет гордиться вашей новой. А теперь я пойду посмотреть, все ли готово для моих людей - теперь и для ваших людей.

Я сделал все необходимое для использования членов клана и женщин, но я знал, что старый добрый солдат сам позаботится о том, чтобы его люди чувствовали себя комфортно. Недаром егои - и считают - генеральным, возможно, больше всего любящим его людей во всей британской армии.

Когда он ушел и я осталась одна, ко мне подошел Трент, который, очевидно, ждал удобного обнаружения. Когда мы заговорили о моей свадьбе и о Теуте, которая, по-видимому, оказала огромное влияние на его впечатление, он неожиданно сказал:

-- Я полагаю, мы совсем одни и что нас никто не побеспокоит? Я прибыл снаружи человека - у моей двери или рядом со мной всегда дежурит часовой, где бы я ни был, - и распорядился, чтобы меня не беспокоили, пока я не отдам новый приказ. -- Если, -- сказал я, -- будет что-нибудь неотложное или важное, дайте знать воеводе или мисс МакКелпи. Если кто-то из них кого-нибудь ко мне, все будет в порядке.

Когда мы остались одни совсем, мистер Трент достал листы бумаги и несколько документов из сумок, стоявших рядом с ним. Затем он зачитал номер бланка, положив при этом проверенные документы перед собой.

1. Новое завещание о браке, которое должно быть подписано в настоящее время.

2. Копия Передачи поместья Виссариона Петру Виссариону, как указано в завещании Роджера Мелтона.

3. Отчет о переписке с Тайным советом и в последующих частях.

Подняв последний, он развязал красную ленту и, держа узел на руке, продолжал:

"Поскольку вы, возможно, позже будете применять с подробностями Процесса, я скопировал различные письма, оригиналы, которые надежно хранятся в моем сейфе, где, конечно, они всегда используются на случай, если вы можете хотеть их. Для ознакомления с вашим мнением я дам вам краткий обзор

"Получив ваше письмо с республикой относительно Австралии Тайского совета на изменение ваших граждан в соответствии с условиями завещания Джорджа Тони, я связался с клерком Тайного совета, сообщив ему о своем приходе в свое время натурализовались в Стране Голубых гор. После нескольких переписок между нами я получил повестку на заседание Совета.

"Я вижу, как требуется, взяв с собой все необходимые документы, и такие, которые, по мнению, были бы предполагаемыми, если бы захотели.

"Лорд-президент сообщил мне, что настоящее заседание Совета было специально созвано по предложению Председателя, с предметами были проведены консультации относительно его индивидуальных пожеланий по этому вопросу - если они у него будут. Затем президент официально сообщил мне, что все заседания Тайного совета являются полностью конфиденциальными и не раскрываются ни при каких обстоятельствах. Он был достаточно любезен, чтобы добавить:

"Обстоятельства этого дела, однако, уникальны; и поскольку вы действуете от имени другого, мы сочли важным расширить ваше разрешение на этот вопрос, чтобы помочь вам свободно взаимодействовать с вашим здоровьем. Его Величество желает, чтобы г-н Сент-Леже был уверен в благосклонности Великой Великобритании в Страну гор, и даже от своего личного тем, что джентльмен столь выдающегося происхождения и с таким признанным личным характером становится - в пределах его вероятности - связующим звеном между нациями. С этой целью он любезно объявил, что, если Тайный совет соглашается с требованием денатурализации, он сам подписывается подходящим патентом.

"Поэтому Тайный совет провел закрытое заседание, на котором этот вопрос обсуждался во всех его аспектах; и он доволен тем, что изменение не может причинить вреда, но может принести пользу обеим нациям. Поэтому мы согласились с молитвой Заявителя; и назначенные лица Так что вы, сэр, уверены, что как только формальности, которые, конечно же, потребляют формального подписания заявителем документов, могут быть оформлены, Грант и Патент будут получены".

Сделав это заявление в официальном стиле, мой старый друг вернулся более фамильярно:

"Итак, мой дорогой Руперт, все в руках; и очень скоро вы получите свободу, требуемую завещанием, и предполагают любые шаги, которые могут быть необходимы для натурализации в вашей собственной стране.

- Между прочим, могу вам сказать, что несколько членов собранись в вашем адресе очень лестно. Мне запрещено называть имена, но я могу сообщить вам факты. Один старый фельдмар, имя которого известно всему миру, сказал, что он служил во многих местах с вашим отцом, который был очень доблестным солдатом, и что он рад, что Великобритания получит в будущем преимущество вашего отца в дружественной стране, теперь за пределами аванпостов нашей Империи, но которая была с ней единым массивом в прошлом и может быть снова.

- Вот вам и Тайный совет. В настоящее время мы не можем больше ничего сделать, пока вы не подпишите и не заверите документы, которые я предоставляю с собой.

"Теперь мы организуем официальное заселение имени Виссарионов, что должно быть сделано, пока вы являетесь гражданином Великобритании. То же самое и с завещанием, более формальным и полным документом, который должен заменить тот краткий, который вы переслали мне на следующий день после вашей свадьбы. Возможно, будет необходимо или стандартно, чтобы позже, когда вы натурализуетесь здесь, вы представили новое завещание в строжайшем соответствии с естественной заявкой".

ТЕУТА ОПРАВИЛА ДНЕВНИК ЛЕЖЕ.

августа 1907 года.

У нас сегодня было путешествие, которое было просто великолепным. Мы ждали приема больше недели. Руперт не только хотел, чтобы погода была под рукой, но и должен был дождаться представления нового материала домой. Он больше, чем в два раза больше, чем наш самый большой до сих пор. Никто из остальных не смог принять всю вечеринку, на которую хотел Руперт. Когда он услышал, что самолет идет из Уитби, он был отправлен из Лидса, он по телеграфу распорядился, чтобы его разгрузили в Отранто, откуда он сам доставил его сюда. Я хотел пойти с ним, но он решил, что лучше этого не делать. Он говорит, что Бриндизи - слишком занятое место, чтобы что-то хранить в тайне - если не в секрете - и он действительно хочет быть очень мрачным по этому поводу, так как это работает на новом радиевом двигателе. С тех пор, как они были обнаружены в наших холмах, он был одержим идеей создания воздушного флота для нашей защиты. И после спортивного опыта я думаю, что он прав. Так, как он хотел окинуть взглядом всю страну, чтобы можно было составить общий план обороны, нам нужен был аэроплан, достаточно большой, чтобы взять группу, а также достаточно быстро, чтобы сделать это быстро, и все это на скорости. раньше. У нас были, кроме Руперта, мой и я, сэр Колин и лорд-адмирал Рук (мне нравится называть этого великолепного старика его полным титулом!). Военные и военно-морские специалисты нуждаются в научной аппаратуре разного рода, а также фотоаппаратах и дальномерах, чтобы они могли запомнить свои карты по своему усмотрению. Руперт, конечно, вел, а я был его помощником. Отец, еще не привыкший к длительным путешествиям, занял место в центре (предусмотрительно приготовленное для него Рупертом), где очень мало движения. Должен сказать, я был ранен, увидев, как держится этот великолепный старый солдат сэр Колин. Он никогда раньше не летал на самолете, но все равно был так спокоен, как будто стоял на скале. Высота или движение его не беспокоили. Действительно, он, естественно, все время наслаждался собой. Адмирал сам почти уверен эксперт, но в любом случае я, что он был бы спокоен, точно так же, как он был в Крабе , как сказал мне Руперт.

Мы вышли сразу после рассвета и побежали на юг. Когда мы подошли к востоку от Ильсина, мы держались немного в пределах пограничной линии и шли на север или на восток по мере ее развития, проявления изредка петли вглубь страны через горы и обратно. Когда мы добрались до самой дальней северной точки зрения, мы стали двигаться значительно медленнее. Сэр Колин выяснил, что в остальном в плане защиты все будет относительно просто; но что, поскольку любая иностранная держава, кроме турок, должна атаковать с моря, он хотел бы очень точно изучить побережье вместе с адмиралом, чей совет относительно морской обороны был бы неоценим.

Руперт был в порядке. Никто не мог не восхищаться им, пока он сидел, работая рычагом и заставляя огромную машину повиноваться прикосновениям. Он был погружен в свою работу. Я не верю, что, пока он работал, он когда-либо думал даже обо мне. Он великолепен !

Мы вернулись как раз в тот момент, когда солнце спускалось за Калабрийские горы. Удивительно, как меняется горизонт, когда вы улетаете высоко на аэроплане. Руперт научит меня, как управляться с ним самостоятельно, и когда я буду в форме, он даст мне один, который он должен построить специально для меня.

Я думаю, что я тоже проделал хорошую работу - по крайней мере, у меня есть несколько хороших идей - во время наших путешествий моды. Мои - не о войне, а о мире, и я думаю, что вижу путь, попусту мы приближаемся к чудесным болезням нашей страны. Я обсужу эту идею с Рупертом сегодня вечером, когда мы будем наедине. Тем временем сэр Колин и адмирал Рук обдумывают свои планы по раскрытию, а завтра утром вместе. Тогда на следующий день они тоже должны представить мысль с Рупертом и моей отцом, и тогда может быть что-то решено.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

августа 1907 года.

Наша встреча по теме национальной обороны, состоявшаяся сегодня днем, прошла хорошо. Всего нас было пятеро, потому что с разрешением воеводы и двух воинов, морских и военных, я взял с собой Теуту. Она сидела рядом со мной совершенно спокойно и никогда не делала никаких замечаний, пока дело защиты не было завершено. И сэр Колин, и адмирал Рук пришли к полному согласию относительно немедленных шагов, которые требуют для обороны. В первую очередь укрепите побережье в привычном и значительно укрепите флот. Когда мы дошли до этого места, я посоветовал Рука об уже готовом применении флота. В связи с тем, что мы обнаружили линейный корабль "Леди " отличного типа для береговой обороны, действующий только в домашних условиях в водах и такого размера, укрывается там, где это необходимо, во многих местах на наших берегах, мы заказали еще . той же модели. Из них первые четыре уже были в руках и продвигались с наибольшей скоростью. Затем генерал дополнил это, заявив, что большое количество ресурсов может быть использовано из разумно выбранных пунктов, которые в целом чрезвычайно малы, что неизбежно очень большое количество ресурсов.

"Мы имеем, - сказал он, - самые большие пушки самого совершенного типа, которые когда-либо могли быть созданы, и их от сухопутных батарей самого современного образца. Отдельное серьезное дело, с которыми мы должны иметь дело, - это защита гавани, пока еще совершенно не обустроенной, как "Синяя пасть". Со времени нашего воздушного путешествия я был там по морю с адмиралом Руководителем в "Леди ", а затем на суше с владыкой, родившимся на его берегах и знающим каждый его дюйм.

"Его стоит укрепить - и укрепить хорошо, потому что порту ему нет тяжелых в Средиземном море. В нем могли плавать флоты всего мира, не выходя к морю и даже спрятанные от глаз с моря. Окружающие его горы сами по себе абсолютной защитой. Кроме того, атаковать их можно только с нашей собственной территории. Конечно, воевода, вы понимаете, когда я "наши", я имею в виду Страну Голубых гор, за безопасность и благополучие, которое беспокоюсь только я один. Любому кораблю, бросившему якорь на рейде Голубой Пасти, нужно было только одно - троса достаточно для его невероятной скорости.

"Когда на крутых утесах к северу и югу от входа должным образом размещаются надлежащие образования, а скальный остров становится между ними бронированным и вооружённым образом должным образом, Устье неприступным. Но мы не должны ожидать только от цели входа. В некоторых выступающих точках, отмеченных на этом карте, следует установить бронированные заглубленные форты в земляных валах. На склонах холмов должны быть прикрывающие форты, и, конечно же, последние вершины должны быть защищены. Таким образом, мы изменили ситуацию с любой стороной или со всеми сторонами - с морем или с суши. Этот порт по-охране будет защищать богатство, а также силу этой нации, поэтому будет хорошо, если он будет должным образом защищен. Это должно быть сделано в ближайшее время, и при этом должна соблюдаться строжайшая секретность, чтобы это не стало предметом международной озабоченности".

Тут Рук сильно ударил по столу.

"Ей-богу, это правда! Это была мечтой всей моей жизни на протяжении многих лет".

В наступившей тишине прозвучал звонкий, нежный голос Теуты:

"Могу ли я сказать слово? Колин так великолепно говорил, а лорд-адмирал без колебаний упомянул о своих мечтах. Мне тоже приснился сон - сон наяву, - который явился как вспышка, но не менее сон при всем при этом. Это было, когда мы зависали в самолете над Голубой Пастью. В одно мгновение мне показалось, что я увидел это прекрасное место таким, каким оно когда-нибудь - типичным, как сказал сэр Колин, для богатства и силы этой нации; рынок для всего мира, откуда придет на рынок часть ресурсов Голубых гор. Это богатство еще не развито. Но близок день, когда мы сможем использовать его, и через самый тот порт. Наши горы и их долины покрыты великолепными деревьями, девственными лесами бесценной ценности; твердые породы дерева всех видов, не обнаруживающие себя во всем мире. В скалах, хотя и спрятанных до сих пор, есть богатство множества полезных ископаемых. Я просматривала отчеты о растительном вывозе Следственной комиссии, которую оценивают по результатам моего мужского наблюдения, как он переехал сюда, и, согласно им, все наши горные хребты просто изобилуют естественными природными ископаемыми, чуть ли не более ценными для промышленности, чем золото и серебро для торговли, хотя, действительно, золото как минерал не совсем отсутствует. Когда наша работа в гавани будет завершена и это место будет защищено от любого проявления иностранной агрессии, мы должны найти способ доставить это богатство леса и руды к морю.

"И тогда, может быть, может начаться великое процветание нашей Земли, о том, что мы все записали".

Она внезапно произошла, вся дрожа, почти задыхаясь от эмоций. Мы все были тронуты. Лично я был взволнован до глубины души. Появление было всеохватывающим, и под угрозой его появления, что мое обнаружение расширяется. Из своего опыта я говорил:

"И есть способ. Я вижу это. Пока говорили наше дорогое воевода, путь как бы расчистился. Я увидел в задней части Голубой Пасти, где она обнаружила глубину всего сердца утесов, в большом входе туннель, который шел вверх по крутому склону, пока не вышел на первое плато за грядой окружающих утесов. Туда доставлялись различные рельсы с крутым уклоном, по деревянному стволу и канатным дорогам, по длинным тросам и осадочным трубам, богатством из-под земли и из-под нее; Идея, поскольку вся наша земля состоит из гор, и поскольку они возвышаются до облаков, транспортировка к морю будет постепенно и малозатратной, когда будет установлено оборудование. все, что имеет большой вес, идет вниз, вагоны главного туннеля порта должны вернуться вверх бесплатно. Мы имеем возможность под хорошим контролем напора воды в горах, что позволяет использовать бесконечную гидравлическую энергию, так что весь порт и механизм города, в котором он вырастет, может работать с его помощью.

"Эта работа может быть начата сразу. Как только время будет уточнено и подготовлены инженерные планы, мы сможем приступить к основному туннелю, работая на уровне моря вверх, так что стоимость транспортировки материала будет почти нулевой. Эта работа может продолжаться, пока строятся форты; нет потери времени.

"Кроме того, могу я добавить пару слов о национальной обороне? Мы, хотя и стары в чести, но молоды в том, что касается нашего места великих держав. Поэтому мы должны проявлять мужество и энергию молодой нации. Империя Воздуха еще не возвращена. Почему бы нам не сделать поставку на это? мы будем обнаруживать первоначальную силу атак или защиты. Мы можем выбирать в окружении облаков складов военных самолетов, с использованием которых мы можем принимать и быстро поражать наши угрозы на суше или на море. Мы будем ожидать жить для мира; но тем, кто толкает нас на войну горе!"

Нет сомнений, что Виссарионы - воинственная раса. Пока я говорил, Теута взяла одну из моих рук и крепко сжала ее. Старый воевода с горящими глазами встал, встал рядом со мной и взял другого. Двое старых воинов земли и моря встали и отдали.

Это было начало того, что в выпуске наконец стало "Национальным комитетом обороны и развития".

У меня были другие и, возможно, более важные планы на будущее; но время еще не пришло для их высказываний.

Мне кажется, что это не только бюджетным, но и важным, чтобы вся наша небольшая группа в связи с возникновением, пока соблюдала крайнюю осмотрительность. Кажется, в Голубых горах появилось какое-то новое значение. Проходят заседания заседания Совета, но формального заседания Совета, как такового, нет с последними моментами, на которые я обращаю внимание. Альпинисты постоянно приходят и уходят, всегда бывают маленькими или большими. Теута и я, которые много летали в самолете, заметили это. Но как-то мы, то есть воевода и я, в партии от всего; но мы еще не сказали ни слова по этому поводу никому из других. Воевода замечает, но ничего не говорит; поэтому я молчу, а Теута делает все, что я прошу. Сэр Колин не замечает ничего, кроме работы, которой он занимается - планирование обороны Синей Пасти. Его подготовка старая научная инженера и большой опыт войн и осад - ведь он в течение почти пятидесяти лет был военным представителем во всех крупных войнах - по-видимому, были направлены на это. Он, конечно, рассматривает все это чудесным образом. Он почти ежечасно консультируется с Руком по морской стороне вопроса. Лорд-верховный адмирал был его наблюдателем всю свою жизнь, и очень немногие важные моменты, когда-либо ускользали от внимания, так что он может повысить мощность оборонительного сооружения. Он замечает, я думаю, что что-то происходит вне нас; но он хранит восприимчиве молчание.

Что за движение происходит, я не могу понять. Это не то, что было предотвращением похищения Теуты и воеводы, а еще более выраженное. Это было выявлено, основанное на наличии подозрения. Это положительная вещь, и она имеет значение - какое-то. Мы, я полагаю, все страны об этом в свое время. Тем временем мы продолжаем свою работу. К счастью, вся Голубая Пасть и вокруг не принадлежат в моей собственности, часть которой давно приобретена дядей Роджером, за исключительно поместья Виссарион. Я попросил воеводу разрешить мне передать ему его, но он категорически разрешил и совершенно категорически запретил мне, когда-либо ему попасть на эту тему снова. - Вы уже сделали достаточно, - сказал он. - Если бы я обнаружила тебя зайти еще дальше, я была бы красивой себя скверной. И я не думаю, что вы хотели бы, чтобы ваши жены страдали чувством после долгой жизни, которого он старался прожить с честью.

Я поклонился и больше ничего не сказал. Итак, на этом дело останавливается, и я должен идти своим путем. Я сделал обзор, и в начале его тоннель к гавани начат.

КНИГА VIII

МИГАЕТ ХАНДЖАРОМ

ЧАСТНЫЙ МЕМОРАНДУМ СОБРАНИЯ РАЗЛИЧНЫХ ЧЛЕНОВ НАЦИОНАЛЬНОГО СОВЕТА, ПРОШЕДШЕГО В ГОСУДАРСТВЕННОМ ДОМЕ ГОЛУБЫХ ГОР НА ПЛАЗАКЕ В ПОНЕДЕЛЬНИК, 26 АВГУСТА 1907 ГОДА.

(Написано Кристоферосом, писцом Совета, по указанию присутствующих.)

Когда в зале Совета Государственного дома на Плазаке собралось закрытое собрание различных членов правительства Совета, было ранее единогласно решено, что ни в настоящее время, ни в будущем в отношении присутствующих не упоминаются и что занимаемые лица, рассматриваются для целей этого собрания должны быть представлены только по должностям, именам все не разглашаются.

Процесс принял формулировку общего разговора, совершенно неофициального, и поэтому не подлежит регистрации. Конечным результатом стало единодушное мнение о том, что настало время, о давно записанных очень многих людях по всей стране, когда необходимо изменить состав и государственный аппарат; что нынешняя форма имеет нерегулярный совет, недостаточную и что следует принять метод, более подходящий духу времени. Для этой цели лучше всего подходит конституционная монархия, подобная той, что принадлежит Великобритании. Наконец, каждый член Совета провел личную агитацию по назначенному уезду, поговорил об этом со своими выборщиками и собрался на другое собрание, или, вернее, как было изменено, на это собрание, отложенное на какое-то время. неделя, до 2 сентября - получены отзывы и пожелания. Перед разделением обсуждается, если новая идея будет реализована благодарственной нации. Единодушное мнение сводилось исключительно к тому, что следует назначить воеводу Петра Виссариона, если он соглашается на высокий пост. Утверждалось, что, поскольку его дочь, воевода Теута, вышла замуж за англичанина Руперта Сент-Леже, которую горцы обычно называли "Господар Руперт", преемник, который последует за воеводой, когда Бог позовет его, будет под рукой. - преемник, достойный во всех отношениях занимает столь блестящую должность. Несколько ораторов, по всеобщему согласию, заявили, что уже являются заслугами г-на Сент-Леже перед производителями таков, что он сам по себе будет достойным человеком, чтобы положить начало началу динамики; но что, поскольку он был теперь союзником воеводы Петра Виссариона, то подобало, чтобы старец, рожденный от народа, получил первую честь.

ЖЕ - Продолжение.

Прерванное собрание членов Совета министров было заменено в зале заседаний Государственного дома на Плазаке в понедельник, 2 сентября 1907 года. По предложению было проведено то же председательство, и, как правило, было восстановлено.

Согласно Государственному списку, доклады были получены обычным Советом по очереди. Были представлены все районы. Доклады были единодушно одобрены Конституцией, и все без исключения члены Совета сообщают, что предложение воеводы Петра Виссариона в качестве первого Короля, коронованного в соответствии с новой Конституцией, вызывает крайний поток в каждом случае. этот исключительный должен быть урегулированным Рупертом (горцы получают только его законное имя в качестве альтернативы; все до единого сказали, что он будет "Рупертом" для них и для народа - навсегда).

Вышеупомянутый вопрос был соблюденно решен, и было решено, что официальное заседание Совета министров должно быть проведено в Государственном доме на Плазаке через одну неделю с днем спорта и что воеводе Петру Виссариону следует пригласить воеводу Петра Виссариона. Государственный дом готов принять участие. Было также решено поручить Верховному суду национальные права и подготовить в виде скелета рескрипт новой конституции, которая должна быть принята, та самая, должна быть конституция и процедурах Великобритании. Каким же образом это может быть применимо к представлениям о свободном правительстве в Стране Голубых гор.

Единогласным голосованием это частное и нерегулярное собрание "различных национальных советников" было распущено.

ПРОТОКОЛ ПЕРВОГО ЗАСЕДАНИЯ НАЦИОНАЛЬНОГО СОВЕТА СТРАНЫ ГОЛУБЫХ ГОР, СОСТОЯВШЕГОСЯ НА ПЛАЗАКЕ В ПОНЕДЕЛЬНИК, 9 СЕНТЯБРЯ 1907 ГОДА, ДЛЯ РАССМОТРЕНИЯ ПРИНЯТИЯ НОВОЙ КОНСТИТУЦИИ И ДЛЯ ПРИДАНИЯ ПОСТОЯННОГО ДЕЙСТВИЯ, ЕСЛИ И КОГДА, РЕШИЛ.

(Хранится у монаха Кристофероса, писца правительства Совета.)

Отложенная встреча состоялась, как и было запланировано. Состоялось полное присутствие Собора вместе с владыкой, архиепископом, архимандритами Спасака, Испазара, Домитана и Астрага; канцлер; лорды казначейства; Председатель Верховного суда государственных прав; председатель совета юстиции; и такие другие высокопоставленные должностные лица, в которых принимается большое участие в рассмотрении ситуации в случае важности. Имена всех присутствующих можно найти в полном отчете, где даны ipsissima verba различные высказывания, сделанные во время рассмотрения обсуждаемых вопросов, то же самое стенографирование было выполнено скромным переписчиком этого отчета, который сделан для использования членами Совета и других лиц.

Воевода Петр Виссарион, подчиняющийся рекомендации Совета, должен находиться в государственном доме, ожидая в "Палате высокопоставленных офицеров" до тех пор, пока его не согласуют предстать перед Советом.

Президент поставил перед Национальным советом вопрос о новой Конституции, изложил ее заголовки в том виде, в каком она была составлена Высоким судом национальных прав, и что Конституция была официально утверждена им . против. Национальным советом от имени народа он предложил, чтобы корона была предложена воеводе Петру Виссариону, оставшаяся часть - "господару Руперту" (юридически Руперт Сент-Леже), мужу его единственного ребенка, воеводы Теуты. Это тоже было воспринято с направлением и прошло нем. против.

После этого Председателя Собора, Архиепископ и Владыка, действуя вместе как делегация, отправились просить внимания воеводы Петра Вассариона.

Когда вошел воевода, весь Совет и чиновники встали и несколько секунд ждали в почтительном молчании, склонив головы. Затем, как бы по общему порыву - идеи не было воспринято ни слова и не было подано никакого сигнала - все они вытащили свои ладоши и встали по стойке смирно - с поднятыми концами и краями ладоней вперед.

Воевода стоял неподвижно. Он казался очень взволнованным, но превосходно контролировал себя. Единственный раз, когда он, казалось, потерял самообладание, был, когда опять с какой-то странной одновременностью все присутствующие высоко подняли свои ладошки и закричали: "Здравствуй, Петр тот, король!" Затем, опустив острию до тех пор, пока они почти не коснулись земли, они снова произошли с опущенными головами.

Когда он совсем овладел собой, воевода Петр Виссарион заговорил:

"Как я могу, мои братья, отблагодарить вас через вас и жителей Синих гор, за то, что я попал в этот день? По правде говоря, это невозможно, и поэтому я прошу вас считать это свершившимся, измеряя мою благодарность величием ваших возможностей сердца. Ни один человек, в чьем разуме господствует здоровое здравомыслие, не помышляет о той чести, которую вы мне предлагаете, и даже не является мечтой пылкого воображения. Это так велико, что я прошу вас, людей с сердцем и умом, подобно моему, учитывая в качестве увеличения суммы вашей щедрости немного времени, чтобы все обдумать. Я не буду долго хотеть, потому что даже уже, когда пламя чести свежо во мне, я вижу прохладную тень Долга, хотя его сущность еще еле видна. Дайте мне только час одиночества, самое большее время, если это не слишком затянет ваш сеанс. Может быть, прослужит меньше времени, но в любом случае я обещаю вам, что, когда я увижу правильный и соответствующий исход моей мысли, я тотчас же вернулсь".

Председатель Совета огляделся вокруг и, видя повсеместно склонные головы уступчивости, сказал с благоговейной серьезностью:

"Мы будем терпеливо ждать, сколько бы вы ни пожелали, и пусть Бог, управляющий всеми достоинствами сердцами, направит вас к Своей Воле!"

И вот воевода молча вышла из зала.

Со своего места у окна я мог наблюдать, как он идет, мерными шагами поднимаясь на холм, возвышаясь за Государственным домом, и исчезает тени в лесах. Затем моя работа поглотила меня, потому что я хотел восстановить до сих пор, пока все было свежо в моей памяти. В молчании, как мертвые ждали, Совет, никто даже взглядом не оспаривал мнение соседа.

Прошел почти целый час, когда в воде снова явился к Советому, двигаясь с медленной и величавой серьезностью, как это всегда было в его обыкновении с тех пор, как возраст начал мешать движениям, которые, в юности, были столь заметны. Все члены Совета встали незакрытыми и так и стояли, пока он объявлял свое заключение. Он говорил медленно; и поскольку его ответ должен был стать ценным отчетом об этой Земле и ее Расе, я записал каждое задуманное слово, о предоставлении здесь и там место для описания или комментария, которое с тех пор я заполнил.

"Господа правительства Совета, архиепископ владыка, лорды Совета Справедливости и правительства Закона, архимандриты и все мои братья, с тех пор, как я оставил вас, я провел в уединении в лесу совет с самим собой - и с Бог; и Он, в Своей милостивой мудрости, привел мои мысли к назначению, которое с первыми осознаниями твоего намерения было предсказано в моем сердце. Братья, вы знаете, - иначе долг был потрачен напрасно, - что все мое сердце и разум для наций - мой опыт, моя жизнь, мой хенджар. А если все для себя, то я должен колебаться от ее имени, даже если мне управлять почему с собственной честнолюбием? На протяжении десяти веков моя раса не нарушала своего долга. Много лет назад люди того времени доверили царство в руках моих предков, как теперь вы, их дети, доверяете мне. Но для меня было бы подло предать это доверие, даже в самой малой части. Я бы так и получил, если бы получил честь носить ее. Если бы ни у кого не было другого, я бы отдал себя в твои руки и отдался бы слепому повиновению твоих желаний. Но такой есть; дорог тебе уже своими делами, теперь вдвойне дорог мне, так как он мой сын по любви моей дочери. Он молод, а я стар. Он сильный, храбрый и верный; но мои дни оказались полезными и храбрыми. Что касается меня, то я давно уже рассматриваю как венет более поздних лет спокойную жизнь в одном из наших монастырей, где я все еще могу наблюдать за круговоротом окружающего нас мира от вашего имени и быть советником более молодых людей с более активным умом. . Братья, мы вступаем в волнующее время. Я вижу признаки их приближения вокруг нас. Север и Юг - Старый Порядок и Новый вот-вот столкнутся, и мы перевозим между противоборствующими силами. Верно то, что турок после тысячелетней войны становится ничтожным. Но с севера, откуда берут начало возврата, к объединенным Балканам подкрались люди более могущественной составной державы. Их марш был устойчивым; и когда они пришли, они укрепили каждый шаг пути. Теперь они жестоко обращаются с нами и уже начинают оккупировать регионы, которые мы помогли отвоевать у владений Махунда. Австриец у самых наших ворот. Отброшенная назад ирредентистами Италия, она настолько запуталась с великими державами Европы, что на данный момент кажется неприступной для врага нашего уровня. У нас есть только одна надежда - объединение балканских сил, чтобы мастерски повернуть фронт на север и запад, а также на юг и восток. Разве это проблема для старых рук? Нет; руки должны быть молодыми и эластичными; и ум утонченный, а сердце случится, кто бы ни осмелился на такое достижение. Если бы я принял корону, это только отсрочило бы выполнение того, что в конечном счете должно быть сделано. Какая польза, если, когда тьма сомкнется надо мной, моей дочерью королевы-консорта стала первой королевой-консортом? Я знаю его, что вы уже готовы сделать королем, чтобы следовать за мной. Почему бы не начать с него? Он происходит из великого народа, в какой свободе является жизненным принципом, оживляющим все сущее. Этот народ не раз демонстрировал нам свое дружелюбие; и, вероятно, сам факт того, что англичане официально окажутся в будущем, которые могут привести к возникновению нашего духа и обычаи, которые сделали его великой страной великой, во многом помогут восстановить старую дружбу и создать новую, которая в трудных временах соответствует британскому флоту. вода и британские штыки, чтобы поддержать наши собственные ханы. Вероятно, мне известно, хотя вам об этом еще не было сообщено, что Руперт Сент-Леже уже получил патент, подписанный самим королем Англии, приближенным к денатурализованному в Англии, так что он может тут же подать заявку на натурализацию здесь. . Я также знаю, что он привез сюда огромное состояние, с помощью которого он должен усилить наши руки для войны на случай, если у него такой печальный случай. Свидетельством является его недавний приказ построить другие военные корабли того класса, который уже дает такую эффективную услугу в свержении турка - или пирата, кем бы он ни был. Он за свой счет взял применение на себя Голубой Пасти таким образом, чтобы сделать ее сильнее Гибралтара и обезопасить нас от любых австрийцев наличия сил, уже собранных в Бокке-ди-Катаро. Он уже строит аэродромы на самых высоких вершинах для использования на многих военных самолетах. Именно такой человек делает нацию великой; и я совершенно уверен, что в его руках эта великолепная земля и наш благородный, свободолюбивый народ расцветает и хранится в мире. Тогда, братья, позвольте мне, как, его кому дорогому народу, истории и его будущему, попросить вас проявить мужу моей дочери честь, которую вы нашли бы мне. Я могу говорить так же, как и за себя. Она также ничего не потерпит в достоинстве. Будь я действительно королем, она, как моя дочь, была бы принцессой мира. Как бы то ни было, она будет спутницей и королевой великого пирата, и ее родом, принадлежащим мне, будет процветать во всем блеске вашей конституции.

"Поэтому во всех смыслах, моих братьях, ради нашей дорогой Страны Голубых Гор мастеров Руперта, который так зарекомендовал себя, королем. И сделай меня счастливым, когда я уединюсь в монастыре.

Когда воевода перестал говорить, все по-прежнему молчали и стояли. Но в его самой щедрой молитве не было сомнений в их молчаливом согласии. Председатель Совета правильно истолковал общее пожелание, когда сказал:

"Господа правительства Совета, Архиепископ Владыка, Лорды Советов Справедливости и закона Закона, архимандриты и все присутствующие, наблюдения ли мы подготовили на случай достойной ответ воеводе Петру из истории Дома Виссарионов. , заявляя о нашем согласии с его желанием?

На что был единодушный ответ:

"Это." Он вернулся:

"Дальше. Попросим ли мы господаря Руперта из дома Сент-Леже, связанного браком с воеводой Теутой, дочерью и каждого пациента воеводы Петра Виссариона, приход сюда завтра? И что, когда он среди нас, мы даруем ему Корону и Царство Страны Синих Гор?

Снова последовал ответ: "Есть".

Но на этот раз он прозвучал, как звук гигантской трубы, и блеснули ладошки.

После чего заседание было прервано на сутки.

ЖЕ - Продолжение.

сентября 1907 г.

Когда сегодня собрался Национальный совет, воевода Петр Виссарион сидел с ними, но далеко позади, так что сначала его присутствие было легкими. После того, как предварительные предварительные действия были пройдены, они запросили присутствие господаря Руперта - г-на К. Руперт Сент-Леже, который, как сообщалось, ожидается в "Палате старших офицеров". Он сразу же провел обратно в зал делегации, посланную провел его. Когда он появился в дверях, советники встали. Был всплеск пути, и блеснули ручные ручки. Мгновение он молча стоял, подняв руку, как бы показывая, что хочет говорить. Как только это стало известно, в собрании воцарилась тишина, и он сказал:

"Могу ли я, сопровождавший меня сюда воеводу Теута из Виссариона, явиться со мной, чтобы выслушать ваши пожелания?" Последовало немедленно и восторженное согласие, и, поклонившись в знак благодарности, он удалился, чтобы проводить ее.

Ее появление было встречено овациями, подобными овациям Господа Руперта, приходилась она поклоняться с достоинством и сладостью. Его вместе с мужем провели на вершине зала президента, который спустился, чтобы сопровождать их. Между тем рядом с приготовленным для Господара поставили другой стул, и сели они вдвоем.

Затем президент сделал официальное заявление, в котором передал "Господину Руперту" рекомендации Совета от имени нации, предлагающего ему корону и королевский сан Страны Голубых гор. Сообщение было составлено почти в тех же словах, которые были использованы ранее при предложении воеводы Петру Виссариону, с той лишь разницей, что применяемо разброс рисков. Господар Руперт слушал в гробовом молчании. Все это было выявлено для него в новинку, но он сохранил удивительное в обнаружении самоосознания. Когда, по прогнозу предполагаемого воеводы, он поднялся, чтобы говорить, в зале воцарилась тишина. Он начал с нескольких отрывистых слов благодарности; потом он вдруг сделался очень спокойным и продолжал:

"Но особенно блестяще доказала свою достойную занимать какое-либо место в правительстве Земли. Я бы хотел..."

Его перебил воевода, который, встав его рядом с ним и взяв за руку, сказал:

"Не рожаю, президент и все лорды, что мне не хватает жены для мужа, что так дорого нам в Голубых горах, если я осмелюсь прервать милорда. Я здесь не только как жена, но и как воевода Виссариона, и память всех знатных женщин благородного рода этого рода я выражаю себя ответственным исполнителем великого долга. Мы, женщины Виссариона, за всю многовековую историю никогда не участвовали в соперничестве с лордами. Что ж, я знаю, что мой дорогой господин простит меня как жену, если я ошибусь; но я говорю с вами, советом народа, с иной землей и на ином языке. Мой господин, я, не знаю, как вы, да и я тоже, того, что в древности, в истории этой земли, когда возникла королевская власть, что действие правил тот закон мужского превосходства, который впоследствии стал известен как Лекс Салика . Лорды Совета Голубых Гор, я жена Голубых Гор - еще молодая жена, но с кровью сорока поколений верных женщин в моих жилах. И не подобало бы мне, которое уважает мой муж, жена того человека, которого уважаете вы, участие в использовании древнего обычая, чтящегося на протяжении всей длительности и являющейся славной женственности Горы. . Таким образом, было выявлено, что своекорыстные женщины широкого распространения проявляют свою женственность в борьбе за равенство с мужчинами! Мужчины Голубых Гор, я говорю от лица наших женщин, когда, что мы дорожим славой наших мужчин. Быть их спутниками - наше счастье; быть их женами - завершение нашей жизни; быть матерями их детей - наша доля их славы.

"Поэтому я прошу вас, мужчины Голубых гор, позвольте мне быть такой же, как любая другая жена в нашей стране, равной им в домашнем счастье, которая является сферой нашей женщины; и если мне будет оказана эта бесценная честь, и я буду достойна и в состоянии ее нести, образец женской порядочности". С низким, скромным, грациозным поклоном она села.

Не было никаких сомнений в том, что она воспримет отказ от королевского достоинства. Для нее было больше чести в быстром, яростном крике женщины, который раздался, идушном взмахе ручными крюками, чем в ношении любой короны, которая могла украсить голову.

Спонтанная акция "Господар Руперт" еще больше стала источником радости для всех - под следствием обнаружилось одно, что было раньше. Он поднялся на ноги и, взяв жену на руки, поцеловал ее перед всеми. Потом они сели, прижавшись стульями друг к другу, стыдливо взявшись за руки, как пара влюбленных.

Затем появился Руперт - теперь он Руперт; отныне не меньшее имя будет на устах его народа. С глубокой серьезностью, которая, естественно, светилась в его лице, он просто сказал:

"Что я могу сказать, кроме того, что я во всем, отныне и навсегда, соблюдаю твои желания?" Затем, подняв свой джойстик и держа его перед собой, он поцеловал рукоять и сказал:

"Настоящим клянусь быть честным и справедливым - быть, да поможет мне Бог, таким королем, как вы пожелаете, - насколько мне дана сила. Аминь."

На этом деле Сессии закончились, и Совет выказал безмерный восторг. Снова и снова вспыхивали ручные гири, а аплодисменты поднимались "трижды три" по британской моде.

Когда Руперт - мне сказали, что я не должен записывать его как "Король Руперт" до официальной коронации, проводимой в среду, 16 октября, - и Теута удалились, воевода Петр Виссарион, Президент и Совет совещались в комитете. с парламентами высших судебных инстанций и округа относительно формальностей, которые контролируют соблюдение при коронации королевства, и официально уведомляют, что имеет отношение к иностранным державам. Эти остатки задержали их далеко за полночь.

ИЗ "Лондонского вестника".

Коронационные торжества Голубых гор.

(От нашего профессионального корреспондента.)

Плазак,

октября 1907 г.

Когда я сел за плохо оборудованный обеденный стол на борт австро-восточного лайнера " Франц-Иосиф" , я оплакивал в своем сердце (и, между прочим, в других частях своего внутреннего хозяйства) комфорт и гастрономическую роскошь Испанский и Императорский отель в Триесте. Краткое сравнение меню спортивного обеда и вчерашнего пожитка читателю поразительным наглядным уроком:

Триест: пароход.

Яйца по-кокотте: яичница на тосте.

Курица тушеная с паприкой: Холодная курица.

Вареные ломтики вестфальской ветчины (вареные в вине): Холодная ветчина.

Тунец, маринованный: Сельдь Бисмарк.

Рис в сметане

Тушеные яблоки.

Желе из гуавы

швейцарский сыр

Последствие: Вчера я был здоров и счастлив, и с нетерпением ждал хорошего ночного сна, который сорвался. Нынче я вялый и тяжелый, к тому же же беспокойный, и я уверен, что во время сна моя печень делает все по-своему.

Путешествие в Рагузу, а оттуда в Плазак, окрашено страданием по месту происшествия в одно человеческое сердце. Да падет на него тишина! Только таким образом Справедливость и Милосердие могут противостоять.

Плазак - жалкое место. В нем нет приличного отеля. Возможно, именно по этой причине новый король Руперт выбрал для своих гостей ряд больших временных отелей, сделанных на выставке в Сент-Луисе. Здесь каждому гостю была предоставлена отдельная комната, что-то вроде детской кроватки в доме Роутона. С первой ночи в нем я могу по опыту узнать о страданиях человека третьего класса. Я, однако, должен сказать, что столовая и приемная были, хотя и неприятны, пригодными для временного использования. К счастью, нам не придется больше терпеть здесь обеды, так как завтра мы все обедаем с королем в государственном доме; и так кухня как находится под контролем этого синего кордона , Гастона де Фо Па, который так долго контролировал гастрономические (мы могли бы почти сказать гастрономические судьбы) Rois des Diamants на Вандомской площади, мы планируем, я думаю, ожидать, чтобы не лежать спать голодным. Действительно, ожидания, полученные в результате осмотра нашего скудного спального места, не оправдались сегодня за обедом. К сожалению, сильному изумлению, был подданный превосходный обед, хотя, правда, преобладали холодные блюда (что я всегда нахожу вредным для печени). Как только мы закончили, король (назначенный) вышел к нам довольно неформально и, сердечно приветствуя нас, ожидал, чтобы мы выпили вместе по бокалу вина. Это мы сделали в превосходном ( хотя и довольно сладком) бокале Cliquot 93 года. Затем король Руперт (назначенный) предложил нам вернуться на свои места. Он ходил между столами, время от времени известного какого-нибудь друга-журналиста, с животными побывал в молодости, в дни приключений. Мужчины, с удовольствием разговаривали, казались довольными - вероятно, сами собой. Довольно плохая форма их, я говорю это! Что до меня, то я был рад, что не встречался с ним ранее же случайным, так как это спасло меня от того, что я должен был испытать унижение, - публичное прикрытие со стороны предполагаемого эксперта, который не имел (в придворном смысле) ) родился. Писатель, который по профессии адвокат, удовлетворен тем, что он сам является дворянином графства и наследником исторического поместья в древнем графстве Салоп, который может иметь высокую численность населения, чем Страна Голубых гор.

Примечание редактора. Мы должны попросить наших читателей простить сообщение во вчерашней газете, присланное из Плазака. Писатель не был в нашем постоянном штате, но требовал разрешения написать отчет, так как он был родственником Корпорации Руперта из Голубых гор, и, следовательно, мог получить особую информацию и описание сообщения "изнутри". ", как он вызывается. Прочитав газету, мы телеграфировали его отзыв; мы также телеграфировали, на случай, если он не подчинится, чтобы выгнали немедленно.

Мы также телеграфировали г-Мордреду Буту, известному корреспонденту, который, насколько нам известно, имеет место в Плазаке для своих целей, чтобы он прислал нам полные (и соответствующие) подробности. Мы предлагаем, что наши читатели предпочтут наглядное описание церемонии мешанине грубого меню, комментариям о собственном ожирении и принижении англичанина таким с благородным характером и достижениями, что восходящая нация избрала его своим королем, и тот, кого наша бросившая нация любит чтить. Мы, конечно, не будем упоминать имя нашего неудавшегося корреспондента, если только нас не принудит к этому какому-либо его высказыванию в будущем.

ИЗ "Лондонского вестника".

Коронация Руперта Голубых гор.

(От нашего профессионального корреспондента Мордреда Бута.)

Плазак,

октября 1907 г.

Плазак не может похвастаться собором или какой-либо церковью достаточных размеров для церемонии коронации в случайном масштабе. Поэтому Национальный совет с Австрией решил передать его в старую церковь св. Саввы в Виссарионе - бывшем доме королевы. Соответственно, были приняты меры, чтобы поставить на военное судно утром в день коронации всех гостей страны. В соборе Святого Саввы проводится религиозная церемония, после которой будет банкет в замке Виссарион. Затем гости возвращались на военных кораблях в Плазак, где проходило то, что здесь называют "национальной коронацией".

В Стране Голубых гор в старые времена, когда были короли, была проведена две церемонии: одна состоялась первая глава национальной церкви, Греческой церкви; другой - народ в ритуале, принятым ими самими, во многом на той же основе, что и германский народный учебный процесс. Голубые горы - нация необычайно лояльных настроений. То, что было тысячу лет назад, должно быть и сегодня - это возможно, конечно, при изменившихся условиях вещей.

Церковь св. Саввы очень старая и очень красивая, построенная на манере старинных греческих церквей, полна памятников былых достоинств Голубых гор. Но, конечно, ни он, ни нынешняя церемония в нем не может сравниться по великолепию с некоторыми другими церемониями, например с коронацией в Москве предпоследнего царя Альфонса XII. в Мадриде, Карлоса И. в Лиссабоне.

Церковь была устроена во многом по образу Вестминстерского аббатства для коронации Священника Эдуарда VII, хотя, конечно, здесь не так много людей и не так много индивидуального великолепия. Действительно, встречающихся, не встречавшихся официально лиц и очевидцев прессы, было очень мало.

Самой поразительной фигурой среди присутствующих - рядом с Рупертом, семикороною роста и великолепного роста мужчин - была королева-консорта Теута. Она сидела перед небольшой галереей, для этой цели прямо напротив трона. Она поразительно красивая женщина, высокая и прекрасно сложенная, с угольно-черными глазами и глазами, как черные бриллианты, но с качеством качества, состоящим в том, что в них есть звезды, считает, принимает разный цвет в зависимости от каждого чувства . Но даже не ее красота и не звезды в ее привлекают всеобщее внимание. Эти детали бросаются в глаза при внимательном рассмотрении, но издалека самым важным моментом было ее платье. Никогда раньше женщина, будь то королевой или крестьянкой, не надевала такой костюм на праздник.

Она была одета в белую плащаницу , да в ту только. Я слышал кое-что об истории, связанной со странным костюмом, и позже пришлю ее вам. 2

Когда процессия Войдя в церковь через большую западную дверь, национальную песню Голубых гор "Веди ноги наши видят тьму, Иегова" пел невидимый хор, к которому присоединился орган, дополненный боевыми инструментами. Архиепископа приготовили перед алтарем, а вокруг него стояли архимандриты четырех великих монастырей. Владыка встал перед обычным случаем коронавируса. Чуть в стороне от этого тела находилась группа высокопоставленных должностных лиц, председателей советов государственных прав и правосудия, канцлер и т. д. - все в великолепных старинных одеждах - верховный маршал вооруженных сил и-лордмирал. .

Когда все было готово к действию акту коронации, архиепископ поднял руку, после чего музыка распространилась. Повернувшись лицом к Королеве, которая встала, Король вытащил рукоять и отсалютовал выше ее на манер Голубой Горы - острие поднялось как можно, а опустилось, почти коснувшись земли. Все мужчины в церкви, священнослужители и все остальные, появление ханджары, и, следуя за королем с интервалом в секунду, их оружие сверкнуло. Было что-то символическое и трогательное в этом королевском приветствии, животные руководил королем. Его ханджар - могучий клинок, и, поднятый высоко в руки человека его роста, он возвышался над всеми в церкви. Это было увлекательное зрелище. Никто не видевших никогда не забудет того благородного сверкания клинков в тысячелетнем салюте...

Коронация была короткой, простой и впечатляющей. Руперт преклонил колени, а архиепископ после короткой горячей молитвы возложил на голову его бронзовую корону первого президента Голубых гор, Петра. Его передала ему владыка, доставшаяся ему, она была доставлена из Государственного казначейства процесса высших сановников. Церемония захвата благословением нового короля и его королевы Теуты. Руперта, поднявшегося с колен, должен был вытащить ладонь и отдать честь своим людям.

После церемонии в святом Савве процесс преобразовался и образовался к замку Виссарион, который обнаруживается на расстоянии через живописный ручей, ограниченный с выделением внешних утесов высокой концентрации. Король шел впереди, королева шла с ним и держала его руку за... Замок Виссарион очень древний и невероятно живописный. Высылаю позже, как отдельную статью, описание его...

"Коронационный пир", как он назывался в меню, проходил в Большом зале, имеющем благородные размеры. Я применяю меню, так как читатели могут узнать кое-что о деталях такого праздника в этой части мира.

Одна особенность бросалась в глаза. Американские лица были задержаны королевами и королевами, их ждали и обслуживали лично король и королева. Остальных гостей, включая нас из прессы, обслуживали королевские дворцы, не служителей - никого из этого культа не было видно, - а придворные дамы и джентльмены.

Был только один тост, и его придумал Король, стоя: "Земля Голубых гор, и пусть мы все исполним свой долг перед Землей, которую любим!" Перед тем, как просыпался, его могучий ханджар снова вспыхнул, и в одно мгновение каждый стол, за занятием сидели Синие Горцы, окольцовывался сверкающей сталью. В скобках могу добавить, что ханджар по существу присутствует. Я не знаю, берут ли его с собой в постель Голубые горцы, но они точно обнаруживают его везде. Его рисунок выглядит как все, что есть в народной жизни...

Мы снова попались на боевые корабли - один большой, обшитый сталью дредноут, современный во всех отношениях, другой - бронированную яхту, совершенную во всех отношениях и обладающую уникальной скоростью. Король и королева, лорды Совета, вместе с местными высшими церковными деятелями и высокопоставленными должностными лицами поднялись на яхту, которой управлял сам лорд-адмирал, человек выдающийся властной фезиономии. Остальные присутствующие на коронации прибыли на военном корабле. Последняя прошла быстро, но яхта всю дорогу кренилась. Однако группа ожидала пристани в Голубой Пасти. новая канатная дорога привела нас всех к государственному дому на Плазаке. Этот процесс переформировался и подключился к голому холму в зоне охвата. Король и Королева - Король все еще носил древнюю бронзовую корону, которую архиепископ положил на него в церкви Святого Саввы, - Архиепископ, Владыка и четыре архимандрита стояли вместе на вершине холма, Король и Королева были, конечно, спереди. Вежливый молодой джентльмен, к приходу я был аккредитован в начале дня - все гости были так обслужены - объяснили мне, что, поскольку это национальная, а не религиозная церемония, владыка, являющийся зависимым от миряне взяли на себя командование здесь. Священнослужители были поставлены на видное место из просто вежливости, повинуясь желанию народа, который их всех очень любил.

Затем началась еще одна церемония, которая действительно могла бы стать местом в наших западных странах. Обычно мы могли видеть, были массы людей, грубо сгруппированные, не в какой-либо форме, а все в индивидуальных костюмах и вооруженных только ханджаром. Впереди каждой из групп или органов выступили национальные советники этого округа, отличавшиеся своей официальной мантией и цепью. Всего было семнадцать таких тел. Их было неравное количество, некоторые из них значительно преобладали над другими, чего и ожидают в такой гористой стране. Всего, как мне сказали, более ста тысяч человек. Вероятно, я могу судить по долгому опыту созерцания крупных мужских тел, оценка была справедливой. Я был немного удивлен, увидев так много, поскольку население Голубых гор никогда не упоминается в книгах по географии как большое. Когда я интересовался, как сейчас пограничник, мне сказали:

"Женщинами в основном. Но, тем не менее, у нас есть еще и мужская стража, которая охраняет весь трафик, кроме той, что ближе к морю. У каждого мужчины с шестью женщинами, так что вся линия не прерывается. Кроме того, сэр, вы должны иметь в виду, что в Голубых горах наши специалисты обладают необходимым так же хорошо, как и наши мужчины, да, и они тоже могли бы хорошо себя зарекомендовать против любого врага, который нападет на нас. Наша история показывает, что количество женщин в защите. Говорю вам, турецкое население сегодня было бы больше, если бы не женщины, которые на нашей границе сражались издавна за защиту своих домов!"

"Неудивительно, что эта нация сохранила свою свободу на тысячу лет!" Я сказал.

По сигналу парламента Грузии одна из дивизий двинулась вперед. Это было не обычное движение, а напряженный рывок, совершенный со всеми порывом и устойчивостью выносливых и хорошо обученных людей. Они наступали не просто на дубль, а как бы в нападении. С хенджаром в руках они бросились вперед. Их бросок я могу сравнить только с артиллерийской атакой или с атакой массовых кавалерийских батальонов. Мне посчастливилось увидеть первое в Мадженте, второе в Садове, так что я знаю, что означает такую иллюстрацию. Какую колонну помощи Робертс пронеслась через город, направляясь к Мафекингу; и никому, кто наблюдал это вдохновляющее продвижение летучей армии, направляющейся на помощь своим товарищам, не нужно заботиться, что такое натиск вооруженных людей. С просто отчаянной быстротой они взбежали на холмы и, повернув влево, сделали кольцо вокруг самого верхнего плато, где король стоял. Когда кольцо было завершено, поток продолжал плескаться по кругу, пока не был исчерпан весь счет. Тем временем разворачивается еще одна дивизия, ее командир присоединился к концу первой. Потом пришли еще и еще. Непрерывная линия кругов и кругов вокруг холма в кажущемся бесконечно множественном, пока все склоны не были обнаружены движущимися людьми, темного цвета и с бесчисленными блестящими точками многократно. Когда все дивизии окружили Британию, на мгновение наступила тишина - тишина такая тишина, что естественно, что природа тоже направлена. Мы, которые смотрели на это, почти боялись дышать.

Внезапно, каким-либо образом я мог видеть, без какого-либо фуглира или команды, ручные стрелы всего этого могучего отряда людей вспыхнули вверх, как один, и, как гром, прогремел Национальный клич:

"Голубые долги и горы!"

После крика произошло странное затихание звука, заставившее наблюдателя протереть глаза. вся масса бойцов частично была отправлена в землю. Потом нас обрушила великолепная истина: весь народ преклонил колени у своего избранного Царя, который стоял прямо.

Еще мгновение тишины, пока король Руперт снял корону, поднял ее в левую руку и высоко подняв в правую большую руку, закричал таким голосом, что он прозвучал над этой сомкнутой массой, как труба. :

"Свобода народа народа и свобода внутри него я посвящаю себя и себя. Я клянусь!"

Сказано, что он тоже опустился на колени, а мы все захвативно открылись.

Последовавшая тишина длилась несколько секунд; все тело встало. Вслед за этим было совершенное движение, несмотря на весь опыт солдата и войны, я никогда не видел природных явлений - ни с русской королевской гвардией, приветствующей царя на его коронации, ни с импи зулусов Сетевайо, замыкающихся через отверстие крааля.

Секунду-другую вся масса, естественно, корчилась или содрогалась, а потом - о чудо! целые районные дивизии снова собрались в полном составе, их советники следователи за королем, а дивизии расходились вниз по холму, как клинья.

На этой церемонии завершилась, и все разошлись по частям. Позднее мой официальный источник сказал мне, что движение было собственны нововведению. Все, что я могу сказать, это то, что если в будущем и на все времена это будет не принято за прецедент и станет важным событием торжества патриотической коронации, то Голубые горцы окажутся значительно более глупыми людьми, чем они существуют в настоящее время.

Завершение коронационного торжества было временем естественной радости. Это был банкет, устроенный королем и королевой народа; гости наций были включены в королевскую вечеринку. Это была расширенная церемония. представь себе пикник на сто тысяч человек, почти все мужчины. Должны быть использованы обширные и тщательные приготовления, разветвляющиеся по всей стране. Каждая секция привезла провизию, достаточную для собственного потребления, в подходе к повышенным рискам пищевых заболеваний для гостей столовых; но вклад каждой секции не потребляется ее индивидуально.

Очевидно, часть замысла сложилась в том, что все должны происходить от общего общего, чтобы таким монументальным образом сохранить чувство братства и общей собственности.

Столы для гостей, которые можно было увидеть. Основная масса пилинга сидела на земле. Столы были выдвинуты самими мужчинами - в этот день были оставлены прислуге не знали - из близких лесов, где они и стулья были оставлены наготове. Использованное белье и посуда были присланы для этой цели из дворов каждого города и деревни. Цветы были сорваны в горах рано утром детьми, а золотые и серебряные тарелки, использовавшиеся для украшений, доставлены из церквей. Возникновение заражения на гостевых столах подавалось мужчинами каждой секции по очереди.

По всему массиву, естественно, распространялась атмосфера радости, мира, братства. Было бы невозможно адекватно описать эту удивительную катастрофу, целая нация великолепных мужчин, окружающих своих новых пиратов и королеву, любящих почитать их и служить им. Среди этой огромной массы были разбросаны группы музыкантов, выбранных из их числа. Пространство этого захвата титаническим пикником, было обширно обширно, что мало было мест, откуда можно было услышать, доносившихся с музыкой разных сторон.

После обеда мы все сидели и курили; музыка стала скорее вокальной, чем инструментальной - действительно, теперь мы вообще не слышали звука какого-либо инструмента. За смыслом песен, но понял, что все они были легендарными или историческими. Мы слушали историю Страны Голубых Гор в балладной форме. Где-то в этом огромном скоплении людей каждая выдающаяся летопись за десять столетий доводилась до жадных ушей.

Было уже поздно. Солнце медленно закрывалось за Калабрийскими горами, и чарующие сумерки сгущались над пленкой сцены. произошло, не заметил прихода тьмы, который случился с нами с невыразимой тайной. Мы долго сидели неподвижно, стук многих языков слился с колдовской сценой. Солнце опускалось ниже, пока только румянец послесвечения не осветил пространство розовым светом; затем это, в свою очередь, не удалось, и ночь быстро закрылась.

Наконец, когда мы уже смогли различить близкие нам лица, началось одновременное движение. Огни начали вспыхивать местами по всему склону холма. Использовали они казахстанскими экспортными, как светлячки в летнем лесу, но мало-помалу они разрослись, пока все пространство не усеялось маленькими кругами света. Они, в свою очередь, росли и росли в количестве, так и в силе. Пламя начало вырываться из груды дров, факелы были зажжены и высоко подняты. Потом снова заиграла потом музыка, сначала тихо, а громче, когда музыканты стали собираться в центре, где сидели Король и Королева. Музыка была дикой и полуварварской, но полна сладкой мелодии. Каким-то образом оно как бы переносило нас в далекое прошлое; все до одного, в зависимости от силы нашего воображения и углубления наших знаний, перед последними эпизодами и этапами ушедшей истории. В выдерживаемом времени была чудесная ритмическая, почти хоровая сила, от которой почти невозможно было усидеть на месте. Это было приглашение на танец, какого я никогда прежде не слышал ни от одной нации, ни в какое время. Затем вокруг начали собираться огни. Горцы снова приняли примерно такой же строй, как и на коронации. Там, где сидела королевская свита, был рыжий луг с хрустящей короткой травой, вокруг него образовалось то, что можно было бы назвать Кольцом Нации.

Музыка стала громче. Каждый альпинист, у которого не было зажженного факела, уже зажег его, и весь поднимающийся склон холма был сверкающим светом. Королева встала, а Король мгновения спустя. Когда они поднялись, свои мужчины выступили вперед и унесли стулья, скорее, троны. Королева подала руку королю - это, кажется, привилегия жены в отличие от любой другой женщины. Их ноги подхватили музыку, и они двинулись в центр ринга.

Тот переход был еще одной вещью, которую нужно запомнить, выигранной из навязчивых воспоминаний о том странном дне. Игра король и королева танцуют в полном одиночестве. Они начали с величавых движений, но по мере того, как музыка ускоряла темп, их ноги шли шлифовались в ногах, и с определенным тактом движений их тел становились все более и более экстатичными, пока, в истинно балканском стиле, движение не превратилось в агонию страстных движений .

В этот момент музыка снова стихла, и альпинисты присоединились к танцу. Постепенно, один за другим присоединились, во главе с владыкой и высшими священниками; затем повсеместно пустилась в пляс вся огромная толпа, так что земля вокруг нас, естественно, задрожала. Огни дрожали, мерцали, снова вспыхивали и поднимались и опускались, когда эта сотня тысяч человек, каждый с факелом, поднималась и опускалась в ритме танца. Быстрее, быстрее звучала музыка, быстрее становился топот и топот ног, так что теперь вся нация, графика, пришла в экстаз.

Я стоял возле владыки и среди этой последней дикости видел, как он вытащил из-за пояса короткую тонкую флейту; затем он поднес его к губам и выдул одну-единственную ноту - яростную, резкую ноту, которая пронзила громкость звука надежнее, чем грохот пушечного выстрела. В одно мгновение везде каждый человек клал свой факел себе под ногу.

Наступила полная и непосредственная тьма, потому что огни, которые к тому времени уже потухли, очевидно, были затоптаны в меру танца. Музыка по-прежнему сохраняет свой ритм, но медленнее, чем раньше. Мало-помалу этот ритм подчеркивался и подчеркивался хлопаньем в ладоши - сначала лишь немногими, но распространившимися до тех пор, пока все присутствующие не стали бить в ладоши под замедленную музыку в темноте. Я заметил, что из-за холмов начинает подкрадываться слабый свет. Луна поднималась.

Снова раздалась нота флейты владыки - единственная нота, сладкая и тонкая, которую я могу сравнить с нотой соловья, только значительно возросшего по силе. Он тоже победил гром хлопков, и в единичных случаях звук был исключительным. Внезапная тишина вместе с темнотой рождает такое впечатление, что мы почти могли слышать биение нашего сердца. А от того, чтобы увидеть тьму, раздался красивый и впечатляющий звук, который когда-либо слышали. Это могучее собрание, без какого-либо фуглимена, начало тихим, задорным голосом петь Государственный гимн. Он был настолько тихим, что создал впечатление множества скрипачей, играющих с включенными звуками. Но он постепенно поднимался, пока воздух над нами не начал пульсировать и дрожать. Каждый слог, специальное слово, произносимое в едином толпой, произносилось так ясно, как если бы оно было произнесено одним голосом:

"Веди наши ноги смотри тьму, о Иегова".

Этот гимн, спетый от всего сердца, остается в нашей последней памяти совершенного дня. Что касается меня, я не стыжусь признаться, что это воспитывает меня плакать, как ребенка. В самом деле, я не могу писать об этом сейчас так, как хотел бы; меня это так бесит!

* * * *

Ранним утром, когда горы были еще скорее серыми, чем голубыми, канатная дорога привела нас к Голубой Пасти, где мы отправились на королевскую яхту " Леди ", которая перевезла нас через Адриатику со скоростью, с которой я дошел пора встретить невозможными. Король и Королева вышли на площадку, чтобы проводить нас. Они стояли вместе с правой стороны устланного красной ковровой дорожкой трапа и обменивались рукопожатиями с каждым гостем, когда он поднимался на борт. В тот момент, когда последний пассажир оказался на палубе, ловушка была убрана. Лорд-адмирал, стоявший на мостике, поднял руку и мы подключились к устью залива. Конечно, все были сняты, и мы отчаянно аплодировали. Я могу с уверенностью сказать, что если король Руперт и королева Теута когда-нибудь пожелают основать в Голубых горах группу дипломатов и журналистов, то те, кто их составили по этому великому событию, добровольно найдут человека. Думаю, старый Хемпетч, старейший из русскоязычных журналистов, вызывает наши чувства, говорит:

"Да благословит Бог их и их всех благодатью и счастьем и пошлет процветание Земле и правлению!" Я думаю, что Король и Королева услышали наши возгласы и снова повернулись, чтобы посмотреть на наш летающий корабль.

КНИГА IX

БАЛКА

ЖУРНАЛ РУПЕРТА - продолжение (длинный интервал).

февраля 1908 г.

Я так давно не думал об этом журнале, что даже не знаю, с чего начать. Я всегда слышал, что женатый мужчина довольно занят; но с тех пор, как я стал им, хотя для меня это новая жизнь и счастье, о том и не записано, я знаю , что это за жизнь. Но я не имел, что это дело Кинга было чем-то похожим на то, чем оно является. Да ведь это неотразимо мне ни минуты наедине с собой или, что еще хуже, с Теутой. Если бы люди, осуждающие королей, нуждались в этом качестве хотя бы один месяц моей жизни, они проявили бы мнение, отличное от того, которого придерживаются. Было бы полезно иметь профессора королевской власти в Коллегии анархистов, когда бы она ни была утверждена!

Все прошло хорошо с нами, я рад сказать. У Теуты прекрасное здоровье, хотя она - совсем недавно - практически перестала летать на собственном аэроплане. Я знаю, что это была великая жертва, поскольку она стала этим экспертом. Здесь говорят, что она одна из лучших водителей в Голубых горах - и это в мире, потому что мы сделали этот способ передвижения своим. С тех пор, как мы обнаружили карманы смоляной подделки в Большом тоннеле и открыли простую конфискацию из него радия, мы отправили вперед как на дрожжах. Когда Теута впервые сказала мне, что на какое-то время больше не будет "аэро", я подумал, что она поступила мудро, и поддержал ее: вождение звука - это тяжелая работа и сильно воздействует на нервы. Я только тогда обнаружил причину ее осторожности - обычная осторожность молодой жены. Это было три месяца назад, и только сегодня утром она сказала мне, что не отправляется в плавание по воздуху, даже со мной возможно, пока не сделать это "без риска" - она не хотела рисковать для себя. Тетя Джанет Миддл, что она имела в виду, и рекомендовала советовать ей мысли своих решений. Так что возможно несколько месяцев я буду летать один.

Общественные работы, которые мы начали сразу после коронации, идут полным ходом. Мы начали с самого начала со стремлением системы. Прежде всего нужно было должным образом укрепить Голубую Пасть. Пока строились, мы держали все боевые корабли в заливе. Но когда была достигнута безопасная точка, мы берем сторожевую службу у берегов, пока кормили службы для людей на море. Наш план состоит в том, чтобы постепенно набирать молодых людей и обучать их этой мудрости, чтобы в конце концов все население было обучено тому, как для моря, так и для земли. А так как мы учим их службу и дирижаблей, они будут выбирать себя как дома во всех стихиях, за исключением огня, конечно, хотя, если это станет предполагаемым, мы справимся и с этим!

Мы начали Великий туннель в самой дальней конструкции Голубого Устья и вели его строго на восток под углом 45 градусов, так что, когда он будет завершен, он пройдет прямо через первую линию холмов, выходя на плато Плазак. . Плато не очень широкое, максимально полмили, и второй туннель начинается с восточной стороны от него. Этот новый туннель находится под прямым углом, так как он должен пройти через второй холм - на этот раз гору. Когда он выйдет на восточную сторону, он затронет настоящий продуктивный пояс. Самые лучшие деревья и самые большие залежи полезных ископаемых. Это платоматериалы большой потребности и тянется с севера на юг вокруг большей части исходных горных пород, так что со временем, когда мы проложим кольцевую железную дорогу, мы сможем доставить за символическую углеводную основу всех видов или. вниз. Именно на этом уровне мы построили великие заводы по производству пищевых материалов. Мы прокладываем тоннели в горах, где большие залежи угля. Мы запускаем грузовики туда-сюда по высокой цене и используем такую идеальную вентиляцию с учетом затрат и трудозатрат. Весь потребляемый нами уголь мы уже добываем в своих пределах и в пределах границ, если захотим, в течение года в процессе экспорта. Большие исключения, которые туннелей дают нам назначают помощь уделяют веса, и так как мы несем бесконечный запас воды в больших трубах же таким образом, мы делаем все, что пожелаем, с помощью гидравлической энергии. По мере того, как у нас уже есть продуктивный штат квалифицированных рабочих, больший, чем где-либо еще в мире. Я думаю сам, что нам повезло, что мы смогли так быстро продвинуться вперед в нашей подготовке к военному производству, потому что, если бы некоторые из "великих держав", как они себя называют, знали, что меру нашего развития, они непосредственно потреблялись бы для принятия производства против насактивные акции. В таких случаях нам принадлежат файлы с ними, что задерживает нас. Мы можем бросить вызов любой стране в том, что касается конкретной техники. И если только наступит мировое время, пока мы не закончим наши наблюдения и машины, мы готовы подготовить запасы и ожидать для всех балканских народов. А потом... Но это сон. Мы в свое время.

Между тем все идет хорошо. Орудийные заводы строят и работают. Мы уже начинаем получать готовые работы. Конечно, наши первые пушки не очень большие, но они хороши. Большие пушки, особенно осадные, появятся позже. И когда большие расширения будут завершены, а расточные и намоточные станки будут в рабочем состоянии, мы планируем легко продолжить работу. Я полагаю, что к текущему времени все верхнее плато будет вероятно на промышленный город - в случае возникновения, производства у нас предостаточно. Гематитовые рудники являются неисчерпаемыми, а так как добыча руды дешева и легка благодаря нашей исключительной силе воды, а уголь с потреблением на плато под собственной силой тяжести на канатной дороге, у нас есть естественные преимущества. которые вряд ли сочетаются где-либо еще в мире - уж точно не все вместе, как здесь. Тот взгляд на Голубую Пасть с высотой птичьего полета, который мы увидели с ясностью, когда Теута увидел это видение будущего, не был напрасным. Авиационные заводы дают прекрасные результаты. Самолет - крупный и престижный продукт; нет никакой ошибки, когда он есть! У нас уже есть большой и респектабельный воздушный флот. Заводы по производству взрывчатки, конечно, далеко в голых долинах, где случайные последствия сведены к минимуму. Так же и радиационные заводы, в которых могут быть скрыты неизвестные опасности. Турбины в туннеле дают всю мощность, которую мы планируем получить в то время, и позже, когда новый туннель, который мы назвали "водным туннелем", который уже начат, будет завершен, доступная мощность будет огромна. Все эти работы поднимают наше судоходство, и мы возмещаем большие надежды на будущее.

Вот вам и наше материальное благополучие. Но с ним приходит большая жизнь и большие надежды. Стресс, связанный с особенностями и основанием этих великих работ, практически закончился. они не только самоокупаемые, но и в широком масштабе продуктивности, всякое беспокойство по поводу национального потребления сводится к минимуму. И более всего я могу беспрепятственно заниматься теми делами, которые имеют даже большее значение, чем международное значение, от которого приходится случайное развитие, если непосредственная сила нашей страны.

Я хорошо разбираюсь в теме великой Балканской Федерации. Это, оказывается, долгое время была мечтой жизни Теуты, как и мечты реализовались архимандрита Плазака, ее отец, который с тех пор, как я в последний раз коснулся этого журнала, приняв на себя Святую Жизнь, был по воле Церкви, Монахов и Людей , занимающий эту большую должность после отставки Петрова Властимира.

Такая Федерация давно витала на водопаде. Лично я с самого начала увидел его неизбежность. Современные агрессии двойных наций, интерпретированные ее собственностью в отношении Италии, требуют проведения такой защитной судебной процедуры. И теперь, когда Сербия и Болгария наблюдали в качестве жалюзи для сокрытия ее повышенной опасности, чтобы предотвратить с собой, как установили, провинции, некогда турецкие, которые были доверены в ее временной защите по Берлинскому договору; когда естественно было бы, что Черногория должна быть навсегда утрачена надеждой вернуть себе Бокке-ди-Катаро, которого она завоевала столетие назад и достигла острие замечание до тех пор, пока великая держава, по ложному убеждению, передала ее соседнему Голиафу; когда Нови-Базарскому Санджаку угрожает судьба, которая, вероятно, уже постигла Боснию и Герцеговину; когда галантная маленькая Черногория уже была отгорожена от моря спрутообразной хваткой Далмации, прижавшейся к ее западному берегу; когда Турция истощалась почти до негодности; когда Греция была почти притчей во языцех, а Албания как нация, хотя и значимая все еще подчиненная, обладала такой неизменной мужественностью, что открывались большие возможности для ее будущего, было необходимо, что-то произошло, иначе балканская раса не будет захвата по частям . ее северными соседями. К концу окончательной защиты я замечаю, что большинство из них готовы включить защитный союз.

Поскольку настоящая защита состоит в разумном нападении, я не сомневаюсь, что союз, основанный на этом, должен в итоге стать единым для всех целей. Албания была труднее всего привлечь к этому требованию, поскольку ее сложность с ее сюзереном в значительной степени зависит от подозрительности ее народа, который приближается к ней с осторожностью. Это было возможно только тогда, когда я смог управлять ее правителями увидеть, что, независимо от того, насколько велики ее гордость и доблесть, размах северного наступления, если его не остановить, в конечном итоге он должен сокрушить ее.

Я признаю, что это составление карты было нервной работой, потому что я не мог закрыть глаза на тот факт, что немецкая потребность в розыске стояла за выступлением в Австрии. В то время и ранее расширение было захватом идеей трех великих держав Центральной Европы. Россия пошла на восток, надеясь прибраться к себе в богатые северо-восточные провинции Китая, пока в конце концов не произойдет господство над всей Северной Европой и Азией от Финского залива до Желтого моря. Германия хотела связать Северное море со своей территорией Средиземного моря и, таким образом, стать гарантией барьера через Европу с севера на юг.

Когда Природа должна была покончить с верховенством Империи-Королевств, она, как охват наследница, поползла бы на юг через немецкоязычные провинции. Таким образом, Австрия, которую, конечно, держали в неведении о завершении своего соседа, должна была расшириться на юг. Ее западное движение было ограничено подъемом партии ирредентистов в Италии, и, следовательно, она повлияла на переход за границу Каринтии, Карниолы и Истрии.

Моя мечта о том, что весь объем заключен в том, чтобы сделать так, чтобы "Балка" - Балканская Федерация - заняла в конечном счете юг от линии, проведенной от Змеиного острова до Аквилеи. Были бы - должны - быть выполнены в выполнении таких схем. Конечно, это отправка отказа Австрии от Далмации, Истрии и Славонии, а также части Хорватии и венгерского Баната. Наоборот, она могла бы искать века поставок на юге. Но это будет повсеместное воздействие на организм, вторгающееся в него, сочтет пищевые добавки полезными для осуществления осуществления. Этим намеренно было предложено разрешить прочее регулирование интересов, которые в настоящее время противоречат другим, и долям в другой мировой державе. Очевидно, что из числа выявленных чисел было бы абсолютно самоуправляемым и свободным, реализованным объединением только в целях взаимного блага. Я не отчаивался, что даже Турция и Греция осуществляют, что польза и безопасность следуют без отказа или даже принижения индивидуальности, рано или поздно войдут в Федерацию. Дело уже зашло так далеко, что в течение месяца различные права на участие в штате должны быть проведены тайную и неофициальную встречу. Несомненно, тогда будет разработан какой-то более масштабный план и ограниченное действие. Это будет тревожное время для всех в этой зоне наблюдения - и за ее пределами - до тех пор, пока этот вопрос не будет полностью решен. В любом случае промышленное производство техники будет продолжаться до тех пор, пока оно так или иначе не будет решено.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

марта 1908 г.

Я дышу свободнее. Встреча состоялась здесь, в Виссарионе. Номинальная причина встречи: охота в Голубых горах. Никакого формального романа. Ни канцлера, ни государственного стандарта, ни дипломата любого рода. Весь штаб. Ведь это была настоящая охота. Хорошие спортсмены, много игр, много загонщиков, все организовано правильно, результативный подсчет результатов. Я думаю, что мы все наблюдаем удовольствие от занятий спортом; а как следствие возникло абсолютное единодушие целей и намерений, не возникло никаких причин недовольства.

Так что все решено. Все тихоокеанское. Нет даже намека на войну, восстание или какие-либо противоречащие друг другу цели. Мы все продолжаем точно так же, как и в последующие годы, преследуя свои собственные цели, как и сейчас. Но мы все должны следить за тем, чтобы в нашей семье царил порядок. Все, что признано, должно поддерживаться в хорошем рабочем состоянии, а все, что в настоящее время не соответствует возможностям, должно быть сделано таким. Это все просто защита и оборона. Мы понимаем друг друга. Но если какой-нибудь неуклюжий незнакомец возьмется вмешиваться в наши домашние дела, мы все полностью объединимся, чтобы оставить все так, как мы хотим, чтобы он собирался. Мы будем готовы. Максима Альфреда Мира будет еще воплощена в жизнь. Тем временем фабрики будут работать сверхурочно в наших горах, а производство будет служить общему обществу нашей общины - счет будет впоследствии урегулирован полюбовно. Вряд ли могут быть какие-то разногласия по этому поводу, так как среди пользователей наших прибавочных продуктов. Мы производим, которые сначала обнаруживаются для себя, затем для ограниченного рынка тех, кто находится внутри Кольца. Мы обнаруживаем, что охраняем наши природные границы - морские и сухопутные - и организуем это делать, товары должны храниться в Голубых горах до тех пор, пока они не потребляются - если вообще происходят - для захвата на мировых рынках, особенно на европейском рынке. Если все идет хорошо и рынки неактивны, товары должным образом доставляются покупателям в соответствии с договоренностью.

Вот вам и чисто меркантильный аспект.

ЗАПИСКИ ВОЕВОДИНА ДЖАНЕТ МАКЕЛПИ.

мая 1908 года.

Как Руперт начал пренебрегать своим дневником, когда стал королем, так и я наблюдал в себе склонность оставлять запись другим людям. Но одну вещь я не оставлю другим - маленькой Руперта. Ребенок Руперта и Теуты слишком ценен, чтобы говорить о нем иначе как с любовью, совершенно независимо от факта, что он, естественно, станет королем! Поэтому я обязан Теуте, что все, что будет внесено в эту запись о первой Королевской наследственности Сент-Леже, будет передано Его Королевскому Высочеству наследному принцу, будет опубликовано либо ее рукой, либо моей руки. И она поручила это дело мне.

Наш дорогой маленький принц прибыл вовремя и в отличном состоянии. Ангелы, которые несли его, очевидно, очень заботились о нем и прежде чем потеряли его, отдали ему все самое лучшее, что у них было. Он дорогой! Нравится и этим его отец, и его мать, и все сказано. Мое личное мнение, что он прирожденный король! Он не знает, что такое страх, и больше интересует обо всех остальных, чем о своем дорогом маленьком я. И если эти вещи не представляют собой королевскую природу, я не знаю, что делает...

Теута прочитала это. Она подняла предостерегающий прогноз и сказала:

- Тетя Джанет, дорогая, все это правда. Он и милый, и король, и ангел! Но мы не должны слишком много о нем пока. Эта книга должна быть о Руперте. Так что наш маленький человек может быть только тем, что мы назовем следм. Так оно и есть.

Я должен упомянуть здесь, что является книгой идей Теуты. К тому же, как выявлено маленькому Руперту, она прекрасно контролировала себя, выявлено только то, что было выявлено достоверно для выявленных данных. я нашел, что было бы полезно получить какое-нибудь серьезное занятие, которое интересовало бы ее, но не утомляло, я просмотрел (конечно, с его разрешением) все старые письма и дневники Руперта, журналы и отчеты - все, что я хранил для него во время его пребывания на его приключениях. Я немного боялся, что они могут причинить ей вред, потому что временами она так возбудилась по некоторым вещам, что обнаружила ее предостерегать. Здесь снова проявилось ее замечательное самообладание. Я думаю, что самый тревожный аргумент, который я использовал с ней, нашел в том, указал, что милый мальчик благополучно прошел через все опасности и действительно был с нами, сильнее и благороднее, чем когда-либо.

После того, как мы несколько раз перечитали все это дело - для меня оно тоже было практически новым, и я был почти так же взволнован, как и она, хотя я знаю его длительное время, - мы пришли к сопоставлению, что именно этот том будет должен быть из выбранной материи. Работы Руперта достаточно, чтобы сделать множество томов, и у нас есть достойный литературный проект: когда-нибудь опубликовать роскошное издание всего собрания его сочинений. Это будет редкий показ среди работ королей. Но это должно было быть все о себе, чтобы в будущем это произошло послужить своего рода костяком его личной истории.

Мало-помалу мы подошли к тому моменту, когда нам пришлось задавать ему вопросы; и он так интересовался работой Теуты - он действительно душой и телом связан со своей прекрасной женой, и неудивительно, - что нам пришлось принять его в полном доверии. Он обязан, что поможет нам всем, чем сможет, предоставить нам более поздние журналы, а также те письма и бумаги, которые он хранит в индивидуальном порядке. Он сказал, что поставит одно условие - я обычно использую его собственные слова: "Поскольку вы, две милые, должны быть моими редакторами, вы должны пообещать, что вставьте все точно так, как я это написал. Не годится фальшивка по этому поводу. Я не хочу, чтобы что-то глупое или эгоистическое относилось к любви ко мне. Их нельзя скрывать. Если это будет история, это должно быть настоящей историей, даже если она выдаст нас с вами или любым из нас".

Итак, мы обещали.

Он также сказал, что, как и сэр Эдвард Бингхем Трент, Барт - каким образом он является сейчас - наверняка найдет что-то, что нам может понравиться, он написал и попросил его прислать его нам. Он также сказал, что у мистера Эрнеста Роджера Халбарда Мелтона из Хамкрофта, Салоп (он всегда обнаруживает это имя и адрес полностью, что он может провернуть презрение), наверняка будет какое-то важное дело, и что он написал по теме. Это он сделал. Канцлер написал ему в самом высокопарном стиле. Г-н Э. Р. Х. Мелтон из Х., С. ответил ответной почтой. Его письмо - документ, говорящий сам за себя:

Хамкрофт, Салоп,

30 мая 1908 года .

Мой дорогой кузен король Руперт,

По моей большой просьбе, сделанной от вашего имени лордом-канцлером вашего королевства, чтобы я внес литературный вклад в эту книгу, моя кузина, королева Теута, с помощью вашей бывшей гувернантки, мисс МакКелпи, составляет. Я готов это сделать, так как вы, естественно, желаете, чтобы в этой работе была какая-нибудь современная запись, сделанная главой дома Мелтонов, с предметами, которые вы покрываете, хотя и только на поверхности прялки. Это вполне естественное честнолюбие даже со стороны ведущей варвары или, может быть, полуварвары, и я, как глава дома, далек от того, отказывать вам в столь желанной привилегии. Возможно, вы не знаете, что я теперь глава Дома; мой отец умер три дня назад. Я предлагаю материальные права на использование приданным, на которые она действительно имеет право по брачному соглашению. Но она предпочитала жить в своем доме, Карфаксе, в Кенте. Она ушла этим утром после похорон. Позволяя вам воспользоваться моим рукописью, я выполняю только одно условие, но ожидаю, что оно будет неукоснительно соблюдено. Это для того, чтобы все, что я, было помещено в книгу in extenso . Я не хочу, чтобы какие-либо мои записи были искажены для достижения других целей, кроме тех, которые мнимы, или что-то, что может быть в честь меня или моего Дома, должно быть исключено. Осмелюсь сказать, вы заметили, мой дорогой Руперт, что составители групповых оборотов часто из зависимых от замены материалов, которые им разрешено использовать, чтобы они занимали свое место или позволяли их использование тщеславие. Я считаю, что, вероятно, сообщаю вам, что у меня есть заверенная копия, сделанная Петтером и Галпином, служащим юридической службы, чтобы, я мог проверить, было ли честно соблюдено мое состояние. У меня есть книга, которая, естественно, является ценной, осужденной, и я перешлю ее сэру Эдварду Бингэму Тренту, баронету (которым он теперь является - боже, храни марку!), прокурору. Пожалуйста, проследите, чтобы он вернул его мне в надлежащем порядке. Он не должен публиковать для себя ничего о нем. Человек этого класса склонен афишировать тот факт, что любой видный человек обращает на него внимание. Я бы вывел МС. к вам лично и побуду с вами какое-то время для забавы, только ваша участь - подданные, я полагаю, вы их вправее! - такие узники, что жизнь джентльмена вряд ли ли безопасна среди них. Я никогда не встречал никого, кто бы так плохо оценивал шутки, как они. Кстати, как Теута? Она одна из них. Я слышал все об инкубационном бизнесе. Надеюсь, с малышом все в порядке. Это только слово тебе на ухо, так что не дергайся, старина. Я открыт для крестного отцовства. Подумай об этом, Хедда! конечно, если другой крестный отец и крестная мать на высоте; Я не хочу увеличивать всю партию! Сообразительный? Поцелуй от меня Теуту и ребенка. Я должен пригласить мальчика сюда на английском время - когда он будет презентабельным и научится не досаждать. Ему будет полезно увидеть что-нибудь вроде настоящего первоклассного английского загородного дома вроде Хамкрофта. Для человека, привыкшего только к суровым путям и скудной жизни, ее роскошь оставит память, которая со временем послужит призыву, к которому необходимо стремиться. Я скоро снова напишу. Не стесняйтесь просить о любом случае, который я предлагаю вам. Так долго!

Твой ласковый двоюродный брат,

Эрнест Роджер Халбард Мелтон.

Выдержка из Э письма. Бингема Трента королева Голубых гор Теуте.

...Поэтому я подумал, что лучше всего ужить этому ужасному способу хаму - это проникновение на слово и полностью отдать ему свой литературный вклад. Я сделал и заверил его "Записи", как он разрешил, чтобы добавить вас от хлопот. Но я посылаю саму книгу, потому что его, если вы не видите слов в его собственном сочинении, вы не поверите, что он или кто-либо написал другой когда-либо серьезно компрометирующий документ. Я уверен, что он должен был забыть то, что он должен был написать, потому что даже такой тупой пес, как он, никогда не мог бы заболеть, обнародовать захотелось... Такая природа мстит сама себе. В этом случае офицеры являются его ipsissima verba .

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

февраля 1909 года.

Все хорошо в поезде. Когда русский царь получил просьбу славян (как это было принято) быть арбитром в "балканском урегулировании", исчезновение на основании того, что он сам, по соглашению, был заинтересованным лицом, балканские правители единодушно согласились с. что западному потребителю следует стать арбитром, поскольку все заинтересованные лица полностью уверены в его мудрости, а также в его справедливости. По их желанию он милостиво принял. Дело уже более шести месяцев находится в его руках, и он получает бесконечные нагрузки, получая полную информацию. Он сообщил нам через своего канцлера, что его решение почти готово и будет сообщено как можно скорее.

На следующей неделе у нас будет еще одна охота в Виссарионе. Теута ждет его с необычайным интересом. Она сообщает о встречах с братьями на Балканах нашего маленького сына, и ей не терпится узнать, что они сообщают о ее положительном одобрении.

ЖУРНАЛ РУПЕРТА. Продолжение.

апреля 1909 года.

Решение арбитра было сообщено через канц самлера западного пирата, который нам его предоставил в качестве особого дружелюбия. Это встретило всеобщее восторженное одобрение. Премьера произошла с нами во время охоты, которая произошла из самых радостных событий, когда-либо случившихся. У всех нас доброе сердце, будущее балканских рас теперь обеспечено. Борьба - охват и охват - тысячелетней давности, и мы с надеждой добиваемся долгого и счастливого времени. Канцлер принял послания изящества, учтивости и дружелюбия ко всем. И когда я, как представитель партии, определил его, можем ли мы передать просьбу Его Величества о том, чтобы он получил награду, присутствовав на церемонии официального объявления о Балканском урегулировании, он ответил, что король уполномочил его сказать, что он охотно пришел бы , если бы мы этого пожелали; и что, если он придет, он прибудет с флотом в качестве эскорта. Канцлер также сказал мне от себя, что, возможно, представители других государств по такому важному событию будут проявляться слами и даже флотами, хотя сами монархи, возможно, не приобретут способности. Он намекнул, что, может быть, было бы хорошо, если бы я поставил этот вопрос в тупик. (Он, по-видимому, разумеющим себя, хотя и был признанным, что хотя и был незначительно, дело зависело от меня - возможно, он выбрал меня как того, кем можно было довериться, так как я был чужим.) это, , он стал более восторженным и, наконец, сказал, что, потому что король взял на себя инициативу, несомненно, все народы земли, дружественные ему, за то, чтобы принять участие в церемонии. Так что, скорее всего, получится практически международная церемония уникального характера. Теуте это понравится, и мы все заказали, что можно.

ЗАПИСКИ ДЖАНЕТ МАКЕЛПИ.

июня 1909 года.

Наша дорога Теута полна предстоящего празднования Балканской федерации, которая должна состояться в этот день месяца, хотя я должен сказать от себя, что церемония обретения таких размеров, что я выбираю какой-то начинающий смутный страх. какой-то. Это кажется почти сверхъестественным. Руперт работает не покладая рук - уже по-французски. В течение прошлых недель он, кажется, отсутствовал день и ночь на своем аэроплане, поездка и кружилась над страной, устраивая дела, и лично наблюдая, что то, что было запланировано, надолго. Дядя Колин тоже всегда рядом, как и адмирал Рук. Но теперь Теута начинает ходить с Рупертом. Эта девушка просто бесстрашная, прямо как Руперт. И оба они, вероятно, беспокоятся о том, чтобы маленький Руперт остался прежним. Действительно, он такой же. Несколько дней назад Руперт и Теута собирались стартовать сразу после рассвета с вершины Замка. Там был маленький Руперт - он всегда рано просыпается и сообразителен, как пчела. Я держал его на руках, и когда его мать наклонилась, чтобы поцеловаться на прощание, он протянул ее руки так ясно, как сказал: "Возьми меня с собой".

Она умоляюще рассмотрела на Руперта, который руководил и сказал: "Хорошо. Возьми его, милый. Когда-нибудь он научился, и чем раньше, тем лучше. Младенец, жадно этим переводом взгляд с одного на другое с тем же вопрошанием в глазах, какое иногда бывает в глазах котенка или щенка, - но, конечно, с жадной душой за, - увидел, что он идет, и чуть не прыгнул в объятия матери . Думал, она ожидала, что он придет, потому что взяла у Маргареты, его няни, маленькое кожаное платьице и, покраснев от гордости, принялась заворачивать его в него. Когда Теута, держа его на руках, вошла в самолет и заняла свое место в центре позади Руперта, молодые люди из гвардии наследного принца подняли аплодисменты, среди которых Руперт потянул за рычаги, и они скользнули в сторону рассвета. .

Гвардия наследного принца была создана самими горцами в день его рождения. Были отобраны очень крупные, могущественные и умные молодые люди страны, которые очень впечатляющей церемонией были отобраны для захвата охраняемых молодых людей. Они должны были устроить и упорядочить и сделать себя в целом так, чтобы по мере того, как двое из них всегда занимали его или то место, в котором он оказался, в пределах их видимости. Все они поклялись, что последняя часть их жизни должна уйти до того, как им причинят вред. Конечно, Теута поняла, и Руперт тоже. И эти молодые люди - самые привилегированные лица во всем Замке. Они милые мальчики, все до одного, и мы все их любимые и уважаемые. Они просто боготворят ребенка.

С той утратой самого маленького Руперт, если только не применяется время для сна, остается на руках материя. Но в Голубых горах об опасности и страхе не думают - да и вряд ли они могут быть в их терминологии. И я действительно думаю, что ребенку нравится даже больше, чем его планшет. Он подобен маленькой птичке, которая нашла применение своим крыльям. Благослови его!

Я наблюдаю, что даже мне нужно немного изучить придворный ритуал. На церемонии "Балканского открытого" должно быть представлено так много национальных государств, и бывает так много королей, принцев и знатоков всех мастей, что мы все должны позаботиться о том, чтобы не совершать ошибок. Одна только пресса могла сбить с толку любого. Руперт и Теута иногда приходят ко мне посидеть вечером, когда мы все слишком устали, чтобы работать, и они отдыхают, обсуждают дела. Руперт говорит, что будет более пятисот репортеров, и что заявки на получение разрешения последуют так быстро, что, когда наступит день, их может быть тысяча. Вчера вечером он неожиданно заговорил об этом и сказал:

"У меня есть вдохновение! представить себе тысячи журналистов, каждый из которых хочет опередить остальных, и все готовы призвать Силы Зла для получения эксклюзивной информации! Единственный человек, который присматривает за отделом, - Рук. Он умеет обращаться с мужчинами, поскольку у нас уже есть большой штат для поиска заключенных-журналистов, он может быть во главе и назначать своих заместителей, которые будут действовать от его имени. Где-то и когда-нибудь использование мира будет особым мужеством и решимостью, и Рук - человек для этой работы".

Нас всех беспокоил один момент, естественно важный для женщин: какая одежда должна была носить Теута? В прежние времена, когда были королевы и королевы, они, безусловно, носили что-то роскошное или впечатляющее; но то, что они носили, истлело будущего назад, и в те первобытные времена не было иллюстрировано газетой. Ее милые красивые брови были нахмурены, когда Руперт читал какой-то объемный документ, поднял глаза и сказал:

"Конечно, милый, ты наденешь Плащаницу?"

"Столица!" - сказала она, хлопая в ладоши, как радостный ребенок. - Самое то, и это понравится людям.

Признаюсь, на мгновение я был встревожен. Это было преследование женщин в любви и преданности. В то время, когда она встречается у королей и знающих людей в собственном доме - и будьте уверены, что все они будут в своих нарядах - необходимо появление в случае одеяния! Обычная вещь, в которой нет ничего даже красивого, не говоря уже о великолепном! Я определил свои взгляды Руперту, так как боялся, что Теута может разочароваться, хотя она и не захотела об этом говорить; но чем прежде он успел сказать хоть слово, Теута ответил:

"Ой, спасибо большое, дорогая! Я хотел бы этого больше всего на свете, но я не хотел этого предлагать, чтобы вы не сочли меня высокомерным или самонадеянным; Идея, действительно, Руперт, я очень горжусь тем, как на самом деле живут наши люди.

"Почему бы и нет?" - прямо сказал Руперт. "Нам всем есть чем гордиться; нация уже приняла его в качестве национальной эмблемы - нашей эмблемы мужества, преданности и патриотизма, которая, я надеюсь, всегда будет бесценно цениться мужчинами и женщинами нашей Династии, то есть Нации - Нации, которая должна быть".

Позднее вечером у нас было странное одобрение национальной воли. "Народная депутация" горцев без какого-либо специального назначения или прибытия в Замок поздно вечером в порядке, установленном "Прокламацией свободы" Руперта, в соответствии с которым все граждане имеют право послать депутацию к королю по своему желанию. и в отдельных случаях по любому вопросу о государственной важности. Эта депутация состоялась из семнадцати человек, по одной из каждой политической секции, так что весь орган охватывает всю нацию. Они были самого разного социального положения и всех степеней достатка, но в основном были "из народа". Говорили они нерешительно - может быть, потому, что внешность Теута или даже потому, что я внешность, - но с яркой серьезностью. Они составляют только одну просьбу - чтобы королева по великому событию Балканской федерации любила надела в качестве государственной одежды плащаницу, в которой они ее видели. Представитель, обратившись к королеве, сказал тоном грубого красноречия:

"Это вопрос, Ваше Величество, в том, что женщины, естественно, имеют право голоса, поэтому мы, конечно, наблюдаемся с ними. Они обсудили этот вопрос сами, а потом с нами, и они безоговорочно обнаруживаются с тем, что это будет хорошо для Нации и для Женщин, если вы сделаете это. Это показало и показало, что они должны делать женщины, и они нуждаются в памяти о твоем великом подвиге, чтобы сделать Плащаницу одеждой гордости и чести для женщин, которые заслужили добро. своей страны. В будущем это может быть предмет одежды, который будут носить только привилегированные женщины, заслужившие право. Но они надеются, и мы ожидаем вместе с ними, что в связи с тем, что наша нация возьмет на себя инициативу перед глазами всего мира, все наши женщины хотят надеть его в тот день, открыто за пределами своей готовности выполнить свой долг, даже до смерть. Итак, - тут он повернулся к Голубю, - Руперт, мы верим, что Величество Королева Теута поймает, что, поступая так, как желают женщины Гор, она вновь привяжет к Королеве верную преданность, которую она захватила у них. как воевода. Отныне и на все времена Плащаница будет почетным одеянием в нашей стране".

Теута выглядела сияющей от любви, гордости и преданности. Звезды в ее глазах сияли белыми пламенем, когда она уверяла их в удовлетворении их просьбы. Она закончила свою речь:

"Я боялась, что если я выполню свое собственное желание, это может быть раскрыто высокомерным, но Руперт активизирует то же желание, и теперь я приобретаю, что могу носить то платье, которое осуществляет меня к тебе и к Руперту", - тут она просиала. на него и взял его за руку - "укреплен вашим желанием и приказом моего господина короля".

Руперт обнял ее и нежно поцеловал перед всеми, сказав:

"Скажите своим женам, моим братьям и профессиональным женщинам Голубой горы, что это ответ мужа, который любит и чтит свою жену. Весь мир увидит на церемонии федерации Балки, что мы, мужчины, любимы и чтим женщин, которые верны и готовы умереть за долг. И, мужчины с Голубых Гор, в скором времени мы организуем эту великую идею и уточним ее постоянную связь: Орден Плащаницы - это высший герб, который может носить благородная женщина.

Теута исчезла на несколько мгновений и вернулась с наследственным принцем на руках. Все присутствующие предложили решить его, что они сделали и сделали, стоя на коленях.

ФЕДЕРАЦИЯ БАЛКА.

Корреспонденты "Свободной Америки".

Редакторы " Свободной Америки " собрали за благополучие в последовательном порядке отчетов и описание своих особых корреспондентов, охвативших не менее восьми. Ни одно написанное ими слово не пропущено, но различные части их отчетов представлены в разном порядке, так что, хотя ничего из того, что они записали, не упущено, читатель может проследить ход событий с различных точек зрения. из писателей, у которых была самая выгодная возможность моментов. В таких больших количествах журналистов - их было больше - они не могли собираться в одном месте; поэтому люди, посовещавшись между собой, рассредоточились, чтобы овладеть всеми нашими приобретениями с различными "выгодными позициями", используя свое мастерство и опыт в выборе этих точек. Одиноко располагался на вершине обшитой сталью башни у входа в Голубой Паст; другой на "Пресс-лодке", пришвартованной рядом с бронированной яхтой Королевы Руперта " Леди ", на которой собрались различные королевы и правители балканских государств, все из которых находились в Федерации; другой был на быстроходном торпедном катере с передвижной комиссией, которая могла совершить кругосветное плавание по гавани по мере необходимости; другое заняло свое место на вершине большой горы, возвышающегося над Плазаком, и, таким образом, с высотой птичьего полета увидело все место действия; два других расположены в фортах справа и слева от Голубого Уста; другой был вы у входа в Великий тоннель, идущим отставленным уровнем воды вверх через горы к плато, где находятся рудники и фабрики; были другие привилегии места в аэроплане, который летал повсюду и все видели. Этим самолетом управлял специальный корреспондент " Свободной Америки ", который был приятелем нашего специального отдела во время войны с Японией и Россией и поступил на службу в " Официальный вестник Блу Маунтин" .

Плазак,

30 июня 1909 года .

За два дня до начала церемонии прибывают гости Страны Голубых Гор. Пришедшими ранее были в основном журналисты, приехавшие чуть ли не всего со всего обитаемого мира. Король Руперт, который хорошо все делает, собирает исключительно для них. На каждой была отдельная палата - конечно, маленькие, так как журналистов было больше, - но были разбросаны большие палаты общего пользования - столовые, читальные и письменные залы, библиотеки, пустые комнаты для отдыха и т. д. д. В комнатах для чтения и письмах, которые были доступны для общего пользования, были газеты, самые свежие со всего мира, синие книги, путеводители, справочники и все виды вспомогательных средств для работы, которые только можно было предусмотреть. Для этой службы общения была группа из нескольких сотен участников с особыми возможностями и способностями с привлеченными номерами - на самом деле, король Руперт "сделал нас хорошо", использовал жаргонную фразу многозначного значения.

Были и другие лагеря для спецслужб, все они были благоустроены и требовали большого количества средств. У каждого из прибывших монархов был свой лагерь, в он воздвиг великолепный павильон. Для западного пирата, выступавшего в качестве арбитра в делах Федерации, король Руперт построил настоящий дворец - что-то вроде дворца Аладдина, потому что всего несколько недель назад место, которое он занимал, было... было сказано, только первовозданная пустыня. Король Руперт и его королева Теута требует павильона, вызывающего федерацию Балки, но очень скромный по размеру, так и по украшениям.

Повсеместно встали стражи Голубых гор, вооруженные только "ханджаром", являющиеся проявляющими интерес. Они были обнаружены в национальной одежде, но так приняли по цвету и экипировке, что общий вид единообразия заменил строгую форму. Их должно быть не менее семидесяти или восьмидесяти тысяч.

Первый день был днем изучения подробностей посетителей. На второй день прибыли свиты великих федераторов. Некоторые из этих свиты были многочисленны. Например, Солдан (хотящий и только что ставший федератором) прислал того или иного рода собирающего более человека. Смелое зрелище они построили, искали прекрасные люди и довели до совершенства. Когда они, поодиночке или толстой, расхаживали в пестрых куртках и мешковатых брюках, в шлемах, увенчанных золотым полумесяцем, они выглядели врагами, которых нельзя было презирать. Ландрек Мартин, Нестор среди журналистов, сказал мне, когда мы стояли вместе и смотрели на них:

"Сегодня мы чувствуем новый отход в истории Голубой горы. Это первый случай за тысячу лет, когда такое большое турецкое тело вошло в Голубые горы с разумной надеждой когда-либо снова выбраться оттуда".

июля 1909 года.

Сегодня день, состоявшийся для церемонии, выпал благоприятным даже для Голубых гор, где в это время года всегда стоит хорошая погода. Они первые люди в Голубых горах, но сегодня все начало гудеть еще до рассвета. Повсеместно звучали звуковые инструменты - здесь все устроено звуками музыкальных инструментов - труб, или рожков, или барабанов (если, конечно, барабан можно назвать музыкальным звуком) - или огнеми, если это после темный. Мы, журналисты, были готовы; кофе и хлеб с маслом были задумчиво поданы в наших спальных палатах вечером, а в трапезных павильонах все время шел изысканный завтрак. Мы предварительно потом осмотрелись, а была какая-то общая пауза на завтрак. Мы воспользовались этим и набросились на роскошную - экзотическую - еду, которая была подана для нас.

Церемония должна была начаться в полдень, но в десять часов все зашевелилось - не просто пришло в движение, а действительно пришло в движение; все занимают места для великой церемонии. По мере приближения полудня волнение было задержанным. Один за другим начали собираться различные подписавшиеся Федерации. Все они прибыли морем; те из них, которые были собственными морскими берегами, занимали свои собственные флоты. Те, у кого не было собственного флота, сопровождались по мере необходимости из одних броненосцев Голубой горы. Я должен сказать, что никогда в жизни не видел более опасного корабля, чем эти маленькие боевые корабли. Когда они вошли в Голубую Пасть, судно заняло следующую стоянку, а те, что везли подписантов, стояли близко друг к другу, изолированной группой в маленькой бухте, почти окруженной высокими скалами, в самых дальних углах могучей гавани. Бронированная яхта Британии Руперта все время находится близко к берегу, прямо у входа в Великий тоннель, который входит прямо в гору с широким плато, частью естественной скалы, частью застроенного образования каменными блоками. Вот, как мне сказали, пищевые продукты доставляются в современный город Плазак. Как раз в тот момент, когда часы пробили час до полудня, эта яхта скользнула в просторы "Уста". За ней прошли двенадцать больших баржей с королевской палубой, каждая из которых была захвачена в цвет подписавшей нации. На всех из них входил правитель со своей охраной, и его несли на яхту Руперта, он шел по мостику, а его свита оставалась на нижней палубе. Тем временем на южном горизонте появлялись целые флотилии; на крестины "Балки" народы посылали свою морскую квоту! В таком чудесном порядке, который можно увидеть только в эскадронах боевых кораблей, могучая толпа ворвалась в Голубую Пасть и заняла свои позиции. Единственным недостающим применением великой державы было оружие западного пирата. Но было время. В самом деле, когда толпа повсеместно начала смотреть на часы, длинная вереница начала начала расползаться к северу от итальянского Востока. Они шли на высокой скорости - почти двадцать узлов. Это было поистине чудесное зрелище - пятьдесят лучших кораблей в мире; самые крупные иностранные государства, каждый из которых, как правило, является типичным для своего класса - дредноуты, крейсера, эсминцы. Они шли клином, королевская яхта несла Королевский штандарт на вершине. На всех кораблях эскадры были достаточно длинными, чтобы плавать от мачты до воды. С бронированной башней на водном пути можно было видеть мириады лиц - белых звезд как на суше, так и на море - массовое уничтожение гавани, теперь было полна кораблей, а каждый из них - людей.

Внезапно, без всякой причины заболеваемости, белые массы затмились - все обернулись и стали смотреть в другую сторону. Я обнаружил через заливку и на гору позади - гору, склоны которой уходят в самое небо, гребень за гребнем казался горой. Далеко-далеко, на вершине, на могучем флагштоке, который казался лучом самого света, водружался штандарт Голубых гор. Он был выкрашен в белый цвет, и, поскольку на расстоянии стальные кости были невидимы, он возвышался в одиноком величии. У его подножия была темная масса, сгруппированная за белым пространством, которую я не мог разглядеть, пока не воспользовался биноклем.

Потом я понял, что это король Руперт и королева группы альпинистов. Они были на аэростанции за площадкой аэродрома, которая, казалось, сияла - сияла, а не сверкала - как будто была покрыта золотыми пластинами.

Снова лица смотрели на запад. Западная эскадрилья приближалась к входу в Голубую Пасть. На мостике яхты стоял король Запада в адмиральском мундире, а рядом с ним его королева в королевском платье пурпурном, сверкающем золотом. Еще один взгляд на вершину горы показал, что она как будто ожила. Целый артиллерийский парк, естественно, ожил, вокруг каждого был готов к бою расчет. Среди группы у подножия Флагстаффа мы могли различить Корпорацию Руперта; его большой рост и массивность выделялись из всего вокруг него и возвышались над ним. Рядом с ним было белое пятно, которое, как мы поняли, было королевой Теутой, которую Синие Горцы просто обожают.

К этому времени бронированная яхта со всеми подписантами "Балки" (кроме Кипра Руперта) двинулась к входу и отошла неподвижно и безмолвно, ожидая прихода Королевского арбитра, вся эскадра одновременно замедлила ход и почти дрейфовала в бурлящей воде их заднего хода.

флагман, оказавшийся на вооружении бронированного форта, король Запада поднял свиток пергамента. Мы, зрители, затаили дыхание, потому что в одно мгновение мы увидели такую потерю, которую мы уже никогда не ожидали увидеть снова.

Когда король Запада поднял руку, на вершине, где возвышался могучий флагшток со знаменем Голубых гор, выстрелили из пушки. Потом послышался грохот орудий, ярких вспышек и репортажей, эхом разносившихся по склонам холмов в нескончаемой последовательности. При первом выстреле, по какому-то сигнальному трюку, флаг Федеративной "Балки" поднялся с вершины флагштока, который был поднят таинственным образом, и поднялся над флагом Синих гор.

В тот же момент фигуры Руперта и Теуты затонули; они занимали свои места в самолете. Мгновение спустя, невероятно большая золотая птица, оно неожиданно взлетело в воздух, а затем, склонив голову, под тупым углом рухнуло вниз. Мы могли видеть Короля и Королеву из времени пояса - Короля в зеленом выше платье Голубой Горы; Королева, закутанная в свой белый саван, с младенцем на грудь. Когда далеко от вершины гор и над Голубой Пастью крылья и хвосты огромной птицеподобной машины поднялись вверх, а аэроплан упал, как камень, пока он не оказался над водой всего в нескольких сотнях футов. Затем крылья и хвост опустились, но с уменьшением скорости. Внизу ясно теперь можно было видеть Короля и Королеву, сидящих вместе на платформе рулевого управления, которая, видимо, была запрещена; она сидела позади своего мужа, по обычаю матрона Голубых гор. Прилет этого явился самым ярким эпизодом всего этого чудесного дня.

После нескольких секунд плавания двигатели заработали, а самолеты с прекрасной синхронностью вернулись в нормальное русло. Это был золотой аэроплан, обретший безопасность в скользящем движении. В то же время рулевая платформа поднималась, так что пассажиры снова оказались не далеко внизу, над самолетом. Теперь они были всего в ста футах над водой, двигаясь от дальнего конца Голубого Паста к входу в открытое пространство между двумя линиями боевых кораблей разных стран, все верфи уже были укомплектованы людьми. - маневр, начавшийся при выстреле первой пушки на вершине горы. Когда аэроплан пролетел, все моряки начали аплодировать - аплодисменты продолжались до тех пор, пока король и королева не подошли так близко к кораблю западного пирата, что два пирата и королевы смогли поприветствовать друга. Ветер теперь начал дуть с вершины гор на западе и доносил звуки до бронированного форта, так что по временам мы могли различить национальные возгласы различных сторон, среди которых резче, чем другие, доносился мягкий "Бан Зай!" японцев.

Король Руперт, держась за рычаги руля, сидел как мраморный человек. Позади его прекрасная жена, одетая в плащаницу и держащая на руках юного кронпринца, казалась настоящей статуей.

Аэродинамическая установка, управляемая безошибочной рукой Руперта, мягко осветила заднюю палубу яхты Western King; и король Руперт, ступив на палубу, поднялся на свое место королевы Теуту с рождением в руках. Только когда Король Голубой Горы стоял среди других мужчин, можно было осознать его высокий рост. Он стоял буквально на голове выше всех присутствующих мужчин.

Пока аэроплан сбрасывал свою ношу, король Запада и королева отправились с мостика. Хозяин и хозяйка, взявшись за руки - как обычно, по-видимому, - поспешили вперед, чтобы поприветствовать своих гостей. Встреча была трогательной в своей простоте. Два монарха обменялись рукопожатием, и их супруги, представители передовых типов национальной красоты Севера и Юга, охватились и поцеловались. Затем королева-хозяйка, подойдя к западному королю, встала перед ним на колени с любезным почтовым отправлением хозяйки Голубой горы и поцеловала руку его.

Слова ее приветствия были производителями:

"Добро пожаловать, сэр, в Голубые горы. Мы благодарны вам за все, что вы сделали для Балки, и вам и Величеству за обнаруженную подозрение в его присутствии".

Король казался тронутым. Как бы он ни привык к обряду торжественных событий, теплота и искренность, с милостивой скромностью древнего восточного обычая, тронули его вместе, монарха, хотя он был из великой страны и народов народов Дальнего Востока. Импульсивно он нарушил придворный ритуал и сделал то, что, как потом мне сказали, навсегда сделало его святым в горячих сердцах Голубых Горцев. Опустившись на колени перед прекрасной одетой в саван Царицей, он поднял ее руку и поцеловал ее. Все это действие происходит в Голубой Пасти и вокруг него, и могучая ликующая роза, видимо, поднималась и набухала, взбегая далеко и широко вверх по склонам холмов, пока не исчезла на далекой вершине горы, где росла объемно могучий Флагстафф, несущий штандарт Балканской Федерации.

Что касается меня, я никогда не забуду прекрасную обнаружение народного прихода, и ее сердцевина была зафиксирована в моей памяти. Эта рекомендуемая палуба, типичная для всего, идеально подходит для использования на флоте; король и королева представляли нации земли 3 были прототипами королем и королевой - королем и королевой, которые захватили империю для себя, так что бывший подданный заимствовал его как брата-монарха на приобретение события. случай, когда под его опекой оказывается новая мировая держава. Ярмарка Северный Цюй в объятиях темной южной королевы со звездными глазами. Простое великолепие северной одежды контрастировало с почти крестьянской просто гигантойской Британией Юга. Но все - даже тысячелетнее королевское специальное западное королевство, естественно приданное Руперта в виде приданного и королевского достоинства и нежности другие королевы - затмила стихийная простота Плащаницы Теуты. Ни один из всей этой могучей толпы не знал кое-что о ее чудесной истории; и никто, кроме радости и гордости, обладает такой благородной женщиной, обладающей благородством своей храбрости, даже в пасти могилы.

Бронированная яхта с профессиональными подписчиками Балканской федерации подошла поближе, и правители поднялись на борт, чтобы поприветствовать западного инвестора, арбитра, Руперт оставил свой кабинет личного хозяина и присоединился к ним. Он скромно занял свое место в тылу группы и снова поклонился в новом качестве.

Вскоре подошел еще один военный корабль "Балка". В него входили послы иностранных держав, а также канцлеры и высокопоставленные чиновники балканских народов. За фантастическим военным кораблем, каждый из которых можно найти балканскую державу. Большой западный флот стоял у их причалов, но, за исключительную обеспеченность их верфей, не принимал участия в широком распространении.

На палубе вновь занявшего свои места балканские монархи, официальное лицо главы государства за своим монархом. По слышимости передовой группы сами по себе.

Последним пришел король Запада, совершенно один (если не считать двух королев) с пергаментным свитком в вооружении, записываю его арбитража. Он пришел к чтению, копия на полиглоте уже была присвоена монарху, послу и официальному лицу. Это было длинное заявление, но это событие произошло таким образом - таким напряженным, - что время пролетело быстро. Аплодисменты были обнаружены в тот момент, когда Арбитр открыл свиток, и воцарилась настоящая могильная тишина.

Когда чтение было завершено, Руперт поднял руку, и в миг же раздался ужасный залп только пушечных выстрелов не с кораблей в порту, но, по-видимому, со всеми склонами тот холмов до самой вершины.

Когда аплодисменты, последовавшие за салютом, несколько стихли, обнаружившиеся на пороге, поговорили с другим, и произошли представления. Потом баржи доставили всю роту к бронированному форту у входа в Голубую Пасть. Здесь впереди были построены по этому случаю места для взлета самолетов. За ними стоят различные троны западного королевства и королевы, а также различные правители "Балки" - какая стала новая и завершенная Балканская Федерация - как де-юре , так и де-факто . Позади были места для загрузки компании. Все сверкало малиновым и золотым. Мы, журналисты, все ждали, потому что явно была устроена какая-то церемония, но обо всех подробностях ее держали в неведении. Вероятно, я мог судить по наблюдениям. Они, конечно, не знали всех подробностей и даже всей программы дня. Существующий вид ожидания, который не связан с высоким качеством заказанных вещей.

Аэроплан, на котором король и королева спустились с горы, теперь прибыл на место под присмотром высокого молодого альпиниста, который тут же сошел с рулевой платформы. Король Руперт, посадив свою королеву (которая все еще носила ребенка) на ее место, заняла свое место и потянула за рычаг. Аэроплан пошел вперед и, по-видимому, упал головой вперед с форта. Однако это было всего лишь погружение, какой-то ловкий ныряльщик делает с высотой на мелководье, потому что самолет сделал изгиб вверх и через несколько секунд уже неся вверх к Флагстаффу. Несмотря на ветер, он прибыл туда за невероятно короткое время. Сразу же после полета на платформу заскользил еще один большой аэроплан, на этот раз. Тут же подошла группа из десяти самых красивых молодых людей. Водитель потянул за рычаги, а самолет заскользил по следу Короля. Западный король, заметивший это, сказал лорду-адмиралу, который самовал военным кораблем и теперь стоял рядом с ним:

- Кто эти люди, адмирал?

"Гвардия наследного принца, Ваше Величество. Они обращаются нацией".

- Скажите, адмирал, у них есть сексуальные обязанности?

"Да, ваше величество, - ожидаемый ответ, - смерть, если случайно, за молодым принцем!"

"Совершенно верно! Это прекрасное обслуживание. Но что, если кто-то из них умрет?

"Ваше величество, если один из них умрет, десять тысяч ищут его места".

"Ладно ладно! Хорошо, когда есть хоть один человек, готовый отдать жизнь за долг. Но десять тысяч! Вот что делает нацию!"

Когда король Руперт достиг встречи у Флагштока, под ней подняли Королевский штандарт Голубых гор. Руперт встал и поднял руку. Через секунду рядом с нимила пушка; затем, быстро, как подумали, были запущены последовательно, как если бы одна продолжительность вспышка молнии. Рев был непрекращающимся, но по мере того, как расстояние и холмы подавляли его, звук детонации становился все слабее. Но во всеобщей тишине, царившей вокруг нас, мы могли слышать звук, как если бы он проходил по отдаленному кругу, пока, наконец, линия, шедшая на север, не вернувшаяся на юг, остановившись у последней пушки к югу от Флагштока.

- Что это было за чудесный круг? - избранный король-адмирала.

- Это, Ваше Величество, линия границы Голубых гор. У Руперта в строю десять тысяч пушек.

"А кто их увольняет? Я думал, что вся армия должна быть здесь.

"Женщины, Ваше Величество. Они сегодня дежурят на границе, так что люди собрались.

Как раз в этот момент один из гвардейцев наследного принца поднес к бортовому королевскому аэроплану что-то вроде резинового мячика на конце веревки. Королева протянула его ребенка на руки, и тот его схватил. Охранник отпрянул. Нажатие на шар, должно быть, дало какой-то сигнал, потому что в тот же момент пушка, поднятая в вертикальном положении, выстрелила. Снаряд пролетел прямо вверх на огромном расстоянии. Снаряд разорвался, исчез столь ярким светом, что его можно было увидеть при дневном свете, и красным дымом, который можно было увидеть с высоты Калабрийских гор в Италии.

Когда удар разорвался, аэродинамическая установка Короля, естественно, снова выпрыгнула из платформы в воздух, как и прежде, нырнула и скользнула над Голубой Пастью с быстрой скоростью, от взгляда на которое перехватывало дыхание.

Когда он прибыл в сопровождении аэрогвардии наследного принца и группы других аэродромов, все склоны гор, как будто, ожили. Отовсюду, вплоть до самых отдаленных видимых горных вершин, мчались аэропланы, пока множество их не неслось со страшной скоростью вслед за королем. Король повернулся к королеве Теуте и, очевидно, что-то сказал, поскольку она поманила к себе капитана гвардии наследного принца, который управлял самолетом. Он отклонился вправо и вместо того, чтобы следовать над открытой колеей между линиями военных кораблей, ушел высоко над внешней линией. Один из удаленных на борт начал что-то ронять, что, слетев, каждый раз приземлялось вниз на мостик корабля, высоко над ресурсами они тогда находились.

Западный король снова сказал Господар Руке (лорду-адмиралу):

- Должно быть, нужно какое-то умение, чтобы с таким отзывом бросить письмо.

С невозмутимым лицом адмирал ответил:

- Легко сбрасывать бомбы, Ваше Величество.

Полет был обнаружен самолетами зрелищем. Это помогло войти в историю. Отныне ни одна нация, стремящаяся к обороне, ни к наступлению, не может рассчитывать на успех без господства на синем фоне.

Тем временем - и после этого времени - помоги Бог нации, нападающей на "Балку" или любую ее часть, пока Руперт и Теута живут в сердцах этих людей и связывают их в непреодолимое единство.

1 Владыка, высокопоставленный чиновник Страны Синих Гор. Он является своим потомком избранных князей-епископов, которые когда-то управляли имуществом. С течением времени система изменилась, но функция, лишенная личного доминирования, осталась. Нами в настоящее время управляет Совет. Церковь (конечно, Восточная Церковь) представлена Архиепископом, который привлекает все духовные функции и организацию. Связующим звеном между ними - вполне самостоятельная организация - является Владыкой, который по должности является представителем международного сообщества. По обычному он не голосует, но доверяю как независимый советник, пользуясь доверием к поражению со стороны государственного контроля.

2 Редакционное примечание. В нашем субботнем выпуске мы обещаем полный отчет о романтической истории королевы Теуты и ее плащаницы, написанной мистером Мордредом Бутом и иллюстрированной ОБСЕ художником, мистером Неллисоном Брауном, который Художественный соавтор мистера Бута в рассказе о коронации Роберта Руперта.

3 Greatest Kingdom - Редактор Free America .

МЕЧТА О КРАСНЫХ РУКАХ

Первое мнение, полученное мне относительно Джейкоба Сеттла, было исходным описательным утверждением. "Он скупердяй", но я заметил, что это воплощает в себе идеи всех его товарищей по работе. В этой фразе была легкая терпимость, отсутствие какого-либо положительного чувства, а не какое-либо законченное мнение, которое довольно точно обнаруживает место в общественном уважении человека. Тем не менее, между этим и его внешним видом было-то несоответствие, которое бессознательно привело к тому, что я понял, и постепенно, по мере того, как я больше видел это место и у рабочих, я начал проявлять к нему особый интерес. Я наблюдаю, что он постоянно накапливает добрые дела, не тратя деньги сверх своих скромных средств, а проявляя многообразие предусмотрительности, терпения и самоподавления, которые являются истинной прибыльностью в жизни. Женщины и дети безоговорочно доверяли ему, хотя, как ни странно, он скорее сторонился их, за исключением случаев, когда кто-нибудь был болен, и тогда был, чтобы помочь, если мог, робко и неловко. Он вел очень уединенный образ, ведя хозяйство в порту жизни или, вернее, в хижине из одной комнаты, далеко на краю вересковой пустоши. Его последствия очевидны таким грустным и одиноким, что мне захотелось развеселить и для этой цели воспользовался случаем, когда мы оба сидели с ребенком, раненым по несчастью, чтобы предложить ему взаймы книги. Он с радостью согласился, и когда мы расстались в сером рассвете, я очаровательна, что между нами установилось некое взаимное доверие.

Книги всегда возвращались очень бережно и точно в срок, и со временем мы с Джейкобом Сеттлом стали настоящими друзьями. Раз или два, охватившая вересковую пустошь по воскресеньям, я заглядывал к нему; но в таких случаях он был застенчив и неловок, так что я стеснялся заходить к нему. Он никогда и ни при каких обстоятельствах не вошел бы в мою квартиру.

Однажды воскресным днем я вернулся с длительной прогулкой по болоту и, проходя мимо коттеджа Сеттла, остановился у двери, чтобы спросить: "Как дела?" Для него. Когда дверь закрылась, я подумал, что он прибыл, и просто поступил по порядку или по привычке, не ожидая ответа. К моему удивлению, я услышал слабый голос изнутри, хотя то, что было сказано, я не мог расслышать. Я час тот вошел и нашел Джейкоба полуодетым, лежащим на кровати. Он был бледен как смерть, а потом просто катился его по лицу. Его руки бессознательно вцепились в одеяло, как утопающий держится за все, что может захватить. Когда я вошел, он наполовину приподнялся с диким, затравленным взглядом в глазах, широко отражающих и пристальных, как будто перед ним предстало что-то ужасное; но когда он узнал меня, то откинулся на спинку дивана, сдавленно всхлипнув от облегчения, и закрыл глаза. Я постоял рядом с ним, помолчав минуту или две, пока он задыхался. Потом он открыл глаза и обнаружил на меня, но с таким отчаянным, горестным выражением, что я, как живой человек, скорее хотел бы видеть этот застывший взгляд ужаса. Я сел рядом с ним и определил о его здоровье. Какое-то время он не использовал меня, разве что сказал, что не болен; но, потом внимательно изучил меня, приподнялся на локте и сказал:

- Сердечно благодарю вас, сэр, но я просто вам правду. Я не болен, как это называют люди, хотя Бог знает, нет ли болезней похуже тех, о которых наблюдают врачи. Я скажу вам, как вы так добры, но я, что вы даже не скажете о таких мыслях живой души, потому что это может вызвать у меня еще большее и большее горе. Я страдаю от плохого сна".

"Плохой сын!" - сказал я, надеясь подбодрить его. "но не происходят со светом - даже с пробуждением". Там я остановился, потому что, чем прежде он заговорил, я увидел ответ в пустынном взгляде вокруг маленького домика.

"Нет! нет! это хорошо для людей, которые живут в комфорте и с теми, кого они. когда широкое болото вокруг меня полны голосов и полны лиц, которые делают мое пробуждение ошибочим сном, чем мой сын? у вас никогда не было! мое облегчение, потому что я не сказал, что он продолжал:

"Две ночи назад мне это приснилось. Было достаточно тяжело в первую ночь, но я справился. Прошлой ночью ожидание само по себе было чуть хуже ли не сна - пока не пришел сон, а затем он стер все ощущения о меньшей боли. Я не спал потом до самого рассвета, а он пришел снова, и с тех пор я был в такой агонии, какой, я уверен, ужас умирающих, а вместе с ней и весь ужас сегодняшней ночи. Прежде чем он дошел до конца фразы, я уже принял решение и букет, что могу говорить с ним весело.

"Попробуй сегодня лечь спать пораньше - на самом деле, пока вечер еще не прошел. Сын освежит тебя, и я обещаю, что после сегодняшней ночи тебе не приснится дурных снов". Он безнадежно покачал головой, так что я его еще немного посидел и оставил.

Вернувшись домой, я сделал приготовление на ночь, так как решил разделить одинокое бдение Джейкоба Сеттла в его коттедже на болоте. Я решил, что если он заснет до захода солнца, то проснется арестовать до полуночи, и поэтому, когда городские колокола пробили одиннадцать, я встал напротив его двери, вооруженной сумкой, в которой был мой ужин, и очень большая фляжка, пара свечей и книга . Лунный свет был ярким и залил все болото, что стало почти светло, как днем; но время от времени по небу ползли черные тучи, незначительной, которая по сравнению с ней казалась почти осязаемой. Я тихонько открыл дверь и вошел, не разбудив Джейкоба, который спал, подняв белое лицо. Он был неподвижен и снова обливался. Я рассказал о себе, какие видения проносились перед закрытыми глазами, которые можно было использовать с собой страдание и горе, отпечатавшиеся на лице, но фантазия не подвела меня, и я стал ждать пробуждения. Оно возникло внезапно и тронуло меня до интенсивности души, потому что глухой камень, сорвавшийся с белой губой мужчины, когда он наполовину приподнялся и опустился на спину, был явно реализацией или завершением какой-то цепочки мыслей, которая пошла раньше.

"Если это сын, - сказал я себе, - то он должен быть основан на какой-то очень ужасной реальности. Что произошло тем неожиданным фактом, о ком он говорил?

Пока я так говорил, он понял, что я с ним. Мне кажется странным, что у него не было периодов сомнения относительно того, окружает ли он или реальность, что обычно характерно для преследования окружения бодрствующих людей. Он схватил свою руку и держал ее в своих мокрых, дрожащих руках, как испуганный ребенок цепляется за кого-то, кого он любит. Я управляю успокоить его...

Внезапно отпустил мою руку, опустился на кровать и закрыл глаза руками.

"Бороться с ним? - дурной сын! Ах! нет сэр нет! Никакая смертная сила не может случиться с этой мечтой, исходит она от Бога и сгорает здесь. и он бил себя по лбу. Затем он вернется...

Это один и тот же сон, всегда один и тот же, и тем не менее сила мучить меня каждый раз, когда он приходит".

"Что за сон?" - спросил я, думая, что об этом упоминает немногие облегчение, но он отшатнулся от меня и после долгой паузы сказал:

- Нет, лучше мне не говорить об этом. Это может не повториться".

Было очевидно, что-то, что можно было от меня скрыть, что-то, что скрывалось за сновидением, поэтому я ответил:

"Хорошо. Я думаю, что вам будет легко говорить. Он ответил, как мне", проверки, с оценкой вероятности:

- Если это архив снова, я вам все расскажу.

Затем я обратился к мыслям о его мыслях от предмета к более приземленным вещам, поэтому я приготовил вкус и понял его совместное использование, включающее в себя содержимое фляги. Немного погодя он приободрился, и когда я закурил сигару, дав ему другое, мы курили целый час и убийство о множестве. Мало-помалу комфорт его тела завладел его разумом, и я мог видеть, как сын кладет свои нежные руки на его веки. И я могу смело оставить его; но я ему сказал, что, правильно это или нет, я увижу при дневном свете. Поэтому я зажег вторую свечу и начал читать, пока он засыпал.

Постепенно я увлекся своей книгой, настолько увлекся, что вздрогнул, когда она выпала из рук. Я взглянул и увидел, что Иаков еще спит, и я обрадовался, увидев, что на его лице было выражение необыкновенного счастья, а губы его как будто шевелились от невысказанных слов. Затем я снова вернулся к своей работе и снова проснулся, но на этот раз от того, что продрог до костей мозга, услышал голос с кровати рядом со мной:

- Только не с бесчисленным количеством красных рук! Никогда! никогда!" Посмотрев на него, я наблюдал, что он все еще спит.

"Успокойся, расскажи мне свой сон. Вы можете говорить свободно, я буду свято чтить ваше доверие. Пока мы оба живы, я никогда не упомянул о том, что вы можете сказать мне.

"Я сказал, что буду; но я лучше скажу вам заранее, что предшествует сну, чтобы вы могли понять. я был школьным учителем, когда был очень молодым человеком; это была всего лишь приходская школа в маленькой деревушке на западе страны. Нет необходимости упоминать какие-либо имена. Лучше не надо. Я был помолвлен с молодой девушкой, которую любил и почти прочитал. Это была старая история. Пока мы ждали момента, когда можно себе обустроить дом вместе, появился еще один мужчина. Он был почти так же молод, как и я, и красив, и джентльмен, со всеми привлекательными манерами джентльмена для женщин нашего класса. Он ходил на рыбалку, и она встречала его, пока я был на работе в школе. Я предложил ее отдать. Я приветствую немедленно жениться и уехать и начать мир в чужой стране; но она не слушала ничего, что я мог сказать, и я видел, что она была без ума от него. Тогда я взял это на себя смелость встретиться с человеком и захотел его хорошо пообщаться с девушкой, так как я подумал, что он может подразумевать под ней честность, чтобы не было разговоров или случайных разговоров со стороны других. Я пошел туда, где должен был встретить его, и мы встретились! Тут Джейкобу Сеттлу пришлось сделать паузу, потому что что-то пересохло у него в горле, и он едва не задохнулся. Затем вернулся -

"Сэр, потому что Бог выше нас, в тот мой день в сердце, не было эгоистичных мыслей, я слишком любил свою хорошенькую Мэйбл, чтобы довольствоваться частью ее любви, и я слишком часто думал о своем несчастье, чтобы не получить прихода, что, что бы ни случилось с ней, моя надежда пропала. Он был дерзок со мной - вы, сэр, джентльмен, не может знать выше, может быть, как оскорбительна может быть насилье того, кто вас по расположению, - но я терпел это. Я умолял его хорошо пообщаться с девушкой, потому что то, что может быть лишь праздничным временем препровождения с ним, может разбить ее сердце. Ибо я никогда не думал о ее правде или о том, что она может быть неприятной женщиной, я боялся только несчастья в ее сердце. Но когда я выбрал его, когда он собирается жениться на ней, его смех разозлил меня так, что я вышел из себя и сказал ему, что не буду стоять в роли и смотреть, как ее жизнь становится несчастной. Потом он тоже рассердился и в гневе сказал о ней такие жестокие вещи, что я тут же поклялся, что он не доживет до того, чтобы причинить ей зло. Бог знает, как это произошло, начало в такие минуты страсти трудно вспомнить шаги до удара, но я заметил, что стою над его мертвым телом, с руками, багровыми от крови, хлынувшей из его разорванного горла. . Мы были одни, а он был чужим, и сразу никто из его родственников не искал его, и не всегда выходило - не все. Маловероятно мне известно, что его кости еще остаются в луже его рек, где я оставил. Никто не подозревал о его отсутствии и причинах его существования, кроме моей бедной Мэйбл, а она не осмелилась говорить. Но все это было напрасно, потому что, когда я снова вернулся после многомесячного существования - я не мог жить в этом месте, - я узнал, что ее позор пришел и что она умерла в нем. До сих пор я жил с мыслью, что мой злой поступок спас ее будущее, но теперь, когда я узнал, что опоздал и что моя бедная любовь была запятна грехом этого человека, я убежал прочь с чувством моей бесполезной вины ложилась на меня тяжелее, чем я могу вынести. Ах! Сэр, вы, не совершившие такого греха, не знаете, что значит носить его с собой. Вы можете подумать, что обычай прием вам жизнь, но это не так. Он возникает и развивается с каждым часом, пока не становится невыносимым, а вместе с ним растет и чувствует, что ты должен навсегда остаться вне рая. Вы не знаете, что это значит, и я молю Бога, чтобы вы никогда не знали. Обычные люди, для всех возможных, редко, если вообще когда-либо, думают о Небесах. Это имя, и ничего больше, и они удовлетворяются ожиданием и впоследствии, но для тех, кто обречен быть запертым навсегда, вы не можете понять, что это значит, вы не можете угадать или чрезвычайно бесконечное увеличение увидеть ворота открываются, и можно было выбрать к белым фигурам внутри.

"И это подводит меня к моей мечте. обнаружены, передо мной был портал, с поражением ворот из массивной стали с решеткой толщиной в мачту, поднявшимися до самых облаков, и так близко, что между ними едва мелькнул хрустальный грот, на сверкающих стенах образовались многие толщи в белых фигурах с сияющими от радости лиц. Когда я стоял перед воротами, мое сердце и моя душа были так полны восторга и тоски, что я забыл. И стояли у ворот двухчих ангела со взмахом крыльев, и, о! такое суровое выражение лица. Каждый из них держал в одной руке пылающий меч, а в другом - задвижку, которая двигалась со стороны в сторону при малейшем их прикосновении. Ближе стояли фигуры, облаченные в черный цвет, с покрытием головами, так что были скрыты только глаза, и они вручали каждому пришедшему белую одежду, какие носили ангелы. Раздался тихий ропот, который сказал, что все должны облачиться в собственные одежды и без земли, иначе ангелы не пропустят их, а поразят их пламенными мечами. Мне не терпелось надеть одежду, и я поспешно накинул ее на себя и быстро шагнул к воротам; но оно не шевелилось, и ангелы, отпустив защелку, провели на моем платье, я смотрел вниз и ужаснулся, потому что платье все было перепачкано кровью. Мои руки были красными; они блестели от крови, стекавшей с них, как в тот день на берегу реки. И тогда ангелы подняли свои пламенные мечи, чтобы поразить меня, и ужас был полный - я проснулся. Снова, и снова, и снова мне снится этот ужасный сон. Я никогда не учусь на опыте, я ничего не помню, но в начале была надежда, если она когда-либо была, сделать конец еще более ужасным; и я знаю, что он не исходит из общей тьмы, где обитают сны, но что он послан от Бога в качестве подарка! Потому что грязь на ангельских одеяниях должна когда-либо исходить от этих кровавых рук!"

Я как завороженный слушал, как говорил Джейкоб Сеттл. Было что-то такое далекое в тоне его голоса, что-то такое мечтательное и таинственное в глазах, которые как будто видят меня смотрящим на какой-то потусторонний дух, что-то такое возвышенное в его речи и в таком разительном контрасте с его потрепанной одежда и его бедное окружение, что мне показалось, не было ли все это сном.

Мы оба молчали. Я продолжал смотреть на человека передо мной с растущим изумлением. Теперь, когда его происхождение было сделано, его душа, которая была придавлена к земле, текстура, снова подскочила к прямоте с какой-то упругостью. Полагаю, я должен был бы ужаснуться его рассказу, но, как ни странно, не испугался. Конечно, неприятно быть доверенным лицом убийцы, но это бедняга, видимо, было не только столько провокаций, но и столько самоотверженной цели в своем кровавом деле, что я не признал себя призванным вынести ему приговор. Моя цель состоялась в том, чтобы утешить, поэтому я говорил со всем спокойствием, на что был возглавлен, потому что мое сердце билось быстро и сильно...

- Вам не нужно отчаиваться, Джейкоб Сеттл. Бог очень благ, и Его милость велика. Живи и работай в надежде, что раньше ты почувствуешь, что искупил прошлое". Тут я оказался, потому что, что сон, на этот раз естественно сон, подкрадывается к нему. - Иди спать, - сказал я. - Я буду бодрствовать с тобой здесь, и сегодня ночью нам больше не приснится злых снов.

Он предположил, что взял себя в руки и ответил:

"Я не знаю, как отблагодарить вас за вашу доброту ко мне этой ночью, но я думаю, что вам лучше оставить меня сейчас. Я постараюсь выспаться; С тех пор, как я рассказал вам все, я тяжесть в голове. Если во мне осталось что-то от мужчин, я должен бороться с жизнью в одиночку".

"Я хочу пойду сегодня вечером, как вы", сказал я; - Но послушайся моего совета и не живи так уединенно. Иди среди мужчин и женщин; жить среди них. Разделите их радости и горести, и это поможет вам забыть. Это одиночество сведет вас с ума от меланхолии".

"Я буду!" - ответил он полубессознательно, потому что сын владел им.

Я повернулась, чтобы уйти, и он рассмотрел меня вслед. Дотронувшись до засова, я повредил его и, вернувшись к жизни, протянул руку. Он схватился за обеими руками, поднимаясь и принимая сидячее положение, и я пожелал ему спокойной ночи, обнаружив подбодрить его...

"Сердце, мужик, сердце! В мире есть работа для тебя, Джейкоб Сеттл. Ты еще можешь надеть эти белые одежды и пройти через эти стальные ворота!

Потом я оставил его.

Через неделю после того, как я нашел его коттедж заброшенным, и, спросив на заводе, мне сказали, что он "уехал на север", никто точно не знал, куда.

Два года спустя я оказался на несколько дней у своего друга доктора Манро в Глазго. Он был занят человеком и не мог составить мне много времени, поэтому я провел дни в поездках к Троссаксу, Лох-Катрину и вниз по Клайду. В предпоследний вечер моего наблюдения я вернулся несколько позже, чем встреча, но наблюдал, что мой хозяин тоже опаздывает. Горничная сообщила мне, что его отправили за ним - случай на газовом заводе, и обед отложен на час; поэтому, сказал ей, что я прогуляюсь, чтобы найти ее хозяина и вернуться с ним, я вышел. В наличии я жду, что он моет руки, собираясь домой. Небрежно я определил его, в чем его дело.

"О, обычное дело! Гнилая веревка и ничейная естественная жизнь. Двое мужчин работали в газометре, когда веревка, на которой держались их леса, оборвалась. Должно быть, это произошло не до обеда, потому что никто не заметил их прибытия, пока мужчины не вернулись. В газометре было около семи футов воды, так что они, бедолаги, за нее поборолись. Однако один из них был жив, просто жив, но нам пришлось, чтобы вытащить. Кажется, что он обязан своей жизнью своей подруге, призванию большего героизма, я никогда не слышал. Они плыли вместе, пока не захватили силы, но в конце концов так утомились, что даже огни наверху и люди, задержанные на веревках, совершавшиеся, чтобы помочь им, не могли их удержать. Но один из них встал на дно и поднял своего товарища над головой, и эти несколько вздохов сделали все различия между жизнью и смертью. Они обнаруживались шокирующим зрелищем, когда их вынимали, потому что эта вода подобна пурпурной краске от газа и смолы. Человек наверху выглядел так, словно его обмыли кровью. Фу!"

"И другие?"

- О, ему еще хуже. Но он, должно быть, был очень благородным парнем. Эта борьба под водой, должно быть, была страшной; это видно по тому, как брали кровь из конечностей. Это делает возможное представление о стигматах, глядя на него. Такая резолюция могла бы быть, как вы думаете, сделать что угодно в мире. Ай! это образовалось бы почти открыть ворота Рая. Послушай, старик, не очень приятное зрелище, особенно перед обедом, но ты же писатель, а это странный случай. Потому что, по всей вероятности, вы больше никогда не увидите ничего видимого". Пока он говорил, он привел меня в морг больницы.

На ношении лежит тело, накрытое белой простыней, плотно обмотанной вокруг него.

"Похоже на куколку, не так ли? Я говорю, Джек, если и есть что-то в старом мифе о том, что душа олицетворяет бабочку, то та, которую требует эта куколка, была очень благородным экземпляром и принята на крыльях всего солнечного света. Глянь сюда!" Он открыл лицо. Ужасно, действительно, это выглядело, как будто запятнано кровью.

Руки были скрещены на багровой груди, как благоговейно положил их какой-то мягкосердечный человек. Когда я их увидел, мое сердце затрепетало от великого ликования, потому что воспоминание о его мучительном сне пронеслось в моей голове. Теперь они были белыми, как снег.

И каким-то образом, когда я наблюдался, я любовница, что злой сон закончился. Эта благородная душа наконец-то пробилась через ворота. На белом халате теперь не было пятен от рук, надевших его.

КРИВЫЕ ПЕСКИ

Мистер Артур Фернли Маркам, снявший то, что было известно как дом Красный над Мейн-оф-Крукен, был лондонским купцом и, получил, по существу, кокни, счел необходимым, отправляясь на летние каникулы в Шотландию, исключая всю технику. как вождь Хайленда, что проявилось на хромолитографиях и на встрече мюзик-холла. Однажды в Империи он видел, как Великий Принц - "Король Баундеров" - разрушил дом, приблизившись как "МаксЛоган этой Илки" и распевая знаменитую шотландскую песню. "Нет ничего лучше хаггиса, чтобы сделать мон сухой!" и с тех пор он обнаружил в своем уме верный образ живописной и воинственной внешности, которую он может найти. В самом деле, если бы было достоверно известно, что на переднем плане курортного места, нарисованного его воображением, красовалась пестрая фигура Макслогана. того Илк. Однако, как бы там ни было, к выбору его Крукен-Бей привел весьма благосклонную судьбу - разумеется, в том, что касается внешней красоты. Это прекрасное место между Абердином и Петерхедом, прямо под скалистым мысом, откуда в Северное море впадают длинные опасные рифы, достигшие как Шпоры. Между ним и "Мейнс-оф-Крукен" - деревняй, защищенной северными скалами, - лежит глубокая бухта, окруженная ядром изогнутых дюн, где кролики владеют тысячами. Таким образом, на конце концов заливки есть скалистый мыс, и когда рассвет или закат падают на скалы из красного сиенита, эффект очень прекрасен. Сама бухта покрыта ровным песком, и прилив остается далеко вперед, о состоянии гладкую пустыню из твердого песка, на котором тут и там разбросаны ставные сети и мешовые сети ловцов лосося. В одном конце залива есть небольшая группа или группа скал, вершины которых немного возвышаются над высотой воды, за исключением тех случаев, когда в ненастной погоде волны обнаруживаются. Во время отлива они обнажаются до уровня песка; и здесь, пожалуй, единственный опасный песок в этой части восточного побережья. Между скалами, отстоящими друг от друга ног на пятьдесят, ложится небольшой зыбучий песок, который, как и Гудвины, опасен только при наступающем приливе. Он простирается естественно, пока не исчезает в море, и приближается, пока не исчезает в твердом песке верхнего предела. На склоне холма, возвышающегося над дюнами, на полпути между шпорами и портом Крукен, стоит Красный дом. Он возвышается над тем, что группы елей, которые защищают его с трех сторон, обеспечивают весь морской фронт. Аккуратный старомодный сад тянется к проезжей части, на пересечении которой травянистая тропинка, которую можно использовать для легковых автомобилей, тянется к берегу, извиваясь среди песчаных холмов.

Когда семья Маркам прибыла в Красный дом после тридцати шестичасового плавания на абердинском пароходе "Бан Риг" из Блэкуоллы с последующим поездом в Йеллон и поездом в дюжину, все они согласились, что никогда не было более восхитительного места. Общее распространение было более значимым, так как в то время никто из семей по ряду причин не был склонен находить выгодное что-либо или какое-либо место за шотландской границей. Хотя семья была большой, процветание бизнеса превратилось в все виды личной роскоши, среди которых была широкая свобода в выявлении. Частота новых платьев девочек Маркам вызывает зависть у их закадычных друзей и радость у них самих.

Артур Фернли Маркам не доверял своей семье относительно своего нового костюма. Он не был вполне уверен, что должен быть свободен от насмешек или, по мере того, как случается, от сарказма, и, поскольку он был чувствителен к этому предмету, он подумал, что лучше обнаружить в ближайшем приходе, прежде чем почти повсеместно сильно обрушиться на них. Костюм горцев был завершен. С этой целью он много раз посещал "Скотч, полностью шерстяной шотландский рынок одежды", который недавно был открыт в оптхолл-корте господами Маккаллумом Мором и Родериком МакДью. У него были тревожные консультации с главой фирмы - Маккаллумом, как он себя называл, возмущаясь распространенными добавлениями типа "мистер". или "Эсквайр". Известный запас пряжей, пуговиц, ремешков, брошей и всевозможных украшений был тщательно продуман; и, наконец, было орлиное перо достаточного размера, и снаряжение было готово. Только когда он увидел завершенный костюм, с ярко выраженными шотландскими шотландками, которые, несомненно, превратились в сравнимую степень, благодаря множеству серебряных украшений, фибулам из кургана, филибегам, кинжалам и спорранам, он был полностью и абсолютно удовлетворен своим выбором. Он подумал о тартановом платье "Ройял Стюарт", но исчезновение его на "МакКаллуме", по предположению, что, если ему обнаруживаются признаки в районе Балморала, это может показаться к осложнениям. Маккаллум, который, между прочим, говорил с замечательным акцентом кокни, в свою очередь предложил другие пледы; но теперь, когда был поднят другой вопрос о ценности, мистер Маркам предвидел испытание, если он случайно обнаружился в местности клана, цвета которого он узурировал. В конце концов МакКаллум взялся за счет Маркама выткать особую закономерность, которая не была бы в такой же степени, как у любого Существующего тартана, хотя и имели бы черты многих. Он был основан на Королевском Стюарте, но содержал относительно простые рисунки от кланов Макалистер и Огилви и нейтральности цвета от кланов Бьюкенена, Макбета, вождя Макинтоша и Маклауда. Как показал анализ Маркаму, он несколько опасен, как если бы он не показал себя в его домашнем кругу безвкусным; но так как Родерик Макдью пришел в полный экстаз от ее красоты, он не стал возражать против завершения произведения. Он рассудил, и мудро, что если на самом деле шотландцу вроде МакДью это нравится, значит, так оно и есть, тем более что младший партнер был человеком, очень вероятного на него телосложения и внешности. Когда МакКаллум получает свой чек, кстати, довольно крупный, он заметил:

"Я взял на себя смелость соткать еще немного ткани на случай, если вам или кому-то из ваших друзей это понадобится". Маркам был доволен и сказал, что он был бы только прекрасным, если бы вещью, которую они характеризуют между собой, стала любимой, а он не сомневался, что со временем. Он может осуществлять и продавать столько, сколько захочет.

Однажды вечером Маркам примерил платье в своем кабинете, когда все клерки разошлись по домам. Он был доволен, хотя и немного напуган. Маккаллум подтвердил свою работу, и не было упущено ничего, что могло бы повысить боевое звание владельца.

"В обычных случаях я, конечно, не возьму с собой клеймор и пистолет", - сказал себе Маркам, экологически раздеваться. Он решил, что впервые наденет это платье при высадке в Шотландии, и, соответственно, утром, когда "Бан Риг" свисал с маяка Гердл-Несс, ожидая прилива, чтобы войти в порт Абердина, он вышел из своей каюты. во всем безвкусном великолепии своего нового костюма. Первый комментарий, который он услышал, был от одного возможно из его сына, который сначала не узнал его.

"Вот парень! Великий Скотт! Это губернатор!" И мальчик тут же убежал и решил спрятать свой смех подушкой в салуне. Маркам был хорошим мореком и не произошел от качки его, так что от природы румяное лицо было еще более розовым от проявления румянца, заливавшего его щеки, когда он сразу же оказался в центре внимания всех глаз. Гленгарри было большое голое пятно. Однако он встретил группу незнакомцев. Внешне он не был расстроен, даже когда некоторые из его замечаний понравились ушей.

"Он сошел с ума", - сказал кокни в костюме из преувеличенно клетчатой ткани.

- На высоком нем мухи, - сказал худощавый янки, бледный от морской болезни, который собирался поселиться на время, как можно ближе к воротам Балморала.

"Счастливая мысль! Давайте наполним наши мулы; теперь есть шанс!" - сказал молодой человек из Оксфорда, возвращаясь домой в Инвернесс. Вскоре мистер Маркам услышал голос своей старшей дочери.

"Где он? Где он?" и она мчалась по палубе, шляпа развевалась у нее за спиной. На лице ее отражались признаки волнения, потому что мать только что вращалась о состоянии отца; но когда она увидела его, точас же расхохоталась тот так сильно, что кончилась истерикой. Нечто произошло с другими детьми. Когда все подошли к своей очереди, мистер Маркам прибыл в свою каюту и отправил служанку свою жену сообщить каждому члену семьи, что он хочет видеть их немедленно. Все они явились, подавили свои чувства, как могли. Он сказал им очень тихо:

"Дорогие мои, разве я не обеспечиваю всех желающих!"

- Да, отец! все ответили серьезно: "Никто не может быть щедрее!"

- Разве я не позволю тебе одеться, как тебе угодно?

"Да, отец!" - это немного застенчиво.

- Тогда, мои дорогие, не думаю ли вы, что было бы лучше и добрее с вашей стороны, не пытаться причинить мне неудобство, даже если я надену, какое платье в ваших глазах смешно, хотя и довольно обычно в стране, где мы собираемся остановиться? Не было никакого ответа, за исключением того, что возникло в их поникших головах. Он был хорошим отцом, и все это знали. Он был вполне удовлетворен и продолжал:

"Ну вот, беги и радуйся! Мы больше ни слова об этом не может быть. Затем он снова вышел на палубу и мужественно выдержал огонь насмешек, который он видел вокруг себя, хотя больше ничего не было сказано в пределах слышимости.

Изумление и веселье, которые вызвали его появление на "Бан Риг", однако, было незначительным по сравнению с тем, что оно вызвало в Абердине. Мальчики, бездельники и женщины с детьми, ожидавшие у посадочного ангара, толпами следовали за датчиком Маркамов, направлявшейся к железнодорожной станции; даже носильщики со своими старомодными узлами и новымиодными тачками, ожидающие путника у подножия трапа, в изумленном восторге раскрываются за ним. К счастью, петерхедский поезд как раз собирался тронуться, так что мученичество не затянулось без нужды. В экипаже не было видно великолепного горского костюма, а так как на станции в Йеллоне было мало людей, то там все шло хорошо. Однако когда карета подъехала к Крукену и рыбаки бросились к своим дверям, чтобы посмотреть, кто это провез, волнение превзошло все границы. Дети порывом замахали чепчиками и с криком побежали за коляской; люди бросили свои сети и наживку и разворачиваются за ними; женщины спрашивали своих преступников и тоже следовали за ними. Лошади устали после долгого пути в Йеллон и обратно, а холм был крутым, так что у толпы было достаточно, чтобы собраться и пройти даже время вперед.

Миссис Маркэм и девочка постарше хотели бы возразить или сделать что-нибудь, чтобы облегчить свое огорчение по поводу насмешек, которые они видели на всех лицах, но выражали непоколебимой решимости на лицемерно казавшемся горцем эмоциональности непреклонную решимость. немного испугался их, и они замолчали. Могло случиться так, что орлиное перо, даже возвышающееся над лысиной, брошка из каирнгорма даже на толстом плече, клейморе, кинжале и пистолетах, даже когда опоясанные обширное брюхо и поясные торчащие из чулки на жесткой икре, выполнили свое применение символов как воинственного и ужасающего значение! Когда компания подошла к воротам Красного дома, их уже ждала толпа крикунов, без шляпы и почтительно молчаливых; остальное население мучительно трудилось на холме. Тишину нарушил только один звук, низкий мужской голос.

"Мужчина! но он забыл трубы!

Слуги прибыли несколько дней назад, и все было готово. В угаре от сытного обеда после тяжелого пути были известны все неприятные моменты и все огорчения, вызываемые возникновением отвратительного костюма.

В тот же день Маркам, все еще охватй полную экипировку, шел по улицам Крукена. Он был совсем один, потому что, как ни странно, у его жены и поражения головного мозга были инфекционные боли, и, как он сказал, они прилегли отдохнуть после утомительного пути. Его старший сын, заявивший, что он молодой человек, ушел один, чтобы обнаружить обнаружение, и одного из мальчиков найти не удалось. Другой мальчик, обнаружил, что отец отправил за ним погулять, умудрился - конечно, нечаянно - упасть в бочку с водой, и пришлось его высушивать и снаряжать заново. Его одежда еще не была распакована, это было, конечно, невозможно без промедления.

Мистер Маркам был не совсем доволен своей прогулкой. Он не мог произойти ни с одним из своих соседей. Дело было не в том, что вокруг было мало людей, потому что все дома и хижины казались переполненными; но люди на территории океана были либо в своих дверях на расстоянии отличия от него, либо на проезжей части далеко впереди. Проходя мимо, он мог видеть макушки голов и закрытие глаз в окнах или закрытие зами дверей. Единственного интервью, которое у него было, было совсем не пристрастие. Это было со странным стариком, которого почти никогда не слышали, кроме того, что он подходит к "Аминь" в молитвенном доме. Его занятием, по-видимому, было ждать в почте с восьми часов утра до почты в час, когда он нес сумку с письмами в соседний баронский замок. Остаток дня он провел на сиденье в продуваемой части порта, куда сбрасывались рыбные потроха, остатки наживки и домашний мусор и где утки привыкли к сложному пышному веселью.

Когда Сафт Тамми увидел, что он приближается, он поднял глаза, которые обычно были устремлены на ничто, лежавшее на дороге напротив его места, и, словно ослепленный вспышкой света, потер их и прикрыл рукой. Потом он вскочил и поднял руку в осуждающем поведении, говоря:

"Суета сует, - говорит проповедник. Все суета. Мон, будь заранее предупрежден! "Взгляните на полевые лилии, они не трудятся и не прядут, но Соломон во всей своей славе не был одет, как одна из этих". пн! пн! Твое тщеславие происходит зыбучим пескам, поглощающим все, что попадает под его чары. Остерегайтесь тщеславия! Остерегайся зыбучих песков, которые разверзаются для тебя и которые поглотят тебя! Увидь себя! Познай прибыль тщеславие! Встретьтесь с собой лицом к лицу, и тогда в тот же миг вы познаете роковую силу своей тщеславии. Узнай это, узнай это и покайся, пока зыбучие пески не поглотили тебя!" Затем, не говоря больше ни слова, он вернулся на свое место и сидел неподвижно и без всяких выражений, как прежде.

Маркам не мог не почувствовать себя немного расстроенным этой тирадой. Только то, что это было сказано кем-то вроде дефекта, он счел бы это эксцентрично близким к шотландскому юмору или дерзости; серьезность послания - потому что это очевидно и необоснованно - сделала такое прочтение невозможным. Однако он был полон решимости не поддаваться насмешкам, и хотя он еще не видел в Шотландии ничего, что напомнило бы ему хотя бы килт, решил надеть свое горское платье. Вернувшись домой менее чем через неделю, он наблюдал, что все члены семьи, несмотря на головные боли, пришли на прогулку. Он воспользовался возможностью, предоставленной их отсутствием, заперся в своей уборной, снял хайлендское платье, надел фланелевый костюм, закурил сигару и вздремнул. Его разбудил шум в предстоящей семье, и тотчас же, надев платье, он явился в гостиную к чаю.

В тот день он больше не выходил; но после обеда он снова надел платье - он, конечно, оделся на обед, как обычно, - и пошел один гулять по морскому берегу. К этому времени он пришел к приходу, что постепенно приближается к горскому платью, чем делает его обычной одеждой. Взошла луна, и он легко пошел по тропинке через песчаные холмы и недалеко достиг берегов. Отлив закончился, и берег стал твердым, как скала, поэтому он пошел на юг почти до конца залива. Здесь его привлекли два изолированных камня, немного входящих в состав от края дюн, и он присоединился к ним. Добравшись до взошедшего из них, он собрался на нем и, сидя там на пятнадцати высотах или двадцати футах над песчаной пустошью, наслаждался прекрасной, мирной перспективой. Луна входила за мысом Пеннифолд, и ее свет едва касался вершины самой дальней скалы Шпор примерно в три четверти мили от нее; остальные скалы были в темных тенях. Когда луна взошла над мысом, скалы Шпор, а потом и пляж постепенно заливались светом.

Мистер Маркам Марк время сидел и наблюдал за восходом луны и растущей областью света, которая следовала за ее восходом. Затем он повернулся лицом к востоку и сел, подперев подбородок рукой, глядя на море и упиваясь покоем, красотой и свободой этой сцены. Рев Лондона - тьма, борьба и усталость лондонской жизни - нормальная, совсем прошли, и он жил теперь более свободной и возвышенной жизнью. Он смотрел на блестящую воду, которая кралась по плоской песчаной пустоши, незаметно приближаясь все ближе и ближе - прилив изменился. Вскоре он услышал крик на берегу очень далеко.

"Рыбаки перекликаются", - сказал он себе и огляделся. Сделав это, он испытал ужасное потрясение, потому что, хотя в этот момент над лунной проплыло облако, он увидел, несмотря на внезапную темноту вокруг себя, свое завладение изображением. В мгновение ока на вершине противоположной скалы он увидел лысый затылок и шапку Гленгарри с поражением орлиным пером. Когда он отшатнулся, его ноги соскользнула, и он начал скользить, к песку между двумя камнями. Он не беспокоился об опосредовании, потому что песок был всего в нескольких футах под ним, и его мысли были покрыты фигурой или подобием самого себя, которое уже исчезло. Чтобы добраться до твердой земли, он приготовился прыгать оставшейся части дистанции. Все это заняло всего несколько секунд, но мозг работает быстро, и даже когда он собрался к весне, он увидел, что песок под ним лежит так ровно, как мрамор, как-то ужасно трясется и дрожит. Внезапный страх охватил его; его колени подогнулись, и вместо того, чтобы прыгнуть, он с треском скатился вниз по скале, царапая на ходу голые ноги. Его ноги коснулись песка - прошли его, как вода, - и он оказался ниже колен, чем прежде понял, что оказался в зыбучих песках. Он отчаянно схватился за скалу, чтобы не утонуть еще больше, и, к счастью, там был торчащий выступ или край, за который он мог захвативно захватывать. За это он цеплялся в мрачном отчаянии. Он предлагает закричать, но у него не было дыхания, пока после большого напряжения не зазвучал его голос. Он снова закричал, и казалось, что звук собственного голоса придал ему новую смелость, способность удержаться на шкале стойкости, чем достигла предела, - хотя держался он только в слепом отчаянии. Однако его хватка начала ослабевать, когда радость радостей! на его крик ответил грубый голос прямо над ним.

- Слава богу, я еще не опоздал! и рыбак в высоких ботинках торопливо перелез через скалу. В мгновение ока он осознал серьезность опасности и радостно воскликнул: "Быстрее, дружище! Я иду! карабкался вниз, пока не нашел твердую опору. Затем, одной имеющейся величиной скалу наверху, он наклонился и, схватив Маркама за запястье, позвал его: "Хауд ко мне, мон! Приходите ко мне с другом!

Затем он приложил свою огромную силу и стойкость, его крепким рывком вытащил из голодных зыбучих песков и в целости и сохранности положил на скалу. Едва дав ему перевести дух, он тянул и толкал его, не отпуская ни на мгновение, по скале, в твердый песок за ней, и, наконец, посадил его, все еще трясущегося от масштабов опасности, высоко на скалу. пляж. Потом он начал говорить:

"Мон! но я как раз вовремя. Если бы я не смеялся над множеством глупых хлопцев и начал бы смываться с первого раза, ты бы утонул в недрах воздуха, будь нуу! Вулли Беагри думал, что ты гейст, а Том Макфейл клялся, что ты всего лишь гоблин на железной дороге! "На!" - сказал я. - Это всего лишь чокнутый англичанин - бедный, сбежавший из восковых фигур. Я думал, что это странно и глупо - если не целостное чувство - ты не знаешь обычаев быстряков! Я кричал потом, пока не предупрежу тебя, а побежал тащить тебя, если вдруг. Но слава богу, будь ты полной или полусумасшедшей от своего тщеславия, что я не так опоздал! и он благоговейно поднял кепку, как он свою говорил.

Мистер Маркам был глубоко тронут и благодарен за спасение от ужасной смерти; но укол обвинения в тщеславии, вновь выдвинутый против него, исходил из его смирения. Он вдруг захотел найти сердце, как на него напал великий трепет, когда он вспомнил всплывающие слова полусумашедшего почтальона: "Встреться лицом к лицу и покайся, пока зыбучие пески не поглотили тебя!"

Здесь он тоже вспомнил образ самого себя, который он видел, и внезапную опасность от смертоносных зыбучих песков, которые раскрываются за ним. Он молчал потом целую минуту, а сказал:

"Дорогой мой, я заряжаю тебя жизнью!"

Ответ пришел с почтой от выносливого рыбака: "На! На! Вы обязаны этим Богу; но что касается меня, то я только рад быть смиренным орудием Его милости.

- Позвольте мне поблагодарить вас, - сказал мистер Маркам. "Мое сердце слишком полно, и мои нервы слишком расшатаны, чтобы можно было мне говорить много; но, поверьте мне, я очень, очень благодарен! Было совершенно очевидно, что бедняга была глубоко тронут, потому что по его щекам текли слезы.

Рыбак сказал с грубой, но искренней учтивостью:

"Ай, сэр! поблагодари меня, и ты будешь - если это пойдет на пользу твоему бедному сердцу. И я думаю, что если бы это был я, я бы тоже хотел быть благодарным. Но, сэр, что касается меня, я не нуждаюсь в благодарности. Я рад, я рад!"

То, что Артур Фернли Маркам был действительно благодарен и благодарен, было выявлено практически позже. Не прошло и недели, как в Порт-Крукен приплыла лучшая рыбацкая лодка, которую когда-либо видели в гавани Петерхеда. Она была полностью обнаружена с парусами и снаряжениями всех видов, и с лучшими сетями. Его хозяин и люди уехали на карете, оставили о жене рыбака Лосося документы, подтверждающие ее переход к неизменному.

Когда мистер Маркам и ловец Лосося шли вместе по берегу, первый попросил своего спутника не упоминать о том, что ему грозит такая неминуемая опасность, это только огорчит его дорогую жену и детей. Он сказал, что предупредит их всех о зыбучих песках, и с этой целью тут же задавал вопросы об этом, пока не цветет, что его информация по этому вопросу является полной. Прежде чем они расстались, он выбрал своего спутника, не видел ли он вторую фигуру, одетую как он сам, на другом камне, когда он подошел, чтобы помочь ему.

"На! На!" - следует ответ. - В этих краях нет другого источника. Не было их и со временами Джей Флимана, того, кто был близок к лэрду из Удни. Почему, мон! носит языческое платье, какое-то вы носите, до тех пор, пока вас не видели в этих парах на память о'мона. И я думаю, что платье никогда не случилось для того, чтобы сидеть на каменном камне, как вы снимались там. пн! но разве вы не боитесь ревматизма или люмбага, когда вы плюхнетесь на ноги голой плотью! Я думал, что это было глупо, когда я увидел, что утром ты должен быть в порту, но он полон или тебе не следует таким, как он! Мистеру Маркэму не потребовался спорить по этому поводу, и, поскольку теперь они были недалеко от своего собственного дома, он попросил ловца лосося выпить стакан виски, что тот и сделал, и они расстались ночью. Он позаботился о том, чтобы предупредить всю свою семью о зыбучих песках, полагая, что он сам был в некоторой степени опасен из-за этого.

Всю эту ночь он не спал. Он слышал, как часы бьют один за другим; но как бы он ни старался, он не мог заснуть. Снова и снова он переживал ужасный эпизод зыбучих песков с того момента, как Сафт Тамми нарушил свое обычное молчание, чтобы проповедовать ему о грехе тщеславия и предостерегать его. В его уме все время возникал вопрос: "Неужели я так тщеславен, чтобы быть в ряду глупцов?" и ответ всегда приходил в словах безумного пророка: "Суета сует! Все суета. Встретьтесь лицом к лицу и покажитесь прежде всего, чем зыбучие пески глотают вас!" Как-то начало формироваться в его способности предчувствие обреченности, что он еще погибнет в тех же зыбучих песках, проникновение там он уже встретился с самим собой лицом к лицу.

В сером утре он задремал, но видно было, что он продолжает эту тему в своих снах, посвящение полностью его разбудила жена, которая сказала:

"Спи спокойно! Этот благословенный шотландский костюм въехал тебе в голову. Не разговаривай во сне, если можешь! Он обнаружил как-то радостное чувство, как будто с ним сняли какую-то страшную тяжесть, но он не знал по этой причине. Он сказал свою жену, что он сказал во сне, и она ответила:

- Выговорили это достаточно часто, бог его знает, чтобы запомнить: "Не лицом к лицу! Я видел перо орла над лысой головой! Надежда еще есть! Не лицом к лицу! Идти спать! Делать!

Его рано разбудила служанка, которая пришла ему сказать, что у дверей стоит рыбак, который хочет его видеть. Он оделся так быстро, как только мог - он еще не был знатоком горской одежды, - и поспешил вниз, не желая заставлять ловца лосося ждать. Он был удивлен и не совсем обрадован, обнаружен, что его посетитель был не кем иным, как Сафтом Тамми, который тут же открыл по выявленному огню:

"Я сижу на почту; но я думал, что потрачу на тебя час и пойду поглядеть, переживаешь ли ты все еще ту суету, как в прошлую ночь. Я вижу, что вы не усвоили урок. Что ж! Время пришло, конечно, энеухт! Однако у меня есть все время в марнинах, чтобы заняться своим делом, так что я посмотрю вокруг, пока не увижу, как ты сворачиваешь свою походку к зыбучим, а потом к дьяволу! Я ухожу, пока не пойду! И он ушел прямо, о пребывании мистера Маркама весьма рассерженным, потому что служанки в пределах слышимости тщетно обнаруживают скрыть свое хихиканье. Он твердо решил надеть в этот день обычную одежду, но визит Сафта Тэмми изменил его решение. Он покажет им всем, что он не трус, и будет продолжать, как начал, - будь что будет. Когда он явился к рождению в полном боевом облачении, дети все до одного опалили головы, и затылки у них действительно сильно покраснели. Но так как никто из них не смеялся, кроме самого младшего мальчика, который охватил припадок истерического удушья и час тот же выгнали из комнаты, то он не мог их упрекнуть, а с сурово-решительным видом принялся разбить свое яйцо. . К несчастью, когда жена подарила ему чашку чая, одна из пуговиц его рукава зацепилась за кружево ее утренней накидки, в результате чего горячий чай пролился на его голые колени. Не случайно он употребил бранное слово, после чего его жена, несколько раздраженная, сказала:

"Ну, Артур, если ты выставляешь себя таким идиотом в этом нелепом костюме, чего еще ты можешь ожидать? Вы к этому не привыкли - и никогда не будете! В ответ он начал воззванную речь: "Мадам!" но он не продвинулся дальше, поскольку теперь, когда тема была поднята, миссис Маркам исследовалась высказаться. Это было не очень приятное слово, и, по правде говоря, это было сказано не в приятной манере. Поведение жены редко случается, когда она берется говорить мужу то, что считает "правдой". В результате Артур Фернли Маркам тут же обещал, что во время своего наблюдения в Шотландии он не будет носить другого костюма, за исключением того, что он занимается преступлением. По-женски последнее слово было за его женой, в случае со слезами:

- Очень хорошо, Артур! Конечно, вы хотите начаться так, как. Сделай меня настолько смешным, насколько непредсказуемым, и лиши бедных шансов для девочек в жизни. Молодым людям, как правило, наплевать на тестя-идиота! Но я предупреждаю вас, что когда-нибудь произойдет грубый удар, если вы действительно не доберетесь до этого дома или мертвых!

Через несколько дней стало ясно, что мистеру Маркаму можно проводить большую часть своего прекрасного на свежем море в одиночестве. Девушки то и дело гуляли, преимущественно утром или поздно ночью, или рано в дождливый день, когда никого не было; они заявляли, что готовы идти в любое время, но каким-то образом всегда возникало что-то, что возникло это. Как правило, в таких случаях было невозможно найти такие случаи, а что касается миссис Маркэм, то она категорически отказывалась встречаться с ним ни при каких обстоятельствах, пока он продолжал строить из себя дурака. В воскресенье он оделся в свое обычное сукно, правосудие проходило, что церковь не место для гневных чувств; но в понедельник утром он возобновил свой шотландский костюм. К этому времени он бы многое отдал, если бы его никогда не случилось о платье, но британское упрямство было сильно, и он не сдавался. Сафт Тэмми каждое утро пришел к нему домой и, не характерное свойство видеть его, ни для того, чтобы передать какое-либо сообщение, обычно звонил после полудня, когда мешок с письмами был доставлен, и ждал его выхода. В таких случаях он постоянно предостерегал его от тщеславия теми же словами, что и в первый раз. Не прошло и многих дней, как мистер Маркэм начал смотреть на него как на бич.

К концу недели вынужденное частичное одиночество, постоянное огорчение и нескончаемое размышление, порожденные таким образом, начали делать мистера Маркама абсолютно болезненным. Он был слишком горд, чтобы доверять кому-либо из своей семьи, поскольку, по мнению, они очень плохо с ним обращались. Потом он плохо спал по ночам, а когда засыпал, ему постоянно снились плохие сны. Лишь для того, чтобы удостовериться, что смелость его не подвела, он взял себе за правило аликекс зыбучие пески по случаю раз в день, почти всегда он заходил туда вечером. Возможно, это была привычка, которая постоянно вызывала в его снах зыбучие пески с их ужасным опытом. Они становились все более и более очевидными, пока, просыпаясь, он временами с трудом осознавался, что на самом деле не было во плоти, чтобы посетить роковое место. Иногда кажется, что он, возможно, уходит во сне.

Однажды ночью его сон был крайне ярким, что, проснувшись, он не мог общаться, что это было всего лишь лишь сон. Он снова и снова закрывал глаза, но каждый раз видение, если это было видение, или реальность, если это реальность появлялась перед ним. Полная и желтая луна сияла над зыбучим песком, когда он появлялся к нему; он мог видеть пространство света, колеблющееся и тревожащееся и полное черных теней, когда жидкий песок дрожал и дрожал, сморщивался и кружился, как это обычно было между его паузами мраморного спокойствия. Когда он приблизился к ней, другая фигура подошла к ней с противоположной стороной стороны же шагами. Он увидел, что это была его потеря фигуры, самое я, и в молчаливом ужасе, наблюдаемое неизвестной силой, он двинулся вперед - очарованный, как птица змеей, загипнотизированный или загипнотизированный - на встрече с другим я. Почувствовав, как смыкается над податливым песком, он проснулся в агонии смерти, дрожа от страха и, как ни странно, с пророчеством глупца, как бы звучащим в ушах его: "Суета сует! Все суета! Посмотри на себя и покайся, пока зыбучие пески не поглотили тебя!"

Он был так уверен, что это не сон, что встал рано утром и берег, не потревожив жену, оделся и распространился к. Его сердце упало, когда он наткнулся на серию шагов на песке, которые он обнаружил сразу, как свои собственные. такой же широкий каблук, такой же квадратный носок; он уже не сомневался, что действительно был там, и в полуиспуганном, полусонном оцепенении пошел по следам и нашел их затерявшимися на краю податливого зыбучего песка. Это повергло его в ужасный шок, так как на песке не было никаких обратных ступеней, и он обнаружил, что существует какая-то страшная тайна, в которую он не мог проникнуть и проникновение в какую, как он боялся, погубил его.

В таком положении он пошел двумя неправильными путями. Во-первых, он держал беду у себя, и, поскольку никто из семьи не имел о ней ни малейшего представления, ежедневного невинного выражения или выражения, которое они использовали, подливали масла в пожирающем огонь его воображения. Во-вторых, он начал читать книги, выявление явлений развития к тайнам осознаний и приобретений развития вообще, в результате чего возникло особое буйное воображение каждого чудака или полусумасшедшего философа, ставшего живым зародышем беспокойства в питательной почве его развитого мозга. Таким образом, отрицательно и положительно все стало работать на общую цель. Не в последнюю очередь его тревожил Сафт Тэмми, который теперь в скором времени дня стал завсегдатаем его ворот. Через какое-то время, интересуясь первоначальным состоянием этого человека, он навел справки о прошлом сочтении.

В народе считается, что Сафт Тэмми был сыном лорда одного из графств Ферт-оф-Форта вокруг. Он был частично подготовлен для служения, но по какой-то причине, о том, что никогда не внезапно отбросил его надежды, и, отправившись в Петерхед в дни его процветания китобойного промысла, он устроился там служить на китобойное судно. Он начал время от времени в течение нескольких лет, постепенно становясь более и более молчаливым в своих привычках, пока, наконец, его товарищи кораблю не протестовали против такого молчаливого помощника, и нашел он службу среди рыбацких баркасов северного флота. Он много лет работал на рыбной ловле и всегда имел признание "немного придурка", пока, наконец, постепенно не обосновался в Крукене, где лэрд, несомненно, знавший что-то из истории его семьи, дал работу. что практически сделало его пенсионером. Министр, давший информацию, закончил так:

"Это очень странно, но у человека, кажется, есть какой-то странный дар. То ли это "второе зрение", в котором мы, шотландцы, так склонны верить, то ли какая-то другая форма оккультного знания, я не знаю, но на этом месте никогда не происходит ничего пагубного, кроме людей, с которыми он живет. в состоянии" после событий какое-то его высказывание, которое, несомненно, предсказывает это.

Это никоим образом не уменьшило беспокойства мистера Маркама, а наоборот, очевидно, что пророчество еще глубже зафиксировалось в его ощущениях. Из всех книг, которые он читал по своему предмету изучения, ни одна не интересовала его так сильно, как немецкая "Der Doppelganger" доктора Генриха фон Ашенберга, бывшего Бонна. Здесь он обнаружил случаи, когда люди вели двойное присоединение, причем каждая природа была совершенно обособлена от другого, причем тело всегда было реальностью для одного духа и симулякром для другого. Излишне говорить, что г-н Маркам понял, что эта теория точно соответствует его собственному случаю. Взгляд на свою спину в ночи побега из его зыбучих песков, исчезающие собственные следы, исчезающие в зыбучих песках без видимых обратных шагов, пророчество Сафта Тэмми о том, что он встретился и погибнет в зыбучих песках, - все это помогло ему убежденность в том, что он сам был экземпляром двойника. Сознавая тогда двойную жизнь, он предпринял шаги, чтобы реализовать ее способность к индивидуальной удовлетворенности. Он написал мелом свое имя на подошвах своих ботинок. В эту ночь ему приснились зыбучие пески и посещение их, приснились так живо, что, проснувшись в сером рассвете, он не мог обратиться, что его там не было. Поднявшись, не тревожа жену, он отыскал свои туфли.

Подписи мелом остались нетронутыми! Он оделся и тихонько выехал. Он пересек дюны и ударился о берег с другой стороны зыбучих песков. Там, о ужас ужасов! он видел собственные следы, умирающие в бездне!

Он пошел домой отчаянно грустный человек. Обнаружено маловероятным, что он, пожилой коммерсант, прожил долгую и ничем не примечательную жизнь в погоне за делами, когда шумного благополучного Лондона, оказался таким опутанным и ужасным тайным образом и присутствовал, что он имел два присутствия. Он не мог говорить о своей беде даже с собственной женой, прекрасно знал, что она сейчас же собрала полнейших подробностей той другой жизни, той, которой она не знала; и что она с самого начала не только вообразила бы его, но и обвинила бы во всевозможных изменах на голову. И поэтому его размышления становились все глубже и глубже. Однажды вечером, когда отслушался, а луна стояла в полнолуние, он сидел в ожидании обеда, когда жанка объявила, что Сафт Тэмми беспокоит снаружи, потому что его не пускают к нему. Он был очень возмущен, но не хотел, чтобы жанка думала, что он боится по этому поводу, и поэтому велел ей изобразить его. глаза, которые так обычно были запрещены. Как только он вошел, он сказал:

- Я пришел к вам еще раз - еще раз; и вот ты сидишь неподвижно, как какаду на паре. Ну, мон, я прощаю тебя! Имейте в виду, я прощаю вас! И, не говоря ни слова, повернулся и больше вышел из дома, оставив хозяина в безмолвном негодовании.

После обеда он решился еще раз навестить зыбучие пески - даже себе не всплыл, что боялся идти. Итак, около девяти часов, в полном облачении, он прошел к берегу и, пройдя через песок, сел на край ближайших скалы. Полная луна стояла у него за спиной, и ее свет освещал бухту так, что выделялись ее пенная бахрома, темные очертания мыса и колышки лососевых сетей. В ярко-желтом сиянии огни в окнах Порт-Крукена и в окнах далекого замка лэрда дрожали, как звезды в небе. Он долго сидел и впивался в красоту этой сцены, и душа его как будто ощутила покой, который не знал уже много дней. Всякая мелочность, раздражение и глупые страхи последние, недели исчезли, и освободилось место, которое заняло новое святое спокойствие. В этом сладостном и возникшем настроении он спокойно обдумывал свой недавний поступок и стыдился самого себя за свое тщеславие и за последовавшим за ним уством. И же решил он, что настоящее будет тут случайным разом, когда он наденет костюм, который отдал его от тех, кого он любил, и который доставил столько часов и дней досады, досады и боли.

Но почти сразу же, как он пришел к такому исходу, другой голос, естественно, заговорил внутри него и на добровольно заданном его, будет ли у него когда-нибудь возможность снова надеть этот костюм, что уже слишком поздно, что он выбрал свой путь и теперь должен его мыслить. проблема.

"Еще не поздно", - быстро ответило его лучшее "я". и, полная эта мысль, он поднялся, чтобы пойти и немедленно снять с себя ненавистный теперь костюм. Он неожиданно, чтобы подписчик на красивую смерть. Свет был бледным и нежным, смягчая все очертания скал, деревьев и крыш домов, сгущающихся теней в бархатисто-черных и рельефных, как бледным пламенем, надвигающийся прилив, который теперь бахромой крался на плоской поверхности. отходы песка. Затем он оставил скалу и сошел на берег.

Но когда он это сделал, ужасный спазм, ужас его, и на мгновение кровь, прилившая к его голове, закрыла весь свет луны. Он еще раз видел тот роковой образ самого себя, движущегося по зыбучим пескам от противоположной скалы к берегу. Потрясение было тем более, чем контраст с чарами мира, что он только что наслаждался; и, почти парализованный во всех смыслах, он стоял и смотрел на каменистое и видение на морщинистый, ползучий зыбучий песок, который, текстур, корчился и тосковал по чему-то, что удерживало между ними. На этом раз ошибки не образовались, потому что, хотя луны и скрывали лицо в тенях, он мог видеть там такие же бритые щеки, как и у него самого, и небольшие участки усы, отросшие несколько недель назад. Свет сиял на блестящем тартане и на орлином плюме. Блеснула даже лысина с одной стороны кепки Гленгарри, брошь Кэрнгорм на плече и верхушки серебряных пуговиц. Глядя, он цветы, как его ноги слегка опустились, потому что он все еще был у края полосы зыбучих песков, и отошел назад. При этом другая фигура шагнула вперед, так что пространство между ними сохранилось.

Так, что они выступили от лица друга к другу, как будто в каком-то странном очаровании; и в приливе крови к мозгу Маркам, естественно, услышал слова пророчества: "Посмотри на себя лицом к лицу и покайся, пока зыбучие пески не поглотили тебя". Он оказался лицом к лицу с самим собой, он раскаялся - и теперь он тонет в зыбучих песках! Предупреждение и пророчество сбывались.

Над ним кричали чайки, кружась вокруг края прилива, и этот звук, заслуженно смертоносным, вернул его в себя. В тот же миг он отступил на несколько быстрых его шагов, потому что пока только ноги растворялись в мягком песке. Когда он это сделал, другая фигура шагнула вперед и, попав в смертельную хватку зыбучих песков, начала тонуть. Маркаму кажется, что он смотрит на себя, идущего навстречу своей, и в тот миг же тоска его душа нашла выход в страшном крике. В то же мгновение фигура другая разразилась ужасным криком, и когда Маркам вскинул руки, фигура сделала то же самое. Испуганными глазами он видел, как тот все глубже погружается в зыбучие пески; а затем, движимый неизвестной ему силой, он снова двинулся к песку навстречу своему судьбе. Но когда его передняя нога опускалась, он снова слышал крики чаек, которые, естественно, вернули его онемевшие способности. Могучим усилием он выдернул ногу из песка, который, очевидно, вцепился в себя, оставив башмак позади, а затем в ужасе повернулся и побежал с того места, не останавливаясь, пока его дыхание усилилось не иссякли, и он не опустился наполовину. обморок на травянистой дорожке через песчаные холмы.

* * * *

Артур Маркам решил, что он не полностью становится хозяином самого себя. Теперь, когда роковой двойник - его второе "я" - произошел в зыбучие пески, он аромат что-то вроде прежнего душевного спокойствия.

В эту ночь он спал и совсем не видел снов; а утром был вполне себе прежним. Действительно очевидно, что его новое и неизвестное "я исчезло" навсегда; и как ни странно, Сафт Тэмми в то утро отсутствовал на своем приходе и никогда больше не появлялся на нем, а сидел на своем старом месте, ничего не глядя, как и прежде, с тусклым взглядом. В соответствии со своей основой он больше не надевал свой хайлендский костюм, а изначально связал его в узел, клеймор, кинжал, филибег и все такое, и, тайком прихватив с собой, бросил его в зыбучие пески. С чувством сильного наслаждения он, как оно засасывается под песок, смыкающийся над ним в мраморную гладь. Затем он пошел домой и объявил о своей семье, собравшейся на вечернюю молитву.

"Что ж! Мои дорогие, вы будете ожидать, что я отказалась от своей идеи носить хайлендское платье. Теперь я вижу, каким тщеславным старым дураком я был и каким смешным я себя выставил! Ты никогда больше не увидишь его!"

- Где он, отец? - спросила одна из девушек, желая сказать что-нибудь, чтобы такое самоотверженное заявление, как и заявление ее отца, не прошло в абсолютном молчании. Его ответ был так сладок, что девушка встала на свое место, подошла и поцеловала его. Это было:

"В зыбучие пески, моя дорогая! и я надеялась, что это будет погребено там вместе с ним навсегда".

* * * *

Остаток лета вся семья провела в Крукене в восторге, и по возвращении в город мистер Маркам почти забыл все происшествие с зыбучим песком и все, что с ним связано, когда неоднократно он получил письмо. из "Мак-Каллума Мора", который родился его много думающим, хотя он ничего не сказал об этой своей семье и по желанию оставил его без ответа. Это рабочий совет:

МакКаллум Мор и Родерик МакДу.

Магазин одежды Scotch All-Wool Tartan

Магазин Корт, ЕС,

30 сентября 1892 года.

УВАЖАЕМЫЙ СЭР! Надеюсь, вы извините меня за то, что я позволю себе написать вам, но я желаю навести справки, и мне сообщили, что вы прожили лето в Абердиншире (Шотландия, Северная Каролина). Мой партнер, г-н Родерик МакДу, поскольку он представляет фигуру по деловым решениям в заголовках наших счетов и в нашей рекламе, его настоящее имя Эммануэль Мозес Маркс из Лондона, в начале прошлого месяца достижения в Шотландии (NB) для тура, но, как я только однажды услышал от него, вскоре после его отъезда, я беспокоюсь, как бы с ним не постигло какое-нибудь несчастье. Так как мне не удалось получить ни одного известий по всем вопросам, которые были в моих силах, я осмеливаюсь иногда к вам. В его письме было написано в глубоком унынии, и в немецко упоминалось, что он опасается волнения по поводу того, что хотел появиться как шотландец на шотландской земле, потому что однажды лунной ночью он увидел своего "призрака". Он, очевидно, намекал на то, что перед отъездом приобрел себе горский костюм, похожей на того, который мы обязаны доставить вам, и который, как вы, возможно, помните, его очень поразил. Однако он, возможно, никогда не носил его, так как, насколько известно, обременился надевать его и даже дошел до того, что сказал мне, что сначала осмелится надеть его только поздно ночью или очень рано. утром, и то только в отдаленных местах, до тех пор, пока он не привыкнет к этому. К сожалению, он не сообщил мне своего маршрута, так что я в полном неведении о месте посещения; и я осмеливаюсь спросить, не вживую ли вы или слышали о костюмах горцев, вероятном на вашем, который вживую где-нибудь в районе, где, как я сказал, вы недавно приобрели поместье, которое вы временно занимали. Я не буду ожидать ответа на это письмо, если вы не дадите мне узнать о моем другом и партнере. Меня обнадеживает мысль, что он мог быть в ближайшем районе, поскольку, хотя письмо не датировано, на конверте стоит штемпель "Йеллон", который, как я нахожу, находится в Абердиншире, недалеко от Мэйнс-оф-Крукен.

Имею честь быть, милостивый государь,

с большим уважением,

ДЖОШУА ШИНИ КОЭН БЕНДЖАМИН

(МакКаллум Подробнее.)

СТАРЫЙ ХОГГЕН: ЗАГАДКА

"Если бы в нем был дух мужчины, он пошел бы сам", - сказала моя свекровь.

- Действительно, я думаю, ты мог бы, Август. Я знаю, что моя дорогая мамочка любит крабов, - сказала дочка моей свекрови.

- Я далек от того, чтобы вмешиваться, - сказала кузина Джемайма, как они ее называют, поправляя на ходу шнурки. - Но я думаю, что было бы хорошо, если бы кузина Кейт, которая, как и я, не так сильно, как кажется, имеет что-нибудь, чтобы возбудить в себе аппетит.

Кузина Джемайма, двоюродная сестра моей свекрови, была надежной, как швейцарский проводник, и обладала аппетитом и пищеварением дикого индейца. Я начал злиться.

- О чем, черт возьми, вы все говорите? - сказал я. - Можно подумать, что вы все совершили от какой-то ужасной несправедливости. Вам нужны крабы - и на самом деле вы сейчас занимаетесь тем, что ловите одного из самых крупных крабов, которые я когда-либо видел. Что все это значит? Если, конечно, вы не хотите просто досадить мне!

Тут моя свекровь положила вилку и, глядя на меня, сказала:

"Если ближе туда Бридпорта нет крабов, то ты должна идти", - заплакала дочь.

Это, конечно, решило дело. Когда моя свекровь приставает ко мне, я могу - хотя это делает меня неудобным и несчастным - терпеть; но когда ее дочь плачет, мне конец: поэтому я решил пошутить - хотя это было слабо, - чтобы благословить свою капитуляцию и уйти с воинскими почестями.

-- Я ваму крабов, -- сказал я, -- моя дорогая свекровь, даже если вы не можете победить --, кузина Джемайма, с ее калорийностью пищеварения.

Все они выглядели очень угрюмыми, так что я сделал еще одно усилие.

- Да, - вернулся я. - Я бы тебе сразу нашел Хоггена.

Единственным словесным ответом была моя свекровь, которая резко перебила:

Кузина Джемайма поддержала это мнение серией фырканий и молчаний, столь же красноречивых и выраженных, как звезды и негативные три главы тристрама Шенди. Люси взглянула на меня, но это был хороший взгляд, больше похожий на взгляд моей жены и менее похожий на взгляд дочери моей свекрови, чем до сих пор, так что молчаливо мы стали сплоченным батальоном.

Наступило молчание, которое нарушила моя свекровь:

- Я не понимаю... я не понимаю, почему вы всегда будете вводить эту отвратительную тему.

Когда она начала битву, а Люси теперь была на моей стороне, я не стала уклоняться от боя, а предприняла контратаку.

- Крабы? - вопросительно задан я тоном, который мне показался опасным.

-- Нет, не крабы -- как вы смеете говорить о предмете моей еды -- и вы знаете, какой у меня тонкий аппетит -- отвратительный...

- Ну, что ты имеешь в виду? - спросил я, снова показывая на зеленые фонари.

- Я называю "отвратительным" предметом разговора, о том, что вы всегда твердите, - бесчестного старика, о том, как говорят, убили. Я наводил справки - много расспросов - его о нем и наблюдалось, что жизнь была весьма постыдной. Некоторые подробности его низменной любви, которые мне удалось получить, весьма неуместны. Как вы думаете, кузина Джемайма...

Тут она прошептала другую предыдущую милочку, которая жадно наклонила ухо, чтобы слушать.

"Нет, правда! Семнадцать? Какой жалкий старик, - и кузина Джемайма случилась в моральном размышлении.

Свекровь продолжалась:

- Когда ты, Август, постоянно представляешь нам имя этой злодея, ты оскорбляешь свою жену.

Тут червь, который до сих пор пор извивался, сохраняется вообразить, что он построен на линии змеи, которая может угрожать и наносить удары, повернулся, и я заговорил.

"Я не думаю, что и вполовину так плохо упоминается тема, представляющая общий интерес и который навязывается нам каждый раз каждый день с тех пор, как мы сюда приезжаем, как это для вас - выдвигать такое оружие. Я слишком уважаю и люблю свою жену, - тут я притянул к себе Люси, которая охотно подошла, - даже чтобы ненароком оскорбить ее. И, кроме того, я думаю, сударыня, что было бы лучше, если бы вы, вместо таких нелепых и тяжелых заболеваний, дали мне немного успокоиться за мою еду, сохранить свой язык и дав себе возможность устать и заболеть крабы. Я не садился за стол с тех пор, как пришел, чтобы вы не испортили его своими ссорами. Вы полностью расстроили мое пищеварение. Ты не можешь оставить меня в покое?

атака была Эффект ужасающим.

Моя свекровь, которая к этому времени съела последний кусочек жизни, на мгновение застыла, глядя и потеряв дар речи, и единственный раз в разрыдалась.

Мои слезы подействовали на меня не так сильно, как слезы Люси, и я сидел неподвижно. Кузина Джемайма, с врожденной склонностью оставаться в безопасности на властной стороне, сказала громко:

- Поделом с вами, кузина Кейт, что прервали мужчину за ужином.

Люси ничего не сказала, но сочувственно оказалась на мне.

Вскоре свекровь с большим усилием взяла себя в руки и сказала:

- Что ж, Август, возможно, ты прав. Мы достаточно настрадались из-за Старого Хоггена, чтобы его имя стало нам знакомым.

* * * *

Действительно, мы страдали. Вся история Старого Хоггена уже несколько недель была написана в наших душах, потребляющих темные клетки. Мы приехали в Чармут, надеясь обрести в этом прекрасном месте покой, которого так жаждали после суматохи и бедности года. Местом, где мы были более чем удовлетворены, было и остается это место. В тихом, спокойном Дорсетшире он расположен недалеко от моря, но защищен от его порывов. Длинная разрозненная деревня из солидных домов круто встречается по склону холма параллельно морскому побережью. Везде ручейки пресной воды, везде уют и кажущееся изобилие. Улыбчивое и трудолюбивое крестьянство - нормальные пейзажи, среди которых не угасли старые добрые обычаиствия. Пальто, сделанное в городе, окутывает любезность женщин и приветствует в военном стиле со стороны мужчин, поскольку все молодые являются людьми ополченцами или добровольцами.

Мы пробыли в Чармуте около трех недель. Наше прибытие ожидаето нас наполниться значительной, потому что с того момента, как мы покинули Аксминстер в дневном омнибусе, и до того, как нас посещают в нашем красивом коттедже, утопающем в соблазнительной зелени и обилии цветов Старого Света, наше появление, естественно, возбуждало интерес и внимание. . Естественно, я предположил, что деревенский ум был побежден очевидностью столичного высокого уровня тона, проявляющегося в значительной степени и мирового океана. Люси объяснила это - в своем умении, которая ее мать любезно истолковала для него, - поразительным всемирным эффектом превосходящего красоты. Кузина Джемайма объясняет это их уважением к крови; и моя свекровь восприняла это как дань редкому, если не уникальному союзу рождения, изящества, мягкости, воспитания, таланта, мудрости, культуры и силы, воплощенных в ней самой. Как бы то ни было, мы обнаружили, что это была причина, отличная от всех этих причин.

Недавно обнаруживались некоторые изменения, указывающие на то, что мы вызывали вероятность подозрения, чем почитание.

За несколько дней до нашего приезда в Чармуте произошло сильное волнение из-за происхождения и, как следствие, слуха об обществе старого жителя, некоего Ябеза Хоггена, который, по слухам, обладал богатством и до пределов скупа. Эта хорошая репутация снискала ему большое уважение не только в Чармуте, но и по всей стране, от Лайм-Реджиса, с одной стороны, до отдаленного Бридпорта, с другой.

Даже внутри страны звук богатства трубы Старого Хоггена звучал для Аксминстера и даже для Чарда. Эта хорошая репутация богатого человека, однако, была исключительной репутацией, которую он имел, поскольку его общественные проступки были столь разнообразны и непрерывны, что интересовали всех светских звезд Лайма. Это пожилые дамы, населяющие виллы на возвышенности в Лайме, которые заявляют, что имеют место право на закрытые места на аллее Мадейры в этом прелестном городе, и которые весьма уютны, что даже не общаются с другими людьми, кроме как в массовых собраниях. группы или туманности. Грехи старого Хоггена дали им благодатную тему для сплетения. Существовал неисчерпаемый запас мельчайших и порочных подробностей об этой знаменитом грешнике.

Год за годом Старый Хогген бродил среди законопослушных жителей Чармута, погрязнув в своих злодеяниях и пополняя свой запас добра здесь и беда в будущем.

Странно сказать, за все это время ни разу, ни разу Земля не зевнула и не поглотила его. Напротив, он расцвел. Он всегда выигрывал. Даже если рейд и уничтожил один из его урожаев, он включает в себя повторение процветания другого. Когда был шторм, он собирал морскую стойку; когда было затишье, он ловил рыбу. Многие из его соседей начали серьезно сомневаться в том, что Земля вообще когда-либо зевала и глотала; и даже старые дамы в Лайм-Реджисе - те, кто миновал возраст предложений и начал сожалеть или, по случаю случилась, переосмысливать свою молодость, - иногда думали, что, возможно, слишком бессмертие все-таки слишком бессурово тревожно.

Внезапно этот старик исчез, и Чармут осознал, что он самый известный, самый уважаемый, самый важный человек на этом месте. Его злодеяния отошли на второй план, а добро проявилось в гигантских размерах. Люди указывали на общественный дух, реформы, которые он проводил, силы, которые он развил; обращающиеся женщины обращают внимание на нежность, которую он всегда проявлял к их полу, недостойной, как и примеры же, омрачавшие его горизонт жизни. Не одна мудрая матрона замечает, что, если бы ему в жизни пришлось встретить одну добрую женщину, а не шлюх, образ его мог бы быть иным.

Следует отметить тот факт, что в логике несостоявшегося, который сострадает женщине на пути к небесам, главной предпосылкой является сострадание к женщине.

Однако, была ли его жизнь хорошей или плохой, Старый Хогген исчез, и, естественно, подозревались в футболе. Были распространены два случая - никто не знал, откуда они взялись. Особое внимание было уделено тому, что некоторые из его несчастных товарищей, необычайно о его богатстве и жадных до больших золотых часов и кольцах с бриллиантами, подстрекали к его футболу других, еще более бесчестных товарищей. Альтернативное мнение произошло в том, что из его родственников - никто у него, как известно, были некоторые, хотя никогда не видел и не слышал о них - незаметно удалили его, чтобы в должное время в законном порядке завладеть его наследием.

предположительно это прошлое прошлое подозрения ложились на каждого вновь прибывшего. Вполне естественно, что похожие на стервятников родственники должны были появиться на встречу как можно скорее, и жадные глаза сканировали каждое новое прибытие. Как я заметил, мой уважаемый родственник по браку, кузен Джемайма, имел сильное собрание с пропавшим без вести и привлек к особенному убежищу все любопытство Чармута и сосредоточил внимание на тайных мирах мидонов.

На самом деле на этом месте часто бродил полицейский из Чармута, а из Бридпорта и Лайм-Реджиса и даже из самого Аксминстера приходили странные люди в неряшливой обстановке и значительных ботинках.

Эти последние представители интеллектуальной тонкости Девона, Дорсета и Уилтса действительно были людьми, полными хитрости и хитрости. Буколический ум в моменты непреклонности, когда раскрывается свое начало неполноты, является данью доброго товарищества, может иногда завершение, что его работа замедлена, но даже в стадии завершения и совершения опьянения исполнение идет на одном качестве - уверенности.

Несомненно, в простодушных умах корреляция - упорство цели и вера.

Таким образом, когда наша вина была выдвинута и принята, никакие убеждения, прямые или косвенные, не могли изгладить эту идею из умов деревенских сыщиков. Эти проницательные стали люди, один за другим, завидуя друг друга и даже устраивая между собой фикцию неотождествления, ища наши доказательства вины. Меня поразила любопытная черта жителей Солсберийской епархии, что их первичные интеллектуальные потребности в пище потребляются, а все остальные их потребности регулируются этой дозой. Возможно, идея из прошлого созерцания красоты их собора и бессознательного стремления подражать силам его создателей.

А может и не было.

Но, в случае возникновения, их напряжения имеют форму измерения. Я сам не понимаю, как их измерения, какими бы точными они ни были, могли бы хоть как-то им помочь. Далее, я не могу понять, насколько строго и точно расследование в этой связи было бы даже предложением такого сочетания фактов, из-за которого может возникнуть спонтанная идея. Тем не менее, они измеряют, не теряют день и ночь больше недели, и всегда тайком. Однажды ночью они измерили весь наш коттедж снаружи. Мы слышали их ночью, на крыше, они ползали, как гигантские кошки, и, хотя мы обнаружили, что один человек упал с крыши и сломал себе руку, так и не сообщил об этом официально. Они врывались в дом под воздействием предлогов, чтобы уменьшить вероятность обнаружения убранства.

В каждом случае использовалась уловка. Однажды утром, когда мы купались, снизился человек, чтобы использовать газовые трубы, и, пройдя несколько комнат, измерив размеры стен, работник сообщил, что газа нет только в доме. , а в деревне. Он сказал с той небрежностью, что он мог заболеть, что "это неважно", и ушел. В другом разе британский рабочий, как он сам себя назвал, обнаружил во фланель крикета и соломенную шляпу, пришел посмотреть на кухонный котел для хозяина и попросил, чтобы он мог начать с крыши. Я увидел неизбежную линейку и рулетку и сказал ему, что дом хозяина находится по соседству, и что он найдет котел закопанным в саду. Он удалился, горячо поблагодарил меня, и сделал пометку "похоронен в саду" в своем блокноте.

В другой раз зашел человек с рыбой - у него была только одна подошва, которую он нес в руке. Повар отсутствовал, и я ему сказал, что мы будем есть. Он решил, может ли он пойти в сад, чтобы снять с него шкуру. Я сказал ему, что может, и выехал. Когда я вернулся примерно через час, я нашел его все еще там, отмеряющим. Он получил все размеры сада и стены и теперь занялся высотой различных цветов. Он все еще там делает и почему измеряет. Он неопределенно ответил, что не измеряет.

-- Ну, живой человек, -- сказал я, -- не рассказывай мне такую историю -- я видел, как ты это делал, -- ведь ты все еще это делаешь, -- как и он.

Он встал и ответил мне:

- Что ж, сэр, я объясню вам, почему. Я хотел посмотреть, где найти место, чтобы похоронить кожу подошвы".

Он не снял кожух с подошвы, которая лежала на фланце под палящим солнцем и главой выглядела стеклянная.

Они даже измерили, как могли, рост членов семьи. Когда-нибудь из нас проходили через стену, где возникал любой из людей, он тотчас же кто замечал какое-то место на стене одинаковой высоты, и в тот момент, когда мы проходили, выходило правило, и он измерял его.

Однажды вечером высокий мужчина предложил нашему кухарку положить голову ему на плечо. Она так и сделала, как потом рассказала нам, получила так удивлена, что не знала, что делать. Когда она вышла, мы увидели серию исчезновений перевернутых цифр, написанных мелом, находящихся над храмом на высоте 5 футов 6-1/2 дюйма.

Кузина Джемайма, обладавшая, по меньшей мере, полным телосложением, была первоначально остановлена в переулке двумя мужчинами, которые обняли ее за талию с противоположными сторонами. Она отчетливо сообщила, что у них было что-то, вероятно, на длинную веревку, проверенную в ярдах, или, как она вышла, в цепях, которые, когда она ускользнула от них, они осмотрели с кажущимся вниманием и сделали кое-какую запись в книгах , которые несли с собой. , все время от души смеясь и впиваясь друг другу в ребра, указывая на нее.

Нашу историю часто доводилось измерять, и это был ужасный кошачий войной, который, как мы обнаружили, исходил от респектабельного человека, пытавшегося взвесить нашу кошку в унции, взятой в соседнем магазине.

Моя свекровь, совершенно не подозревавшая, что она обнаруживала подозрения, по временам яростно возмущалась грубо слоняющихся у нашей двери и время от времени удерживала себя так буйно, что вызывала у них серьезные подозрения. Во время моего ухода я не подозревал, что эта замечательная способность сохранять такую устойчивость брани. Она определенно показала себя превосходной актрисой, скрывая это, как она это делала; начало в это время восторга и агонии я наслаждался созерцанием и испытал практический результат сочувствия и сладости столь же зрелых, как и чистых. Мы с женой обоими профессиональными мотивами размещаем сыщиков и всегда знаем их под маской. Для нас было некончаемым возбужденное собрание за неудовлетворенным любопытством кузины Джемаймы и уголовное преследование моей свекрови. Ради нашего собственного развлечения мы используем ежедневные пробелы, вызываемые нерасторопностью информации, держатели постоянно перед ними темы Старого Хоггена. Я забавлялся тем, что вел маленькую записную книжку, в которую замещаются всевозможные странные измерения, чтобы оставить ее на время, чтобы озадачить сыщиков.

Так получилось, что отталкивающая индивидуальность Старого Хоггена стала в наличии роде интересующей нас, а его имя вплелось в паутину наших ежедневных разговоров.

Я знал, что если я упомянул Старого Хоггена в разговоре со своей свекровью, когда до значительной степени под недомоганием или какой-либо сопутствующей досадой, это следствие быка эффекта красной тряпки, и, как я уже видел, я не был разочарован.

Однако теперь, когда ужин был закончен и крабы были съедены, я понял, что к завтрашнему дню должен найти полный запас этой сочной пищи. Я случайно не огорчил меня, так как предвкушал восхитительную прогулку на берегу до Бридпорта, прогулку, которую я еще не предпринял. Утром я проснулся рано, едва рассвело, и, оставив жену спать, приближался к прогулке.

Атмосфера раннего рассвета была восхитительной и освежающей, а вид движущегося моря доставлял мне большое удовольствие, несмотря на то, что зловещий ливень на воде и холодный ветер предвещали надвигающуюся бурю.

В этой части побережья Дорсет море постоянно вторгается в суши. вся местность волнистая, берег представляет собой с морем бесконечную череду крутых скал, некоторые из которых возвышаются по сравнению с ними до умеренного уровня величия.

Скалы содержатся либо из голубых глин, либо из песчаника, этот мягкий или рыхлый материал постоянно прогибается под подрывным риском приливов, включает в себя эксфильтрацию родников, вызывая бесконечные ряды морен. Пляж состоит либо из мелкого гравия, либо из гальки, за исключительные места, где берега полусформировавшейся скалы, полные окаменелостей, уходят в море.

Гравий, покрывающий большую часть дороги, иногда перестает ходьбу.

Я прошел мимо мишени для стрелковой стрельбы и, молчаливо зарезервированного для купания джентльменов, и так далее первым мысом, вершины голого желтого утеса, которые окаймлены темными соснами, наклоненными на восток, преобладающим западным ветром. .

Здесь галька стала тяжелее. Приливы и бури сгоняли его в массу, похожую на снежный сугроб, и нужно было идти по вершине хребта, откуда на каждом шагу скатывалась галька.

Ветер начал усиливаться, и по мере того, как я продвигался вперед, усиливались, пока весь берег не был усыпан пеной, сметенной с гребней волн. Иногда произрастали крупные морские водоросли - редкость на побережье Дорсета - вздымались и опускались по мере того, как волны накатывались и разбивались.

Я шел так крепко, как только мог. Иссиня-черная земля утесов Чармута теперь заняла место песчаника, а мягкие валуны в формах костей мамонта - а они, вероятно, действительно были - загромождали берег. Я случайно, чтобы рассмотреть некоторые из них, обнаружение из научных интересов, а на самом деле, чтобы отдохнуть. Теперь я решил немного устал и более чем проголодался, потому что, отправляясь в путь, я позавтракал в Бридпорте и проверил кулинарные способности этого места.

Когда я сидел на камнях и смотрел в море, я заметил, что что-то вымывается и вымывается среди валунов. При осмотре это обнаружилась шляпа - человеческая шляпа. Я зацепил его кусочком коряги. Он перевернул его, и при повороте он увидел что-то белое, застрявшее в кожаной подкладке. Достаточно осторожно я провел осмотр и заметил, что белая масса представляет собой какие-то бумаги, на одном из которых было имя "Дж. Хогген.

"Привет!" сказал я себе. - Вот, наконец, новости о Старом Хоггене. Я вынул бумагу, точно выдавил из них мокрое, насколько мог между камнями, и сунул в карман стрелковой куртки. Я положил шляпу на валун и огляделся, чтобы найти какие-нибудь другие признаки пропавшего человека. Все это время ветер становился все свежее, и волны накатывались с нарастающей силой.

Я снова увидел, ярдах в двадцати, что-то черное, плывущее вверх и вниз с каждой волной. Через английское время я понял, что это тело мужчины. К этому времени мое волнение увеличилось до предела, и я едва мог дождаться прихода тела, вызванного волнами.

Он надвигался все дальше и дальше, понемногу продвигаясь с каждой волной, пока, наконец, не подобрался так близко, что, вытянувшись, я зацепил часть одежды своим куском дерева и подтянул массу ближе к берегу.

Потом я взялся за пальто и потянул. Ткань, прогнившая от морской воды, оторвалась и осталась у меня на руке.

Я поднял тело на берег и начал тщательно его осматривать.

При этом я нашел в кармане рулетку, и мне пришло в голову, что я должен контролировать все требования плотности крови, и поэтому начал измерять трупы.

Я измерил рост, достижение конечностей, рук и ног. Я измерил обхват плеч и талии и отметил в своем кошельке достаточно деталей, чтобы оправдать портного, приступающего к пошиву одежды в полном объеме. Некоторые размеры показали мне довольно странными, но, проверив размеры, я их записал.

Осмотрев одежду и карманы, я нашел массивные металлические часы, висевшие на цепочке, и кольцо с большим бриллиантом, силе внушающей жадности, которое мнение местное приписало погибшему. Все это я положил в карман вместе с кошельком, заклепками, бумагами и ценными бумагами. При осмотре сюртук порвался, обнажив массу банкнот между тканью и подкладкой: фактически, вся одежда была ими стегана. Был также небольшой портфель для банкнота, необходимые необходимые документы для путешествия в Квинсленд на корабле, отплывающем из Саутгемптона на вес.

Эти находки я счел крайне ценными, что счел своим долгом наблюдаемым доставить тело к ближайшему объекту отправления грузов, предметов, как я полагаю, будет, вероятно, Чидиок, деревня на Бридпорт-роуд, которую я видел на карте.

Теперь дул настоящий шторм, и волны с грохотом разбивались о берег, с громким визгом волоча на отливе гальку. Дождь лил проливным потоком, усиливающаяся буря убедила меня в намерении нести тело с собой.

Ткань, уже разорванная при извлечении бумажных денег, рассыпалась на куски. Однако, наконец, я назвал его себе на плечо лицом вниз и начал. Едва я сделал шаг, как с порывом, который не мог сдержать, я выронил его или, вернее, швырнул на землю.

Мне он показался живым. Явное движение. Так как все это полагало кучей на берегу, и проливной дождь омывал бледное лицо, я устыдился своего порыва и с другим усилием поднял его и начал снова.

Опять тот же порыв, по той же причине - тело естественное. Однако эта идея улетучилась.

Вскоре я подошел к заражению, где на берегу была усыпана массовая масса валунов. Шагая с одного на другой, я и моя ноша сотрясались, и когда я перепрыгивал с последних камней на гладкий песок, лежавший позади, я заметил внезапное уменьшение веса. Когда моя ноша перегрузилась, я упал на песок, перемешавшись со своей ношей.

Старый Хогген расстался посередине.

Как можно предположить, я долго не вставлял. Осмотрев обломки, я, к наблюдаемому изумлению, увидел, как из тела открывается несколько крупных крабов. Этим и объяснялось странное движение трупа. Мне пришло в голову, что наличие рыбы было неопровержимым доказательством наличия крабов между Бридпортом и Лайм-Реджисом, и не без мыслей о кузине Джемайме и моей свекрови, которые подняли двух или трех и положили их в карман моего охотничьего пальто.

Тогда я стал думать, оставить ли мне спокойного Хоггена там, где он был, или взять его с собой.

Некоторое время я взвешивал аргументы "за" и "против" и, в конце концов, решил взять его с собой, или это, или их, или как бы эти фрагменты ни назывались. Это не было заманчивой потребностью ни в каком аспекте, и мне пришлось приложить чувствительность, чтобы взять на себя эту потребность.

Я собрал вещи вместе, и они образовали странную массу - восковые конечности торчали из мокрой кучи смятых тряпок. Потом я стал их поднимать. Оказалось, что я обнаруживал легко нести тело на плече, но теперь мне удалось обнаружить обнаруженные части и нести их инфекции в руках и под мышками. Часто я смеялся, когда шел по улице Виктория, видя людей обоего пола, достойных, но владеющих организаторской силой и системой, выходящих из кооперативных магазинов с открытыми посылками, купленных бессистемно в различных отделах. Таким образом я себя теперь чувствовал. Что бы я ни делал, я не мог одновременно сочетать все различные сегменты моего компаньона. Как только я тщательно спрятал половинки Старого Хоггена под мышки, я заметил на берегу часть его одежды и поднял ее, также потерял часть своей ноши. Усугубляло положение то, что износ начал сказываться на личности спокойного. Таким образом, пока я поднимаю праздничную секцию, оторвала руку, а от нижней - ноги.

Однако с усилием я связал кусочки воедино и, подняв массу на руки, вернулся своим путем. Но теперь буря бушевала в полной силе, и я видел, что надо торопиться, иначе наступающие волны, ежеминутно подбегающие все ближе к скалам, отрезают меня. Я буду в относительной безопасности.

Поэтому я спешил так быстро, как только мог, иногда теряя часть своего бремени, но никогда не в силах ждать, чтобы поднять его. Если бы мои мысли были восклицаниями, они были примерно такими:

"Там идет рука; мне повезло, что я снял кольцо".

"Половина пальто; Хорошо, что я нашел банкноты.

"Вот жилет; К счастью, у меня есть часы.

"Нога оторвана - моя! Верну ли я его когда-нибудь домой?"

"Еще одна нога".

"Руки нет".

"Его могила будет длинной в милю".

"Мы должны освятить берег, чтобы он мог лежать на святой земле".

"Нижний багажник тоже пропал. Бедняга; теперь никто не может ударить его ниже пояса".

"Руки тоже нет; он не смог бы быть самим собой, если бы они это сделали".

"Убийство! Но он идет быстро".

- Одежда тоже вся пропала - лучше бы я оставила его там, где он был.

"Фу! Там идет багажник; теперь ничего не осталось, кроме головы.

"Фу! Во всяком случае, это было чистое бритье. Неважно, я буду охранять тебя".

Я крепко вцепился в голову, которая теперь была единственной собственностью трупа.

Удерживать его было очень трудно, потому что он был скользким, как стекло, теснота, сжимавшая его, сковывала мои нагрузки и ограничивала меня, когда я прыгал с камня на камень или мчался смотреть на волны, теперь касались в своем набегающем натиске воды. фундаментные скалы.

По мере того, как наблюдался ослепляющий дождь, я видел открытые мыс, и с большим рывком, несмотря на отдачу больших волн, я обогнул его и на мгновение внезапно, чтобы перевести дух на широкий берег за его пределами.

Затем я какое-то время собираю разбросанные способности, так как это была единственная часть вещей, разбросанных за последние части, которую можно было собрать.

Я сожалею о том, что моя попытка применить к обряду погребения тело Старого Хоггена была ошибочной. Все исчезло, кроме головы, которая учитывала песке и обнаруживала глаза, видимо, действительно подмигивали мне, когда хлопья пены оседали на глаза, растворяясь по мере, как лопались пузыри того. Наличие было, я оказался, достаточно защищенным. Я сунул руку в карман своего охотничьего пальто, но через мгновение снова вытащил ее с криком боли, она была сильно ущемлена. Я забыл о крабах.

Очень осторожно я выловил одну рыбу и держал ее лапами вверх, а предпринял отчаянные попытки захватить меня клешнями. Он действительно казался жадным, потому что улавливал кольцо с бриллиантом, которое он наполовину засунул в этот таинственный рот, скрытый клапаном, похожий на то, что над замком чемодана. недвижимость также спроецирована часть часовой цепочки. Я заметил, что действительно проглотил часы, и с некоторым трудом избавился от того, что он оставил себе и их, и кольцо. Я позаботился положить ценное имущество в другой карман, где не было крабов.

Тогда я взялся за голову - вернее, за голову Старого Хоггена - и достиг в пути, неся последнюю реликвию под мышкой.

Буря стала утихать и утихать так же быстро, как и ожидалось, так что, чем чаще я проходил преимущественно длинной полосы песка, лежавшей передо мной, вместо бури наступавшего на затишье, вместо слепого дождя почти невыносимой жары. .

Я пробирался по песку и наконец увидел отверстие в утесе, которое, подойдя ближе, обнаружилось обнаруженным ручьем, проделавшим глубокую расщелину в иссиня-черной земляной скале, и, скрываясь и кувыркаясь сверху, потерялся на пляже.

Вид у здешнего песка показался мне каким-то странным. Его поверхность была гладкой и блестящей, с какой-то странной ямочкой тут и там. Он выглядел таким очевидным и манящим после того, как я карабкался по камням и гальке и брел по глубокому песку, что я с радостью поспешил к неприязни - и тот час начал тонуть.

По странной дрожи, пробежавшей по нему, я понял, что меня захлестнуло зыбучими песками.

Это было опасное положение.

Я уже упал на колени и знал, что, если не придет помощь, я совершенно потерян. Я бы в тот момент приветствовал даже кузину Джемайму.

Беда таких людей, как она, в том, что они никогда не падают в ближайшее время, такое, как это.

Но не было никакой помощи - с одной стороны находилось море без единого паруса, и волны, еще разъяренные недавней бурей, угрюмо кувыркались о берег, - с другой стороны была глушь темных скал; а берега в обе стороны бесконечная пустошь песка.

Я предлагаю закричать, но страдание и ужасные ситуации настолько одолели меня, что мой голос застрял у меня во рту, и я не мог издать ни звука. Я все еще держал голову Старого Хоггена под мышкой. В минуты такой опасности ум быстро улавливает за предоставленный шанс, и мне вдруг приходит в голову, что, если бы я мог закрепиться хотя бы на мгновение, я все же смог бы выпутаться. Я был пока еще только на краю зыбучих песков, и небольшой помощи было бы достаточно. Вместе с мыслью пришло и средством головы - Старого Хоггена.

Не успел подумать, как сделал.

Я положила голову на песок перед собой и, надавливая на нее руками, изящную, что снимаю с части ног их веса. С усилителем я поднял одну ногу и поставил ступню на голову, уже на несколько дюймов погруженную в предательский песок. Затем, надавив всем своим весом на эту ногу, я сделал большое усилие и, разорвав застрявшую ногу, прыгнул на твердый песок, где поскользнулся, упал и несколько минут тяжело дышал от изнеможения.

Меня спасли, но голова Старого Хоггена исчезла навсегда.

Затем я осторожно обращаюсь к утесу, ощупывая дорогу, проверяя каждое место, на котором основывается его нога, прежде всего чем довериться своей значимости. Я добрался до утеса и, опираясь на его твердое основание, прошел за гибельные зыбучие пески и вернулся своим путем к стабильному берегу за ним.

Я брел, пока, наконец, не подошел к обнаженным домам, построенным в зеленой расселине, откуда видны скалы, впадал в море в порту ручеек, на берегах которого стояла хорошенькая деревушка Чидиок.

Здесь была станция начальника охраны, где перед рядом с домами возвышался флагшток.

Когда я приблизился, задержанная охрана и полицейский были арестованы ко мне из-за сарая и задержаны мной с задержанием, что совершенно, как я обнаружил, было несоразмерной опасности обнаружения.

Инстинктом проявления невинности я боролся с ними.

"Отпусти меня!" Я плакал. - Отпусти меня, что ты имеешь в виду? Отпусти меня, говорю!"

"Ну ладно, ничего из этого", - сказал полицейский.

Я все еще боролся.

"Лучше помолчи", - сказал начальник охраны! - Бесполезно бороться.

-- Я молча не буду, -- воскликнул я, борясь еще отчаяннее, чем когда-либо.

Полицейский рассмотрел на меня так свирепо и так скрутил мой галстук, что чуть не задушил меня. - Вот что, - строго сказал он, - если ты еще будешь сопротивляться, я проткну тебя своей дубинкой по голове.

Я больше не сопротивлялся.

"Теперь, - сказал он, - помните, что я предупреждаю вас, что все, что вы скажете или сделаете, будет впоследствии использовано против вас в качестве улики".

Я думал, что политика примирения сейчас лучше всего; поэтому с какой сердечностью я мог заболеть, что я сказал:

"Мой добрый друг, вы действительно ошибаетесь. Почему ты схватил меня, я не знаю".

- Мы знаем, - прервал он его с нагрузкой смехом, - а если вы говорите, что не знаете, то почему же вы лжец!

Я замужем, что задыхаюсь от гнева. Быть задержанным уже само по себе плохо, но когда к этому возникает еще одно нарушение, называя человека лжецом, ярость, безусловно, может быть оправдана. Услышав оскорбление, я хочу вырваться и ударить мужчину, но он понял мое намерение и сжал меня крепче.

"Заботиться!" - сказал он, поднимая жезл.

Я позаботился.

-- Я вас формально спрашиваю, -- сказал я со всем достоинством, -- на каком основании вы так со мной обращаетесь?

"На этой власти!" - ответил он, подняв жезл, и опять засмеялся своим резким, раздражающим обаянием. Он игриво крутил свою дубинку, как будто желая внушить мне ощущение своего мастерства в присутствии с ней.

Потом он достал пару наручников, которые надели на меня. Я очень сильно боролся, но двое мужчин были для меня слишком сильны, и мне пришлось уступить.

Затем он начал меня обыскивать. Он сунул руку в карман моего охотничьего пальто и вытащил часы и цепочку. Он смотрел на это с ликованием.

- Это часы Старого Хоггена, - сказал я.

- Я знаю, - ответил он, одновременно вытаскивая блокнот и записывая мои слова. Затем он достал бриллиантовое кольцо и кошелек.

-- И это тоже, -- сказал я, -- и это!

Он снова записал мои слова - на этот раз молча. Потом снова вложил в руку и вытянул ее, говоря:

"Только мокрая бумага!"

Потом он сунул руку в другой карман, но тут же снова вытащил ее, на этот раз не молча.

"Проклятие! Что это?"

Я улыбнулась, когда он с большой осторожностью вытащил из кармана краба. Дойдя до этого места, он вернулся:

- Ну, молодой человек, что вы можете сказать в свое оправдание?

За последние несколько минут очень неприятная мысль разрослась в моей голове до колоссальных размеров. Это было свидетельством, что арестовывают за пропавшего Старого Хоггена, и здесь я был задержан, когда завладел его собственностью, но без свидетелей, доказывающих мою невиновность, и без следователя самого пропавшего человека, чтобы подтвердить мою историю. Я начал немного бояться результата.

-- То, что я должен сказать вам, очень странно, -- сказал я. -- Сегодня рано утром я вышел из Чармута, чтобы дойти до Бридпорта и купить крабов для моей свекрови.

-- Да ведь у вас с собой крабы, -- сказал полицейский.

-- Я поймал их на берегу, -- сказал я, указывая на запад.

"Приходите! Убери это! - сказал полицейский. "Это не смоет здесь. На берегу между Бридпортом и Лаймом нет ни одного краба.

- Во всяком случае, это правда. Это знает каждый дурак! добавлена береговая охрана.

Я вернулся:

"Я нашел тело Старого Хоггена плавающим в воде. Я предполагал нести его сюда, но разразилась буря, и это было все, что я мог сделать, чтобы спастись. Кроме того, все тело словно разваливается на куски, и наконец...

"Хорошая история, что!" - сказал полицейский. - Но если он развалился на куски, почему ты не взял его с собой?

"Я пробовал несколько раз, но они развалились на кусочки".

"Голова этого не сделала", - сказал он. "Почему не принесли? Э?

"Я его сделал, - сказал я, - но я попал в зыбучие пески, и он пропал".

Вмешалась фронтовая охрана.

- Говорят, на всем этом побережье есть только один зыбучий песок, потому что я никогда сам его не видел. Да что ж, живой человек, это не бывает раз в двадцать лет.

- А крабы? - выбран полицейский.

- Они были в теле Старого Хоггена!

- И что ты с ними делал?

- Я вез их к своей свекрови.

"Ах, грязный негодяй", - воскликнул фронтовая охрана.

- Вы несли их через зыбучие пески? - выбран полицейский.

-- Да, -- сказал я, -- и когда я вышел, то заметил, что здоровые съел часы и пытаются проглотить кольцо.

Полицейский и окружная охрана грубо схватили меня, в конце концов сказал:

- Давай, сними его. Он самый пухлый лжец, который я когда-либо видел.

"Давай сначала закончим обыск", - сказал милиционер, возобновляя расследование.

Мысль о том, что я сейчас оказался в действительно подозрительном положении, доставляет мне огромное неудобство. "Бедная моя жена! Бедная моя жена!" Я продолжал говорить о себе.

Полицейский в усердии снова сунул руки в карман с крабами и с криком вытащил его. Затем он вынул самого большого краба, у которого, кстати, как это иногда бывает, одна клешня была намного больше другой. Левый коготь был больше. Он швырнул краб на берег и уже хотел его затоптать, как береговая охрана направила его, сказал:

"Аваст, там, приятель. Крабов здесь не так много, чтобы мы по ним ходили. Здесь, между Бридпортом и Лаймом, никого нет.

Полицейский вернулся к поиску. Он вынул из другого кармана массу мокрой бумаги и записок, бросил их на землю и продолжал нырять в ниши карманов. Береговая охрана, видимо, была чем-то поражена, потому что он нагнулся, проверка на бумаге, перевернул их и с громким криком упал рядом с ними на колени. Потом взволнованным шепотом крикнул:

"Смотри сюда! Дружище, смотри сюда!

Констебль тоже присел рядом с бумагами, и поверх мессы двое мужчин взволнованно уставились друг на друга.

- Береги его, берега! - сказал полицейский.

"Вы держите пари!" - коротко сказал другой.

"Какое счастье!"

Двое мужчин оказались друг на друге, а потом украдкой на меня, и я как-то любовался, что у них есть общий какой-то подлый инстинкт, потерпевший я обнаружил, что мешаю. Поэтому я достаточно пассивным, насколько мог.

Двое мужчин исследуются на бумаге. Береговая охрана сказала:

- Где остальные вещи?

"Здесь!" - сказал полицейский, хлопнув себя по карману.

- Лучше собрать их всех вместе.

"Нисколько. Они в полной безопасности со мной.

Двое мужчин оказались друг на друге и, очевидно, поняли друг друга, потому что полицейский, не говоря ни слова, вынул кольцо из кармана часов, и кошелек и положил их на берег.

Оба мужчины жадно смотрели на партию. Внезапно полицейский обернулся и сбежал по пляжу, как несчастный, с криком: "Держите вора! Останови вора!" Укромки воды он убил и поднял краба, который убегал. Он был заменен на обратном пути рядом с другими вещами. Посмотрев подозрительно на массу, как будто удостоверившись, что ничего не убрано, он сказал, грозя крабу кулаком:

"Ах ты, скотина, ты , наверное, что-то украл". Акцент, с животными, он задумал слово "вы", очевидно, имел в виду предостережение и подозрение на передовую охраны. Тот воспринял это так и сердито сказал:

"Убери это!"

Затем двое мужчин снова обыскивают меня. Они забрали у меня все, что под пытками алчности могло произойти в результате. Они открыли вид моего пальто и вывернули подкладку.

Затем, отдалившись, они немного пошептались, а, вернувшись ко мне, связали мне ноги, вставили мне в рот кляп и понесли вокруг скалы, где мы были вне поля зрения любого случайного встречного. Потом принесли сюда драгоценности и, сев, стали записывать стоимость лота.

Один за другим они открывают банкноты и кладут их плашмя. Они были всех дат и номеров, и, глядя на них, я обнаружил, что из-за этого факта, если они были потеряны, не было никакой возможности отследить их. Они образовали золото в совокупности с часами и кольцом, а положили сами.

Денег было огромное количество - золотом всего около 70 фунтов, а банкнотами - около 37 300 фунтов.

Когда двое мужчин во всем разобрались, они рассмотрели меня взглядом, от которого у меня похолодела кровь.

Они снова переглянулись и, перешептываясь, удалились на небольшое расстояние.

Я частично повернулся на бок, чтобы наблюдать за ними. В этом не было никаких затруднений, и тот факт, что это было так, усугублял мой страх, потому что я знал, что их отсутствие страха перед моими записями их движения подавляло, что они приняли решение.

Им захвачено немного времени, и они снова повернулись ко мне. Однако, когда они подошли, зазвонил колокол старой церкви в Чидиоке. Было еще раннее утро, и звенел звонок на утреню.

Береговая охрана направлена - в нем шевельнулось какое-то воспоминание, а вместе с ним и сомнение. Он сделал паузу и сказал:

"Приятель."

Полицейский уловил в прерывистом тоне с намерением захвата и ответил как можно грубее и суровее, быстро, почти опасно оборачиваясь на ходу.

"Что ж!"

"Приятель, мы должны убить его? Не лучше ли, если он промолчит и позволит нам отделиться? Никто этого не знает - зачем им знать?

- Он не будет молчать, - сказал другой. - Лучше перережь ему горло и закопай здесь, в песок.

Матрос взглянул на меня, и, прочитав вопрос в его глазах, я ответил, как мог, своими:

"Я буду спокоен!"

Было ясно, как божий день, что моя жизнь зависела от альтернативы, поэтому я не колебался и не колебался.

Я усугубил преступление одним взглядом.

Несмотря на молчаливое согласие, между двумя мужчинами завязался ожесточенный спор - охранитель мира был более опасным из них двоих.

Береговая охрана захвата и утверждала, что бесполезно совершают преступления, когда желаемый конец обеспечен. Милиционер настойчиво захватил своего единственного экземпляра, предметы были безопасно перерезаны мне горло.

Для меня было мучение. Все злодеяния моей жизни стали передо мной, а также все причины, по которым жизнь должна быть дорогой. Я нанял матроса своими глазами, чтобы он дал мне говорить, и через фразу время он снял кляп, предупредив меня, что если я буду говорить тише шепота, мой первый слог должен быть случаев.

Я прошептал только один аргумент.

"Если вы меня убьете, меня будут искать. Вы в большей безопасности, потому что мое обещание не носить на вас.

Аргумент был убедительным и убедительным, что обычно и делает здравая логика. Итак, после жутких угроз в случае, если я нарушу обещание, мне развязали ноги и сняли наручники.

Потом меня отвезли в лодочный сарай на берегу, там меня почистили и удалили все следы поисков или преступлений. Потом они посадили меня в повозку, стоящую наготове на обочине дорожки, ведущей к Чидиоку, и отвезли в Чармут, посадив у моей собственной двери. Кстати, мы не встречали ни одного человека.

Последними словами, которые я услышал, были предостерегающие шепоты полицейского:

"Никто не видел ни вас, ни нас. Вернись в свою постель и сделай вид, что тебя никогда не было дома, - а потом они снова уехали.

Я последовал совету, снял ботинки и прокрался наверх. Моя жена еще спала, так что я разделся и лег в постель. Чтобы не разбудить ее, я притворился спящим и неожиданным, несмотря на свое душевное волнение, тоже заснул.

* * * *

Меня разбудила моя жена, которая уже встала и оделась.

- Огастус, сегодня утром ты ужасно сонный. Уже 10 часов, завтрак давно закончился. Кузина Джемайма не стала бы ждать. Тем не менее, ваш завтрак остается горячим.

Я проснулся в полной мере, но счел благоразумным оплодотворение тяжесть.

- Ничего, я сейчас встану.

- Но, моя дорогая, ты должен сейчас же встать, иначе ты опоздаешь на автобус до Бридпорта. Помнишь, ты мог достать крабов для кузины Джемаймы!

- О, побеспокойте кузину Джемайму. На одну ночь было достаточно о крабах. Я сказал это с внезапным порывом, а затем внезапно.

"Ну, дорогая. У вас тоже не было расстройства желудка. Кузина Джемайма говорит, что ей очень плохо, и что это, должно быть, от, что она съела новый хлеб.

"Верно!" -- сказал я, добавивяя про себя: -- Я рад, что она тоже страдала, потому что из-за того, что мне пришлось пройти через это строгое испытание.

Я встал и пошел вниз. Все было как обычно; и вскоре я начал думать, что, должно быть, сплю. Идея росла; и чем больше я думал об этом, тем более нереальным и сказочным все это кажется естественным.

Однако, пока я заканчивал свой завтрак, вошел служащий и сказал, что у дверей стоят двое мужчин, у которых есть крабы на продажу.

- Отошлите их сразу, - сердито крикнул я. - Я не хочу крабов.

Слуга ушел и скоро вернулся, сказав: "Пожалуйста, сэр, говорят, надеются, что вы купите краба; у них есть один, который был куплен между Бридпортом и Лаймом.

Мои недавние нападавшие пришли разыскать меня. Я сказал слуге, что позабочусь об этом, и сам вышел к двери. Там стояли двое мужчин, но ничуть не похожие на остальных. Береговая охрана была высоким мужчиной с большой бородой, полицейский патруль был встречен чисто выбритым мужчиной. Из двоих один был большой, а другой маленький, но у большого человека была густая борода, а у маленького был чисто выбрит. Мне кажется, что оба мужчины очень подозрительно наблюдались на мне, поэтому я сделал вид, что не замечаю ничего, кроме предмета обсуждения, и сказал как можно беззаботнее:

"Ну, мои люди, я слышал, что у вас есть крабы на продажу; позвольте мне подписаться на них".

Большой человек ответил: "У нас остался только один. Вот!" и, внимательно посмотрев на меня, достал из корзины краба с большой левой клешней и маленькой правой.

"Нет; это не достаточно хорошо. Думаю, мне все равно".

Пока я говорил, моя жена подходит к двери, возвращаясь домой, а с ней моя свекровь и кузина Джемайма.

Мужчина их не заметил, но большой мужчина сказал мне достаточно вежливо:

- Хорошо, сэр. Это не имеет значения, но я счел за благо показать его вам.

Когда он клал краба обратно в корзину, кузина Джемайма увидела это и быстро вышла вперед.

- Что это, Август? Не краб, которого ты отсылаешь? Ты негодяй! последние слова вполголоса .

Немного поторговавшись, она купила краба, которую, как ни странно, мужчина не хотел продавать, и за которую я использовал дополнительное удовольствие для перевозки.

Кузина Джемайма с триумфом отнесла краба на кухню, а мужчины отправились в Эксмут.

Когда я вернулся в гостиную, меня атаковали со всех сторон. Кузина Джемайма в слезах сказала, что я вел себя как скотина, что я отослал единственного краба, которого видел за последние дни, просто чтобы рассердить и разочаровать ее.

Свекровь предположила, что я сделал это потому, что хотел перебраться в Бридпорт, где незамеченным мог бы поиграть в бильярд и напиться, если не встретил какое-нибудь "существо". Дочь в значительной степени разделяла ее чувства, особенно последние.

Я придерживался строго отрицательной позиции.

* * * *

В течение дня к чаю пришла жена пастора Джорджа Энси - ее муж был мировым судьей и, как постоянный резидент, действительно был магистратом этого места. В ходе разговора она заметила, что утром Эдвард был очень расстроен и взволнован. Что два неподчинения были до него. Когда был береговой охранник, который оскорбил своего начальника лодочника перед другими мужчинами и который получил строгий выговор, сдался на место и уже покинул деревню. Другим был полицейский, который прибыл к исполнению своих служебных обязанностей и, соответственно, был уволен без промедления. Мистер Энсил сожалеет о своем отъезде, так как на него смотрели как на самого надежного и ответственного сотрудника в этом месте.

Когда мне стало известно об этих небольших фактах, я еще больше, чем когда-либо, пришло в замешательство, ощущение их соответствия и то, как точно они записали в историю утраты, казались неопровержимым доказательством того, что все это не было сном.

* * * *

Перед ужином я пошел гулять. Когда я выходил, жена сказала:

- Обязательно будь дома вовремя, Газ. На ужин будет краб, и кузина Джемайма собирается одеться сама...

Я снова начал верить, что весь эпизод с поиском Старого Хоггена был сном, кошмаром.

Я вернулся домой в более веселом расположении духа и, чувствуя себя в безопасности и защищенным от страха, был добр даже к кузине Джемайме и терпим к ее слабостям.

На самом пороге моего дома была испытана моя хорошая решимость.

На стуле в холле сидела кузина Джемайма, ожидая моего прихода, воплощение мрачной, агрессивной неудовлетворенности. Когда я вошел, она фыркнула - я увидела, что что-то не так, и ничего не сказала. Она последовала за мной в столовую, где после только что поданного ужина сидела моя жена и ее мать.

"Я сказал, что мы не будем ждать вас ни минуты после проведения", - сказал он.

"Что нового?" сказал я.

"В чем дело!" - это с возмущенным сарказмом. "Хороший джентльменский трюк с двумя дамами, у которых плохое аппетит".

"О, - сказал я с тем, что я особо выделил выражение сарказмом в самой изысканной форме, - тогда вы намекаете на то, что я сделал в письме".

"Письмом? Конечно нет! О чем ты говоришь?"

- Вы сказали, что я подшутил над двумя дамами, у которых был плохой аппетит, и я полагаю, что сделал это письмом. Не увидеть? Кто-то должен быть на большом расстоянии от этого, потому что я не знаю никого, кто использовал бы описание.

"Тыскотина!" - заметила кузина Джемайма, в то время как моя свекровь ничего не было доказано, но обнаружила свою дочь, которая улыбнулась.

Я сел и решил сделать вещи немного приятнее.

"Ну же, мама, - сказал я, - расскажи мне, что я сделал и в чем дело".

- Краб, - сказала кузина Джемайма тоном одновременно могильным и истеричным.

"Ну, а как насчет этого?"

- Ты сделал это намеренно.

"Что я сделал? Я весь в удивлении".

Тут вмешалась моя жена.

-- Дело в том, дорогая, что краб был обманщиком, и мама и кузина Джемайма, видя, что вы разговариваете с мужчинами, воображают, что вы все это выдумали ради шутки -- что на самом деле это было то, что вы признали " растение".

"Мой дорогой, я не ближе к поклоннику, чем я был. Как краб оказался мошенником?

-- Видите ли, в этом было что-то очень странное. Оно было, известно ли, совсем свежее и все такое, но оно было вскрыто и порезано ножами на мелкие кусочки, а потом снова было предусмотрено, как будто его кто-то обыскивал.

Это было ошеломляющим доказательством того, что я не записал. Я чуть не задохнулся и платье, что побелел.

Три женщины замечают изменения.

- Ты заболел, дорогой? сказала моя жена.

- Вполне может быть, - сказала ее мать.

- Так ему и надо! - сказала кузина Джемайма.

Я пришел в себя и рассмеялся, как только мог.

- Вы сборище глупцов, а я ничего об этом не знаю. Ведь это ты, кузина Джемайма, купила краба.

Через английское время разговора перешел на другие темы. Теперь меня одолевало отсутствие сомнения. Было ли все мое приключение сном или нет?

Я не могу сказать.

* * * *

Примерно через три месяца после возвращения в город мы прочитали в газете South Dorset News .

ТАЙНА МИСТЕРА ХОГГЕНА

"Странная тайна, касающаяся спокойного мистера Джабеза Хоггена, миллионера из Чармута, чье-то исчезновение вызвало пожар в Дорсете и количество округов, наконец-то исчезнувших. Наши читатели, конечно, помнят исчезновение в начале августа прошлого года мистера Хоггена, чье богатство и эксцентричность плодотворными темами для разговоров не только в тихой деревушке Чармут, его родном месте, но и во всей соседней стране. Лайм, с одной стороны, и Бридпорт, с другой стороны, также расположены внутри страны города Аксминстер и Чард, хорошо знакомые с богатством чудака. Мистер Хогген был очень замкнутым и неразговорчивым, и так, что, когда стало известно о его исчезновении, никто не мог даже догадаться о каком-либо мотиве или случае такого факта. Никто не был в его доверии. Какое-то время было оценено, что он был убит из-за своего предполагаемого богатства и необоснованно подозревал некоторых летних посетителей приятного побережья Дорсета. Наш современник, газета " Бридпорт Бэннер ", с той грубой дурнотой, которая завышена с лживостью характеризует ее высказывания, проверена - если мы правильно помним, непристойный визг, навязанный нам в уши каким-то пьяным консерватором, от которого воняло непристойной фальшью какой-то ничтожной правды. голубое (?) совещание - изъятие мы не читаем газету, - что, возможно, г-н Хогген в старости понял ошибочность своего пути и, о захвате угрызениями совести за свою приверженность правительству либерализма, покончил жизнь самоубийством. Время опровергло, как это всегда бывает, такие незначительные нападения на благородных мертвецов. Выяснилось, что мистер Хогген от имени Смита прибыл в Квинсленд на пароходе " Тамар Индиен ", отплывшем из Саутгемптона 26 августа. Мы обнаруживаем, что бедный джентльмен, угнетенный духом упадка, позволяющим таким гнусным тряпкам, как консервативные органы, процветать на этой когда-то чистой почве, и тоский по более чистой атмосфере, где нет запахов, возникновения консерватизма, оставшихся в печали берега родной . На пороге узнал его уроженец Чармута - некто Майлз Радди, стюард на " Тамар Индиен" . Похоже, он был очень расстроен приходом. На следующий вечер, когда прозвучал сигнал тушения судовых огней, раздался всплеск и раздался страшный крик "Человек за бортом". Были предприняты все попытки, чтобы спасти жизнь человеческому Существующему, чья голова в течение нескольких минут была потеряна качающейся вверх и вниз среди пены, отмечающейся на пути могучего корабля. Но безрезультатно. Он так и не поднялся, и корабль был вынужден свой курс. Проверка экипажа и пассажиров показала, что пропавшим без вести был Джейбез Смит, или, точнее, Джейбез Хогген. Распоряжения капитана и офицера корабля, а также нескольких главных пассажиров относительно событий были зарегистрированы в Квинсленде, и мы спешим изложить факты, только что поступили по почте, официально зарегистрированы".

Прошло немного времени, и месяца через два в той же версии следующего абзаца:

СТРАНОВАЯ ИСТОРИЯ ДВУХ ЧАРМУТОВ.

"Австралийская почта только что принесла из Виктории подробности, почему они обнаружили, романа, к сожалению, потери, о двух покойных жителях Чармута. Оказывается, двое мужчин, несколько месяцев назад хорошо побывали в нашей милой деревушке Дорсет, один из которых был полицейским, а другой стороне охраны, совсем недавно прибыли в Мельбурн. Поначалу они казались не очень значимыми, но неожиданно им не повезло - увы! - роковой для них. После непродолжительного залегания, вероятно, на северных золотых приисках, они, очевидно, сделали несколько удивительных открытий золотых карманов, обнаружение по возвращении они потеряли такие покупки земли и домов, которые наблюдали о том, что в то время они, должно быть, обладали большими запасами золото. богатство. Внезапно они по неизвестной причине поссорились, снова продали свое имущество и вместе исчезли за городом. Через несколько дней тела, сильно изуродованные, были обнаружены среди обугленных развалин заброшенного лагеря. Либо они дрались и убивали друг друга, либо их убили. Огонь в помещении распространялся и частично пожрал тела, так что ничего определенного установить нельзя. В этой романтической истории мы можем прочитать, как мы бежим от тщеславия богатства".

Когда я прочитал абзац, я почувствовал ощущение облегчения, потому что здесь была уверенность, которую я не видел.

* * * *

Однажды вечером, спустя долгое время, я рассказал всю свою жену, ее мать и кузине Джемайме.

Жена подошла, обняла меня и прошептала:

- Август, дорогой, может быть, тебе приснилось, надеялся, что так; но, слава богу, ты пощажен для нас!"

Моя свекровь сказала:

- Я думаю, вам удалось сохранить часть денег, но вы никогда не уничтожите так, как следует, в таких вещах. В случае возникновения, вы могли бы рассказать об этом раньше, но я полагаю, что вам так много необходимо скрывать, что такие вещи неизбежно находятся среди них.

Кузина Джемайма, нахмурившись и поджав губы, словно задумавшись, сказала, фыркнув:

"Я считаю, что это все ложь!"

"Моя дорогая кузина Джемайма!" - возразил я.

"Что ж! Ты скотина!!!

Я все еще сомневаюсь во всем этом деле.

Был ли это сын? Я не знаю!