# Король водки. История Петра Смирнова и крушение империи

Линда Химельштейн

Линда Химельштейн

КОРОЛЬ ВОДКИ

История Петра Смирнова и крушение империи


За мою семью, за лучшее, что есть


Человек происходит из праха, и в прахе ему придет конец — а пока неплохо бы выпить глоток водки.


—СТАРАЯ РУССКАЯ ПОСЛОВИЦА


Актерский состав


Главные семейные персонажи


Петр Арсеньевич Смирнов Король водки


Мария Николаевна Смирнова, третья жена Смирнова


Арсений Смирнов, отец Смирнова


Григорий Смирнов, дядя Смирнова


Иван Смирнов, дядя Смирнова


Петр Петрович Смирнов, старший сын Смирнова


Николай Петрович Смирнов второй по старшинству сын Смирнова


Владимир Петрович Смирнов третий по старшинству сын Смирнова


Сергей Петрович Смирнов четвертый по старшинству сын Смирнова


Алексей Петрович Смирнов, младший сын Смирнова


Александра Петровна Смирнова, младшая дочь Смирнова


Поддержка персонажей семьи и других, связанных с ними


Матрена Смирнова, мать Смирнова


Венедикт Смирнов, дядя Смирнова


Евгения Ильинична Смирнова, жена Петра Петровича


Александра Павловна Смирнова вторая жена Владимира Петровича, мать его сына


Татьяна Смирнова-Макшеева третья жена Владимира Петровича и мемуаристка


Валентина Пионтковская звезда оперетты и возлюбленная Владимира


Мартемьян Борисовский любовник Александры Смирновой, впоследствии муж


Константин Петрович Бахрушин, зять Смирнова


Арсений Петрович Смирнов внук Смирнова, рожденный от Петра


Владимир Владимирович Смирнов, внук Смирнова, рожденный от Владимира


Николай Венедиктович Смирнов двоюродный брат Смирнова и директор водочного завода


Олег Смирнов, внук Смирнова, рожденный от Сергея


Борис Смирнов праправнукСмирнова по линии Алексея


Конкуренты Смирнова по производству водки


Александр Штрайтер


Камилл Депрéс


М. А. Попов


Николай Шустов


Эмиль Руже


Келлер и Ко.


Ключевые члены российской бюрократии


Царь Александр II, известный некоторыми как Великий реформатор


Царь Александр III сторонник водочной монополии


Царь Николай II Последний русский царь


Иван Вышнеградский министр финансов 1887-1892


Сергей Витте министр финансов 1892-1903


Революционеры


Владимир Ленин, лидер большевистской партии


Лев Троцкий второй номер Ленина и командующий Красной Армией


Иосиф Сталин будущий лидер Советского Союза


Ключевые литературные фигуры


Лев Толстой ярый сторонник трезвости


Антон Чехов критик Смирнова и других производителей водки


Максим Горький описал русскую революцию


Федор Достоевский выступал против алкоголя, против коммерсантов


Александр Островский драматург, откровенный критик коммерсантов


Примечание автора


T его историческое повествование основано на исчерпывающих исследованиях, проведенных более чем за четыре года в Соединенных Штатах и России. Информация, включенная в книгу, была почерпнута из более чем 500 архивных документов, примерно 250 статей из периодических изданий и газет, более 900 книг и интервью с дюжиной или более ведущих экспертов в смежных областях. В некоторых случаях первичные источники вообще не удавалось найти, они были неполными или противоречили другим источникам. В этих случаях для получения правдоподобных описаний событий полагались на доступную документацию и соответствующий исторический контекст. При других обстоятельствах подтверждающие личные воспоминания или точки зрения доказательства найти не удалось. Например, некоторые из многочисленных воспоминаний Владимира Смирнова, записанных его третьей женой, проверить не удалось. Примечания были включены по всей книге, чтобы по возможности предупредить читателей об этих событиях.


Цитаты, как на английском, так и на русском языках, обширны, хотя они не включают ссылок на факты, которые широко известны или приняты. И, если не указано иное, переводы русских документов были предоставлены Татьяной Глезер. Названия в книге транслитерированы на гибрид русского и английского написаний, чтобы сохранить их русское звучание, но облегчить их чтение. Кроме того, Россия придерживалась юлианского календаря до 31 января 1918 года. Таким образом, все даты, предшествующие этому времени, приведены в соответствии с юлианским, а не григорианским календарем. Наконец, перевод российских рублей девятнадцатого и начала двадцатого века в современные долларовые эквиваленты оказался особенно сложной задачей. Для этого расчета с помощью Софьи Алексеевны Саломатиной, координатора Центра экономической истории при Московском государственном университете, был разработан сложный трехэтапный процесс, а также незаменимый ресурс Сэмюэля Уильямсона под названием "Шесть способов вычисления относительной стоимости суммы в долларах США с 1774 года по настоящее время".


Пролог: До свидания


В воздухе витал запах грязи и мокрого камня. В Москве стояла необычайно теплая погода. Был уже конец ноября, но одуванчики и маргаритки пробивались из земли, подпитываемые постоянным приятным моросящим дождем. Несколько выпавших снежинок быстро растаяли, оставив на земле блестящие булыжники. По мере того как тянулись весенние дни, казалось, что зима может никогда не наступить.


Но в конце концов это произошло. С наступлением декабря 1898 года холод подкрался к Москве подобно армии вторжения. Снег начал падать еще до рассвета и продолжался без перерыва. Вскоре город покрылся толстым слоем белого. Сани, большие деревянные повозки, которые разъезжали по городу на металлических полозьях, заняли место более неуклюжих колесных транспортных средств. В течение дня температура упала еще на пятнадцать градусов, оставив второй по величине город России в его более типичном сезонном состоянии: сером и холодном.


Однако мало что еще было типичным в тот декабрьский день, особенно на углу Пятницкой улицы сразу за Чугунным мостом, тропинкой, которая вела прямо к Красной площади и Кремлю. С 8 утра толпы людей стекались в этот район, известный как центр процветающего московского купечества. Прибыли богатые бизнесмены со своими элегантными женами; важные правительственные чиновники и религиозные лидеры оставили другие неотложные дела, чтобы появиться. Рабочие и крестьяне пришли толпами, высыпав на улицу, ведущую к св. Церковь Иоанна Крестителя. Давка была настолько плотной, что передвигаться стало практически невозможно. Трамваи, запряженные лошадьми, которые обычно курсировали по центру Пятницкой, были вынуждены прекратить движение, поскольку квартал окружали длинные очереди траурных экипажей.1


В 9 утра прозвенел колокол, привлекая массы к вниманию. Все взгляды обратились к величественной погребальной колеснице, украшенной балдахином из богатой серебряной парчи.2 Он был припаркован перед самой величественной резиденцией в квартале, трехэтажным особняком, который был свидетельством архитектурной красоты, возникающей по всей России. Огромных размеров дома — с тридцатью одним окном, выходящим на улицу, — было бы достаточно, чтобы остановить даже самых изысканных прохожих. Но это строение также выглядело чем-то вроде музея. Богато украшенные резьбой цветы, листья, львы и двуглавые орлы были выгравированы на внешнем фасаде. Чугунный балкон украшал угол третьего этажа наряду с великолепными верандами ручной работы. У главного входа замысловатая арка из черного железа обозначала величественные ворота дома. Если смотреть на дом в самом дальнем углу с другого берега Москвы-реки, он напоминал небольшой роскошный лайнер, выходящий в море.


Тяжелые деревянные двери раздвинулись, и появился архидьякон из церкви Святого Иоанна Крестителя, тихо читающий молитвы. Группа людей, несущих крышку гроба, украшенную венком из живых цветов, выстроилась в очередь за ним. Затем выступил хор, исполнивший молитву "Святому Богу", за которым последовала дюжина рабочих. Каждый нес подушку со священными медалями и почестями, заработанными покойным за выдающуюся жизнь. За ним последовали другие церковные старейшины и высокопоставленные лица, в том числе десять священников в переливающихся одеждах. Наконец появился гроб, задрапированный роскошной тканью из золотой парчи и малинового бархата.


Был второй день декабря, и эта красноречивая дань уважения предназначалась не царю, не высокопоставленному министру или военачальнику. Человеком внутри длинного дубового ящика был Петр Арсеньевич Смирнов, возможно, самый известный производитель водки в мире.


То, что такое зрелище устроят для такого человека, как Смирнов, было бы немыслимо в 1831 году, когда он родился в семейном доме в Каюрово, маленькой фермерской деревушке примерно в 170 милях к северу от Москвы. Его родители были бедны, едва грамотны, и, что наиболее показательно, они были крепостными, частью юридически связанного низшего класса России. По сути, они были рабами, принадлежавшими владельцам земли, на которой они жили и работали. Все, что они зарабатывали, делилось со своими землевладельцами, которые контролировали, что они делали, куда ходили и как выживали.


Это заурядное прошлое в сочетании с абсолютной известностью Смирнова как ведущего поставщика спиртных напитков не было той жизнью, которая обычно прокладывала путь к известности. Более того, в последнее десятилетие его жизни алкоголизм свирепствовал во всем обществе и раздавались призывы к усилению контроля над производителями крепких напитков. И все же, когда Смирнов умер в возрасте шестидесяти семи лет от сердечной недостаточности, газеты восприняли это событие как национальную трагедию. В новостных сюжетах появлялись описания вроде “выдающийся”, “образцовый” и “гигант российской промышленности”. Кончина Смирнова попала на первую полосу с самыми важными событиями дня — от намерения Соединенных Штатов продать Филиппины до противоречивого и скандального дела Дрейфуса. Альфред Дрейфус, еврейский офицер артиллерии, отбывал срок на Острове Дьявола за то, что якобы передавал военные секреты Германии. Но сторонники, в том числе писатель É Майл Золя, опубликовавший свое знаменитое письмо с обвинением, успешно доказали, что антисемиты подставили Дрейфуса. Через десять месяцев после смерти Смирнова Дрейфус был помилован, позже став кавалером французского ордена Почетного легиона.


С определенной точки зрения Смирнов был во многом похож на Дрейфуса. Они оба были аутсайдерами, родившимися на позициях, которые не были ни их собственным созданием, ни выбором. Дрейфус, еврей; Смирнов, крепостной — и все же ни один из них не позволил невыгодному положению своих этикеток диктовать свой жизненный выбор. Смирнову пришлось преодолеть как свой низкий статус, так и совершенно бесхитростный, элементарный грим. Жизнь в сельской России была отдаленной и плебейской, и основными занятиями крепостного Смирнова в детстве, вероятно, были помощь матери в уходе за младшими братьями и сестрами, помощь со скотом и урожаем, а также сбор урожая дикорастущие грибы и ягоды. Он не смог бы посещать школу, даже если бы захотел, поскольку там, где он жил, ее не было. Когда он все-таки выходил за пределы родной деревни, путешествие было сопряжено с опасностями — особенно ночью. Смирнову пришлось бы носить с собой металлические палки, стучать ими друг о друга или о деревья, чтобы отпугнуть голодных диких волков, которые таились поблизости. Молодому Петру, несомненно, было лучше дома, он заботился о самых насущных потребностях семьи.1


Юный Смирнов, всегда послушный, делал то, что ему говорили. Но под его внешне спокойным и сдержанным поведением, должно быть, скрывалось беспокойство, внутреннее возбуждение, как у скаковой лошади на старте. Он, похоже, не знал, куда идет. Скорее, он был тем, кто сделал то, кем он был, тем местом, где он должен был быть. Он поглощал свое окружение, впитывая, казалось бы, несущественные события и детали и выплевывая их как встречи, меняющие жизнь. Так он пришел к водке.


В РОССИИ ВОДКА была такой же неотъемлемой частью повседневной жизни, как еда и зимний холод. Считается, что около 1500 года монахи перегоняли жидкость в своих монастырях, уединенных убежищах на склонах холмов, где регулярно проводились химические эксперименты и научные открытия. Излишки зерна сделали производство относительно легким — и дешевым. Монахи использовали примитивные перегонные кубы, производя ликер, который часто имел зеленовато—голубой оттенок, вызванный следами сульфата меди из медных емкостей для брожения - и неприятным запахом.3 В те дни водку употребляли не просто для удовольствия, это был лекарственный продукт. Это может быть мощное дезинфицирующее средство для ран или успокаивающий, теплый бальзам, который втирают в спину и грудь. Конечно, ее применение быстро менялось, и она стала любимым напитком в России, когда были усовершенствованы методы дистилляции, а лекарственные добавки были заменены сладкими ароматами и вкусными специями.


Почти за одну ночь водка, название которой происходит от русского слова voda, означающего "вода", стала центром проведения различных ритуалов. Практика, известная как “заключение сделки”, использовала водку в качестве стимула объединить общины для строительства церкви, сбора урожая или возведения моста. Хорошо выполненная работа означала, что водка лилась рекой. Распитие водки было также любимым времяпрепровождением Петра Великого, который ввел “штрафной выстрел” во время своего правления с 1682 по 1725 год. Предположительно, это заставляло любого, кто опаздывал на встречу или сборище, заплатить либо штраф, либо выпить большую кружку водки. На протяжении многих лет водка использовалась в качестве оплаты вместо денег, как взятка и как поощрение для солдат на передовой. Так называемый напиток жизни даже поили рожениц и новорожденных младенцев, когда другие средства не могли их успокоить. Царское правительство, которое сохраняло жесткий контроль над производством водки, санкционировало и поощряло эту практику. Увеличение потребления водки было простым способом пополнить государственную казну.


Ко времени прихода Смирнова водка стала укоренившейся национальной привычкой. Более того, это был крупный бизнес, превзойдя соль, ставший основным источником доходов правительства. Налоги на водку покрывали треть обычных расходов государства и приносили достаточно средств для оплаты всей обороны России в мирное время.4


Петр Смирнов увидел, какой мощной может быть водка. Его дядя Григорий управлял отелями и пабами в Угличе,5 городе, наиболее известном как резиденция сына Ивана Грозного в шестнадцатом веке. Григорий также управлял пивоварней и, по крайней мере, одним винным погребом.6 В детстве Смирнов работал у своего дяди. Он мыл посуду, мыл полы, обслуживал столики и обслуживал бар. Должно быть, он наблюдал, как мужчины пили, как их зубы разжимались, а лица разглаживались, как только напиток касался их губ. Он бы увидел, что сам акт питья, глотания приносит удовольствие, редко встречающееся в тяжелой жизни русского крестьянина. И он, конечно, понял бы, что водка означает деньги — хорошие деньги. Пабы, гостиницы и винный бизнес сделали Григория, тоже крепостного, достаточно богатым, чтобы купить себе свободу. Он стал успешным и вызывающим восхищение бизнесменом в своем сообществе, и молодой Смирнов сам стремился к этому — и даже к большему.


По правде говоря, Петр, вероятно, предпочел бы более внешне почетное, менее противоречивое призвание. Он был набожным православным христианином всю свою жизнь, предположительно посещая исповеди с семи лет. Он был коллекционером религиозных икон и ктитором двух придворных соборов Кремля, которые пользовались большим уважением.7 Что касается спиртного, то лично ему оно не очень нравилось. Он пил минимально, в основном для того, чтобы попробовать собственные настойки, присоединиться к празднованиям или не оскорбить изнывающего от жажды гостя. Он скорее презирал шумных пьяниц, которые проматывали те небольшие деньги, которые у них были, и доставляли неприятности самим себе.


Но эти чувства были тихо отброшены в сторону. Больше всего на свете Смирнов был оппортунистом и капиталистом. Алкоголь был тем, что он знал, и он извлекал из этого максимум пользы. Когда Петр Смирнов умер, он был ведущим производителем водки в стране, руководителем бизнеса, стоимость которого оценивается в 20 миллионов рублей (около 265 миллионов долларов СЕГОДНЯ).8 Он был одним из крупнейших розничных торговцев спиртными напитками в России — поставщиком для царя и императорского двора — и его бутылки стояли на столах членов королевской семьи от Швеции до Испании. Его личное состояние, включающее два огромных дома, два дачных участка, одну фабрику и многочисленные магазины, склады и погреба, превысило 10 миллионов рублей (примерно 132,7 миллиона долларов), что делает его одним из богатейших людей во всей России.9 В 1886 году он даже получил одну из самых неуловимых наград, когда получил звание потомственного почетного гражданина, экстраординарное достижение для бывшего крепостного и честь, которой удостаивались только самые достойные граждане.


Безусловно, это была неожиданная жизнь, построенная на чистой решимости и непоколебимом чувстве цели. Смирнову, высокому лихому мужчине с властной осанкой, никогда особо не нравились оттенки серого, которыми наполнена жизнь большинства людей — скажите ему, что чего-то нельзя сделать, и он сделает это дважды, просто чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Это было качество, которое вызывало страх у одних и огромное восхищение у других. Как бы это ни влияло на окружающих, они знали, что находятся в присутствии человека, который не был бы связан обычными ограничениями.


Возможно, именно поэтому так много людей вышли в тот суровый декабрьский день, чтобы стоять на холоде и смотреть, как мимо проходит похоронный марш. Торжественная толпа, одетая в черное, следовала за медленной процессией, их шаги хрустели по свежевыпавшему снегу. Церковь Святого Иоанна Крестителя, один из древнейших молитвенных домов России, никогда не выглядела так красиво. Его трехъярусная колокольня, которая возвышалась над всем остальным на этом участке Пятницкой улицы, служила маяком для проходящих мимо россиян в тот день. Тропические растения и ярко окрашенные цветы обрамляли обе стороны церкви; дорожка перед входом была покрыта черной тканью. У руля церемонии стоял самый высокопоставленный представитель российского духовенства, митрополит Владимир. Он председательствовал на официальных мероприятиях для российских царей, и одно его присутствие не оставляло сомнений в важности смерти Смирнова.


Свечи освещали путь к возвышению в церкви, где лежало тело Смирнова. Гроб украшала коллекция венков из чистого серебра. На одном венке от трех его старших сыновей была надпись: “Незабвенному родителю от его искренне любящих детей Петра, Николая и Владимира Смирновых”. Другое послание от жены Смирнова гласило: “Дорогому, незабываемому мужу от его любящей жены”.10 Других венков от друзей, работников и поклонников также были возложены на гроб.


Холод прокрался в церковь, но те, кому удалось пройти через дверной проем, казалось, не заметили этого. Жар, исходящий от их тел и дыхания, давал достаточно тепла, особенно когда голоса в хоре начали повышаться. Литургия длилась целых два часа, за ней последовало часовое отпевание.


Долгое путешествие к месту последнего упокоения Смирнова началось с того, что его гроб погрузили на роскошно украшенную тележку. Затем прибыли три повозки, нагруженные венками, за которыми сразу же последовала похоронная колесница. Затем около сотни экипажей выстроились в линию, чтобы совершить четырехмильное путешествие к кладбищу. Простолюдины должны были пройти маршрут, который вел их по Чугунному мосту, мимо Кремля и через Красную площадь. Когда они прибыли к месту назначения, было 3 часа дня. Дневной свет должен был продлиться всего еще двадцать восемь минут.


Тело Смирнова было предано земле незадолго до наступления темноты и засыпано камнями и свежей грязью. Был установлен простой металлический крест, а затем все было кончено. Или это было? Смирнов был не из тех, кто оставляет свою судьбу на волю случая. Он письменно попросил, чтобы молитвы читались по крайней мере в сорока церквях в течение сорока дней после его смерти. Его вера, которая следовала доктринам русской православной церкви, заключалась в том, что эти сорок дней понадобятся, чтобы определить, попадет ли его душа в рай или в ад. Он велел окружающим молиться, чтобы его грехи были прощены и для него было приготовлено место в раю.


Боялся ли Смирнов того, что может уготовить ему загробная жизнь? Это нетрудно представить. Более чем за десять лет до смерти Смирнова стигматизация алкоголя — и алкоголизма — усилилась. Эта тема обсуждалась в течение многих лет. Было основано несколько обществ трезвости. Писатели изображали в своей литературе отвратительных пьяниц. Они всегда были потерянными, слабыми душами, которые могли сделать немногим больше, чем вызывать жалость и сеять хаос. Федор Достоевский, например, чей собственный отец был жестоким пьяницей, страстно писал об опасностях алкоголизма: “Потребление алкогольных напитков ожесточает и делает человека диким, ожесточает его, отвлекает от светлых мыслей, сводит на нет всю хорошую пропаганду и, прежде всего, ослабляет волю и вообще искореняет любую человечность”.11 Эти красноречивые тирады, безусловно, заставляли задуматься, но они не вдохновляли на призыв к действию и не давали никому достаточных оснований критиковать правительство, пристрастившееся к ежегодным сверхдоходам от продажи водки.


На пике популярности Смирнова в 1880-х годах антиалкогольное движение в России начало медленно развиваться. Появилось больше организаций, пропагандирующих трезвость. Появилось больше книг, описывающих вредное воздействие алкоголя. Писатели, духовенство и врачи взялись за дело. Помимо основной информации о здоровье, лидеры движения за трезвость также были на стороне печального состояния водочной промышленности. В то время по всей России действовали сотни нечестных винокурен и коррумпированных владельцев таверн. Они мало заботились о качестве своего зачастую грязного, горького пойла, которое обычно разбавлялось водой, лаймом или сандаловым деревом. Было даже известно, что оно отравляло некоторых неудачливых любителей напитка.


Все, что имело значение для этих производителей-ренегатов, - это количество. Их основной целью было получить как можно больше рублей. Они атаковали друг друга, взявшись за ведущих производителей того времени, таких как Смирнов, Попов и Шустов. Они продавали поддельные водки, в том числе "Смирнов", а некоторые конкуренты даже нанимали ученых для тестирования водок, изготовленных крупнейшими дистилляторами, — и затем объявляли их гнилыми или нечистыми.


Стойкий Смирнов был в ярости. Он провел свою жизнь, культивируя образ уважения и морали, который был безупречен. Смирнов дал отпор рекламой на всю страницу, защищая свои водки и обрушиваясь с критикой на своих критиков. Он разработал фирменные пробки, надеясь подставить своих конкурентов. Сражения и контрмеры Смирнова привлекли внимание многих наблюдателей, но для знаменитого драматурга Антона Чехова они были отвратительными — и примерами худшего в России. Задолго до того, как он написал "Дядю Ваню" и "Вишневый сад", Чехов, врач по образованию, в 1885 году описал то, что он назвал “войной” среди производителей водки. Он писал о торговцах “кровью сатаны”, злых производителях водки, которые, как он предсказал, однажды уничтожат друг друга. В колонке, которую он написал для санкт-петербургского журнала "Осколки", Чехов назвал Смирнова одним из главных нарушителей. “Каждый враг, пытаясь доказать, что водка его конкурента ничего не стоит, посылает торпеды, топит корабли и изводит политикой. Что не делается для того, чтобы посыпать перцем в нос спящему врагу?...По всей вероятности, война закончится тем, что производители подадут друг на друга в суд.... Сражающиеся пауки поедают друг друга так, что в итоге остаются только лапки”.12


Эти публичные оскорбления оказали давление на царя и его правительство, которые в конце концов решили, что нужно что-то предпринять. В 1886 году был принят закон, объявляющий преступлением для работодателей продолжение их обычной практики замены заработной платы водкой или чем-либо еще. Все зарплаты должны были выплачиваться наличными. Пабы были запрещены. Эти законы, однако, мало что сделали для того, чтобы отрезвить россиян — или рабочие места. Но они придали смелости другим борцам с алкоголем, самым знаменитым из которых был граф Лев Николаевич Толстой.


Толстой в молодости был кутежником мирового класса, несмотря на свой несколько неуклюжий и замкнутый характер. Большую часть своей юности он провел в эпицентре войны, которая не имела для него никакого смысла. Он прятал свои опасения под горой сигарет, распутных женщин и азартных игр. Никогда не будучи заядлым выпивохой, Толстой, тем не менее, обнаружил, что умеренное употребление алкоголя позволяет ему попадать в ситуации, в которые он иначе никогда бы не осмелился попасть. После религиозного кризиса, последовавшего за большим успехом Анны Карениной, Толстой с ужасом признался в своих проступках в Исповедь, нравоучительный том, который впервые появился в 1879 году. “Я убивал людей на войне; вызывал других на дуэли, чтобы убить их, играл в карты; я пожирал плоды крестьянского труда и наказывал их; я прелюбодействовал и практиковал обман. Ложь, воровство, распущенность всех видов, пьянство, насилие, убийства — не было преступления, которого я не совершал”.13


Теперь Толстой посвятил себя проповеди воздержания. Его репутация позволила ему охватить огромное количество людей. В течение следующих трех десятилетий он регулярно писал об опасностях пьянства, которое считал корнем всего зла. Например, в комедийной пьесе 1886 года под названием "Первый дистиллятор" Толстой изобрел свою собственную водочную смесь. Ингредиенты: кровь лисы, волка и свиньи. Он также основал издательство для распространения моралистической литературы и привлек своего друга, известного художника Илью Репина, для иллюстрации некоторых своих произведений. В 1887 году он основал Союз против пьянства, массовое общество трезвости.


Однажды рано утром того же года Толстой созвал жителей своей деревни Ясная Поляна. Перед общинным домом неподалеку от его поместья были установлены стол и скамейка. Толстой полез в карман, вытащил листок бумаги и положил его на стол рядом с бутылочкой чернил и ручкой. Затем он страстно заговорил о проклятиях табака и водки. Он умолял каждого мужчину подписать бумагу, обещание больше не пить. Как только они это делали, многие по настоянию своих жен и детей, Толстой просил их вырыть канаву. Он быстро наполнился сигаретами, сигарами, баночками с табаком, трубками и портсигарами.14


Смирнов, несомненно, был осведомлен о громкой кампании Толстого, и его, вероятно, возмущало, что дело его жизни охарактеризовали как аморальное или антихристианское. В конце концов, Смирнов считал себя совершенно противоположным. Он прошел путь от скромного достатка до уважаемого бизнесмена, гордого патриарха империи, которая обеспечила работой пять тысяч россиян и направила миллионы рублей в царскую казну.15 Более того, Смирнов верил, что превратил производство водки в своего рода вид искусства. Он глубоко заботился о качестве и чистоте своих первозданных рецептур и утверждал, что его ингредиенты были лучшими, а его водки - лучшими.


В конечном счете, однако, была обвинена сама водка. Царь Александр III больше не мог игнорировать проблему алкоголизма в своей стране. В 1895 году, за три года до смерти Смирнова, царь учредил государственную водочную монополию, чтобы контролировать количество и обеспечивать качество алкоголя, продаваемого населению. После этого водку можно было продавать только в государственных магазинах, нанося ущерб независимым производителям спиртных напитков, таким как Смирнов. Его компании удалось сохранить прибыльность, переключив большую часть производства водки на другие продукты и спиртные напитки, такие как вино и коньяк. Но объем производства Смирнова в конечном итоге сократился до доли того, что было до монополии. Около двухсот грузовиков, запряженных лошадьми, больше не доставляли бочки с ликером с железной дороги на склады Смирнова. Завод Смирнова больше не мог производить его самый известный напиток, столовое вино № 21 (водка), или множество других его оригинальных рецептов.


По мере того, как появлялись признаки более опасной деловой среды, его здоровье тоже становилось ненадежным. Смирнов начал планировать смерть. Его целью было составить неоспоримое завещание. Он не хотел никакой двусмысленности в отношении своего желания. У Смирнова были причины для беспокойства. За свою жизнь у него было три жены, только одна из которых все еще была жива, и десять выживших детей. Его семье удавалось функционировать во многом как колесу. Смирнов служил центральной ступицей, соединяя спицы, но на разумном, работоспособном расстоянии. Как и многие другие, рожденные в привилегированной среде, некоторые из детей Смирнова были бесцеремонны в отношении работы, ответственности или морали. Двое из его сыновей, Николай и Владимир, были печально известными плейбоями. Они играли до изнеможения и безразлично тратили деньги, к удовольствию владельцев самых дорогих магазинов Москвы.


Старший сын Смирнова, Петр, был более склонен к бизнесу. Но его идеи по управлению водочной империей, возможно, сильно отличались от идей его братьев и сестер или мачехи, третьей жены Смирнова, Марии Николаевны Смирновой. Изящная красавица, на двадцать семь лет моложе своего мужа, Мария меньше беспокоилась о будущем старших сыновей Смирнова, которые уже были взрослыми.2 Она сосредоточилась на Владимире и двух своих младших сыновьях, Сергее и Алексее, которым было всего тринадцать и девять соответственно, когда умер их отец. Семейные разногласия, вероятно, беспокоили Смирнова. Он понимал, что без его усилий сохранить ансамбль в целости он может распасться, унеся с собой его наследие и лелеемую империю.


В первые дни после смерти Смирнова и его похорон казалось, что его страхи были на пути к тому, чтобы стать реальностью. Назревали споры о том, как вести бизнес, кто должен управлять компанией и как будут распределены значительные активы Смирнова. Пять дочерей Смирнова не принимали участия в обсуждении, поскольку каждой из них было выделено по 30 000 рублей (почти 400 000 долларов). Остальное имущество должно было быть разделено поровну между Марией и мальчиками Смирновыми.16


Петр Арсеньевич Смирнов был мертв. В ту холодную среду 1898 года поздно вечером Москву окутало спокойствие. Когда скорбящие расходились, более тысячи самых бедных из присутствующих были угощены бесплатными обедами, организованными Смирновыми и их друзьями. Это был грандиозный жест, вежливость, которая слишком скоро сменилась ревностью, гневом, негодованием и, в конечном счете, хаосом.


ЧАСТЬ I


## Глава 1


Здравствуйте


C arts, перевозящие иссохшие тела, тряслись по грунтовым дорогам. Руки свисали с бортов деревянных платформ, как разросшиеся сорняки. Жертвы, молодые и старые, богатые и бедные, лежали одна за другой, как опрокинутые костяшки домино. Проезжая мимо, направляясь из деревень, городов и поселков к свежевспаханной земле в лесистой местности, пешеходы с тревогой наблюдали за происходящим, прикрывая лица тканью. Зловоние усилилось сейчас, когда лето было в самом разгаре. В Россию пришла холера.


Впервые болезнь появилась в 1823 году, выйдя на берег в самых южных регионах России. Поначалу это выглядело не более чем изолированным заболеванием. Сообщения о случаях поступали время от времени, но никто, включая царя Николая I, не казался встревоженным. Было направлено несколько дополнительных врачей и собраны данные о зараженных и умерших. Затем ... ничего. В течение шести лет Россия оставалась свободной от холеры. Только летом 1830 года правительство и население России осознали, что они находятся на грани общенационального бедствия.


Болезнь быстро охватила всю Россию, истощая ее, как акула пожирает свою добычу, одну смертельную слезу за раз. Десятки граждан заболели после употребления воды, зараженной бактериями холеры, или в результате контакта с неочищенными сточными водами. Они страдали от различных заболеваний кишечника и сильных спазмов, которые часто приводили к сильному обезвоживанию, шоку, а затем к смерти. В июле вспышка вернулась в Астрахань, важный прибрежный торговый центр на юге России, недалеко от Каспийского моря. В течение шести недель погибло почти три тысячи жителей, или около 8 процентов от общей численности населения города.1 Нарастающий ужас поселился в пределах границ России, когда холера пробралась на север, беспрепятственно следуя по пути реки Волги.


Царь действовал быстро, вводя карантин везде, где поступали сообщения о случаях заболевания. Любой желающий покинуть изолированные общины должен был выдержать периоды наблюдения, которые могли длиться от восьми дней до двух недель. Задержанным приходилось ежедневно мыться раствором хлорной извести.2 Их багаж неоднократно подвергался окуриванию. Оказавшись за пределами карантинной зоны, путешественникам приходилось проходить через усиленные военными кордоны. Из восемнадцати въездов, ведущих в Москву, восемь были закрыты ставнями, что замедлило торговлю и резко ограничило передвижение. Охранникам было приказано стрелять в любого, кто попытается прорваться через заграждения.3


Другие меры по очищению были столь же обременительными. Стены и полы в домах зараженных были посыпаны хлором. Одежду и простыни либо тщательно стирали в хлорке, либо просто сжигали. Всю воду кипятили, и было запрещено есть яблоки, чернослив, дыни и огурцы. Чеснок, природное дезинфицирующее средство, стал частью рациона людей, поскольку правительство распределяло ежедневные рационы.


Политика сдерживания царя распространялась на всех, независимо от социального положения или роста. В сентябре 1830 года поэт Александр Пушкин запланировал короткую поездку в имение своей семьи в Болдино. В итоге он провел там, фактически под домашним арестом, три месяца. Этот период, тем не менее, оказался одним из самых плодотворных в жизни писателя. Среди других работ он был близок к завершению своего самого знаменитого "Евгения Онегина", находясь в карантине.4


Но большинству других повезло меньше. Массовая истерия охватила многих, кто распространял отвратительные слухи о том, что холера была оружием, выбранным евреями, иностранцами, правительственными чиновниками и аристократами, чтобы избавить нацию от ее придирчивого низшего класса. Люди обвиняли, что колодцы были намеренно отравлены.5 Абсурдные разговоры разожгли и без того подозрительные массы. Они были сыты по горло чередой кажущихся бесконечными предписаний и начали говорить о том, чтобы их услышали, о том, чтобы дать отпор, об убийстве. Разговор вскоре перерос в насилие.


В ноябре 1830 года в Тамбове, в трехстах милях к юго-востоку от Москвы, вспыхнул первый холерный бунт. Толпы совершали налеты на больницы и отделения полиции; они захватили губернатора Тамбова и убили врачей и офицеров, подозреваемых в жестоком обращении с пациентами. Повстанцы вышли на улицы и ворвались в дома, находящиеся на карантине, освобождая тех, кто, по их словам, находился в заключении слишком долго. Восстание, окончательно подавленное российскими военными после двух дней насилия, нанесло серьезный ущерб. Около двухсот человек в Тамбове погибли, а бесчисленное множество других получили ранения.


По всей России прокатились другие беспорядки, один из самых серьезных вспыхнул в Санкт-Петербурге через семь месяцев после Тамбова. Каждый день погибало около шестисот человек, когда ситуация в столице страны ухудшалась. Аресты были обычным явлением в течение первых десяти дней эпидемии. Типично заурядное поведение, от употребления овощей до питья воды из каналов, стало преступлением. Все были под подозрением, и разочарование уступило место гневу. Горожане собрались возле холерной больницы на Сенной площади, устроив засаду машинам скорой помощи, перевозившим инфицированных жителей. Они бросали камни в больницы, били окна, затем ворвались в саму больницу, избивая врачей и обслуживающий персонал, которые стояли на пути. Один врач, немец, был обнаружен во время лечения пациента. Через несколько мгновений его тело было забито до смерти на полу. Армия яростно сражалась, чтобы усмирить разъяренную толпу и восстановить мир. Но это не могло успокоить их мятущиеся души.6


Эта задача была возложена на царя, который вышел из уединения в своем летнем дворце в Петергофе, чтобы обратиться к своим подданным. Его личное появление и прибытие на Сенную площадь в открытом экипаже без военного эскорта было в высшей степени необычным. Цари обычно ограничивали свое общение со своими подданными, полагая, что слишком много прямых контактов может подорвать их престиж и власть. Но на этот раз Николай I решил, что тяжелые обстоятельства требуют его личного подхода.


Более пяти тысяч человек собрались вокруг царя, который поднялся в своей карете и перекрестился, увидев разрушения вокруг себя. Он был одет в свое лучшее военное облачение - накрахмаленный черный двубортный пиджак с золотыми пуговицами, который плотно облегал тонкую талию царя и свободно ниспадал чуть ниже колен. Яркие золотые эполеты, обрамленные золотыми кистями, украшали его плечи, придавая Николаю I царственный, авторитарный вид, которого требовал этот момент.


Царь встал, затем приказал своему народу преклонить колени. “Бог возложил на нас великое бремя: чуму. Мы должны принять меры, чтобы остановить ее распространение. Все эти меры были приняты по моему приказу. Поэтому вы жалуетесь на меня — на меня! И я приказываю повиноваться!…Если вы оскорбили меня своим непослушанием, вы еще больше оскорбили Бога преступлением: было совершено убийство! Пролилась невинная кровь. Молите Бога, чтобы он простил вас”.7


К тому времени, когда холера пошла своим чередом, Россия потеряла более 243 000 своих граждан.8 Он также приобрел одного мальчика, родившегося в разгар эпидемии и вызванного ею хаоса.


ПЕТР АРСЕНЬЕВИЧ СМИРНОВ начал свою жизнь в пятницу, 9 января 1831 года, в своем доме в Каюрово, деревне всего в шестидесяти милях к востоку от карантинного района. День был пасмурный, темный и холодный. Дом, известный по-русски как изба, как и большинство других, занимаемых крестьянами в этом районе, был насквозь скромным. Он был сделан из круглых сосновых бревен, которые иногда приходилось тащить за многие мили, и у него была наклонная крыша. Несколько окон были маленькими, на расстоянии кончиков пальцев человека до локтя. Каждый был покрыт сушеным бычьим пузырем, которого было недостаточно для защиты от холода, но было полезно пропускать немного естественного света. Типичное строение площадью всего 420 квадратных футов не обеспечивало уединения для нескольких поколений, которые обычно жили вместе.3


К родам в такой маленькой деревне, как Каюрово, относились так же, как к любой другой работе на ферме. Мать Петра, Матрену, вероятно, положили на нары рядом с печью посреди комнаты. Огромная печь была центром крестьянской домашней жизни. В те времена в печи было большое отверстие, чтобы люди могли забраться внутрь, сесть и помыться в относительном тепле и комфорте. Старшие члены семьи спали на плоской поверхности поверх печи. В печи также готовилась большая часть блюд и содержались молодые телята, ягнята и свиньи, чтобы защитить их от суровых условий на открытом воздухе. Тяжелый запах здесь, словно впитавшийся в стены и пол, представлял собой своеобразную смесь вареного картофеля, мяса, супов и шерсти животных. Однако в тот день желанное место заняли только роженица и местная акушерка.


Известно несколько подробностей рождения Смирнова. В простой записи о рождении из четырех строк, типичной для крепостных, сначала значилось имя землевладельца, на которого работала семья. Затем в нем указывалось название деревни, имя отца, имя крестного и пол ребенка. Последним шло имя ребенка: Петр.9 Фамилия не была указана, поскольку у большинства крепостных ее не было. В этом не было необходимости, прежде всего потому, что крепостные редко выезжали за пределы своих маленьких общин. Когда именно Петр получил фамилию, неясно, хотя, скорее всего, это произошло более двух десятилетий спустя. Смирнов был распространенной фамилией в регионе и производным от смирной, что означает тихий и законопослушный. Сегодня 2,7 миллиона россиян называют себя Смирнов, что делает это имя самым распространенным в стране.10


Можно предположить, что Петр родился здоровым. Уровень детской смертности в России был одним из самых высоких в Европе девятнадцатого века. Действительно, каждый четвертый родившийся ребенок умирал, не дожив до первого года жизни. Сами Смирновы потеряли трех собственных новорожденных девочек, двух от эпилепсии и одну от кори.11 Но Петр, третий из четырех выживших детей и второй сын, с самого начала выделялся.


Как и в его взрослые годы, в детстве Петра доминировали три главных заботы: работа, религия и семья. Кажущаяся неуместной мешаниной пристрастий, эта преданность была комплиментарной на практике, обеспечивая основу для готовности Смирнова — даже рвения — делать все, что от него требовалось, сдерживаемого постоянно сгибающейся совестью, рожденной из жесткой христианской ортодоксии.


Дни Смирнова вместе со своим старшим братом Яковом были заполнены работой на ферме: он кормил животных, таскал дрова, работал в саду и обрабатывал землю. Крепостные должны были ухаживать за полями своего хозяина — часто используя собственное оборудование — чтобы прокормить всех, кто жил в общине. В провинции Смирнова в сельском хозяйстве преобладали лен, картофель, рожь и пшеница. Работа была трудной, утомительной и долгой, особенно для маленького ребенка. Петр сделал, как ему сказали, возможно, потому, что у него не было другого выбора.


По словам Александра Герцена, российского общественного активиста, многие крепостные рассматривались их хозяевами как “крещеная собственность”. Большинство мастеров не делали большого различия между людьми, которые вспахивали их поля, и лошадьми, которые тянули плуги. Подобно товарам на местном рынке, их можно было купить, продать или преподнести в качестве подарков, почти по прихоти. Те, кто переступил черту или не справился со своим весом, могли оказаться отправленными в новый дом или совершенно новый город — иногда без своих семей.


Смирновым не приходилось беспокоиться о таких наказаниях. Добросовестные работники, не доставлявшие хлопот, радовали своих владельцев. В отличие от стереотипных крепостных, которых дворянство обычно отвергало как невежественных и некультурных, семья Петра была трудолюбивой и предприимчивой. Когда Петр и его братья и сестры не были поглощены домашними делами, они получали от своих родителей элементарные уроки чтения, письма, математики и религии. Поскольку в то время грамотным был всего 1 процент крепостных, даже это поверхностное образование отличало семью от примерно 551 000 крепостных, проживавших в Ярославской губернии. Это также делало их более ценными. Грамотные крепостные могли стоить 300 рублей каждый по сравнению с 200 рублями для тех, у кого не было элементарных навыков чтения.12


Очевидно, что владельцы Смирновых, сначала Скрипицыны, а позже Демидовы, оба потомки богатых аристократических династий, ценили своих более способных крепостных. Дом Смирновых, хотя и был небольшим, вероятно, был больше любого другого, занимаемого крепостными в деревне. Членам семьи также были предоставлены более доверенные должности. Отец Петра, Арсений, был выбран Надеждой Степановной Скрипицыной из десятков крепостных, чтобы представлять ее интересы при распределении земли между представителями знати. Эта ответственность сделала его своего рода менеджером, человеком, который командовал степень уважения и авторитета. Младший брат Арсения, Иван, был домашним крепостным. Он был одним из горстки крепостных, которым разрешалось работать в роскошном поместье хозяина, получать там обеды и вести дела по дому. Эта роль освобождала Ивана от тяжелого физического труда, которому ежедневно подвергались другие, хотя его работа не считалась особо привилегированной. Домашние крепостные не получали доли от щедрот земли, им приходилось жить в маленьких избах позади или рядом с домом хозяина, и они считались еще более низкими на социальной лестнице, чем обычные крепостные.


Тем не менее, жизнь в доме хозяина была более чем комфортной. Типичное поместье состояло из нескольких зданий, включая роскошную главную резиденцию, полную роскошной импортной мебели, и большой двухэтажный каменный флигель. Эти жилища часто были окружены деревянными гаражоподобными сооружениями для размещения экипажей, каменными или деревянными конюшнями для лошадей, оранжереей, дорожкой для боулинга, различными навесами для хранения сена и зерна, а также специальным сооружением для летних развлечений.


Смирновы поддерживали дружеские отношения со своими хозяевами и наилучшим образом использовали свои провинциальные обстоятельства. Деревенская жизнь могла быть приятной — и стабильной. Но вряд ли это была самая желанная ситуация, да и прибыльной она не была. Почва, поросшая густыми лесами, болотами и оврагами, не была особенно плодородной. Сложные сельскохозяйственные условия представляли собой серьезное препятствие для крепостных, которые жаждали заработать достаточно денег, чтобы купить свою свободу. В то время крестьяне могли выкупить себя, заплатив своим хозяевам оговоренную сумму., средняя цена на Стоимость свободы в начале девятнадцатого века составляла от 219 до 266 рублей, что эквивалентно примерно 39-48 долларам в то время.4 Хотя в Ярославском районе Смирнова она стоила не более двадцати лошадей13 водку была так же недоступна обычному крепостному, как частная беседа с царем. Чтобы сократить разрыв, крепостные часто просили разрешения у своих землевладельцев выйти за пределы своего маленького окружения и искать работу в более крупных городах. Они могли заработать значительно больше денег — до 100 рублей за одну зиму, — которые затем пришлось бы делить со своими хозяевами. Эта сезонная миграция, относительно распространенная практика, предназначалась в первую очередь для мужчин и их сыновей. Женщины и девушки часто оставались, чтобы вести хозяйство и выполнять тяжелую работу, необходимую для создания своего приданого, которое часто включало домашнее постельное белье, полотенца, салфетки и скатерти.


Естественно, Смирновы жаждали свободы. Первым, кто пошел за ней, был Григорий, дядя Петра и один из младших братьев его отца. Петр был еще малышом, когда в 1835 году его дядя собрал свои скудные пожитки и отправился по двадцатипятимильной грунтовой дороге, которая вела из его деревни в шумный город Углич. Прогулка была долгой и утомительной, но Григорий мог бы занять себя, встречаясь с караванами, направляющимися туда-сюда, и останавливаясь в домах знакомых, чтобы отдохнуть и подкрепиться. Однако в основном он , вероятно, думал о своем будущем. В возрасте двадцати шести лет у Григория были большие планы.


ГРИГОРИЙ, НЕСОМНЕННО, бывал в Угличе раньше. Это была оживленная торговая остановка для людей, следовавших в Санкт-Петербург, Москву и другие важные города. Хотя в городе насчитывалось всего девять тысяч постоянных жителей, его ряды пополнялись в течение недели, когда приезжие останавливались, чтобы обменять товары, закупить припасы и отдохнуть. Григорий, предприимчивый и находчивый, решил, что Углич мог бы улучшить местную экономику, если бы у посетителей была достаточно веская причина задержаться здесь подольше. Он предположил, что лучший способ сделать это - предложить комфортабельные номера, приличную еду и много спиртного. И вот что он сказал брату своего хозяина, Михаилу Скрипицыну.


Скрипицын, должно быть, увидел в Григории что-то особенное. Он, не теряя времени, набросал юридический документ, необходимый крепостному для поездок и работы вдали от дома. Скрипицын, вероятно, полагал, что если Григорий добьется такого успеха, как он предполагал, то не за горами большая зарплата. Григорий мог носить письмо, свидетельствующее о его честности и моральных качествах, в складках своего тяжелого пальто. Оно покоилось бы у него на груди, как бесценная карта сокровищ. Когда Григорий достал его, чтобы представить чиновникам в Угличе, добиваясь разрешения открыть свою первую гостиницу, он сделал это с уверенностью. Документ был датирован 10 декабря 1835 года и гласил:


Это свидетельство предоставлено землевладельцем, титулярным советником и кавалером Михаилом Степановичем Скрипицыным крестьянину Григорию Алексеевичу Смирнову из Ярославской губернии, находящемуся в моем распоряжении. Сертификат дает ему право управлять отелями и любым подобным заведением в городе Углич. Я знаю, что его поведение хорошее и безукоризненное и что он не был вовлечен ни в какие подозрительные действия. Он никогда не был оштрафован или привлечен к судебной ответственности, и поэтому ему может быть разрешено работать в упомянутом отеле. Я подтверждаю это своей личной подписью.14


Григорий словно родился заново. Он больше не был просто деревенским крепостным, теперь он был “торговым крестьянином четвертого разряда”.15 Хотя ему по-прежнему было далеко до высшего общества, его новый статус, тем не менее, дал ему широкие возможности познакомиться с одной из самых известных семей Углича - Зимиными. Они владели кожевенными и льняными фабриками и производили припасы для российской армии. Что более важно, семья занималась местной недвижимостью. Григорий арендовал дом у Зиминых. Его расположение в центре города идеально подходило для отеля и ресторана, которые он планировал там разместить. Здание было просторным и оснащено такими современными удобствами, как стеклянные окна.16 Григорий превратил отель в гостеприимную гостиницу, ресторан и питейное заведение. Он получил разрешение от местных властей сдавать в аренду помещения и подавать разнообразные блюда и напитки, включая чай, горячий шоколад, пиво и ром. Он также мог предлагать сладкие напитки, приготовленные на основе водки. Домашняя или поддельная водка, а также чистая водка были запрещены. Неважно: Григорий, который взял фамилию Смирнов почти наугад, когда покидал свою деревню, торговал водкой за свой счет — первый Смирнов, который сделал это.


Заведение мгновенно стало хитом. Менее чем за год Григорий заработал достаточно денег, чтобы выкупить свою свободу. Это было знаменательное событие для всей семьи Смирновых. Освобождение Григория принесло надежду на то, что все его члены однажды смогут оставить свои крестьянские корни и стать частью растущего класса торговцев.


Возможность, которая долгое время ускользала от низших классов России, была не такой ускользающей, как в предыдущие годы. В девятнадцатом веке российские цари допускали больше свободы предпринимательства, чем практически любое поколение со времен Петра Великого. Новомодный бренд капитализма и предпринимательства расцвел, начиная с правления Александра I, во многом благодаря требованиям индустриализации. Государство не могло в одиночку управлять всем, что было необходимо для ускорения экономического развития, от строительства железных дорог до модернизации тайных производств и создания банковских центров. Необходимость в чистом виде открыла двери десяткам амбициозных людей, особенно тем, кто занят на менее капиталоемких предприятиях.17 Григорий, а позже Петр, были всего лишь двумя из тысяч, кто воспользовался моментом.


Григорий был лидером, вырвавшись вперед в Угличе. В течение пяти лет он владел тремя отелями и несколькими винными погребами, а также сам производил пиво.5 Бывший деревенский крепостной управлял быстро растущим портфелем акций. Новый статус Григория особенно опьянил Петра, хотя его отец и старший брат, безусловно, обратили на это внимание. Примерно в 1840 году они вместе уехали из своей деревни в Углич, чтобы поближе взглянуть на лик процветания.6


ТРОИЦА ПРИБЫЛА, полная предвкушения. Должно быть, у юных Петра и Якова открылись глаза на то, что их дядя теперь общается со своими состоятельными соседями. Он открыл свой кошелек почти так же легко, как и они. По мере роста бизнеса Григорий назначил Арсения менеджером стойки регистрации в одном из своих отелей. Мальчики, наряду с собственными сыновьями Григория, брались за любую черную работу, которая попадалась им на пути — от подачи напитков до уборки от неприятных запахов, оставляемых мужчинами, которые были слишком пьяны, чтобы ясно видеть дорогу к уборной.


Петру и Якову и раньше приходилось общаться с крепкими, непьющими мужчинами. В каждой деревне, включая Смирновых, была по крайней мере одна семья, которой было поручено производить самогон. Обычно в паре миль от основных резиденций возводился небольшой деревянный домик с единственной целью - производить алкоголь из перебродившего хлеба. Они использовали элементарную систему, при которой ликер часто готовился с кусочками хлеба, все еще плавающими сверху. Напиток был дешевым, обильным и популярным. Для многих это был основной продукт на завтрак, согревающее средство для борьбы с морозными рассветами перед началом рабочего дня.


Деревенский самогон, однако, не шел ни в какое сравнение с напитками в тавернах дяди Григория. Они значительно превосходили предыдущий, сравнительно примитивный опыт мальчиков. Но не это больше всего очаровывало их в новой обстановке. Более заманчивым было само ведение бизнеса. Мальчики никогда раньше не видели такой операции в действии, и Петр, должно быть, был загипнотизирован. Вскоре он начал подходить к своей черной работе как школьник, наблюдая за всем, изучая каждого. Григорий, любимый дядя и проницательный предприниматель, стал его наставником. Петр, любящий племянник, с энтузиазмом вжился в роль ученика.


Образование Петра Смирнова началось. Тонкие — и не очень тонкие — уроки, которые он перенял у Григория, позже окажутся необходимыми для собственного успеха Петра. Действительно, многие из них послужили дорожными картами для того, как Петр запустил и развил свой бизнес. Он узнал, как жизненно важно быть бесстрашным, оперативным и инновационным. Григорий, например, был вдохновителем локации. Все три его отеля были расположены в центральных районах с интенсивным пешеходным движением. Это было идеально для привлечения как можно большего числа посетителей и для повышения узнаваемости имени среди прохожих. Он также никогда не стеснялся того, что расширял свой бизнес, больше опасаясь самоуспокоенности, чем принятия риска; он оттеснял конкурентов, соперничавших за желанные арендные площади и лицензии на ведение бизнеса. Григорий также был новатором. Он был первым владельцем в городе, который попросил разрешения открыть заведение в семь часов утра. Он доказывал местным чиновникам, что “толпы людей”, в основном крестьян, начали собираться уже в пять часов, потому что, в отличие от более состоятельных жителей и приезжих, им некуда было пойти, чтобы спастись от пронизывающего холода.18 они не могли согреться чашечкой чая, потому что только в тавернах можно было купить чай для “серых людей”, на сленге обозначающих простолюдинов. У этих путешественников не было доступа к более высококлассным ресторанам. Григорий исполнил свое желание, расположив к себе толпы новых платежеспособных клиентов, проезжающих через Углич. Вскоре все заведения были открыты рано. Но опять же, Григорий был там первым.


Находясь на коленях у своего дяди, деловые инстинкты Петра и спокойный интеллект были обострены не по годам. Но время Петра в Угличе подходило к концу, хотя он еще не знал этого до конца. В 1843 году дедушка Петра, все еще живший дома в деревне, заболел и умер. Печальное событие вынудило Арсения, самого необремененного из Смирновых своего поколения, немедленно вернуться в свою деревню, чтобы помочь управлять имуществом и утешать членов семьи. Главный вопрос: что делать с мальчиками? Петру было всего двенадцать лет, и он быстро взрослел, но ему еще предстояло многому научиться у своего дяди, чему Арсений, возможно, инстинктивно понимал. Он согласился позволить Петру остаться в Угличе — по крайней мере, на какое-то время. Он мог продолжать зарабатывать деньги и по-прежнему быть достаточно близко к дому, если Арсению понадобится его помощь. Якову, однако, было почти семнадцать, он вырос в высокого, крепкого молодого человека. Семье нужно было увеличить свой доход, чтобы иметь хоть какую-то надежду обрести свободу, и Яков мог добиться большего успеха в Москве, чем в Угличе, зарабатывая там в два раза больше денег, даже мытьем посуды.


Уже все большее число крестьян из Ярославской губернии, около 9 процентов, уезжали на сезонные работы. Большинство отправилось в Санкт-Петербург, столицу. Но все чаще они направлялись и в Москву, где общины крепостных иммигрантов селились небольшими группами по всему растущему городу. Брат Арсения, Иван, принадлежал к этой группе. Он ездил в Москву на сезонную работу с десятилетнего возраста.19 Он подрабатывал то тут,то там случайными заработками, в основном в винных погребах и пабах. Ярославские крестьяне были широко представлены в московской ликеро-водочной промышленности; действительно, треть из них нашла работу в магазинах, погребах или пабах.


Иван был более успешным, чем большинство. Примерно в то же время, когда Григорий открыл свой бизнес в Угличе, Иван получил выгодную работу у Александра Яковлева, московского виноторговца. Будучи правой рукой Яковлева, он помогал управлять бывшим крестьянским винным погребом и торговыми точками.7 Эта работа была естественной для Ивана — и плодотворной. Когда Яковлев скоропостижно скончался в 1839 году, Иван взял бизнес в свои руки. В течение одного года он заработал достаточно, чтобы стать вторым Смирновым, выплатить выкуп и в 1840 году обрести свободу. Еще через год Иван прочно утвердился в качестве купца “третьей гильдии”, низшей ступени в иерархии московского купечества. Но это был солидный шаг к независимости и респектабельности.


Думая о своем сыне, Арсений сделал самый практичный выбор: Яков должен отправиться в Москву. Там, под бдительным присмотром Ивана, он мог бы заработать достаточно денег, чтобы ускорить стремление семьи к свободе.


Петр вполне мог позавидовать Якову. Он знал, что большинство москвичей сочли бы его деревенщиной. Он был необразованным и некультурным, но за время пребывания в Угличе Петр превратился в решительного подростка. Он вкусил свободы и нащупал путь к успеху; он видел, как один из его соплеменников поднялся со дна общественного строя до уважаемого положения. Оставаться в этом относительно захолустном городке, в то время как его брат знакомился с великим мегаполисом, могло показаться несправедливым. Почему он должен оставаться привязанным к своему скромному месту рождения, рядом со своими родителями, в то время как другие мигрируют, прогрессируют и преуспевают?


Его положение омрачилось еще больше, когда Григорий неожиданно умер в 1844 году от отека. После этого время, казалось, не просто остановилось, оно, казалось, двинулось вспять. Известно мало подробностей о том, что именно случилось с гостиничной империей Григория, о которой он мечтал, но, похоже, она исчезла так же быстро, как и появилась. Семья, похоже, тоже застопорилась. Жене и сыновьям Григория не потребовалось много времени, чтобы из купеческого сословия превратиться в мелкую буржуазию, на ступеньку чуть выше крестьянского статуса.


Этот эпизод, таким образом, стал еще одним ценным уроком для Петра: успех не был осязаемым или гарантированным. В один момент он мог быть, а в следующий - исчезнуть.


ТЕПЕРЬ ПЕТР УВИДЕЛ, как время, проведенное им в Угличе, исчезло. Менее чем за день он вернулся туда, откуда начал, но Петр уже не был тем маленьким мальчиком, который покинул свою деревню четырьмя годами ранее. Для него то, что когда-то было удобным, любимым домом, местом, полным сопричастности, казалось изношенным. Казалось, что жизнь в деревне внезапно попала в фокус, и картина стала унылой, такой же плоской, как земля, окружающая Ярославскую губернию.


Петр, вероятно, никогда ни словом не обмолвился своей семье о своей страсти к путешествиям. Всегда будучи послушным сыном, он научился не задавать вопросов своему отцу. У Арсения, рационального, расчетливого человека, который все делал не просто так, должно быть, был план относительно Петра. Поэтому Петр ждал. Почти два года он занимался своими делами на ферме, выполняя все обычные задачи.


Арсений видел, что его сын неугомонен и готов двигаться дальше — ему нужно было двигаться дальше, так что, возможно, пришло время. Его брат Иван, казалось, с каждой неделей набирал обороты как в финансовом плане, так и в росте. Его сын Яков, которого не было в живых почти четыре года, тоже процветал. Время от времени он приезжал домой, полный историй о московской суете, об острых ощущениях, которые пронизывали город и создавали возможности для любого, кто был достаточно сообразителен, чтобы их найти.


Пришло время, заключил Арсений. Петр должен был отправиться в Москву.


## Глава 2


Москва


П йотр, вероятно, встал до восхода солнца. Как и его родители, которые собрались вокруг него. Они молились всей семьей, прося о безопасном путешествии. Его сумка была собрана. В нем была одежда, хлеб, сыр, вода и небольшие подарки для друзей. Петр также принес дополнительную пару обуви. Прогулка из его маленькой деревни была бы долгим путешествием в 170 миль.8


В своей куртке Петр носил обязательный паспорт. Это была своего рода разрешительная квитанция, которая позволяла ему находиться вдали от своей деревни и землевладельца. В нем перечислялись обычные факты — имя, возраст, описание внешности, религия и место жительства. Также в нем были сведения о его владельце. Петру понадобился бы этот документ, купленный за несколько рублей, чтобы въехать в Москву и передвигаться по городу. Любой, пойманный без должным образом оформленного паспорта, мог быть сурово наказан, даже сослан в Сибирь.


Собрав все необходимое, Петр повесил сумку на плечо и поцеловал свою семью на прощание. Петр, скорее всего, отправился в это путешествие вместе с братом своего отца, дядей Венедиктом: согласно церковным книгам исповеди, они были вместе в своей деревне, а затем в Москве в одно и то же время. Дуэт направился по грунтовой дороге, изрытой торговыми повозками, которые доставляли сахар, пшеницу и другие предметы первой необходимости в сельскую местность России, чтобы добраться до их первой остановки. Петр и Венедикт, вероятно, запрыгнули на борт одной из этих повозок, поберегая ноги для менее насыщенных участков своего путешествия. Они, без сомнения, проходили мимо своих друзей и знакомых. Путешественников в города и поселки было так много, что в каждой деревне был специально выделенный человек, который встречал их чаем, едой и кровом.


Эта дорога была знакома пятнадцатилетнему Смирнову. Это была та же самая дорога, по которой он ехал по пути в Углич. Поэтому он двигался с уверенностью, которой не ожидал от мальчика, отправляющегося в свою первую экспедицию так далеко от дома. Он остановился со своим дядей выпить чаю в соседней деревне, прежде чем продолжить двадцатидвухмильный путь, который должен был привести его обратно в Углич. Путешествие было простым — за исключением того момента, когда пара прибыла к реке Волге, которую им пришлось пересечь, чтобы добраться до Углича. Здесь не было мостов или самодельных тропинок, по которым можно было бы пройтись, поэтому им пришлось найти паромщика, готового взять их с собой на десятиминутную поездку.


Петр наслаждался этими моментами. За водой Углич выглядел прекрасным, таким, каким Петр его помнил. Он мог видеть золотые купола церквей вдалеке, а также бывшую резиденцию сына Ивана Грозного Дмитрия. Он также слышал звон колоколов, доносившийся из соборов, когда прихожане входили на вечернюю молитву. Мелодия успокоила Петра. И все же он практически слетел с парома, когда тот причалил к берегу, настолько ему не терпелось продолжить свое путешествие.


Оказавшись на другой стороне, он отправился с Венедиктом в центр города, где они разыскали старшую сестру Петра, Глафиру, которая вышла замуж за сына владельца пивного завода в Угличе. Они останутся с ней на ночь.


Следующий день был почти таким же, начинался с молитвы, за которой следовали долгие прогулки пешком. Время от времени Петр и Венедикт забирались на борт проезжающей подводы. Извозчики часто пели старинные русские мелодии. Петр слушал музыку из своего детства, изучая проплывающие мимо густые леса и овраги. Листья начали приобретать яркие оттенки красного и золотого, хотя еще не было осени. В те дни все еще чувствовалось лето.


Ночи, однако, становились прохладнее, и для Петра они наступили слишком быстро. Темнота замедляла дядю и племянника, вынуждая их искать клочок травы или комнату в дружелюбном убежище. Петр предпочел бы продолжать двигаться, стремясь попасть в Москву. За свою короткую жизнь у него всегда был отец, который направлял его и наставлял. Он был послушным сыном, никогда не ставившим под сомнение желания старших. Но теперь, даже с Венедиктом на его стороне, Петр чувствовал себя так, как будто он был сам по себе, мог выбирать, когда остановиться за хлебом и где он отдохнет. Это пробудило в нем сильные чувства, побуждения, которые он на самом деле не понимал, были там раньше. Сначала он пытался подавить их, считая, что мальчику-христианину в стойко патриархальном обществе не подобает так полно принимать идею независимости или самости. Но Петр не мог отрицать правду — ему нравилось идти своим путем.


И он был хорош в этом. Петр и Венедикт отлично провели время. На седьмой день они приближались к Сергиеву Посаду, возможно, самому святому месту во всей России с момента его основания в 1340 году. Вдалеке виднелся монастырь-крепость, окруженный темными сосновыми лесами. Деревья обрамляли голубые с золотом купола церкви, которые отбрасывали яркие блики на светло-голубое небо. Петр сидел, с благоговением глядя на горизонт. Он слышал об этом месте, и теперь, увидев его вдалеке, испытал чувство глубокой духовности. Он ускорил шаг, желая взглянуть поближе.


Дорога внезапно наполнилась людьми. Большинство, как и Петр, путешествовали пешком. Но более состоятельные приезжали в дилижансах, обычно запряженных четверкой лошадей. Французский режиссер Александр Дюма приехал в Сергиев Посад несколько лет спустя на таком же автобусе. Однако люди приезжали, многих объединяла мотивация оказаться в этом священном месте — помолиться о том, чего не хватало в их жизни. Если точнее, они пришли, чтобы поцеловать кости святого Сергия, известного русского святого.


Кости хранились в маленькой белой часовне внутри обширного комплекса. Петр и Венедикт протиснулись через небольшие отверстия в толпе. Монах указал на дверной проем, ведя их и других через узкий вход, окруженный тускло освещенными свечами. Кости святого, установленные в центре комнаты, высоко на длинном столе, были накрыты розовым саваном. Наконец, настала очередь Петра. Он последовал примеру других, наклонился и поцеловал вышитый крест на розовом покрывале, а затем отступил. Он перекрестился в вытянутой русской православной манере правой рукой и повернулся к выходу, позволив ожидающим толпам приблизиться к святым мощам.


Оказавшись на улице, Петр оценил величие всего этого. Впереди его ждал новый мир.


До МОСКВЫ БЫЛО ВСЕ еще сорок пять миль, поэтому дуэту нужно было еще раз выехать пораньше на следующее утро. Они думали, что если они смогут продолжать в том же темпе, то смогут добраться до Москвы за три дня. Перед ними простиралась дорога, окаймленная сосновыми лесами и полями ржи. Вскоре пейзаж сменился березовыми рощами и оврагами. Если бы они прислушались повнимательнее, то могли бы услышать крики кукушек на двух нотах.


Следующие два дня прошли медленно. На десятый день путешествия дороги ближе к Москве перестали быть ровными и тихими. Они почти вздымались, таким интенсивным было движение. Шум был таким же яростным, в один момент он был тихим, а в следующий - почти громоподобным, поскольку люди сновали туда-сюда. Суматоха загипнотизировала деревенского парня. Вокруг него сновали путешественники, а также крестьяне, которые зарабатывали на жизнь, обслуживая приезды и отъезды москвичей. Они жили вдоль дороги, между многочисленными пабами и чайханами, продавая случайные товары. Они торговали религиозными безделушками, табаком и едой. Здесь было много покупателей. Десятки москвичей присоединились к проезжим, выезжая за пределы города, чтобы купить более дешевую водку в приграничных пабах.


Петру приходилось быть осторожным, чтобы не быть затоптанным проезжавшими мимо экипажами. Он держался поближе к краю дороги, не сводя глаз с Москвы. Он думал о своих матери и отце и о той жизни, которая была. Однако чаще крепостной из Каюрово мечтал о жизни, которую еще предстоит открыть. Теперь он даже чувствовал ее запах.


Заводские трубы, установленные за пределами городских окраин Москвы, изрыгали черный дым. Этот аромат смешивался с запахами, доносящимися из кузниц, где постоянно горел угольный газ. И затем была самая сильная вонь: нечистоты. Население города резко возросло за последние три десятилетия, добавив около восьмидесяти тысяч новых жителей и бесчисленное множество других мигрантов. К 1840-м годам в Москве проживало 300 000 человек, что вынуждало город справляться с морем новых тел и их отбросов.1 Вереницы этих тележек с нечистотами выстроились вдоль улиц, увозя все, что могли. Их содержимое, не вскрытое, часто выливалось на неровные грунтовые дороги, образуя лужи отходов. Некоторые пешеходы надевали резиновые сапоги, чтобы пробираться через эти выгребные ямы. Местная газета прокомментировала ситуацию так: “Москва завалена изнутри и покрыта снаружи сточными водами”.2


Кислый воздух мало повлиял на энтузиазм Петра. Прямо перед ним были одни из восемнадцати ворот, отмечающих официальные въезды в Москву. Он и Венедикт проходили через ворота Крестовской заставы, присоединяясь к более чем пяти тысячам других людей, которые проходили через них ежедневно летом. Изначально ворота были возведены для сбора таможенных пошлин и регистрации посетителей. Но налоговая функция закончилась в 1754 году, и больше не имело смысла регистрировать всех проходящих. Многие путешественники в любом случае предлагали поддельные имена или поддельные паспорта, что делало практически невозможной проверку личности. Тогда чиновники просто визуально проверяли документы человека.


Издалека Петр заметил бы два каменных обелиска, обрамлявших городские ворота, — каждый высотой примерно с трех взрослых мужчин. На обоих обелисках восседал двуглавый орел - государственный герб. От обелисков тянулся каменный забор, окружавший два желтых дома. Неподалеку также находилась будка, предназначенная для офицеров, солдат или охранников, которые следили за воротами. Предположительно, никто не мог пройти без того, чтобы один из чиновников не поднял черно-белую деревянную палку, которая проходила по всей длине обелисков, но, конечно, любой мог пройти, если бы действительно захотел. Палку было легко обойти и охранники часто были слишком заняты игрой в карты или жеванием табака, чтобы заметить, как кто-то проскальзывает.


Петр не собирался проскальзывать. В этом не было необходимости. Типичный обмен репликами между охранниками и вновь прибывшими был небрежным, без угроз. Было произнесено несколько слов, когда охранник обычно спрашивал новичка вроде Петра: “Кто ты?” Петр послушно предъявил бы свой паспорт и ответил: “Я Петр Смирнов, крестьянин из Ярославля”. Вероятно, прошло менее двадцати секунд с момента встречи Петра с охранником до того, как они с Венедиктом прошли через ворота и въехали в Москву.


Они направились прямо на улицу Варварка, в дом его дяди Ивана, брата Якова и горстки двоюродных братьев и других родственников. Они бы не хотели бездельничать, потому что, хотя Москва начинала меняться, модернизироваться, она все еще оставалась местом строгих законов и правил. Назначенный царем генерал-губернатор контролировал город; его приспешники вводили в действие, казалось бы, бесконечный список произвольных запретов, включая курение на улицах, ношение бород или усов правительственными чиновниками и длинных волос у студентов мужского пола. Длинные волосы считались революционными, чем-то таким, что делали только “свободные мыслители”, выступавшие против существующего социального и политического порядка. Несоблюдение любого из этих так называемых законов, которые несколько варьируются от города к городу, может повлечь за собой суровые наказания.


Петр, вероятно, был незнаком с жесткими московскими обычаями. И хотя Венедикт бывал в большом городе раньше, они, вероятно, решили побыстрее добраться до дома Ивана. Они не хотели попасть в московскую ночь. Уличное освещение, то немногое, что там было, было примитивным. Лампы, подсвеченные нафтой, бесцветной жидкостью, получаемой из нефти, были установлены на неуклюжих деревянных столбах серого цвета, которые время от времени появлялись на улицах и давали лишь тусклый свет. Как только зашло солнце, городские кварталы погрузились в густую, зловещую тьму.


Варварка была извилистой улицей. Это была одна из трех улиц, которые начали раскручиваться сразу за Москвой-рекой и к востоку от Красной площади. Он был зажат между оживленным и важным торговым центром, Гостиным двором, и одним из переполненных еврейских центров Москвы, Зарядьем . Гостиный двор, что означает "Гостевой двор", представлял собой трехэтажное здание, в котором находились склады и почти восемьсот небольших магазинов. Тысячи покупателей и продавцов ежедневно приходили сюда, чтобы обменяться товарами, бродя по длинным узким торговым рядам, каждый из которых был посвящен различным продуктовым линейкам - от седел, тканей и религиозных икон. С другой стороны, в Зарядье (“за рядами”) было полно толп ортодоксальных евреев, бродивших по его узким, изогнутым улочкам. Изолированный район считался трущобой, низкой и серой, и люди, которые там жили, по слухам, в основном торговали краденым товаром.


В центре этой эклектичной обстановки находилась оживленная Варварка, грязная улица. Варварка, названная в честь собора, построенного в честь святой Варвары, была древней, почти средневековой. Пять церквей, отмеченных золотыми куполами и высокими колокольнями, доминировали над ландшафтом улицы, а также над ее тоном. Этот район был убежищем для укоренившихся религиозных традиций и старых верований России. Здешние жители, многие из которых были крепостными, бывшими крепостными, торговцами или ремесленниками, ежедневно молились и вели простую, набожную жизнь. Их дома, разбросанные между магазинами, торгующими бакалеей, специями и воском, были без украшений и сделаны из камня. Их одежда была простой; многие мужчины носили длинные черные кафтаны и бороды вместо более стильной европейской одежды более прогрессивных, чисто выбритых, образованных классов.


В уличной скромности было два исключения. Первое находилось на улице Варварка, дом № 10.9 В шестнадцатом веке здание принадлежало деду первого российского царя Романовых. Дом, или дворец, был восстановлен два столетия спустя и превращен в музей, посвященный боярам Романовым.10 Дом Ивана находился всего в нескольких шагах от него. Вторым, еще более заметным исключением, было множество погребов и магазинов, производящих виноградные вина, пиво и водку. Эти заведения, включая то, которым управлял Иван, как правило, располагались непосредственно под православными церквями или рядом с ними. Винный погреб Ивана примыкал к маленькой приходской церкви Святого Максима Исповедника. Церковь, как оказалось, также принадлежала Ивану арендодателю. Местное духовенство вместе с его семьей были его соседями по дому.


Это соглашение было более чем необычным, оно было незаконным. Российский закон запрещал любому ликеро-водочному заведению находиться ближе, чем в 280 футах от входа в церковь. Ограничения такого рода впервые появились в 1806 году в Санкт-Петербурге и в 1821 году в Москве после того, как духовенство, моралисты и лидеры движения за трезвость горько пожаловались на злоупотребление алкоголем во всем обществе. Церковные руководители обеспокоены тем, что некоторые члены их общины слишком напивались непосредственно перед или после служений, чтобы оставаться духовными и набожными. Были также опасения, что алкоголизм подрывает моральные ценности, которые они проповедовали прихожанам.


Однако обеспечить соблюдение закона было непросто. На самом деле его практически не существовало. Как и многие другие столкновения совести в России, это оказалось легко не заметить — при условии, что были достигнуты определенные финансовые договоренности. Иван, например, был главным благотворителем в церкви Святого Максима. Он выделил средства на ремонт церкви и поддерживал хорошие отношения с местными чиновниками, некоторое время работая в полиции в качестве начальника группы наблюдения за окрестностями, в чьи обязанности входило сообщать о подозрительных или незаконных действиях местных торговцев. Эти отношения, которые, вероятно, включали финансовые выплаты или бесплатные предложения спиртного, гарантировали, что Иван получал преимущественное отношение, когда дело касалось его собственных деловых отношений.


Улица Варварка, оказывается, была воплощением противоречий. Но таким же был и Петр. Улица и молодой человек представляли собой необычную смесь набожной религии, свирепого коммерсантства и беспрерывного выпивки. Они были идеальной парой. Петр нашел свою стартовую площадку.


ОНИ С ВЕНЕДИКТОМ отправились в четвертый квартал Варварки, где жил Иван. Его дядя, брат и двоюродные братья жили вместе — их было одиннадцать — в скромном, но просторном доме Ивана. Верхний этаж служил жилыми помещениями, в то время как уровень улицы и подвал служили винным погребом и магазином. Здесь покупатели могли купить и выпить вино и другие спиртные напитки, включая водку. В те дни водка продавалась ведром, бутылкой или штофом, что составляло примерно одну десятую ведра или 1.2 литра. Цены, конечно, варьировались в зависимости от качества и способа продажи напитка. Но, как правило, штоф можно было заказать всего за шестьдесят центов или за 1,50 доллара. Иван продавал в своем заведении только напитки. У него не было лицензии на продажу продуктов питания.11


Этот дом / бар / магазин должен был стать домом Петра. Он обустроился и приступил к работе. Добравшись до Москвы без происшествий, он горел желанием показать Ивану, что он не обычный подросток. Петр, когда дело доходило до тонкостей трактирной жизни, был старым сторонником — Григорий хорошо научил его. Он подавал напитки, мыл стаканы и мыл полы. Он доставал все, что требовалось. Петр доказал свою ценность — и потенциал — в кратчайшие сроки. Иван, почувствовав напористость и быстрый ум своего племянника, также устроил его работать в свой магазин в Гостином дворе. Магазин был больше похож на небольшую комнату или прилавок, и он располагался среди сотен других в похожем на торговый центр помещении Гостиного двора. Иван, конечно, продавал ликер, но он также, вероятно, продавал табак и кефир, явно русский напиток, приготовленный из кислого молока. Он не торговал товарами на Красной площади. В девятнадцатом веке мощеная площадь была прерогативой разносчиков продуктов питания, тех, кто в основном продавал пирожные и сладости. Это было также место сбора для больших торжеств и пирушек. Алкоголь там не был желанным товаром.


Присущие Петру энергичность, амбиции и сосредоточенность, казалось, процветали в Москве. Он отмечал, как оценивались товары, как они продавались, почему люди покупали то, что они делали. Он обратил внимание на все это, включая пристрастие дяди Ивана к водке, хотя это, как и многое другое, было специально запрещено.


Со времен Екатерины Великой в восемнадцатом веке легально производить водку могли только государственные винокурни и дворянство. Землевладельческая знать получила эту привилегию в 1765 году, которая включала в себя освобождение от налогов, сопровождавших производство спиртных напитков. Закон, в конечном итоге отмененный в 1863 году, редко кому мешал участвовать в великом времяпрепровождении России. Сельские жители сами варили домашнее пиво. А городские бизнесмены, стремящиеся зарабатывать на достойную жизнь, не могли найти лучшего места для приложения своего предпринимательского рвения, чем широко распространенная в стране водочная культура.


Как сельским жителям, так и бизнесменам сходило с рук это преступное поведение, по большей части потому, что было просто слишком сложно — и слишком непопулярно — остановить торговлю водкой. Чиновники с радостью принимали одолжения от потенциальных преступников. Крестьяне и буржуазия часто посещали несанкционированные магазины и пабы, надеясь купить водку получше и дешевле. И царь, который не хотел злить низшие классы, перекрывая источники спиртного, был готов оставить все как есть.


Ситуация, сложная и коррумпированная, была одной из многих, которые проложили путь к некоторым из самых капиталистических достижений, которые когда-либо видела нация. Иван, к настоящему времени уважаемый, даже видный бизнесмен, был только рад воспользоваться моментом, взяв с собой своих сыновей и племянников для прибыльной поездки.


ПЕТР ПРИОБРЕТАЛ ценный опыт и зарабатывал больше денег, чем когда-либо имел. Он быстро прошел через детство, повзрослев в лихого, долговязого мужчину с глазами, которые, казалось, проникали в душу любого, кто мог выдержать его проницательный взгляд. Пушок на его лице стал ломким, давая начало темной, хорошо подстриженной бороде, которую Петр будет носить на протяжении большей части своей взрослой жизни. В сообществе крепостных и за его пределами Петр представлял привлекательную упаковку. Он был умен, амбициозен и решителен. Более того, он умел читать и даже писать, хотя и не очень хорошо, согласно подписанным им документам. Этот внешний образ в сочетании с отчаянно закрытой стороной Петра Смирнова создали чистый холст, на котором люди могли набросать свои собственные портреты человека, скрывающегося за красивым, серьезным лицом.


Возможно, именно это привлекло к нему Надежду Егорову, когда они встретились во время одного из обычных визитов Петра домой. Как и многие другие переселенцы, Петр регулярно появлялся в своей деревне во время сбора урожая и посевных работ. Во время этих визитов он привозил свои заработки и дарил их своему отцу Арсению. Как глава семьи, он вел счета Смирновых, деля деньги по мере необходимости, всегда экономя с прицелом на свободу.


Вероятно, во время одного из таких визитов Петр познакомился с Надеждой. О ней мало что известно, кроме того, что она была дочерью церковного дьякона из большой близлежащей деревни и на пару лет старше Петра. Надежда также не была крепостной. Будучи частью класса духовенства, она занимала положение выше Петра: духовенство в целом вело более комфортный образ жизни, чем крестьяне. Петр и Надежда поженились 21 мая 1850 года, когда Петру было всего девятнадцать лет.


Этот брак, как и большинство в то время, вероятно, был организован патриархами семьи. Они сочли бы этот союз выигрышным для обеих сторон. Смирновы смогли привязаться к семье, стоящей на более высоком социальном уровне, в то время как Егоровы приобрели связи с людьми, обосновавшимися в Москве и имеющими многообещающие экономические перспективы. Тем не менее, этот брак все еще был далек от традиционного.


В России девятнадцатого века смешение классов было примерно так же популярно, как смешивание водки. Этого просто не было сделано. И когда это было сделано, профсоюзы были сопряжены с риском. Они могли даже вызвать скандал. То, что Смирновы пренебрегали условностями, говорит о том, что они были более прогрессивными, чем большинство других крестьян, по крайней мере, когда это способствовало их собственным устремлениям.


То же самое можно было бы сказать о графе Николае Петровиче Шереметеве, чей роман с одной из своих крепостных, пожалуй, является самым печально известным рассказом о неудачной связи и ее трагических последствиях. Будучи сыном и внуком великих людей, входивших в ближний круг российской королевской семьи от Петра Великого до Екатерины Великой, Николай был воплощением высшего общества. Шереметевы были крупнейшими землевладельцами в России, за исключением царя, и у них была армия из более чем 200 000 крепостных. Их дворцы были легендарными и роскошными, полными лучшей европейской мебели и великолепнейших произведений искусства.


Николай продолжил благородную традицию семьи. На разных этапах своей жизни он носил титулы графа, сенатора и маршала. Он также был личным другом царя Павла I, начиная с их детства. Как и его отец, Николай был ведущим меценатом искусств, строил оперные театры, основывал театры и труппы, а также открывал специальные театральные школы, нацеленные на обучение детей крепостных.


В частном порядке Николай был таким же печально известным плейбоем, как и некоторые из его аристократических собратьев. Он содержал гарем из крепостных, женщин, которые часто путешествовали с ним и обслуживали его любым способом, который он выбирал. Николай, невысокий и коренастый, но чрезвычайно обаятельный, заглядывал в комнаты своих любимых крепостных девушек, пока они работали, и бросал белый носовой платок в окно тому, кого хотел увидеть в тот вечер. Затем ночью он возвращался в комнату, удовлетворял свои сексуальные желания и перед уходом просил вернуть его носовой платок.3


В распущенности Николая не было ничего необычного для дворянина, но его отношения с Прасковьей были такими. Она пришла петь для Николая, когда ей было всего семь лет. Ему было двадцать четыре. Николай был очарован мелодичным голосом и тонкими чертами лица девушки, не говоря уже о том, что она была дочерью крепостного кузнеца. Шереметев хотел превратить этого ребенка в актрису мирового класса и оперную диву. Во-первых, как он делал со всеми своими любимыми крепостными актрисами, Шереметев изменил фамилию Прасковьи. Он всегда предпочитал называть своих старлеток именами, полученными от драгоценных камней. Так Ковалева стала Жемчуговой, фамилия происходит от жемчуг, что означает жемчужина. Николай позаботился о том, чтобы его драгоценность обучалась у лучших учителей, каких только можно купить за деньги. Девушке не потребовалось много времени, чтобы стать одной из самых любимых сопрано во всей России и любимицей императора.


Прасковья повзрослела и превратилась в очаровательную молодую женщину. Она была природной красавицей, с темными волосами и молочно-белой кожей. Неясно, когда восхищение Николая ее артистическими талантами переросло в глубокую любовь, но это то, что произошло. У этих двоих был мучительный, тайный роман, запрещенный показывать истинную страсть между ними. Только когда Прасковья заболела туберкулезом, Николай преодолел свою преданность светским нравам. Он освободил свою крепостную, а затем тайно женился на ней 6 ноября 1801 года.


К сожалению, союз был недолгим. Прасковья умерла от туберкулеза всего два года спустя — через три недели после рождения единственного ребенка пары, сына по имени Дмитрий.


Шереметев шокировал российское общество, сообщив о браке в письме царю после смерти жены и попросив признать его сына законным наследником. Он также утверждал, что его жена была потомком польской знати, вымысел, который, как он надеялся, смягчит удары, которые, как он подозревал, могут последовать, когда новость о его браке станет достоянием общественности. Этого не произошло. Покинутый своими друзьями из высшего общества, мало кто присутствовал на похоронах жены или выразил соболезнования, Николай умер в одиночестве и горечи в 1809 году. Он подвел итог своим страданиям, написав: “Я думал, что у меня есть друзья, которые любят меня, уважают и разделяют мои радости. Но когда смерть моей жены повергла меня в почти отчаянное состояние, я нашел мало людей, которые могли бы утешить меня и разделить мое горе”.4


Брак между Петром и Надеждой и близко не был таким противоречивым, как некоторые более известные истории любви, но, тем не менее, он был нетрадиционным. Они принадлежали к совершенно разным классам — и она была старше из двух. Возможно, они поженились просто потому, что так приказали им их семьи. Но также возможно, что Петра и Надежду разделяла глубокая страсть и любовь.


По какой-то причине они продолжали жить, как и многие другие, на расстоянии. Женщины часто оставались в деревнях, в то время как их мужья работали в больших городах. В Москве мужчин было больше, чем женщин, почти в два раза к одному. Тем не менее, Петр и Надежда были достаточно вместе, чтобы 4 декабря 1852 года произвести на свет своего первого ребенка, мальчика по имени Николай. Он умер более двух месяцев спустя от эпилепсии, как показывают церковные записи, распространенного недуга и причины детской смертности в то время. Надежда была особенно потрясена этой потерей. Она так и не забеременела снова и скончалась от внезапной лихорадки всего три года спустя.


Петр, которому было всего двадцать четыре года, похоронил сына и жену. Он с головой ушел в работу, топя свои печали в постоянном движении повседневной жизни. Он также был в курсе другого политически важного вопроса — Крымской войны. Это был разрушительный конфликт, в котором Россия выступила против коалиции, состоящей из Соединенного Королевства, Франции, Османской империи и Королевства Сардиния. Спор возник из-за нерешенных проблем на Ближнем Востоке, включая вопрос о том, кто будет контролировать некоторые из самых святых мест региона. Последствия этой войны, которая привела к одному из худших военных поражений России, окажутся решающими для будущего России — и для семьи Смирновых в том числе.


РОССИЯ БЫЛА ОПУСТОШЕНА в трехлетней крымской битве. Она потеряла 259 000 человек из-за лучше финансируемого, более изощренного, хорошо обученного врага. В то время как Россия все еще использовала кремневые гладкоствольные мушкеты, ее соперники стреляли из новейших дальнобойных нарезных мушкетов. В то время как Россия полагалась на флот парусных судов, ее оппозиция направила эскадру более современных винтовых военных кораблей. В то время как коалиция состояла из опытных военачальников и лояльных, хорошо обученных пехотинцев, российская армия состояла в основном из крестьян и крепостных, призванных на службу как раз, когда разразилась война. Они часто сражались в течение нескольких дней без надлежащего снабжения или подкрепления, потому что в стране отсутствовала железнодорожная система, которая соединяла экономические и населенные центры с полями сражений.


Знаменитая 349-дневная осада Севастополя в 1854-55 годах, в которой сражался молодой Толстой, нанесла сокрушительный удар по уважению России и международной репутации — несмотря на то, что русские солдаты удерживали город почти год. В том сражении русские были разбиты; технические недостатки арсенала и национальной инфраструктуры больше не вызывали удивления, они были общепризнанным фактом. К концу Крымской войны в 1856 году военная мощь союзников (британии, Франции, Турции) нанесла сокрушительный удар по устаревшим силам России — и обанкротила ее казну.


Царь Николай I не подготовил свою нацию к конфронтации. Он был слишком озабочен поддержанием своей армии, мониторингом множества международных конфликтов и вниманием к внутренней работе своего собственного раздутого правительства. За время его правления российская бюрократия увеличилась примерно на 40 000 человек. Таким образом, царь так и не смог до конца осознать идею о том, что его страна, в которой все еще доминирует аграрная экономика, отстала от остального мира. Крымская война сделала невозможным больше не замечать этого.


Осознание этого вкупе со сменой режима в конце войны дало массам первую реальную надежду на реформы. Александр II в возрасте тридцати шести лет принял управление Россией от своего отца в 1855 году. Он был образованным, чувствительным человеком, который понимал свою страну так, как не понимал Николай. Он видел самодовольство среди дворянства; он признавал неадекватность системы образования. Он даже наблюдал неспособность миллионов крепостных улучшить свое собственное благосостояние - или благосостояние нации — при существующем положении вещей. Действительно, беспокойство низших классов уже вырвалось на поверхность, возглавляемое крестьянами, которые добровольно пошли в армию с пониманием того, что им будет предоставлена свобода, когда закончатся сражения. Когда этого не произошло, люди вышли на улицы, и после войны вспыхнули протесты против царя и аристократии.5 Они требовали лучшего обращения и кричали о свободе.


Индустриализация стояла на первом месте в повестке дня государства, наряду с другим важным вопросом: отменой крепостного права. Царь признал свои намерения, когда страстно беседовал с ведущей группой аристократии в Москве 30 марта 1856 года. Он надеялся завоевать одобрение и поддержку дворянства знаменитым заявлением о неизбежном: “Гораздо лучше отменить крепостное право сверху, чем ждать времени, когда оно начнет само себя отменять снизу”. Свобода, наконец, витала в воздухе.


Все это было на уме у отца Петра, Арсения. Прошло некоторое время с тех пор, как он накопил достаточно средств, чтобы расплатиться со своим хозяином, но он колебался. Хотя Арсению не хватало острого делового ума, который так хорошо служил его братьям, он понимал искусство выбора подходящего момента. Арсений наслаждался достойными, продуктивными отношениями со своими землевладельцами и не находил особых причин искоренять то, что осталось от его семьи, без четкой цели. Для него, как и для многих представителей старшего поколения, жизнь под руководством мастера была безопасной и несложной.


Терпение сослужило Арсению хорошую службу. Его сыновья процветали в Москве, и деньги, которые они вносили в семейную казну, позволили Арсению теперь быть свободным. Он мог бы расплатиться со своим хозяином, отправиться в Москву, и у него все еще оставалось бы достаточно денег, чтобы самому вступить в ряды торговцев. Кроме того, его землевладелец, опасавшийся реформистских тенденций правительства, был настроен присвоить выплаты со своих крепостных, прежде чем царь сможет ввести ограничения.


В 1857 году Арсений спустил все свои сбережения, выплатил выкуп и попрощался с ярославскими землями. Смирновы были свободны, теперь они больше не были ничьей собственностью. И вскоре, благодаря просвещенной программе нового царя и собственному упорству Смирновых, они станут гораздо большим, чем это.


## Глава 3


Страна тьмы


A рсению не терпелось ощутить вкус купеческой жизни. Он был гордым человеком, который, несомненно, испытывал нечто большее, чем укол зависти, из-за того, что его младшие братья процветали за много лет до него как свободные люди, в то время как он, в возрасте пятидесяти восьми лет, только сейчас оставлял позади свои провинциальные корни и бремя крепостного права.


Первым делом Арсений должен был доказать московским чиновникам, вне всякого сомнения, свою преданность христианской ортодоксии. Это было обязательным условием для того, чтобы стать торговцем. Это было бы несложно, поскольку Арсений посещал церковь на протяжении всей своей жизни, согласно историческим церковным записям, исповедовался в своих грехах и причащался так часто, как того требовала его религия. Он общался с местным духовенством, поддерживая тесные связи с ними даже после того, как покинул свою деревню. И он одевался и вел себя как консервативный, набожный христианин. Арсений всегда придерживался традиционного русского мышления и придерживался церковных интерпретаций общественных норм, сохраняя при этом патриархальные общины. Он, как и многие другие, избегал богохульных влияний, дующих из Западной и Центральной Европы, стремясь к модернизации.


Прохладной весной 1858 года Арсений, скорее всего, отправился в приход, который посещали его сыновья и брат Иван на улице Варварка, чтобы получить письмо от местного священника, которое продемонстрировало бы его преданность. Возможно, он привез с собой краткое письмо от своего деревенского духовенства, подтверждающее его преданность. Среди прочего, было ясно, что Арсению не составит труда письменно поклясться, что он не является ни евреем, ни евнухом, ни членом множества других “коварных” религиозных сект, как того требует закон.1


Арсений не ожидал, что церковь станет камнем преткновения, но это был укоренившийся институт с печально известной бюрократией. Понадобятся недели или месяцы, чтобы обработать его просьбу, никто не знает. Но любая задержка, должно быть, тяжело давила на Арсения. Он был уже не молод. Правда, у него было крепкое здоровье, и он легко превзошел среднюю продолжительность жизни в своей стране для мужчин сорока четырех лет, но ему еще так много предстояло сделать.


Арсений беспокоился о Петре. Другие его дети были далеко на пути к комфортной, приятной жизни. Яков прочно обосновался в бизнесе дяди Ивана, был счастлив в браке, уже был отцом трех дочерей. Дочь Арсения Глафира удачно вышла замуж и не вызывала никаких опасений. Хотя мало что известно об Александре, другой его дочери, похоже, что она тоже была замужем и сосредоточилась на собственной семье. Но Петр был другим делом. Он всегда приспосабливался к своему окружению. Однако в тишине ему никогда не было совсем комфортно. Он продолжал ждать, что что-то произойдет, как бегун на стартовой линии, прислушивающийся к одному безошибочному звуку, который подтолкнет его к забегу. Петр, казалось, просто выжидал удобного момента, прислушиваясь. Арсений горячо надеялся, что сможет ускорить поиски.


К концу апреля дни стали длиннее и теплее, что типично для этого времени года. Не слишком жарко и не слишком холодно, воздух был сухим, небо ясным. В один из таких спокойных дней он, наконец, получил рекомендацию церкви. Теперь предстояли самые сложные задания.


Стать торговцем было нелегко, почти византийски: сама процедура восходит ко времени правления Екатерины Великой. В 1775 году были созданы три гильдии, которые, как и все остальное в России, были структурированы по классам. Торговцы были ранжированы от самых богатых и влиятельных до самых бедных и наименее влиятельных. Члены престижной, сплоченной первой гильдии получали особые привилегии и титулы, в то время как члены второй и третьей гильдий были ограничены в том, в какие предприятия они могли входить, и в количестве сотрудников, которых они могли нанять. Например, только купцы первой гильдии могли работать в банковской сфере, экспортировать продукцию в зарубежные страны и вести неограниченную торговлю с российским правительством. Купцы третьей гильдии, напротив, не могли заниматься финансами или тяжелой промышленностью и были вынуждены ограничить размер своих компаний числом не более тридцати двух человек.2


Строгая иерархия из трех гильдий также позволяла государственной казне облагать торговцев налогом в соответствии с их доходами и ресурсами. При обращении в одну из гильдий торговцы должны были раскрывать свой капитал. Заявители обычно занижали сумму, которую они имели, чтобы заплатить минимальный налог. Кроме того, торговцам настоятельно рекомендовали вносить взносы в фонд, якобы предназначенный для помощи бедным. Идея состояла в том, чтобы освободить порядочных торговцев от чувства вины, которое они испытывали из-за того, что были так богаты, и, надеюсь, улучшить их положение в обществе.


Это не сработало. Торговцы были российскими париями, классом, которому в значительной степени не доверяли. Русский драматург Александр Островский описал мир, населенный торговцами, как “страну тьмы”. Островский, уроженец одного из главных деловых районов Москвы, считал, что всем классом правят культурное невежество, безграничная жадность, аморальное поведение и явная глупость. Он неоднократно писал об этом в своих пьесах, начиная с 1849 года с "Это семейное дело", рассказа о купце Большове, который притворяется банкротом, чтобы избежать своих значительных долгов. Он передает свои активы дочери и зятю только для того, чтобы они сбежали с деньгами. Предательство оставляет Большова без гроша в кармане и, в конечном счете, в “яме” или тюрьме для должников, которая, по утверждению автора, является именно тем местом, где подобает быть таким мошенникам.


Литературные гиганты от Толстого до Николая Гоголя, от Антона Чехова до Ивана Тургенева присоединились к Островскому в его насмешках. Они тоже создали самых темных персонажей из гнилой купеческой шкуры. Федор Достоевский писал: “Купец готов примкнуть к любому еврею, предать всех и вся, ради заработка”.3


Общее презрение России к своим торговцам перекликалось с аналогичными, хотя и менее резкими настроениями в других частях Европы. Но именно в Москве, больше, чем в каком-либо другом месте, антагонизм сработал подобно прозрачному забору, изолировав будущих лидеров бизнеса страны. Это молодое сообщество занимало настоящую ничейную территорию, замкнутую за тяжелыми стенами и запертыми на засов воротами, которые больше походили на крепости, чем на дома. По большей части торговцы избегали общественных собраний и мероприятий, которые отвлекали их от рутины и уединенной жизни. Им не было места в школах и они мало участвовали в общественных делах. Даже крестьяне считали их откровенно коррумпированными, радуясь, что они заперты в своих капиталистических гетто. “Купец в России занимал довольно низкое положение в социальной иерархии”, - объяснял Достоевский. “И, откровенно говоря, большего он и не заслуживал”.4


И торговцы, похоже, не хотели большего — по крайней мере, пока. Они не были особенно заинтересованы в том, чтобы бросать вызов дворянству, которого они окрестили ленивым и неоправданно снобистским. Годы спустя многие из самых богатых и преуспевающих торговцев пришли к выводу, что именно торговцы, а не знать, представляют будущую вершину общества. Павел Третьяков, один из крупнейших московских торговцев текстилем и ведущий филантроп, в честь которого назван Музей Третьякова в Москве, решительно выступал против брака своей дочери Веры с пианистом и аристократом Александром Зилоти. Третьяков возражал против легкомысленной артистической профессии Зилоти, убежденный, что музыкант охотился за его деньгами. Он бы предпочел, чтобы его дочь выбрала такого же торговца—аристократа или нет. Третьякову не удалось отговорить свою дочь от ее выбора, но он структурировал соглашение о ее свадьбе таким образом, чтобы оно не досталось никому, кого он посчитал “неприятным”. Современники Третьякова, похоже, пришли к тем же выводам. “Вы слышали, что этот молодой парень, Зилоти, уже блестящий пианист ... сделал блестящую партию в смысле состояния: 400 000 рублей в приданое?”Композитора Петра Чайковского спросили в письме.5 Чайковский, дальний родственник по браку, присутствовал на свадьбе Веры.


Для Арсения, однако, становление торговцем не имело ничего общего с политикой или классовой борьбой. Это было о свободе и свободном предпринимательстве. Это было, совершенно беззастенчиво, о Петре.


Арсений, стареющий бывший крепостной, отправился в путь рано утром 30 апреля 1858 года, надеясь обойти длинные очереди, с которыми он ожидал столкнуться на пути к получению лицензии торговца.12 Петр, почувствовав важность миссии своего отца, присоединился к нему. Они оба были одеты в длинные темные сюртуки поверх брюк, заправленных в высокие сапоги, стремясь выглядеть прилично и традиционно. Дуэт вел светскую беседу по дороге. Хотя у обоих кружилась голова от перспектив их бизнеса, ни один из них не обмолвился об этом ни словом. Как и многие другие в России, они были суеверны и не хотели сглазить свои перспективы.


Это было всего в пятнадцати минутах ходьбы от дома Ивана, по шумной Варварке и через Красную площадь к Московской казенной палате. Там Арсений заявлял о своих финансах, платил налоги и покупал необходимые лицензии и билеты, необходимые для ведения бизнеса. Здание представляло собой лабиринт бюрократических учреждений. Здесь размещались государственное казначейство, агентства по сбору налогов и некоторые военные ведомства. Арсений направился во “Второй отдел переписи населения”, который занимался торговыми делами.


Несмотря на важные официальные функции, в здании не было ничего простого или правительственного. Московская казенная палата располагалась в величественном классическом особняке, который по иронии судьбы когда-то принадлежал богатой дворянской семье. Помещения по-прежнему излучали богатство, обычно предназначенное для высшего эшелона высшего общества; здесь были богато отделанные мраморные интерьеры и экстравагантно расписанные потолки. Пушкин и другие ведущие интеллектуалы побывали там до того, как дом был продан государству в 1845 году.


Теперь Арсений и Петр стояли внутри, благоговея перед величием здания. Однако ничто другое не внушало страха. Государственные служащие низшего звена сновали из кабинета в кабинет, как винтики, которыми они и были. Крестьяне, торговцы и аристократы, занятые различными делами, требующими внимания, сновали туда-сюда, редко уделяя время тому, чтобы осмотреть впечатляющее окружение. Для Арсения этот момент был средством достижения цели: ему нужно было доказательство того, что он платил городские и социальные налоги; ему нужны были сертификаты, которые позволили бы ему открыть винный магазин. И ему также понадобилось несколько лишних рублей, чтобы “давать чаевые” мужчинам, пока он пробирался через бюрократию. Весь процесс занял большую часть дня, но Арсений получил то, за чем пришел.


Две недели спустя, когда Арсений пробился в дом Московского городского общества — Купеческий отдел, все было не так просто. Эта организация управляла самими купеческими гильдиями. Это была чрезмерная иерархическая бюрократия, которая действовала скорее как эксклюзивный загородный клуб, чем как профессиональная организация, и членом которой мог стать не каждый.


14 мая Арсений снова рано встал. Небо было ясным, и к тому времени, когда он шел по улице Варварка в сторону Московского городского общества, уже потеплело. Арсению потребовалось всего около семи минут, чтобы добраться до Юшкова переулка, ничем не примечательного уголка улицы, который мало чем мог похвастаться, за исключением довольно симпатичной церкви, стоявшей прямо перед муниципальным зданием. Арсений, на этот раз идущий один, поскольку Петру нужно было работать, инстинктивно остановился перед этой церковью, перекрестился и тихо пробормотал молитву о том, чтобы Бог помог ему добиться успеха в этот знаменательный день. Затем он прошел через железные ворота и вошел в здание.


Арсению понадобилось заявление с официальной печатью, свидетельство гильдии, чтобы получить торговую лицензию. Он прочистил горло, выпрямился, как карандаш, и задал вопрос. Мужчина за деревянным прилавком выглядел во всех отношениях как клерк, которым он и был: волосы слегка растрепаны, глаза налиты кровью от слишком большого количества выпивки, а лицо напоминало дорожную карту. Низкая оплата и абсолютная скука сделали его равнодушным к своей работе и к людям, к которым он обращался. Клерк поднял глаза, почти насмешливо. Отлично , подумал он, вытирая бисеринки пота со лба грязным платком, еще одна деревня, из которой никто не приезжает в Москву искать счастья .13


Это действительно было тенденцией. Число крепостных и бывших крепостных, прибывших в Москву, выросло в геометрической прогрессии после окончания Крымской войны. Некоторые, как Арсений, хотели дать толчок появлению свобод, которые, как они видели, разворачивались. Другие искали лучшую сезонную работу на фабриках и производствах, которые начали появляться по всей России.


Это будет стоить 1,80 рубля, сказал привратник.14 Арсений был готов. Приложение должно было стоить 90 копеек — столько гласила вывеска. Но все знали, что нужно платить вдвойне, и никто никогда не спрашивал, куда уходят деньги и почему. Арсений достал свой бумажник и протянул деньги; взамен он получил заявку. Арсений улыбнулся и кивнул в знак благодарности. Мужчина указал вверх, и Арсений направился на второй этаж.


В отличие от двора Московской казенной палаты, чугунная лестница и железные перила выглядели изношенными. Все в здании работало, включая людей. Арсений, однако, по-мальчишески увлеченный своими поисками, был исключением. Он поднялся по лестнице, завернул за угол и вошел в зону ожидания возле канцелярии. Здесь решалась судьба Арсения.


Он сел на потертую скамейку у стены, радуясь возможности присесть и дать отдых ногам. Он даже не потрудился попытаться заполнить свое заявление на примитивном языке scratch, предпочитая, как и все остальные в зале, полагаться на чиновников в написании.


Канцелярия оказалась определенно приятнее, чем на первом этаже. Помещение было довольно большим, с деревянными полами и деревянными столами, покрытыми невзрачной суконной тканью. На стенах висело несколько портретов неназванных чиновников в позолоченных рамах. В пяти огромных окнах гулял уличный ветерок.


Арсению пришлось ждать своей очереди, чтобы увидеть самого высокопоставленного чиновника здесь, известного как table head, распространенный титул, который произошел от того факта, что он буквально сидел во главе стола. Этот человек был чисто выбрит, согласно закону, и носил государственную форму. Он обладал авторитетом в небольшой армии бюрократов, которые клевали вокруг него. Этот человек мог в одиночку определять, насколько приятными — или неприятными — сделать распорядок дня. Его решения часто были здравыми и разумными, но они также могли казаться произвольными и случайными.


Когда каждый мужчина проходил к началу очереди, заведующий столом диктовал его ответы, а затем подписывал свое имя внизу заявки. В этом смысле Арсений ничем не отличался от других в тот день, поставив свою едва разборчивую подпись на бумаге, когда подошла его очередь. Но у него было преимущество перед другими мужчинами, потому что у него были важные семейные связи с гильдиями. К этому времени Иван был одним из всего лишь 1916 купцов первой гильдии и точно знал, как работает система. Он все рассказал Арсению.


Заведующий столом внимательно изучил заявление Арсения, проверяя на наличие любых неточностей или возможностей, которые могли бы принести заявителю несколько дополнительных рублей из кармана. Арсений, прекрасно зная, что не стоит рисковать своим будущим, не заставил мужчину долго ждать. Он небрежно спрятал для него кое-что между своими документами.


Чиновник нашел все в порядке. Он ждал, когда Арсений раскроет свою цель и обоснует свое намерение. Он слышал так много историй от нескончаемого потока подражателей-торговцев, которые заполонили его дверной проем. Эта, - он зевнул, - будет такой же, как все остальные. Тем не менее, забавляться с этими бедными бывшими крепостными могло быть забавно. Арсений представлял бы собой идеальную мишень. Обмен репликами мог бы выглядеть примерно так: Почему ты хочешь быть торговцем? Не поздновато ли для вас? спрашивал чиновник, ухмыляясь, глядя на почти седую бороду Арсения и морщинистое, обвисшее лицо.


Как и мой брат Иван Смирнов до меня, я когда-то был крепостным. Теперь я сам себе хозяин. Я стремлюсь создать лучшую жизнь для себя, для своей семьи и для своего сообщества, ответил бы Арсений в своем хорошо отрепетированном воображаемом ответе.


И как ты собираешься это изменить ? Собираешься сбрить свою бороду? мужчина может насмешливо поинтересоваться.


Арсений не проявил бы никаких эмоций. Он ожидал этого от своего инквизитора. Я буду делать то, что моя семья делает лучше всего: я буду продавать вино. Я буду продавать табак. Я буду продавать кефир. Мой брат Иван занимается этим более двух десятилетий. Мой брат Григорий тоже занимался этим. Я верю, что тоже смогу это делать . Я верю, что это у меня в крови.


Глава стола отнесся бы к этому скептически. Он столько раз слышал подобный ответ раньше — чрезмерные амбиции, побежденные неумелостью. Он уставился на Арсения. Этот парень казался достаточно вменяемым; он не выглядел глупым; он был чистым и уважительным; он был даже немного грамотным. Арсений также понимал, как играть в эту игру. Заведующий столом поглубже засунул десятирублевые чаевые в карман.


Кажется, что все в порядке, заявлял заведующий столом, подписывая заявление Арсения своим именем. Иди заплати свои взносы, и я позабочусь о том, чтобы ты получил сертификат гильдии.


Арсений быстро прошел через канцелярию в другую комнату, где сидели чиновники, собиравшие гонорары и регистрировавшие объявления о капитале. Арсений расплатился там со своими счетами и объявил, что его капитал в 1858 году составлял 2400 рублей, или примерно 1800 долларов, - минимум, разрешенный для входа в купеческое сословие в то время.15 Затем ему предложили внести взнос в “фонд для бедных”. Арсений бросил несколько копеек, чтобы удовлетворить офицера, который затем вручил ему сертификат. Это был билет Арсения, тот, который поставил бы его на путь, уже пройденный его братьями.


Арсений вернулся в канцелярию. Последней бумагой, которую Арсений подписал в тот день, была клятва. “Я, Арсений Алексиев, крестьянин, освобожденный госпожой Демидовой, причисленный к третьей гильдии московских купцов, ставлю свою подпись в доме Московского городского общества, которая обязывает меня без промедления уплатить все государственные и городские налоги. Я обещаю не делать ничего, что может нанести ущерб моему положению. Моя семья и я принадлежим к русской православной вере. Мы не евнухи, не духоборы, не молокане, 16 не евреи и не какая-либо другая особо коварная секта. Более того, я понесу ответственность, если это окажется ложью”.6


Люди Смирнова, все из которых были охвачены заявлением Арсения, теперь могли сбросить свою крепостную историю, как тяжелое пальто летом. Они стали русскими купцами.


ВЕРНУВШИСЬ В ОДИН из магазинов Ивана, где работал Петр, беседа потекла рекой. Действительно, она переливалась через край. По всей вероятности, Арсений и его сын говорили о том, как найти подходящее место для продажи вин. Они обсуждали идеи по ведению бизнеса, что именно они будут продавать и как они будут это продавать. Они даже обсуждали возможность перегонки собственной водки. Теперь Смирновы были готовы вступить в водочную борьбу. И водочная промышленность тоже готовилась к ним.


Проблемы в водочном бизнесе назревали в течение некоторого времени. Это был сложный — и особенно коррумпированный — аспект российской жизни. Правительство полагалось на доходы от продажи водки. К концу 1850-х годов сногсшибательные 46процентов государственного бюджета составляли налоги на водку.7 Эти доходы давали царю и его высшим приближенным все стимулы поощрять употребление алкоголя. Чем больше пил народ, тем больше собирало государство.


У знати, которая пользовалась исключительным правом на производство зернового спирта, не было причин спорить с позицией государства. Они тоже извлекали выгоду из многочисленных любителей выпить. Затем были фермеры-налогоплательщики. В России это были двести или около того предприимчивых предпринимателей, часто купцов, дворян или представителей мелкой буржуазии, которые платили правительству за права распространять водку в определенных регионах. Они выставляли свои права на аукционах, проводимых каждые четыре года. Победитель получал водку по фиксированной цене и лицензию, которая позволяла им торговать ею и собирать налоги. Это было рискованно для лицензиатов, потому что им приходилось покупать всю партию водки и надеяться продать ее всю.


Тем не менее, контракты были столь же ценны для государства, как и для фермеров, собирающих налоги. Спрос на водку был бесконечным, в то время как предложение можно было контролировать. Учитывая ставки, потенциальные дистрибьюторы были готовы практически на все, чтобы выиграть аукцион, включая взяточничество. Было подсчитано, что успешные сборщики налогов заплатили до 90 процентов чиновников в цепочке управления торговлей водкой. Согласно исследованию, опубликованному министром финансов, расходы на эти выплаты местным чиновникам всего одним фермером составили более 17 000 рублей в год.8


Это явно стоило дополнительных затрат, поскольку все, что фермер-налоговик собирал сверх своего контракта, шло непосредственно на его собственный счет. По одной из оценок, годовой доход фермеров-налоговиков в 1850-х годах составлял 800 миллионов рублей.9 Система практически поощряла преступную деятельность, которую правительство, как правило, игнорировало, пока доходы продолжали поступать своим чередом.


Одним из самых пагубных последствий системы налогового земледелия стало производство грязного, разбавленного алкоголя. Чтобы увеличить поставки и щедрость, фермеры-налоговики разбавляли продаваемую ими водку и использовали множество вредных добавок, от мыла до меди и ядовитого дурмана, чтобы напиток не был слишком пресным на вкус. Эта практика не только вызывала отвращение (а в некоторых случаях и убивала) у любителей выпить, но и вынуждала их покупать больше плохой выпивки, чтобы достичь желаемой цели - опьянения. Что еще хуже, правительство повысило налоги на водку, в то время как фермеры обычно взимали с покупателей значительно больше, чем законная, установленная государством цена. К концу 1850—х годов многие русские крестьяне платили более десяти рублей за ведро водки - или более чем в три раза превышали установленную норму.10


Ситуация была неустойчивой, и нужно было что-то делать. К концу 1858 года, всего через несколько месяцев после триумфа Арсения в торговом отделе, что-то было сделано. Возмущенные крестьяне, которые заплатили самую высокую цену за коррупционные методы торговли водкой, дали отпор. Они начали давать клятвы трезвости. Целые общины коллективно давали обет воздержания. В южном городе Балашове, например, горожане собрались на главной площади и молились на коленях. “Со слезами раскаяния и радости, раскаиваясь в великом грехе пьянства, они затем принесли клятву трезвости, после чего во всех тавернах были выставлены стражники, а для нарушивших клятву были установлены наказания”.11


Протест, конечно, не был вызван каким-либо моральным убеждением в том, что спиртное - это плохо. Скорее, он возник просто из желания заставить фермеров продавать водку лучше — и дешевле. Как объяснил один наблюдатель: “Водка сама по себе хороша .... Настоящий вред наносится, когда она дорогая и низкого качества, когда для того, чтобы "увлечься", вам приходится отдать хозяину таверны свое пальто, шляпу, топор и тележку в качестве гарантии, а сама водка такова, что от нее вам становится плохо, как от яда. Это то, чего люди не могли вынести. Вот почему они бойкотировали водку”.12


Движение, которое вскоре охватило тридцать две губернии по всей России, подорвало основы страны. Газеты сообщили об этом в специальном разделе, озаглавленном “Распространение трезвости”. Государство, сборщики налогов, сборщики зерна и владельцы таверн ломали голову над тем, что делать. Некоторые сборщики налогов смягчились, снизив цены на водку и улучшив ее общее качество. Это был важный первый шаг, хотя и небольшой, в направлении более открытой, ориентированной на рынок водочной экономики. Но этого было недостаточно, чтобы преодолеть растущее беспокойство людей — и неприкрытую горечь.


В мае 1859 года бойкот водки перерос в насилие. Люди нападали на питейные заведения и разрушали их, разбивая бутылки с ликером и мебель, избивая полицию и государственных чиновников. Всего за три дня был разгромлен шестьдесят один паб в юго-восточной провинции Пенза. Это было только начало. Беспорядки быстро распространились, вызвав поток сдерживаемого гнева примерно в тридцати восьми различных регионах России. К концу того же года нападениям подверглись 260 винных заведений в двухстах различных населенных пунктах. Почти восемьсот человек были арестованы и привлечены к ответственности за участие в насилии, поскольку правительство и его армия вмешались и, в конце концов, жестоко подавили наступление.13


Но суть была высказана. Устаревшая, насквозь коррумпированная система, которая управляла торговлей водкой в России более ста лет, была сломана, став болезненным напоминанием о том, что реформы давно назрели. Как и крепостное право, налоговое земледелие должно было исчезнуть.


ПОКА царь АЛЕКСАНДР II формулировал то, что позже стало известно как “великие реформы”, Петр и его отец готовились к грядущим переменам. Петр перестал работать на своего дядю в 1859 году и проводил время, строя планы с Арсением. У них был ограниченный капитал, и они были ограничены рамками своей торговой лицензии. Но ничто не могло подавить энтузиазм, разделяемый двумя мужчинами. Для них это было счастливое время. И в жизни Петра появилась новая женщина.


Ее звали Наталья Тараканова. Согласно местным записям, у нее было много общего с Петром. Она тоже была бывшей крепостной из Ярославской области, которую выкупили у ее землевладельца в 1853 году. Ее отец, как и Петр, приехал в Москву, чтобы продолжить торговую жизнь. Вскоре после вступления в гильдию в 1853 году умер отец Натальи, оставив ее с матерью заниматься семейными делами. Для своего времени она была способной деловой женщиной, компетентной и серьезной. Эта способность, должно быть, привлекала Петра, который теперь стремился найти партнера, который мог бы понять, поддержать и продвинуть его амбиции.


Возможно, ему также понравилась внешность Натальи. Она была молода и невинна, вероятно, ей было не более девятнадцати лет, когда они встретились (Петру было двадцать семь). Ее точные черты неизвестны, поскольку не существует ее фотографий, рисунков или картин. Однако Наталья представляла собой не только приятную внешность, но и выигрышное сочетание интеллекта и мягкости. Для Петра она стала бы идеальной супругой — и матерью их детей.


Они поженились либо в конце 1858, либо в начале 1859 года. Теперь Петр мог по-настоящему расстаться со своим дядей Иваном — и сделал это, не теряя времени. Пара арендовала помещение у богатого торговца, которому принадлежало несколько домов, согласно записям о недвижимости. Это было прямо рядом с домом, который Петр в конечном итоге купил и в котором жил до конца своей жизни. Жилые помещения находились в бледно-желтом двухэтажном здании, которое Смирновы делили с кондитерской. Запах этого глазированного печенья, разновидности национальной сладости, пропитал всю округу. Наталье не потребовалось много времени, чтобы забеременеть, так как к середине 1859 года ее живот увеличился. Она родила Петру его первую дочь Александру в их доме в декабре 1859 года.14


Александра прожила недолго, умерев через шесть месяцев от кори. Смерть его второго ребенка, должно быть, повергла Петра в отчаяние, а Наталью — в безутешность - состояние, которое побудило пару снова переехать. На этот раз Петр и его жена искали утешения и утешения. Они нашли его в доме пономаря церкви Святого Иоанна Крестителя, в том самом месте, где много лет спустя пройдут похороны Петра. Заведение находилось в районе Замоскворечье, центре торговцев в целом и иммигрантов из Ярославля в частности. Их улица не была оживленной магистралью Варварки. Но это был развивающийся торговый центр, идеально подходящий для новоиспеченных торговцев.


Петр чувствовал себя там как дома. Это было настолько близко к деревенской жизни, насколько он мог приблизиться в Москве. Знакомые лица, схожие ценности, отзывчивые, набожные соседи. Кроме того, до зарождения империи было всего пять минут ходьбы.


АРСЕНИЙ ОТКРЫЛ СВОЙ первый винный погреб в доме в районе Пятницкой. Бизнес был известен как ренсковый погреб, что означает “рейнский погреб".”Долина Рейна в Германии была регионом, из которого в восемнадцатом веке в Россию поступала большая часть вина. Во времена Смирнова вино привозили отовсюду, но термин “рейнский погреб” все еще использовался в общем смысле для обозначения любого места, где продаются алкогольные напитки. Выходящий на улицу вход в магазин Смирнова был отмечен масляным фонарем и зеленой вывеской, на которой золотыми буквами было написано: "РЕЙНСКИЙ ПОГРЕБ АРСЕНИЯ СМИРНОВА". Хотя бизнес носил имя Арсения и он был официальным владельцем, он передал большую часть его деятельности Петру и его жене.


Арсений сравнительно мало знал о становом хребте спиртной индустрии — ее поставщиках, ценообразовании, производстве. Петр, напротив, знал все. Годы, проведенные под опекой его дядей, научили Петра таким основам, как, например, где найти лучший ликер и как извлечь из этого выгоду. У него были контакты на всем пути на север до Углича, а также в самом центре Москвы.


Отец и сын начали с малого — как и должны были. По закону они не могли сами перегонять спиртные напитки или подавать горячие блюда в своем заведении. В "Смирновском ренском погребе", вероятно, продавались виноградные вина в бокалах и оптом, которые посетители могли выпить в помещении или заказать с собой. Они продавали и водку, произведенную в другом месте. Желая укрепить связи со своим сообществом, они позволяли покупателям задерживаться в их маленьком прокуренном погребке. Но Петр был осторожен и не позволял своим измученным жаждой клиентам пить слишком много. В отличие от некоторых других заведений, его заведение должно было быть респектабельным. Он заботился о своей репутации, желая прослыть человеком, который заботился о своих покровителях не меньше, чем о повышении продаж. Это была ранняя и необычная приверженность к ответственному питью — и зачатки высоко культивируемого имиджа, который Петр будет развивать на протяжении всей своей карьеры.


В течение нескольких месяцев Арсений и Петр добавили табак и кефир в свою продуктовую линейку. А к 1861 году они открыли два торговых магазина и один погреб, где продавались эти товары, а также ликер на вынос.15 Они усердно работали и процветали больше, чем большинство, учитывая ограниченность их времени.


Исторически сложилось так, что царскому режиму всегда было трудно ослабить свой жесткий контроль над экономикой. Наличие капитала было проблемой, а стимулов для предпринимательства почти не существовало. Кроме того, иностранные инвестиции были скудны. Труду не хватало элементарной защиты, льгот или моделей производительности. И не существовало реального верховенства закона, регулирующего свободное предпринимательство. В той среде было основано всего несколько корпораций — в 1847 году во всей России существовало всего шестьдесят восемь16— и еще меньше продержались долго, особенно в областях, контролируемых правительством, - обрабатывающей, тяжелой промышленности и транспорте.


Царь знал, что такой сценарий не мог продолжаться, если Россия хотела процветать. Он должен был найти способ дать толчок самым предприимчивым гражданам страны, дать им стимул создавать предприятия и работать усерднее. 19 февраля 1861 года, через шесть лет после своей коронации и после долгих дискуссий, Александр II, позже известный как великий реформатор, заперся в одиночестве в своем кабинете и подписал манифест об отмене крепостного права. Около 22,5 миллионов крепостных, или 40 процентов населения страны, получили некоторые гражданские права, структуру владения собственной землей и возможность заниматься свободно занимался любым приносящим доход занятием, которое они выбирали.17 Примерно в то же время правительство объявило, что производство, дистилляция, а также оптовая и розничная продажа водки и других спиртных напитков будут открыты для всех. Системы налогообложения фермерских хозяйств больше не будет, ее заменит в течение двух лет система акцизного налогообложения. Идея состояла в том, чтобы покончить с коррупцией, которая свирепствовала среди производителей и продавцов водки годами, и в то же время увеличить доходы правительства за счет высоких налогов.


Эти две гигантские реформы оказали необычайное влияние на Россию — и на Петра Смирнова. В течение нескольких месяцев после провозглашения царя признаки прогресса, модернизации, вестернизации были повсюду. Воспоминания москвичей того времени описывают город, который превратился из унылой заводи в горячую точку. Старомодные экипажи исчезли, их заменили более изящные модели с каретными ящиками. Газ закачивали в частные дома с помощью огромных газотранспортных фургонов, которые казались почти американскими. Открылись школы для женщин, когда вошло в моду высшее образование. Даже у прессы было больше свободы. “Во всем было что-то новое ”, - вспоминал один житель Москвы. “Улицы и здания были те же. Но не было никаких признаков прежней Москвы. Черты спящего королевства исчезли”.17


На его месте либерализованные граждане курили на улицах и носили длинные бунтарские прически. Мужчины сменили свои массивные ботинки с верхом на импортные низкие ботинки. Женщины одевались по европейской моде, купленной в элегантных магазинах, которые открылись на Тверской улице. Толпы людей, когда-то боявшихся темноты в Москве, вышли в ночь, когда новые керосиновые лампы осветили городские площади.


Это была среда и образ мыслей, которые приводили в восторг большинство россиян. Влияние на торговцев, таких как Смирновы, было ощутимым. Хотя они по-прежнему подвергались дискриминации, их статус и самооценка улучшились. Павел Бурышкин, известный российский купец, который вел хронику московского купеческого поместья девятнадцатого века, писал: “Начиная с 1860-х годов, повседневная жизнь [торговых районов] изменилась. Дети начали получать образование. Молодые торговцы учились не только в коммерческой академии, но и в университете. Дочери торговцев начали говорить по-английски и играть ноктюрны Шопена. Упрямые, тупые деспоты переродились в бизнесменов, осознавших свою материальную мощь”.18


Как будто надежда просочилась в водопровод, осыпая все население обещанием лучших дней. Петр Смирнов утопился в этом настроении. В стремлении России к модернизации и индустриализации он увидел возможности для себя и своей семьи. В признании царем того, что торговцы сыграли ключевую роль в экономическом возрождении России, Смирнов мог бы поверить, что император обращался непосредственно к нему. В призыве к предпринимательству Смирнов не колебался.


Он отправился в Московское городское общество, подал документы чиновникам, объявил о своем капитале и вышел оттуда с собственной торговой лицензией. Он присоединился к своему отцу в качестве члена третьей гильдии купцов. В отличие от своего времени в Ярославле, Смирнов теперь был полностью развязан, готовый формировать свое собственное будущее.


Шел 1862 год, и Петр Смирнов услышал безошибочный хлопок. Впервые в своей жизни он, казалось, поверил, что все возможно. Теперь он намеревался доказать это.


## Глава 4


Производитель водки


Мне не потребовалось много времени, чтобы появился настоящий Петр Смирнов. Человек, увлеченный открывающимися возможностями, неутомимый и решительный, как миссионер, Смирнов наверстывал упущенное.


Жизнь была настоящим кипением деятельности. Смирнов перенял почти все аспекты бизнеса от своего отца. Арсений, вероятно, был настолько убежден, что его сын на пути к плодотворному будущему, что отказался от своего статуса торговца и спустился на ступеньку социальной лестницы в класс мелкой буржуазии. Он не видел причин соблюдать приличия — или продолжать платить взносы в гильдию или налоги государству. Петр мог взять на себя эти обязанности по отношению к семье, поскольку именно он по-настоящему наслаждался своим быстро улучшающимся положением. Он был поглощен управлением тремя торговыми точками по продаже алкоголя, которыми теперь управляла семья, и строил планы расширения. В то время, согласно профилю, составленному для коммерческой выставки, в бизнесе работало девять человек, включая Петра, Наталью и Арсения. Но Петр мог видеть, что пройдет совсем немного времени, и эта небольшая группа будет поглощена все большим бизнесом.


Спиртовая промышленность переживала бум. После эмансипации и отмены налогового законодательства цены на водку упали на 65 процентов, с целых двадцати пяти рублей за ведро до восьми рублей шестидесяти копеек. В то время потребители и средства массовой информации обычно называли эту опьяняющую жидкость “дешевой дрянью”.1 Качество также улучшилось, поскольку исчезли стимулы разбавлять или загрязнять выпивку. Потребление резко возросло: россияне впитывали каждую каплю произведенного алкоголя и возвращались за добавкой. В 1863 году они потратили на алкоголь на 300 миллионов рублей больше, чем в 1862 году.2 “Стало общепринятым мнением, что реформа привела к разгулу пьянства”, - писал Дэвид Кристиан, современный российский историк.3


Отчасти запойное опьянение можно объяснить просто наличием спиртного. В том же году, с 1862 по 1863 год, количество питейных заведений только в Москве увеличилось с 371 до 3168.4 Эти грязные питейные заведения можно было найти повсюду — возле монастырей, больниц, кладбищ и школ. Действительно, на одного человека приходилось больше пабов, чем врачей. То же самое было верно для всей России, в которой до эмансипации насчитывалось 78 000 пабов, а к концу 1863 года их стало более 265 000. Причина была проста: лицензии на управление погребами и пабами подешевели, что дало низшим классам быстрый и легкий способ повысить свой уровень жизни. Цена на продажу виноградных вин, например, была эквивалентна ничтожным 27 долларам.


Россия, безусловно, страдала от пагубных последствий пьянства. Число арестов, связанных с алкоголем, в Москве увеличилось: примерно с 7000 в 1842 году до почти 12 000 в 1863 году. Проблемы со здоровьем также росли. Согласно официальным отчетам и историкам, в 1863 году смертей от алкогольного отравления и других болезней, вызванных употреблением алкоголя, было так много, что “слишком трудно сосчитать”.5


Тем не менее, эти негативные побочные продукты были легко отброшены. Внимание людей привлекла эйфория, вызванная серией либерализующих реформ царя Александра II. В дополнение к эмансипации и отмене налогового земледелия царь ввел форму местного самоуправления, известную как земство . Эти общественные организации, которые в первую очередь решали местные экономические и культурные проблемы, объединили граждан со всей социальной пищевой цепочки. Этот спектр включал дворянство, духовенство, торговцев и крестьян. земство не имело реальной власти, и современники окрестили его “зданием без фундамента и крыши”.6 Но поначалу это дало многим людям ощущение расширения прав и возможностей, ощущение, что их страна, возможно, переходит к более конституционной, демократической модели.


В 1864 году комплекс судебных реформ, включая создание публичных судов присяжных, заменил старую феодальную систему. Этот шаг объединил людей со всего экономического спектра, чтобы выносить суждения о других гражданах, помогая создать хотя бы видимость верховенства закона, при котором люди — и предприятия - относились бы беспристрастно. Дворянство больше не обладало всеми преимуществами. В последующие годы последовали другие реформы, в том числе снижение цензуры, перестройка армии и создание децентрализованных правительственных органов, в состав которых входили представители всех классов.


Период так называемых Великих реформ, который длился с 1861 по 1874 год, стал особенным моментом для россиян. В ту эпоху было создано наибольшее количество корпораций, когда-либо зафрахтованных царским режимом, а также наблюдался коммерческий банковский бум. Технологические достижения, составлявшие центральную часть усилий, осуществлялись молниеносно. Возможно, наиболее примечательным было то, насколько реформы помогли стимулировать российский дух предпринимательства и энтузиазм в отношении сильного экономического развития. Если бы нация не бросилась с головой в перечисление внутренних проблем , которые позже привели к большевистской революции, некоторые современные историки пришли к выводу, что Россия могла бы остаться на капиталистическом пути, возможно, превзойдя ведущие экономики Запада.


Маловероятно, что Смирнов понимал, как эта политическая и социальная динамика повлияла на его непосредственные обстоятельства. Тем не менее, он извлек из них выгоду.


В НЕКОТОРОМ СМЫСЛЕ детство Смирнова было бесконечной чередой уроков актерского мастерства. Внешне он должен был казаться почтительным и серьезным, знаменосцем беспрекословного послушания и дипломатичности, ожидаемых от настоящего крестьянского сына. Однако внутренне Смирнов колебался, тихо планируя, что может произойти дальше. Теперь, когда ему было за тридцать, Смирнов повторял эту схему.


Он был мелким торговцем спиртным, человеком, предлагавшим широкий ассортимент напитков, а также квашеную капусту и маринованные огурцы группе покупателей, в основном среднего и низшего класса. Но он жаждал гораздо большего. Смирнов хотел присоединиться к небольшому, но растущему списку бывших крепостных, которые полагались на врожденный интеллект и деловую смекалку, а не на право рождения, чтобы стать одними из самых выдающихся магнатов России, сделавших себя сами. Имена были хорошо известны большинству россиян, в том числе текстильному барону и финансисту Морозову, производителю шоколада Абрикосову и текстильному фабриканту Коновалову. Эти люди прятали свое скромное начало, как старые фотографии, никогда не оглядываясь на выцветшие изображения. Они наткнулись на удачу и максимально воспользовались ею, запустив свои предприятия в тот момент, когда они были нужны государству и существовало мало конкурентов.


Успехи этих магнатов действительно могли бы послужить образцом для Смирнова. Они решили заняться отраслями, которые пользовались спросом. Они развивали этот бизнес, полагаясь на семью и друзей — и в меньшей степени на государство, на рабочую силу, деньги и советы. Они также инвестировали и использовали передовые технологии, такие как быстрая транспортировка и обновленное оборудование. И последнее, вероятно, отметил Смирнов, они занимали высокие посты в благотворительных и религиозных группах, чтобы смягчить свой богатый общественный имидж и укрепить связи с влиятельными городскими лидерами и аристократами.


Оценивая триумфы этих других бывших крепостных, Смирнов, возможно, осознал, в каком сладком положении он сейчас оказался. Спрос на спиртное, особенно на водку, был бездонным. Конкуренция была слабой: в 1864 году в Москве насчитывалось около дюжины производителей водки, у большинства из которых работало менее десяти человек. И цена входа, как с точки зрения денег, так и человеческого капитала, была в пределах его досягаемости.


Смирнов знал, что для того, чтобы повторить престиж и власть таких людей, как Морозов или Коновалов, он должен мыслить шире, чем маленькие пабы и винные погребки. Ему пришлось бы разобраться с жадными посредниками, которые поставляли ликер, который он продавал. У Смирнова было множество связей, чтобы производить свой собственный напиток — маршрут, который позволил бы ему контролировать вкус и качество своей водки. Он также мог продавать другим владельцам пабов, увеличивая свои доходы. В конечном счете, он мог экспортировать и на другие российские территории. Москва находилась в центре развивающегося железнодорожного узла страны, что делало ее идеальным местом для доставки продукции.


Смирнов принял очевидное: пришло время начать производить водку. Шел 1864 год, тот самый год, когда будущий враг Смирнова, Толстой, писал свой эпический шедевр " Война и мир" .


СМИРНОВ ПОДЫСКАЛ идеальное место для водочного завода в доме своего коллеги-купца Алексея Шехобалова. В то время это место находилось недалеко от дома Смирнова, между улицами Ордынка и Пятницкая. Тесное, сырое помещение уже было оборудовано для производства алкоголя. Металл все еще был там, вместе с паровым котлом и местом для хранения. Он идеально подходил для приготовления вин, водки, ликеров и сладких наливок, фруктовых водочных смесей, которыми позже прославился Смирнов.


Смирнов не производил свой собственный спирт из чистого зерна, известный тогда как хлебное вино. Это была работа дистилляторов, которые брали сырье, такое как пшеница, рожь или картофель, для производства крепких напитков. Смирнов покупал этот базовый алкоголь напрямую у избранных поставщиков, которых он знал, а затем концентрировался вместо этого на более прибыльной части бизнеса - смешивании спирта с водой, фруктами и другими добавками для создания самых вкусных и ароматных водок, какие только можно было купить за деньги.


Вхождение Смирнова в мир производства водки произошло естественно. Ему не нужно было нанимать мастера-пивовара. Петр, при поддержке Натальи, Арсения и нескольких других работников, взял на себя эту роль. Он уже был хорошо подкован в искусстве дистилляции. Кроме того, поначалу не требовалось много времени для производства небольших количеств водки: примерно на двадцать ведер за раз, этого количества как раз хватило бы, чтобы наполнить ванну среднего размера.


Процесс был простым. Сначала Смирнов надел длинный белый фартук и перчатки. Затем он протестировал водку, которую купил у своих поставщиков. Крепость жидкости часто менялась в зависимости от температур, используемых для ее производства, а также потому, что производители дистиллятов часто лгали о качестве своего ликера. Он использовал обычный, но сложный прибор для измерения спирта, известный как ареометр, для калибровки процента алкоголя по объему в спирте. Смирнов полагался на эту информацию, чтобы определить, сколько воды нужно добавить или отнять из жидкости, чтобы получить ту крепость алкоголя, которую он считал подходящей, обычно 38 процентов для чистой водки и гораздо меньше, около 20 процентов, для его фирменных ароматизированных водок.18 Закончив, Смирнов последовал простому рецепту, производя широкий ассортимент ароматизированных водочных напитков.


Одним из самых распространенных ароматов в 1860-х годах была анисовая водка. Для этого сорта Смирнову понадобилось бы полфунта свежего аниса, который был измельчен в порошок. Порошок засыпали в чан и смешали с девятью штофами, или 10,8 литрами спирта. Затем жидкость переливалась в большую стеклянную емкость и оставлялась на девять дней. На десятый день Смирнов переливал жидкость в металлический перегонный куб и нагревал ее на медленном огне до полной дистилляции. Осталось почти пять штофов, или шесть литров, очень острого алкоголя. Но вкус все еще нуждался в доработке. В жидкость были добавлены сахар и больше свежей воды, что придало ей слегка молочный оттенок. В смесь добавляли также яичный белок, после чего жидкость пропускали через угольный фильтр и затем хранили в бутылке для продажи.7


Этот сорт водки был лишь одним из многих предложений российских производителей водки девятнадцатого века. Должно быть, водка Смирнова была, по крайней мере, не хуже любой другой на рынке, поскольку его бизнес процветал. Спрос превысил предложение — особенно на ликер, который производил Смирнов. Среди местных жителей начали просачиваться слухи о том, что Петр Смирнов заботится о вкусе и чистоте своих напитков. Ходили слухи, что для своих смесей он выбирал самую чистую воду, лучшие спиртные напитки и свежайшие ингредиенты. Смирнов воспользовался этими историями, внушив своим клиентам, в основном из низшего класса, что он один занимается производством высококачественного и доступного ликера.


Были ли это просто слухи, распущенные самим Смирновым, никто не знает. Но результат был тот же: бизнес Смирнова — и его финансовое благополучие — выросли намного выше ожиданий. Открылись новые винные погреба, и к 1867 году, в течение трех лет после открытия своего водочного завода, у Смирнова было достаточно денег, чтобы приобрести двухэтажный каменный дом на углу Пятницкой улицы недалеко от набережной Москвы-реки. Дом представлял собой особняк с просторным задним двором. В то время он был несколько поношен и демонстрировал мало атрибутов богатства, которые позже остановили бы прохожих на полпути.


Дом был достаточно большим, чтобы контролирующий Смирнов мог постоянно следить за каждым аспектом своей расширяющейся бизнес-империи, в которой сейчас работало примерно двадцать пять человек. Первый этаж дома служил подвалом и торговой точкой. Второй этаж, каким бы просторным он ни был, оказался идеальным местом для личного кабинета Смирнова и жилых помещений для его выводка, в который теперь входили четыре маленькие дочери. Задний двор, который представлял собой нежилое строение, можно было использовать под что угодно - от склада до жилья для рабочих. Там также был глубокий подвал, идеально подходящий для хранения вина и ликеров.


Расположение заведения тоже было превосходным. Он находился напротив Кремля, на оживленном перекрестке, где любому прохожему было видно название производителя водки, которое он с гордостью вывешивал над угловым входом в свой магазин.


Экспансия Смирнова и растущая бизнес-платформа отражали то, что происходило по всей Москве. Город стал сердцем промышленной революции в России. Повсюду возникали заводы. Производители продуктов питания — от колбасы до шоколада и спагетти — открыли магазины по всему городу, сделав Москву столицей пищевой промышленности России. Производители текстиля и бумаги тоже процветали, привлекая капитал и рабочую силу беспрецедентными волнами. Строительство железных дорог было почти постоянным. Для бизнеса открылись даже частные банки, что стало первым случаем, когда государство поощряло независимые финансовые вложения в российскую промышленность. Торговый банк, например, был основан в Москве в 1866 году с заявленной миссией создать “учреждение, способствующее развитию промышленности и торговли”.8 Производство водки также становилось все более интенсивным. За четыре года после того, как Смирнов запустил свой завод, число производителей в Москве утроилось.


По словам одного автора, “Капитализм изменил Москву в те годы гораздо сильнее, чем любой другой российский город, включая Санкт-Петербург. В Санкт-Петербурге придворные, чиновники и военные по-прежнему определяли основную атмосферу города. Москва, напротив, перерождалась из благородного города в капиталистический”.9 Эти новые деньги также подпитывали зачатки культурного возрождения. Санкт-Петербург доминировал на художественной сцене России; дворяне и государственные чиновники покровительствовали множеству беспрецедентных культурных предложений. Но столица была привязана к традиционным ценностям и более традиционному мышлению о том, что представляет собой искусство. Москва, с ее притоком недавно разбогатевших и переходящих из одного класса в другой рабочих, развивала более либеральное отношение к литературе, театру и другим художественным начинаниям. Например, жанр, известный как сельскохозяйственная поэзия, написанный крестьянами и мигрантами, возник в Москве в 1860-х годах. Открылись новые театры, приветствующие авангардные постановки. Московская консерватория, привлекавшая таких гигантов, как Петр Чайковский, была основана в 1866 году пианистом и композитором Николаем Рубинштейном. Его единственной миссией было повышение уровня музыкального образования населения. Появились новые издания, в которых публиковались некоторые из самых выдающихся писателей России, включая Толстого, Достоевского и Тургенева.


Зарождающаяся московская художественная сцена была заметной, хотя и незаметной для многих москвичей, включая Смирнова. В то время ему было ни к чему это кажущееся легкомыслие, эти непрактичные развлечения, поощряемые дворянством. Кроме того, искусство не имело ничего общего ни с религией, ни с бизнесом — двумя вещами, которые занимали близорукого производителя водки и многих его соседей-торговцев. “Есть целые районы, для которых театра просто не существует, где жители относятся к театральным представлениям как к дьявольскому балагану. Район Замоскворечья [где жил Смирнов] - один из таких районов”, - написал один историк.10


Одной вещью, которая действительно привлекла внимание Смирнова, помимо его постоянной работы, было рождение его первого сына. 26 января 1868 года родился Петр Петрович Смирнов. Его рождение, как и смерть Смирнова, было зафиксировано в церкви Святого Иоанна Крестителя дальше по Пятницкой улице. Наречение крестного отца мальчика было символическим, красноречивым жестом. Это был Николай Смирнов, двоюродный брат Смирнова и сын наставника Смирнова, дяди Григория. Несколько других подробностей о ребенке были приведены в церковной летописи.


Это событие, вероятно, было знаменательным для молодой семьи Смирновых. В России семейные династии, в большинстве своем происходящие из знати, доминировали в бизнесе. Некоторые, однако, были самодельными. В этих семьях было врожденное недоверие к государству и дурное предчувствие, что личное богатство - редкая, часто мимолетная привилегия, которую необходимо беречь. Настроения вынудили этих торговцев полагаться на наследников, чтобы защитить свои с трудом завоеванные позиции и финансовый рост. Смирнов, бывший крепостной и крестьянин, понимал хрупкость своего новообретенного достатка.


С рождением и последующим выживанием этого маленького сына Смирнов смог увидеть, как его растущая империя может иметь долгосрочное будущее. Появление мальчика поставило его на путь подражания успехам других семейных династий — от Морозовых до Губониных и Третьяковых. Как и у них, у Смирнова теперь был шанс создать наследие, которое, возможно, продлится далеко за пределами его собственной жизни. Ни ему, ни его потомкам никогда больше не придется бояться бедности или лишений — по крайней мере, так казалось.


Возможно, вдохновленный таким величием, Смирнов не думал ни о чем другом, кроме как о том, как превзойти в производстве, продаже и маневрировании своих растущий список конкурентов. Смирнов уже был одним из видов успеха. Его знали соседи. Крестьяне из Ярославля поддерживали его. Члены семьи и их связи продвигали его. В местных ресторанах и питейных заведениях подавали его напитки. Но за пределами этой четко очерченной группы Смирнов был респектабельной личностью без имени, не более узнаваемой, чем местный кузнец или мясник.


Амбициозному Смирнову не подошло бы отсутствие широкой известности. Он хотел, чтобы его признали за достижения, достигнутые с самого начала. Он хотел, чтобы его водка стояла на столах всех россиян. Особенно он хотел, чтобы царь знал его имя и пил его настойки. Затем, в 1869 году, Смирнов, вероятно, с помощью секретаря или личного помощника, предпринял смелый шаг, обратившись с петицией в Императорский суд.


Этот шаг был необычайно смелым. Предоставить что угодно для Верховного суда было высшей честью. На протяжении многих лет, согласно императорским архивам, многие всемирно известные производители и художники пользовались титулом поставщика при дворе. Тиффани и Ко. и Питер Карл Фаберг é были среди царских ювелиров. Стейнвей и сыновья поставляли двору рояли. Зингер был императорским поставщиком швейных машин. "Даймлер Мотор Компани" производила автомобили для двора. Менее известные поставщики поставляли все - от мыла до мехов, дерева и седел. В 1850-х годах был даже королевский пиявочник по имени Степан Горбачевский.11


То, что Смирнов поставил себя в число этих и других поставщиков, проработав менее пяти лет в качестве производителя водки, демонстрирует его растущее нетерпение и распаленные амбиции. Если бы он потрудился изучить критерии, необходимые для того, чтобы быть поставщиком ко двору, он бы понял, что у него нет шансов. Среди прочего, титул не мог быть присвоен никому, кто не предоставлял услуги или продукцию двору в течение как минимум восьми лет. Все это объяснялось в специальной записке, выпущенной в 1866 году Канцелярией Министерства Императорского двора.


Титул придворного поставщика или уполномоченного и сопутствующее право на изображение императорского герба должны присваиваться только тем лицам, которые либо поставляли Императорскому двору определенные товары на значительную сумму денег, либо вообще выполняли какую-либо работу для Императорского двора в течение восьми-десяти лет подряд. Эта привилегия не может быть передана по наследству или любым другим способом от одного лица другому. Это звание присваивается человеку, который доказал добросовестность, трудолюбие и способности по крайней мере за восьмилетний период. Титул присваивается только на время поставки.12


Смирнов, к сожалению, не имел никаких отношений с Императорским двором. Более того, у него не было престижных почестей, наград или должностей, которые могли бы подкрепить его аргументы. Единственное, что могло быть в пользу Смирнова, - это его национальность. В то время, как это ни удивительно, только один из поставщиков царской водки, Попов, был русским по происхождению. Двое из них были родом из Франции — Камилл Депре и Эмиль Руже, а третий, Александр Штрайтер, был родом из Германии. Хотя у них были заводы в Москве или Санкт-Петербурге, их происхождение было иностранным.


Царя и его друзей-аристократов, возможно, больше всего привлекали иностранные корни его поставщиков водки. Русская водка всегда ассоциировалась с домашней простотой, напитком, более подходящим для простых масс, чем для королевского, утонченного потребителя. Продукты, поставляемые из Франции, напротив, считались особенно изысканными, стильными и высококлассными. Действительно, русские обожали и прославляли все французское — будь то мода, еда или литература. Даже язык был символом статуса, признаком хорошего воспитания. Русские дворяне обычно говорили по-французски, когда рядом были слуги, чтобы сохранить конфиденциальность.


Ничуть не смутившись, Смирнов изложил свою точку зрения в заявлении министру Императорского двора, датированном 20 февраля 1869 года. Согласно его заявлению, он подчеркнул масштабы своего бизнеса — производство иностранных и российских виноградных вин, ликеров, фруктовых настоек и водок. Затем он попытался продать корт. “Специалисты вспоминают, что мои вина отличались таким качеством изготовления, что они ни в малейшей степени не бледнеют по сравнению с известными заводами в Санкт-Петербурге и Москве. Я беру на себя смелость просить у Вашего Высочества разрешения оказать мне высочайшую честь — быть названным поставщиком”.13


Ответ, поверхностный и недвусмысленный, пришел месяц спустя. В письме, написанном чиновником московской придворной канцелярии министру Императорского двора, говорилось, что просьба Смирнова “не может быть удовлетворена, поскольку по существующим в этом министерстве правилам аналогичные преимущества предоставляются только лицам, которые в течение не менее восьми лет без перерыва поставляют свою продукцию Королевскому двору. Заявитель, как выяснилось, согласно моим личным записям, никогда не был поставщиком вина для Суда”.


Неизвестно, чего еще мог ожидать Смирнов. Вероятно, он надеялся на короткий путь к величию. Если бы он мог рекламировать себя как королевского производителя водки, избранного поставщика царя, тогда все остальные русские и европейцы знали бы, что водка Смирнова - самая лучшая. Восхождение Смирнова до этого момента было столь же чудесным, сколь и эффективным. Он переживал один непрерывный триумф за другим и превратился в процветающего бизнесмена-выскочку. Теперь у Смирнова было два выбора. Он мог зализать свои раны и продолжать торговать водкой в той же манере, что и всегда. Или он мог бы разработать вдохновенный план, который обеспечил бы ему королевский титул, которого он так отчаянно желал. Это был поворотный момент для производителя водки. Отказ царя, вместо того чтобы ослабить непомерные амбиции Смирнова, придал им смелости. Это пробудило что-то глубоко внутри мужчины, творческую искру, которая превратила Смирнова из компетентного бизнесмена в одного из самых изобретательных маркетологов своего времени.


## Глава 5


“Требуйте водку Смирнова”


С мирнов пришел к критическому осознанию после отказа царя. Хотя он и преуспел в своих деловых начинаниях, ему не хватало щегольства королевского поставщика. Россия была страной, управляемой тайными правилами, устоявшимися традициями и укоренившейся иерархией. Восприятие имело такое же значение, как и реальность.


Рассматривая ситуацию с этой точки зрения, Смирнов признал, что ему мало что можно порекомендовать самому. Он действительно достиг некоторой степени утонченности за последние несколько лет, а также сбросил некоторые наиболее заметные атрибуты своих деревенских дней. Он больше не носил длинный кафтан или сюртук с широкими темными брюками, заправленными в высокие сапоги, униформу мужчин низшего сословия. Вместо этого он носил прекрасно сшитые темные или черные костюмы, всегда скроенные по преобладающей европейской моде. К его жилету на толстой цепочке пристегивались карманные часы из полированного золота. Судя по фотографиям, его темная борода была коротко подстрижена, а черные волосы он зачесал назад с помощью помады.


Однако он знал, что правящую элиту России мало заботили эти поверхностные корректировки. Ее больше заботило положение, статусность и демонстрируемая добродетель. В этом отношении Смирнов был несформирован. Он не занимал руководящей роли в администрации торговой гильдии и не заключал никаких союзов с гражданскими или благотворительными организациями. Его культурный интеллект или способности были ограничены. Его навыки чтения и письма были детскими, им не хватало утонченности образованного, хорошо воспитанного человека. А его минимальная общественная жизнь вращалась вокруг семьи и церкви. Он почти ничего не сделал, чтобы выйти за пределы своего ближайшего окружения.


Что касается его ликеров, то они тоже были провинциальными. Кроме постоянных клиентов, мало кто за пределами контролируемого Смирновым замкнутого мира воспринимал его стряпню как нечто большее, чем стандартную еду. Он не получил никаких наград или почестей, подтверждающих высокое качество его напитков, а упаковка и маркировка его бутылок ничем не отличались от других на полках магазинов. Эти оплошности контрастировали с царским контролем над поставщиками водки. Александр Штрайтер, например, обладал множеством титулов и почестей. Его напитки были признаны на международных конкурсах. Более того, Штрайтер был филантропом и гражданским лидером.


НАВЕРХУ, в СВОЕМ кабинете на втором этаже, сидя в своем любимом кожаном кресле, Смирнов обдумывал свое затруднительное положение. Возможно, он посоветовался со своим отцом, который теперь жил с ним, а также со своим дядей Иваном. Возможно, он даже разговаривал с Натальей, которая поддерживала присутствие в коммерческих делах своего мужа. Но их голоса были заглушены внутренним советом Смирнова. Производитель водки больше всего доверял собственному суждению. Как заметил в то время один из восхищенных менеджеров Смирнова, “Петр Арсеньевич - мозг нашего бизнеса”.1


Смирнов разработал амбициозную кампанию, настолько расчетливую, всеобъемлющую и тактическую, насколько вообще можно было придумать. План тоже был дальновидным. Смирнов был нацелен на то, чтобы сделать свое имя самым известным — и престижным — в водке. По российским стандартам эта цель создания бренда была новым, почти новаторским заданием, потому что создание бренда в то время было примитивной концепцией. Лишь небольшая часть россиян — немногим более 1процента, считающихся аристократами, — обратила внимание на имидж или происхождение товара. У них были средства платить за продукты, дифференцированные по престижу или качеству, и образование, позволяющее читать и понимать рекламные материалы, распространяемые поставщиками.


Для остальной части населения эти вещи ничего не значили. Продукты были товарами, приобретаемыми непосредственно у местных сетей продавцов, которые поддерживали стабильный набор постоянных клиентов. Эти отношения были гораздо важнее, чем безличные названия брендов.


Несмотря на широко распространенную неграмотность покупателей, у немногих предприятий все равно были причины тратить свои ограниченные ресурсы на создание бренда. Правовая система не предоставляла официальной защиты товарным знакам или авторским правам до 1896 года — более чем через три десятилетия после того, как Смирнов открыл свой первый водочный завод. Закон, который требовал от производителей ставить свои названия на своих товарах, действительно существовал для отличия одного продукта от другого и отпугивания фальшивомонетчиков. У Смирнова, например, в 1880-х годах на стекле его бутылок было выгравировано “Петр Смирнов в Москве”. Но марки использовались скорее для отслеживания продаж и доходов в налоговых целях, чем для продвижения одного бренда перед другим.


Помимо отсутствия правовой защиты, реклама была в значительной степени иностранным явлением. Годы цензуры привели к тому, что газеты и периодические издания были почти полностью официальными организациями, публиковавшими правительственные объявления и другие связанные с государством дела. После эмансипации в изданиях, особенно в новых, более либеральных, стало появляться больше рекламы, рекламирующей мыло, парфюмерию и другие товары. Производители спиртных напитков, однако, не присоединились к этой маркетинговой волне, предпочитая вместо этого полагаться на свои старые, испытанные методы массового охвата потребителей.


Таким образом, гениальность Смирнова проистекала из его способности заглядывать за пределы того, что было, чтобы увидеть то, что могло быть. Его видение было грандиозным, кульминацией которого стало ни много ни мало полное доминирование в своей отрасли. Его план достижения цели, который заключал будущее его компании в его личном бренде, представлял собой настоящий лабиринт оппортунистических инициатив, направленных на укрепление общественной репутации Смирнова и повышение престижа его продукции. Он был бы знаменит — не только водкой. Он был бы известен своим лидерством, благотворительностью и множеством престижных наград. Он намеревался удовлетворить весь социальный спектр, обслуживая как бедных, так и богатых множеством целевых, дифференцированных предложений.


Амбициозное предложение Смирнова потребовало личного качественного скачка. Застенчивый и сдержанный по натуре, временами выглядящий почти роботом, он должен был бы раскрыть свою душу-раскладушку и предстать в центре внимания как лидер и активист. Ему пришлось бы погрузиться в филантропические нужды низших классов, а также в высоколобые запросы знати. Ему также пришлось бы путешествовать по новым местам, предлагая свой товар взыскательной международной клиентуре. При такой схеме комфортная анонимность Смирнова испарилась бы, став жертвой гонки за водочное превосходство.


И была сама водка. Смирнову нужно было создать на нее больший спрос, а также убедить людей в том, что его бренд превосходит любой другой на рынке.


Первым шагом в восстановлении своего имиджа, заключил Смирнов, был поиск подходящей благотворительной организации для поддержки. Придирчивый в своей оценке, он, вероятно, исследовал тридцать две организации, которые находились под контролем Московского купеческого общества. Сюда входили сиротские приюты, больницы, школы и приюты для бездомных. С 1862 года общество постановило, что одной из основных обязанностей его членов должно быть социальное обеспечение общества. Торговцев, особенно самых успешных, по-прежнему поносили за их своекорыстное отношение и расточительный образ жизни. Русские христиане девятнадцатого века поверили Библии на слово: “Верблюду легче пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царство Божье”.2 Наиболее сообразительные промышленники, в свою очередь, поддерживали благотворительные организации, чтобы искупить грех богатства. И большинство делало это через одну из групп, контролируемых Обществом торговцев.


Смирнов, однако, не был убежден, что этот путь был лучшим. Его программа социального продвижения превзошла удобство и знакомство с организациями, спонсируемыми обществом. Кроме того, Смирнов неохотно участвовал в программах Общества торговцев. Группа часто устраивала шумные вечеринки на всю ночь, и газеты сообщали об этих диких вечеринках, вызывая у участников постфактум смущение и возмущение. Такое поведение выходило далеко за пределы зоны комфорта Смирнова. Он редко пил или играл в азартные игры и все еще был аутсайдером, когда дело доходило до организованных общественных встреч.19 Он никогда не был склонен к бессмысленной болтовне или сплетням и не хотел участвовать в неструктурированном интеллектуальном подшучивании.


Итак, Смирнов вышел за рамки санкционированных Обществом благотворительных организаций, сосредоточившись вместо этого на учреждениях, которые действовали вне торговой хартии и правительства. Как правило, это были более старые, более солидные, более престижные благотворительные организации, покровителями которых были в основном представители знати. И они не всегда были гостеприимны, особенно к новичкам. Смирнов ранее пытался пожертвовать деньги частной эксклюзивной школе, которая обслуживала детей дворян. Однако его подарок был отвергнут школьными чиновниками и сочтен неуместным, поскольку Смирнов не принадлежал к высшему классу.3


Отказ, должно быть, унизил Смирнова, но он быстро пошел дальше, проявив особый интерес к Московскому комитету по делам нищих. Основанный в 1838 году дворянином, который также был самым влиятельным чиновником Москвы, комитет принимал бродяг, предоставлял им жилье, находил работу, обучал, при необходимости отправлял в психиатрические лечебницы или возвращал их семьям. Группа оказала похвальную и столь необходимую услугу. После эмансипации проблема безработицы и бездомности резко обострилась, в первую очередь в крупных городах, таких как Москва и Санкт-Петербург. По оценкам, 320 000 россиян в год нуждались в социальных услугах после эмансипации, что на 32 процента больше, чем непосредственно перед реформой.4


Помимо добрых дел, Комитет по делам нищих также предлагал уникальные льготы. Члены комитета автоматически получали звание титулярного юрисконсульта. Согласно важнейшей гражданской табели о рангах в России девятнадцатого века, эта честь, которой также обладал Пушкин на момент его смерти, была довольно низкой. Он занимал девятое место из четырнадцати возможных титулов. Тем не менее, российское общество высоко ценило эти награды. Они служили для того, чтобы отличать людей друг от друга и ставить их на “искусственные социальные ходули”, - объяснил один барон, критически относившийся к иерархическим обычаям своей страны.5


В том же духе членам комитета также было предоставлено право носить парадную форму на специальных мероприятиях. Эти парадные костюмы публично демонстрировали высокий статус того, кто их носил. Эта прерогатива была бесценна. “Статус означал как привилегии, так и престиж, и торговец стремился к ним любыми доступными средствами”.6 Смирнов едва мог сопротивляться.


В 1870 году, менее чем через год после отказа императора, Смирнов стал агентом Московского комитета по делам нищих. Почти сразу же он начал пользоваться плодами своего выбора. Пожертвовав организации значительную вступительную сумму, Смирнов получил свою первую медаль. Это была круглая золотая монета с изображением царя на одной стороне и выгравированными на другой словами “за усердие”. Смирнов мог бы носить эту медаль на шее на специальной ленте, известной как лента Святого Владимира, что стало бы еще одним доказательством его щедрости.


Создав благотворительную организацию, производитель водки обратил внимание на свой статус торговца. Все еще являясь одним из 4500 членов второй гильдии в Москве, Смирнов понял, что можно добиться гораздо большего, поднявшись на ступеньку выше. Московские купцы первой гильдии занимали высокое место в российском государстве. Действительно, самыми влиятельными промышленниками были ветераны первой гильдии, в том числе текстильные династии Бахрушиных и Рябушинских, а также Перловы, знаменитые торговцы чаем. Дядя Иван также был частью этой эксклюзивной группы из 630 человек.


С финансовой точки зрения члены первой гильдии имели право управлять неограниченным количеством коммерческих структур, импортировать и экспортировать товары по своему усмотрению, структурировать свои компании с использованием наиболее экономически выгодных методов и заключать контракты на любую сумму. Что касается более личной ноты, то они могли бы получить множество важных титулов, в том числе “почетный гражданин” и “советник по коммерции”. Они также имели право носить блестящую униформу в комплекте с рапирой, специальным воротником и манжетами. Еще одна привилегия давала им право ездить в прекрасном экипаже, запряженном двумя лошадьми. Члены второй гильдии и ниже могли запрягать в свои повозки только одну лошадь. Дети членов также получали льготы. Прослужив двенадцать лет в гильдии, дети ее членов получили доступ в элитные, аристократические учебные заведения. Купцы второй гильдии были гораздо более ограничены в выборе школы.


Конечно, принадлежать к первой гильдии стоило значительно дороже — 565 рублей в год против всего 120 рублей (565 рублей составляли около 367 долларов в 1871 году, или около 6425 долларов сегодня; 120 рублей составляли около 78 долларов тогда и примерно 1365 долларов сегодня). Однако к этому времени дополнительные расходы были для Смирнова более чем приемлемыми — и они того стоили. Он вступил в первую гильдию в 1871 году, согласно своей лицензии, “как виноторговец в собственном доме в районе Пятницкой”.7 Репутация Смирнова мгновенно возросла. Он регулярно посещал встречи с бизнес-лидерами и представителями высшего общества. Они узнавали его получше, и вскоре, как надеялся Смирнов, они тоже узнают о его напитках.


СМИРНОВ ПОНИМАЛ, что ему еще многое предстоит сделать, чтобы превратить свой небольшой бренд в имя нарицательное. Как он мог выделиться среди моря производителей дистиллятов? Как он мог убедить крестьян и членов королевской семьи в том, что бутылки с его именем являются синонимом мягкого вкуса и выдающегося качества? На самом деле не имело значения, действительно ли его водка была лучше, чем у остальных участников конкурса, хотя Смирнов верил, что так оно и было. Важнее всего было то, что любители выпить, услышав название, мгновенно ассоциировали его бутылки с лучшим, что могла предложить Россия.


План Смирнова состоял в том, чтобы обратиться непосредственно к своим потенциальным клиентам. Улицы уже были залиты алкоголем. В тавернах уже были свои любимые пивовары; потребители уже знали, что им нравится — изменить свое мнение будет нелегко. Хотя Смирнов знал образ мыслей крестьян и низших классов, его больше не принимали как брата. Ему придется найти заместителей, чтобы доказать свою правоту.


Художник Николай Николаевич Жуков напомнил о дилемме Смирнова — и ее решении — в коротком рассказе, который он опубликовал под названием “Смирновская водка”, или “Смирновская водка.”Жуков был графическим дизайнером начала двадцатого века, книжным иллюстратором, писателем и художником советской армии. Он сделал себе имя главным образом благодаря портретам Владимира Ленина, которые сейчас являются частью некоторых из самых известных художественных коллекций и галерей России. Он также создавал фотографии повседневной военной жизни во время Второй мировой войны и освещал Нюрнбергский процесс, создав более двухсот рисунков за месяц посещения процесса. Коллеги Жукова вспоминали, что он ежедневно менял свое место на судебных процессах, чтобы избежать пристального внимания дерзких подсудимых.


Однажды, согласно рассказу Жукова (который не мог быть независимо подтвержден), он писал портрет старого бородатого мужчины. Мужчина, уставший так долго сидеть без движения, начал потягиваться. Он сказал художнику, что у него болит бедро, вероятно, из-за напряжения во время рыбалки и недавних дождей. Он спросил Жукова: “Может быть, у вас есть что-нибудь?” Жуков налил мужчине выпить. “Он надменно вытер бороду, выпил все, а после чего закусил чем-то. Затем он повернулся ко мне и сказал: ‘А, водка Смирнова была действительно хороша? Вы когда-нибудь пробовали ее? Вы , должно быть, были тогда слишком молоды. Это было хорошо, действительно очень хорошо”.


История, которую он затем рассказал Жукову, была о хитром, многообещающем Петре Смирнове. Воспоминания этого человека были смутными в некоторых местах и явно ошибочными в других, но его общее послание было ярким и проницательным: Смирнов был волшебником маркетинга. Однажды утром, сказал мужчина, Смирнов отправился на Хитров рынок, самое мрачное, вонючее и унылое место во всей Москве. Толпы нищих, воров, бедно одетых женщин, продающих испорченную еду, и босых оборванцев наводнили площадь, расположенную в центре города. Люди сновали под постоянным паром, который, казалось, витал как облако. Они спали на земле или в ночлежках; они ели тушеное мясо в консервах или жареные сосиски, приготовленные женщинами, которые поддерживали тепло пищи, прикрывая края своих огромных чугунных кастрюль своими телами. Они пили в двух- и трехэтажных пабах, окружавших Хитрова, смывая свои неприятности протухшей водкой. Иногда до 10 000 человек проходили через место, которое российский журналист Владимир Гиляровский назвал “движущейся гнилой ямой”.8


Скромно одетый Смирнов знал, что искал в Хитрове. Среди бродяг и попрошаек были недавно прибывшие мужчины в поисках работы. Они приехали в Хитров прямо с вокзалов и расположились под огромным навесом, куда приходили работодатели всех мастей, чтобы найти поденщиков. Смирнов изучал глаза мужчин, которых он видел, не обращая внимания на их испачканную или рваную одежду, неряшливые бороды или соломенные туфли. Он мог это исправить. Чего он терпеть не мог, так это неряшливых пьяниц. Смирнову нужны были трезвые люди, достаточно респектабельные, чтобы к ним относились серьезно, и достаточно порядочные, чтобы привлекать к себе внимание. Он собрал пятнадцать из них.


Он пригласил их обратно в свой дом, где длинный узкий стол был уже накрыт водкой и закусками. Он усадил их и дал мужчинам немного времени согреться и перекусить. Затем он спросил каждого из них, где они живут и откуда они. Смирнов узнал, что он отобрал широкий круг жителей и гостей города, которые приехали из самых разных районов Москвы и ее окрестностей. Затем Смирнов достал бумажник и бросил по три рубля на тарелку каждого из мужчин.


“Начиная с этого дня, ты будешь пить и есть столько, сколько захочешь за мое угощение. Все, о чем я прошу, это чтобы ты хорошо работал на меня. Теперь я хочу, чтобы вы вернулись в свои кварталы, заказывали мясные супы и везде, куда бы вы ни пошли, требовали водку "Смирнов". Конечно, сначала люди будут смотреть на вас с большим удивлением и пытаться предложить другую водку. Они попытаются убедить вас выпить еще. Но вы должны громко жаловаться, чтобы все обратили на вас внимание. Официант сбегает за своим менеджером и доложит, что странный гость требует водки "Смирнов ". К вам придет менеджер. Вы должны громко сказать ему: ‘Как это возможно, что в вашем уважаемом заведении нет такой водки? Это, безусловно, самая замечательная водка, какая только есть!” Смирнов сказал своим новым сотрудникам отказаться от всех замен, которые им могут предложить, и в раздражении покинуть паб. Затем мужчины должны были пойти в следующий бар и “начать это представление снова. Затем возвращайтесь за мой столик”.9


Окружение сделало так, как им было сказано. И они сделали это хорошо. По крайней мере, так рассказывал старик. “В ту же ночь Смирнов начал принимать многочисленные звонки: люди требовали десять, пятнадцать или двадцать ящиков водки. Водка хлынула по всей Москве”.


После того, как большинство питейных заведений в Москве были атакованы, Смирнов снова созвал своих эмиссаров. “Что ж, мои дорогие, мы закончили одно дело. Давайте продвинем другое”. Затем он приказал мужчинам проехать вдоль железнодорожных путей, отходящих от центрального узла Москвы, и выходить на каждой остановке. “Требуйте нашу водку повсюду”. Мужчины были рады выполнить последние распоряжения Смирнова. Он хорошо их накормил, дал выпить много хорошей водки и щедро заплатил.


Жуков слушал, как рассказчик продолжал, вспоминая, что призывы к продаже водки Смирнова распространялись подобно вирусу, заражая один город за другим. В мгновение ока посыпались заказы, и водка Смирнова “стала популярной по всей России, а затем и во всем мире”. Старик сел, вернулся в свою позу и вздохнул. “Рисуй сейчас же!” - скомандовал он Жукову.


И так продолжается история. Смирнов, как мастер-кукловод, устроил идеальное представление. Он убедил людей, что его водка особенная, и сделал это просто — и дешево — полагаясь на свое врожденное чувство человеческой природы. Смирнов знал, что не сможет повлиять на пьющих с помощью рекламы, блестящих этикеток или причудливых названий. Соседям приходилось слышать похвалы за его водку от товарища по выпивке, мужчины, сидящего на скамейке в дальнем конце бара.


Почти за одну ночь Смирнов превратил свою хорошую дешевую водку во что-то модное, почти ультрамодное — и чрезвычайно прибыльное. К концу 1872 года Смирнов нанимал более шестидесяти рабочих и руководил тремя менеджерами. Он производил до 100 000 ведер алкогольных напитков и собирал 600 000 рублей в год, или эквивалент почти 7 миллионов долларов в сегодняшних долларах.10 Он расширил свое меню предложений далеко за пределы водки, надеясь привлечь потребителей с разными вкусами. Он производил широкий ассортимент российских и зарубежных вин, крепких спиртных напитков, коньяков и наливка (водка с добавлением ягод). Он также держал цены на свои товары на низком уровне, по крайней мере вначале. Смирнов не хотел оттолкнуть потребителей, наиболее ответственных за его успех. Он брал всего тридцать копеек, или двадцать один цент, за бутылку вина, что значительно меньше, чем в среднем шестьдесят восемь копеек за бутылку.20


Смирнов теперь был богат и пользовался огромным успехом. Однако это везение ограничивалось бизнесом. Личная жизнь Смирнова была другим вопросом.


ПОЧТИ с самого начала 1872 год был трудным и травмирующим годом для Смирнова дома. Его семилетняя дочь Анна умерла в январе от “воспаления горла”.11 Всего несколько месяцев спустя, в мае, его мать Матрена умерла в возрасте семидесяти лет. Затем, в ноябре, полуторагодовалая дочь Смирнова Ольга была похоронена после заражения скарлатиной. Все трое были похоронены на Пятницком кладбище.


Скорбь была нежеланным гостем в огромном доме Смирнова, обитая в каждой комнате, в каждом предмете мебели. Наталья, вероятно, страдала больше Петра — по крайней мере, внешне. Смерть ее дочерей разбила ей сердце, но теперь, к счастью, она снова беременна. Этот ребенок, поклялась она, поглаживая свой растущий животик, выживет и присоединится к своим пятерым братьям и сестрам. Она не могла похоронить еще одного ребенка.


Смирнов тоже скорбел, но он не позволял себе зацикливаться. Будучи прагматиком, Смирнов принимал эти несчастья как печальные, нормальные последствия жизни. Кроме того, Смирнов по-прежнему сталкивался с серьезными, отвлекающими бизнес проблемами. Его ликер лился рекой, безусловно, благодаря его изобретательным маркетинговым уловкам. Однако ее больше потребляли низшие слои населения, чем представители высшего общества.


Это классовое различие поставило Смирнова перед уникальной проблемой. В некотором смысле он, как и многие другие торговцы, мог испытывать отвращение к высокомерию высших эшелонов российской власти. Многие ничего не сделали, чтобы заслужить свое положение, свое богатство или свою родословную. Они питались удачей предков и унаследованной ими имперской защитой. И все же Смирнов также жаждал их признания. Действительно, он хотел, чтобы его дети жили так, как они жили. Он хотел, в конце концов, стать одним из них. Это было похоже на притяжение магнита, одновременно непреодолимого, а затем отталкивающего, при малейшем повороте. Именно это притяжение Смирнов чувствовал больше всего.


Ухаживание за знатью потребовало бы подхода, отличного от того, который он придумал для низших классов. Эти люди не зависали в темных пабах по соседству. Они посещали роскошные балы; они часто посещали театр, балет и оперу; они общались в шикарных эксклюзивных клубах, где подавали только высокую кухню и изысканные, в основном импортные спиртные напитки. Московский английский клуб, основанный в 1772 году, был самым известным из этих стильных мест сбора. Толстой, член клуба в течение некоторого времени, писал о нем в Война и мир, отметив, что посещения клуба были частью обычной рутины для аристократичных леди и джентльменов.


Московский английский клуб действительно был местом, не похожим ни на одно другое. Большие экипажи были припаркованы рядом друг с другом в большом дворе перед входом. Участники, всего триста человек, и их гости поднялись по белой каменной лестнице, окруженной двумя рядами мраморных колонн, чтобы добраться до дверей клуба. Слуги открыли двойные двери, которые вели в вестибюль. Оттуда посетители могли направиться в портретный зал, где висели портреты императоров и важных членов семьи. Или они могли пройти в гостиную, отведенную для игры в карты. Или они могли поиграть в бильярдной. В библиотеке была одна из самых полных коллекций русских и зарубежных периодических изданий, датируемых 1813 годом. Комнаты, казалось, уходили в бесконечность, заканчиваясь столовой, самой величественной комнатой из всех. Он был обширным, занимая всю длину здания. Во время ужинов, приготовленных компанией самых известных шеф-поваров России, мог играть небольшой оркестр, за которым следовали выступления на сцене с участием лучших московских актеров.


Это был мир, далекий от всего, что Смирнов когда-либо знал, и все же он хотел, чтобы его ликеры были таким же атрибутом Московского английского клуба, как и в соседних тавернах. Вопрос заключался в том, как воплотить это желание в реальность. Ответ Смирнова, как и тот, который он сформулировал для крестьянства, опирался на природу российской аристократии. Восприятие имело такое же значение, если не больше, чем реальность — особенно восприятие высшего общества Западной Европы. Ничто не было бы более значимым, чем одобрение продуктов Smirnov. Это придало бы им шик. И русские гордились бы тем, что один из них произвел такое впечатление на иностранную элиту.


Смирнов приступил к работе, строя планы поездки в Вену. В середине апреля там должна была открыться международная выставка. Эти соревнования посетили тысячи людей со всего мира. Что еще более важно, награды были вручены поставщикам лучшей продукции, начиная от обуви и заканчивая паровыми двигателями. Если бы Смирнов смог получить такое признание, это оказалось бы бесценным для его коммерческих целей.


Это была бы первая поездка производителя водки за границу. Он, вероятно, нервничал из—за путешествия, но также был воодушевлен его обещаниями. Он надеялся, что Вена на некоторое расстояние отделит его от печалей предыдущего года. 1872 год был одновременно волнующим в профессиональном плане и мучительным в личном. Чего Смирнов не знал, так это того, что это будет ничто по сравнению с тем, что было в 1873 году.


## Глава 6


В Вену и обратно


Рассвет 1873 года начался мирно. Москва приобрела гранитный вид, поскольку из-за теплых облаков город казался тихим и унылым. В стране царило относительное спокойствие, поскольку самые громкие новости дня касались только смерти тети царя и болезни, перенесенной молодым принцем.


Смирнов не был так спокоен. Он знал, что следующие несколько месяцев будут беспокойными — и жизненно важными для того, чтобы заявить о себе и своих товарах в Вене. Выставка, до которой оставалось всего несколько месяцев, приобрела особое значение. Австрийская империя надеялась улучшить свой имидж, который был запятнан войной с Францией, финансовыми трудностями и социальными волнениями. Страна намеревалась продемонстрировать свое зарождающееся экономическое и политическое мастерство, а также продемонстрировать свою живописную столицу. Со своей стороны, русские стремились выставить напоказ свою цветущую индустриализацию, доказав, что они процветающая, динамично развивающаяся нация. Россия участвовала в предыдущих международных выставках, но ни одна из них не привлекала столько предпринимателей и венчурных инвесторов из такого широкого спектра отраслей. Для перевозки участников и посетителей ярмарки были организованы полностью загруженные туристические пакеты и специальные поезда из Санкт-Петербурга. В 1873 году в Вене ожидалось не менее 1500 торговцев, ремесленников и инженеров из России. Всего 700 экспонировали свой товар на Международной выставке 1862 года в Лондоне, в то время как 1300 экспонировались в 1867 году на Всемирной выставке в Париже.


Рост водочной промышленности стал одной из самых ярких иллюстраций достижений России — и более капиталистического мышления. Всего два производителя спиртных напитков из Москвы представили свою продукцию в Париже шесть лет назад. На венской выставке ожидалась продукция более тридцати российских производителей спиртных напитков — плюс десятков из других стран. Смирнов, неизвестный за пределами своей родной страны, мудро заключил, что он должен быть исключительным, чтобы заслужить какое-либо внимание.


Подготовка к ярмарке началась всерьез за несколько месяцев до запланированного открытия в апреле (1 мая в Австрии по григорианскому календарю). Первым делом Смирнову следовало бы подать необходимые документы правительственным чиновникам, отвечающим за организацию поездки россиян в Вену.21 Специальный отдел выполнял большую часть административных задач для участников выставки, начиная с транспортировки и заканчивая размещением. Смирнов, однако, отвечал за выбор и демонстрацию своих собственных напитков. Ему приходилось выбирать, какие вина и ликеры отправлять, и, возможно, придумывать, как их туда доставить. Дядя Иван мог бы помочь с некоторыми деталями, например, с тем, что выставлять на ярмарке. Несколькими годами ранее он принимал участие в другом конкурсе и мог поделиться опытом. Но мероприятие Ивана в 1870 году проводилось только для России, поэтому он мало что знал о том, как ориентироваться в международном сообществе. Смирнову пришлось бы самому разобраться в этом.


Жюри международных выставок, как правило, учитывало прежде всего цены на продукцию, технологии производства, объем выпуска и отношение к заводским рабочим. Смирнов был еще относительно недолгим. У него не было школ или медицинских учреждений, созданных для его шестидесяти или около того работников. По крайней мере, восемь других производителей водки производили больше алкоголя, чем он. И он пользовался современным оборудованием не лучше, чем его конкуренты. Единственное преимущество, которым обладал Смирнов, - это цена. Он продавал высококачественный алкоголь по исключительно низким ценам.


Смирнов решил отправить в Вену разнообразные свои ликеры. Он надеялся, что парад предложений, который включал вина, наливки и водки, заставит его выглядеть более плодовитым, более тяжеловесным в глазах судей в Вене. Он также, вероятно, решил использовать экипажи и повозки вместо поездов для перевозки своих товаров на ярмарку. Это был более экономичный способ, но Смирнову также было легче постоянно контролировать свою продукцию, поскольку груз сопровождал один из его людей.


По всей вероятности, он дал указание своим менеджерам подготовить ящики для упаковки его бутылок. Они должны быть готовы к началу марта, поскольку путешествие на запад займет около месяца, в зависимости от погоды. Повозки Смирнова, запряженные лошадьми, присоединятся к колонне других повозок, направляющихся на выставку. Знаменитые художники, такие как Илья Репин и Василий Перов, присылали картины, Третьяковы включили в конкурс мебельные ткани, Морозовы прислали муслин и вельвет, а другие участники выставки прислали все - от икры до фарфора, стальных пушек и средств от зубной боли.


Существует мало свидетельств о личном маршруте Смирнова или его пребывании в Вене. Но, основываясь на опыте других российских участников, его путешествие разворачивалось бы во многом так же, как и у других. Смирнов сел на поезд в Москве, который доставил его и других участников примерно за четыреста миль в Санкт-Петербург. Оттуда он был в Варшаве. (Пассажирам приходилось пересаживаться в Варшаве, поскольку ширина российских рельсов отличалась от ширины рельсов в других частях Европы.) В дополнение к продолжительности поездки локомотивы и кондукторы приходилось менять каждые пятьдесят миль. В целом, экспоненты прибудут в Вену примерно через четыре дня после вылета из Москвы.


Производитель водки, вероятно, намеревался уехать в начале апреля. Этот график позволил бы ему обосноваться в Вене и оценить выставку. Он был полон решимости прибыть достаточно рано, чтобы занять самое заметное место в отведенной России выставочной площади. Он также хотел получить возможность порадовать официальных лиц и судей выставки, прежде чем они приступят к своим обзорам. Возможно, сейчас они и не знают его имени, но Смирнов был полон решимости узнать его до окончания ярмарки.


В это время Наталья должна была родить их ребенка. Но Смирнов, традиционный русский патриарх, не считал свое присутствие необходимостью — или даже желательным. Члены его семьи и акушерка были более чем готовы наблюдать за родами Натальи, и они сообщат ему новости по телеграфу, когда придет время. Мысль об отсрочке поездки, скорее всего, не пришла бы в голову ни ему, ни его жене.


Однако поездка в Вену, должно быть, вызвала бурю эмоций. Он знал, что через несколько дней у него родится еще один ребенок. Будет ли это еще один мальчик? Он молился, чтобы так оно и было. А как насчет ярмарки? В какой-то момент он был в восторге от своего предстоящего зарубежного приключения — уверенный, что сможет завоевать высшие награды мероприятия. Но опять же, что, если он потерпит неудачу? Что, если его коллеги на выставке видели в нем не более чем бывшего крепостного? Что, если провинциальные корни помешали ему получить профессиональные почести, которых он так отчаянно желал? Как оказалось, Смирнов, одетый в свой лучший темный европейский костюм, был гораздо лучше подготовлен к Вене, чем она к нему.


АВСТРИЙЦЫ во многом рассчитывали на успех мероприятия. Не пожалели средств на возведение множества зданий в венском парке Пратер, в том числе большой ротонды, и новые отели росли как грибы. Владельцы квартир, надеявшиеся сдать свои помещения с аншлагом, ожидали огромных выплат. Высокопоставленные лица также были приглашены, чтобы стать свидетелями триумфа страны. Как заметил российский журналист: “Ожидалось, что выставка удовлетворит самые смелые надежды и мечты [австрийца]. Организаторы выставки были готовы потратить любую сумму, потому что были уверены, что весь мир соберется под крышей выставки”.1


Однако по мере приближения дня открытия ярмарка больше походила на прославленный блошиный рынок, чем на премьерное международное зрелище. Большинству участников еще предстояло распаковать свои товары или оформить их витрины. Многие с нетерпением ждали прибытия своих драгоценных посылок. Проходы по всему залу были завалены нераспечатанными коробками и ящиками, которые постоянно напоминали о затянувшемся хаосе. Пройдут недели, прежде чем все экспонаты будут готовы, что задержит полное открытие нескольких павильонов. Американцы, которые отправили такие товары, как револьверы Colt , мыло от Colgate и фрезерные станки Pratt & Whitney, ничего не установили в своем отделе. Частично проблема была административной. Всего за несколько дней до запланированного открытия официальные лица все еще не выделили места для многих участников, оставив иностранных экспонентов разочарованными, нетерпеливыми и не впечатленными. “Ящики заполнены только наполовину. И если вы спросите экспонента о его характеристиках, он наверняка попросит вас отложить любое упоминание о его товарах до появления более качественных”, - написал один корреспондент New York Times. 2


Однако в большей степени виновато отсутствие целостного, логичного плана этажа. Продуктам было отведено место без учета эстетики или здравого смысла. Каждой стране было разрешено оформить свою собственную зону, придав залам противоречивый, неровный вид. В Испании, например, рядом с пианино и мозаичными плитками на полу поставили старое издание "Дон Кихота". Россия выставила серебряные ожерелья рядом с малахитовыми шкатулками. Присяжные, которым было поручено сравнивать технологический прогресс и качество товаров одной страны с другой, были сбиты с толку. Критики набросились на оплошность. “Не было единой системы. Каждая страна использовала свои собственные идеи о том, как организовать выставку. Вот почему было невозможно сравнивать страны в смысле промышленного развития”, - написал один российский критик.3


Смирнов тоже был в растерянности, разбираясь в рукопашной схватке в назначенном ему подразделении, Департаменте сельскохозяйственных и продовольственных товаров. По оценкам, в выставке приняли участие 282 экспонента из России, демонстрировавшие все - от джемов до сигар и шампанского. Учитывая его склонность к порядку, Смирнов, должно быть, был не в восторге. Предположительно, его бутылки прибыли вовремя, благодаря его эффективности и хорошему планированию, и каким-то образом среди хаоса он нашел способ разместить их в выгодном положении. Десятки посетителей и присяжных были бы в затруднительном положении, если бы пропустили его продукцию. Производитель водки, как и его наставник, дядя Григорий, всегда понимал важность местоположения.


Смирнов, должно быть, испытал чувство восторга. Он прибыл в Вену новичком. Он не знал ни города, ни выставки, ни языка. Возможно, ему даже было трудно найти свое собственное имя в немецком списке участников, где Петр Смирнов был Петером Смирноффом. Тем не менее, до сих пор ему удавалось перехитрить более опытных участников — и многое из того, что он увидел, вызывало у него благоговейный трепет, согласно книге, написанной по заказу его пра-пра-внука Бориса. “Вена поразила его изобилием музыки, цветов и любовью к жизни. Одетый в европейский костюм, московский купец прошелся по территории выставки, поглядывая на винные киоски. Что и как они продавали?”4


Дела в Вене складывались для бывшего крепостного удачно. Однако дома, в Москве, обстоятельства становились все более мрачными. Наталья родила мальчика, родившегося 8 апреля, в пасхальное воскресенье. Его звали Николай. Смирновы не хотели потерять этого ребенка, но роды прошли неудачно. Согласно церковным записям, после рождения Николая у Натальи развилась тяжелая инфекция, которая привела ее к истощению, лихорадке и временами бреду. Состояние было слишком распространенным — и его исход был так же хорошо известен. Врачи были бессильны остановить болезнь, бушевавшую в организме Натальи.


До открытия выставки оставалось всего несколько дней, когда Смирнов, вероятно, услышал эту новость. У него, должно быть, кружилась голова. Он был рад, что у него появился еще один мальчик. Но Наталья умирала, возможно, уже мертва. Смирнов, находившийся за тысячи миль отсюда, ничего не мог поделать.


Он столкнулся с неразрешимой дилеммой: выбором между семьей и глубоко укоренившимися религиозными убеждениями и высокими деловыми устремлениями. Оба варианта были сопряжены с трудностями. В день открытия должен был появиться сам император Франциск Иосиф, чтобы совершить экскурсию по залам, так что это была уникальная возможность привлечь внимание членов королевской семьи. Одобрение императора действительно было бы неоценимым в продвижении ликера Смирнова среди знати.


С другой стороны, у производителя водки были обязательства, которые он должен был выполнять. Наталья была любимой женой, матерью, деловым партнером и доверенным лицом. Она превратила семью Смирновых, в которую теперь входили шестеро детей в возрасте от новорожденного до одиннадцати лет, в прочную, сплоченную единицу. Ее мягкий, сердечный характер был существенным противовесом собственному строгому подходу Смирнова к родительству. Без нее производителю водки было бы трудно найти свое место дома. Что еще хуже, если Смирнов не соблюдал множество религиозных ритуалов, обязательных после смерти супруга, его репутация могла пострадать. Его священник, другие прихожане, партнеры по бизнесу и члены семьи могут не понять этого греха — или не простить его.


Смирнов колебался. Он олицетворял Россию вчерашнего дня, а также современную Россию. Он часто сталкивался с вызовом этих полярных сил, принимая решения, основанные на непреодолимых амбициях и традициях, которые во многом определяли то, что он делал. Никто не знает, какой путь выбрал Смирнов в данном случае. Но через шесть дней после рождения Николая тридцатилетняя Наталья умерла. К тому времени, когда Смирнов получил известие, она, вероятно, уже была в земле.


Выбор Смирнова был милостиво сделан в его пользу. Будучи прагматиком, он преодолел свое горе и выполнил свои обязанности владельца бизнеса. Он уже пропустил похороны и памятный ужин, состоявшийся через три дня после смерти Натальи. Он не смог вернуться домой вовремя на другой ужин, состоявшийся через девять дней после смерти. Арсений и множество родственников и друзей, вероятно, справлялись с ситуацией без него.


Смирнов, в качестве компромисса, вероятно, изначально придерживался своего графика. Он должен был присутствовать на церемонии инаугурации в обязательном белом галстуке и черном фраке. Он делал все возможное, чтобы привлечь внимание к своей продукции и привлечь как можно больше чиновников, чтобы доказать свою правоту. Но затем Смирнов сокращал свой визит в Вену, возвращаясь в Москву вдовцом. Его можно было увидеть только в черном, и он был дома как раз к самому священному событию - сороковому дню памяти о смерти своей жены. Именно тогда, согласно Русской православной церкви, будет определено место последнего упокоения Натальи. Семья будет молиться за ее спасение.


Производитель водки, вероятно, снова призвал на помощь время, проведенное им в качестве крепостного. Он провел годы в своей деревне, совершенствуя искусство непоколебимого эмоционального контроля. Никто не увидел бы его внутреннего смятения или изнуряющего горя. Люди вокруг него видели бы только то, что Смирнов хотел, чтобы они увидели — следующего поставщика водки царю.


ДЕНЬ ОТКРЫТИЯ БЫЛ грандиозным мероприятием. В полдень император и императрица подъехали в церемониальной карете, запряженной шестеркой лошадей. На мероприятии выступало не менее семи оркестров, в том числе один под управлением знаменитого Иоганна Штрауса. Прогремел пушечный залп, возвещая официальное открытие ярмарки. Смирнов задержался у своей витрины, пока посетители, включая императора, устремлялись в залы. Они змеились через ротонду, машинный зал и другие павильоны. Но, к большому разочарованию Смирнова, император так и не добрался до своей части ярмарки. И толпа в целом была меньше, чем ожидалось. Погода стала холодной и дождливой, что привело к снижению посещаемости. Тем не менее, официальные лица — и Петр Смирнов — сохраняли оптимизм.


Вена, однако, была не в настроении для оптимизма. Всего через неделю после ярмарки на венской фондовой бирже произошел обвал. Его последствия, которые включали массовые банкротства, самоубийства и безработицу, были широко распространены. Это испортило всю атмосферу выставки, поскольку чиновники запаниковали, а посещаемость резко упала. Экспоненты, строители и организаторы взяли крупные займы, чтобы реализовать свои архитектурные достижения и создать эффектные экспозиции. Теперь становилась реальной возможность того, что выручки от ярмарки будет далеко не достаточно для погашения этих долгов. Никто, даже персидский шах, приехавший в город, не чувствовал себя раскрасневшимся.5


Как ни странно, финансовый кризис, возможно, был благословением для Смирнова. Он затормозил ход выставки, заставив ее замедлиться, пока австрийцы пытались восстановить самообладание. Это стало последней каплей для посетителей, которые приехали или планировали приехать в Вену. Теперь они в основном держались подальше, надеясь, что ненастная погода прояснится и финансовый кризис стабилизируется. Они хотели увидеть полноценную выставку с павильонами, полными изобильных экспонатов и потрясающих изобретений. Поскольку австрийцам требовалось больше времени, Смирнову тоже.


Эта своего рода интерлюдия предоставила Смирнову прекрасную возможность вернуться в Россию так, чтобы никто не заметил его отсутствия. Он сел на поезд, направлявшийся домой после обвала фондового рынка. Он надеялся вернуться в Вену, возможно, для оценки напитков или для самой церемонии награждения в августе. Тем временем Смирнов планировал использовать поездку, чтобы оценить свои текущие обстоятельства. Потеря Натальи вызвала целый ряд проблем, выходящих за рамки очевидного. Обычай запрещал Смирнову вступать в повторный брак в течение по крайней мере года. Но он знал, что его будущее требует, чтобы он нашел другую жену. В то время, когда его имидж имел решающее значение для его стратегии, он не мог позволить, чтобы его считали каким-то образом социально неполноценным.


Возвращение в Москву, когда он это сделал, оказалось подарком судьбы. Всего через несколько дней после прибытия Смирнова 16 мая его дядя Иван неожиданно скончался от сердечного приступа. Действительно ли дядя и племянник видели друг друга перед смертью Ивана, остается загадкой, но Смирнов, скорее всего, присутствовал на похоронах.


Смерть Ивана стала большой новостью в Москве. Газеты поместили его кончину на первые полосы. В центре внимания были не столько значительные достижения Ивана в бизнесе, заработанные за всю жизнь. В газетных статьях почти не упоминались его руководящие роли или успехи, связанные с его франшизой на продажу спиртных напитков, отмечалось лишь, что, по слухам, “покойный оставил огромное состояние”.6 Вместо этого они подчеркивали его службу церковным старостой, его филантропические начинания, а также его награды и титулы. Эта благотворительная деятельность нашла отклик в русском сообществе, о чем Смирнов никогда не забывал. Вот почему газеты могли сообщить, что “огромное количество людей” пришло выразить свое почтение.


Для Смирнова, с налитыми кровью глазами, измученным телом, похороны, должно быть, были изнурительными, мучительными. Могила Ивана находилась всего в нескольких футах от свежих могил жены, дочерей и матери Смирнова. Почти сразу же, как Петр отошел от могилы Ивана, пришло время окончательно попрощаться со своей Натальей. Сороковой день ее памяти пришелся на 23 мая. Как того требовала традиция, он пожертвовал церкви значительную сумму, чтобы искупить грехи Натальи и гарантировать, что она будет прощена и отправлена на небеса. Смирнов и его дети от всего сердца помолились за ее душу.


В некотором смысле уход Ивана оставил для Смирнова больше пустоты, чем потеря жены. Это не оставило ему иного выбора, кроме как перейти от роли второго плана в своей обширной семье к роли ведущего. Без Ивана Петр Смирнов в возрасте сорока двух лет был естественным патриархом. Большая семья теперь могла рассчитывать на его авторитетное руководство и заботу так же, как и на его отца Арсения. В возрасте семидесяти трех лет, хотя и на закате своей жизни, он сохранил некоторую живость и энергичность, приобретенные после десятилетий тяжелого труда на полях сельской фермы.


У Петра, конечно, было мало времени, чтобы приспособиться или погрязнуть. В его доме царил беспорядок. Ему пришлось искать подходящих опекунов для своего новорожденного сына и других детей. Ему предстояло управлять крупным и растущим бизнесом. И, судя по сообщениям, которые он получал, ситуация в Вене становилась все хуже и хуже. Плохая погода продолжала издеваться над городом, дикий шторм нанес значительный ущерб нескольким павильонам. Затем разразилась холера. В середине того лета ежедневно умирало около сотни жителей Вены, что отпугивало потенциальных посетителей далеко-далеко. Репортеры описали грязь и вонь, придя к выводу, что чума и другие несчастья сильно повредили выставке. Как будто этого было недостаточно, испытывающие нехватку денег экспоненты не платили арендную плату. “Едва ли есть несчастье, с которым [выставка] не столкнулась, и стихия сделала все возможное, чтобы привести ее к гибели”, - написал корреспондент New York Times.7


Производитель водки наблюдал за суматохой, возможно, лишь с небольшим интересом. Продажи на ярмарке были вялыми. По сравнению с последней международной выставкой посещаемость снизилась более чем на два миллиона человек. Но с тех пор, как Смирнов покинул Австрию, посетители или их отсутствие не повлияли на его мировоззрение. Действительно, ни одно из фиаско, постигших Вену, не имело для него сейчас большого значения. Его единственной оставшейся заботой были награды.


Смирнов вернулся в Вену как раз вовремя, чтобы провести рекламный блиц в последнюю минуту. Он хотел получить свой приз и ничего больше. Но даже это стало выглядеть проблематично. Появились предположения о подкупе присяжных, а также предполагаемые подкупы и фаворитизм. Недовольные участники выставки заявили, что некоторые судьи расходились во мнениях в своих оценках продуктов, потому что они также были участниками в категориях, которые они оценивали. Организованные митинги теперь требовали назначения новых судей. Российская газета сообщила, что мало кто верил в честность решений присяжных.8


В конце концов, была назначена комиссия для расследования обвинений, которая включала доказательства того, что награды были вручены некоторым людям, которые даже не участвовали в ярмарке. Но к тому времени это мало кого волновало. Однако чудесным образом выставка завершилась на высокой ноте. Посещаемость несколько восстановилась, а выручка, хотя и меньшая, чем ожидалось, оказалась не такой скудной, как опасались. Кроме того, Вена была щедра на похвалы, раздав участникам больше почестей, чем на любой предыдущей выставке. Большинство участников получили медали, почетные дипломы или благодарственные письма, что помогло успокоить разгневанных экспонентов. Около 70 процентов участников из России получили какие-либо награды или признание, в том числе Петр Смирнов. Он забрал домой почетный диплом, который, как ни странно, был вручен не за его водку, а за его красные и белые виноградные вина. Его ароматизированные водки также завоевали признание.


Для Смирнова не имело значения, почему или за что он был награжден. Этого было достаточно, чтобы выйти сухим из воды. Другими российскими лауреатами премии в категориях ликеров были в основном известные, зарекомендовавшие себя производители. Некоторые из них, такие как производители Руже и пива "Корнеев и Горшанов", уже были поставщиками при императорском дворе. Так что для Смирнова завоевать хоть какое-то признание было шагом в правильном направлении.


Успех в Вене помог Смирнову отвлечься от личных трагедий и обрести столь необходимую перспективу. Какой бы суровой ни была его домашняя жизнь, его бизнес набрал обороты, от которых не отступал более двух десятилетий. Всего за три года число сотрудников, работающих на Смирнова, увеличилось в четыре раза — с пятнадцати до примерно шестидесяти. Он утроил число менеджеров, контролирующих его операции, включая добавление мужа своей сестры Глафиры, который переехал из Углича, чтобы присоединиться к компании, занимающейся полетами на воздушных шарах. Его владения недвижимостью, которые теперь включали фабрику, склады для производства водки и вина и несколько магазинов, тоже увеличились. Смирнов даже собирался скупить киоски Ivan's в торговом центре "Гостиный двор", тем самым укрепив свое положение одного из крупнейших в России ритейлеров спиртных напитков.


Цены на водку, хотя и выросли с первых дней после отмены налогового законодательства, все еще были относительно дешевыми, что способствовало росту потребления. Доходы государства от продажи алкоголя также увеличивались, что сдерживало зарождающиеся усилия по сокращению чрезмерного употребления алкоголя. Но Смирнов никогда не был тем, кто отделял свою профессиональную жизнь от личной, особенно когда вопросы оставались нерешенными. Он считал, что эти две сферы взаимосвязаны.


Смирнову нужна была жена. И теперь он отправился на поиски.


## Глава 7


Мария


М ария Николаевна Медведева была всего лишь школьницей, когда Смирнов встретил ее. “Посещая один из женских институтов, он обратил внимание на девушку, одну из старших студенток, красота которой произвела на него впечатление”, - позже рассказывал своей жене Татьяне третий сын Смирнова Владимир.1 Мария была на пороге женственности, но, несмотря на ее нежный возраст, в ней была врожденная грация, природное достоинство, которое говорило о том, что в этой девушке было нечто большее, чем просто красивые черты лица. У нее были светлые глаза и густые светло-каштановые вьющиеся волосы, которые обычно были собраны в пучок на затылке. Ее классический прямой нос идеально возвышался над полными красными губами, придавая ее лицу легкую симметрию. Она уверенно держала свою высокую, хорошо сложенную фигуру прямо, как будто постоянно балансировала книгой на макушке.


В Марии, дочери покойного купца второй гильдии, тоже была какая-то прелесть. Один человек, который знал ее, описал ее как “добрую фею”. Возможно, это был способ существования, который она приобрела, посещая Александро-Мариинское училище, своего рода школу для девочек. Заявленной целью школы было “воспитать девочек и научить их ревностно и ответственно выполнять свои обязанности, чтобы со временем они могли стать добрыми женами и отзывчивыми матерями”.2 Семилетняя учебная программа, однако, выходила за рамки таких основных женских занятий, как религия, вышивание, живопись, музыка и общее ведение домашнего хозяйства. Это также способствовало изучению иностранных языков, литературы, истории и математики. Когда девушка окончила Александро-Мариинское, она была образованной и культурной.


Утонченность Марии понравилась бы Смирнову. В отличие от его первых двух жен, у которых было то же происхождение, что и у самого Смирнова, на этот раз производителю водки нужна была женщина, которая могла бы улучшить или даже приумножить его перспективы. Это означало выбрать кого-то, кто был не только образован, но и обладал хотя бы некоторыми знаниями и пониманием основ российского высшего общества. Дочери истинных аристократов, которые часто получали домашнее образование или посещали эксклюзивные учебные заведения, почти повсеместно выходили замуж за представителей своего класса. Они были под запретом для такого человека, как Смирнов, несмотря на его здоровый банковский счет.


Многие молодые леди в Александро-Мариинском увидели бы Смирнова совсем по-другому. На самом деле, они, возможно, даже благоговели бы перед ним. Он был ведущим благотворителем школы через общую благотворительную организацию, известную как “Патронаж для бедных”. Организация, основанная женщиной аристократического происхождения, предоставляла услуги и финансовую помощь группам, работающим с нуждающимися. Среди прочего, это помогло финансировать образование девочек, чьи семьи сталкивались с трудностями. Участие в этой конкретной группе считалось простым способом для торговцев заработать свои благотворительные чеки. Смирнов воспользовался возможностью и за свою щедрость пополнил свою коллекцию наград. Он получил золотую медаль от группы в 1873 году “в результате ревностных трудов”.3


Смирнов лично знал основателя и директора школы Варвару Чертову. Она была знакома российской королевской семье за ее благотворительность и вклад в образование девочек. Действительно, Чертова превратила Александро-Мариинское из школы для сирот, такой бедной, что всем ученикам приходилось пить всего из двух стаканов, в хорошо финансируемое первоклассное учебное заведение в российской трехуровневой системе образования. Различия в трех уровнях были в основном связаны с социальными классами, из которых поступали дети, и составом учебной программы. Например, ученики школ первого уровня получили 28.5 часов в неделю естественных наук и иностранных языков, в то время как студенты третьего уровня получали только 16,5 часов. Девушки с нижней ступени тратили больше времени на совершенствование традиционных навыков ведения домашнего хозяйства, чем на академические занятия.


Такая девушка, как Мария, поняла бы преимущества, которые кто-то вроде Смирнова мог бы принести в ее будущее. Помимо финансовой безопасности, он предложил готовую платформу, с помощью которой она могла бы осуществлять свою собственную социальную программу, не обремененную повседневными тяготами жизни. Разбираясь в литературе и искусстве, она могла бы иметь средства для посещения театра или балета, возможно, даже в качестве мецената. Она также могла бы путешествовать, используя некоторые языки, которые изучала в школе. Перспективы были ясны для Марии. Они были ясны и для Смирнова.


Он подошел к своей охоте за женой как работодатель, стремящийся заполнить вакансию. Это была возможность, и Смирнов хотел использовать ее по максимуму. Возможно, он даже рассматривал Марию как трамплин. Несмотря на свою молодость, она могла бы легко справляться с обычными обязанностями жены и, возможно, внести какой-то вклад в его производство водки, учитывая ее образование и историю семьи в торговом бизнесе. Но что действительно убедило Смирнова, так это ее способность помочь ему ориентироваться в растущих запросах российского общества, которые, казалось, сопровождали его растущее богатство. Она не стала бы уклоняться от культурных или социальных обязательств. Более того, она могла бы даже искать их.


Для Смирнова Мария была молодой и очаровательной — и просто лучшей кандидатурой на пост жены.


ПОХОЖЕ, ЧТО ухаживание пары было кратким и ничем не примечательным. Смирнов, не желая нарушать обычный годичный период ожидания, отложил свадьбу. Но всего через год и две недели после первой годовщины смерти Натальи и после окончания Марией школы Смирнов женился в третий раз, 28 апреля 1874 года. Смирнову было сорок три года, а Марии было шестнадцать — всего на три года старше старшей дочери Смирнова, Веры.


Когда брак был заключен, жизнь текла своим чередом без перерыва. Действительно, вряд ли можно было заметить новичка в семье Смирновых. Мария, однако, не торопилась, пытаясь разобраться в том, что происходит в доме у чугунного моста. Она быстро поняла, что ее окружает бурная деятельность — в жилых помещениях, в магазине, пабе и подвале внизу или на фабрике по соседству. Постоянная суета была чем-то, несомненно, чуждым Марии, которая вела относительно уединенное существование в Александро-Мариинском. Заведение Смирнова на углу Пятницкой улицы и Москвы-реки было совсем не таким, особенно весной.


Начиная с мая, всего через несколько недель после свадьбы, каждое утро начиналось с какофонии звуков. Полицейские выкрикивали приказы разносчикам и пешеходам. Люди кричали, сражаясь за то, чтобы пройти по узким проходам за пределами штаб-квартиры водки. Фургоны и повозки, выстроившиеся вдоль набережной и за мостом, медленно проезжали мимо, лошади топали и фыркали. И весь этот шум был благодаря Смирнову.


Ему требовались тонны свежайших фруктов и ягод, чтобы создать ассортимент популярных ароматизированных водок и других напитков; эта продукция оптом импортировалась с подмосковных ферм и садов. Он прибыл в город на поезде, скорее всего, на Курский вокзал, всего в трех милях от дома Смирнова. Оттуда фрукты, в том числе клубнику и малину, грузили на тележки, направлявшиеся на завод производителя водки и складские помещения. Красочный, ароматный караван напоминал платформы на параде.


Путь от станции был извилистым и битком набитым людьми, грузом и лошадьми. Чтобы добраться со станции до фабрики Смирнова, расположенной на Овчинниковской набережной Москвы-реки, повозкам требовалось проехать по новому мосту, который был построен перпендикулярно реке, в то время как дорога, с которой он соединялся, отклонялась в другом направлении. Это означало, что лошадям приходилось прокладывать себе путь через неровный проход, который был недостаточно велик, чтобы вместить множество пешеходов, разносчиков и экипажей, которые им пользовались. Проход, особенно во время фруктовых шествий Смирнова, функционировал как забитый слив, задерживая тех, кто оказался в беспорядке.


Перейдя мост, ароматический караван наткнулся на остров, известный как “болото”. Он получил свое прозвище из-за того, что местность часто затоплялась, становясь грязной и труднопроходимой. К тому времени, когда тележки добрались до набережной, им все еще приходилось бороться с хаосом на самой Пятницкой, районе, заполненном магазинами, жилыми домами и транспортным потоком. Как позже рассказывал сын Смирнова Владимир своей жене Татьяне: “Огромные тележки с вишней, клубникой и малиной перегородили внутренний двор фабрики. Даже улицы, ведущие к Железному мосту, были сделаны непроходимыми из-за возов с фруктами …. Процесс получения фруктов, взвешивания, сортировки и оплаты за них, на который ушло много часов и дней, усилил неразбериху, царившую на улицах. Воздух оглашался криками и оскорблениями возчиков и людей, которым они мешали. Дамы затыкали уши или прятались за зонтиками”.4


К счастью для Смирнова, ему хватило личного влияния, чтобы избежать подобного столпотворения. Менее чем за десять лет он стал одним из двух крупнейших производителей спиртных напитков в Москве. На его 1 миллион рублей приходилось треть всего годового дохода от продажи алкоголя, поступающего в город, что эквивалентно примерно 11,6 миллионам долларов сегодня. Теперь у него было сто рабочих, или четвертая часть всех работников водочного завода в городе.5 Он также недавно приобрел еще один склад и здание. Смирнов, выпускавший продукцию от водки до коньяков и вин, бесспорно, был тяжеловесом отрасли.


Это влияние также позволяло ему управлять системой. Незадолго до сезона полицейские регулярно посещали дом Смирнова. Здесь они пили чай с одним из менеджеров фабрики. Заходил даже начальник полиции. После этих столкновений фургонам Смирнова стало легче пробиваться. “Полицейские следили за тем, чтобы все было в порядке, обычно отдавая предпочтение тележкам с ягодами и приказывая обычным экипажам разъезжать”, - вспоминал сын Смирнова.6 Со временем фабрика Смирнова перерабатывала более 36 000 фунтов ягод и трав в год.


МАРИЯ ТЕПЕРЬ ЖИЛА этой жизнью. Конечно, она не была вовлечена в сложную обработку фруктов или повседневное производство водки и других ликеров. Ее заботой было установление своего авторитета в семье Смирновых. Потребовалось бы время, чтобы завоевать расположение наемной прислуги, которая была верна Наталье, но она без колебаний заявляла о себе, особенно когда дело касалось вопроса образования. Мария знала, что мало что может сделать, чтобы исправить элементарный почерк своего мужа и другие "слепые пятна", но она могла помочь сформировать судьбу его детей.


Мария хотела, чтобы дочери Смирнова выходили замуж за представителей самых известных купеческих семей — или лучше. Мальчики изучали бы языки, историю, математику и музыку. Мария разделяла желание Смирнова быть на равных с представителями знати, и она обладала такой же расчетливой хитростью, как и ее муж, чтобы наметить наилучшие пути для их социального восхождения. Со временем Мария привезла бы в особняк Смирновых все атрибуты высшего общества — от гувернанток и уроков верховой езды до случайных вечеров в московских театрах и художественных галереях.


Смирнов поддерживал Марию в этом отношении. Фактически, это было одной из причин, по которой он решил жениться на ней. Жизнь в Москве изменилась, особенно среди торговцев. Либерализация 1860-х годов предоставила наиболее предприимчивой группе предпринимателей большую свободу в осуществлении своих деловых планов. И теперь, десятилетие спустя, эти люди, включая Смирнова, который когда-то принадлежал к строго регламентированному классу замкнутых традиционалистов, которых избегала большая часть российского общества, которым не доверяла и на которых обижалась большая его часть, вступали в свои права. Они набирали силу и голос, как в гражданском, так и в культурном плане. Вместо случайных прохожих торговцы были неотъемлемой частью почти всех аспектов политической, художественной, экономической и муниципальной жизни России, особенно в Москве. Как заметил один американский историк: “Группа [торговцев], которая была закрыта, заперта на засовы и отгорожена стеной, избежала реальных и метафорических висячих замков .... В порыве гражданской активности и организационного патронажа это помогло сохранить прошлое, сформировать национальную идентичность и обеспечить лидерство и видение будущего в области обучения, искусства и науки”.7


Павел Бурышкин, богатый русский купец, который описал жизнь торговцев в авторитетной книге под названием "The Merchants Moscow", написал о бурной деятельности, которая окружала торговцев, начиная с 1870-х годов. “Торговец есть везде. Он является одновременно кругом и центром московской жизни”.8 Подобно Рокфеллерам, Морганам, Варбургам или Карнеги в Соединенных Штатах, в России были свои Третьяковы, Морозовы, Рябушинские и Щукины, среди прочих. Эти титаны индустрии обладали финансовой властью, которая предоставляла им доступ ко всему, что они хотели. Они занимали государственные должности, основывали благотворительные организации, открывали художественные галереи и театры, заседали в школьных советах и поддерживали многочисленные общественные инициативы. Текстильный магнат Павел Третьяков, основатель знаменитой московской художественной галереи, был плодовитым коллекционером и покровителем молодых художников. Петр Щукин собирал антиквариат и редкие книги, которые позже были переданы в дар Библиотеке имени Ленина (ныне Российская государственная библиотека), в то время как его брат Сергей открыл галерею французских импрессионистов. Алексей Бахрушин содержал театральную коллекцию и основал Театральный музей. Другие купцы основывали школы и технические заведения, финансировали больницы или строили сиротские приюты.


Купеческий клуб также отразил изменения среди класса своих членов. Помимо своей коммерческой роли, он стал социальным и интеллектуальным командным центром. В клубе устраивались балы, маскарады и концерты. Он ввел литературные вечера и устраивал банкеты с политическим подтекстом. Он даже начал спонсировать более аристократические развлечения, такие как разведение лошадей, охота и скачки.


Со своей стороны, Смирнов избегал этих организованных групповых мероприятий. Они были ему ни к чему в его близоруком мире. Он никогда не присоединялся к Клубу торговцев и не видел причин менять свое мнение сейчас. Однако с Марией в качестве партнерши Смирнов справился немного лучше, чем в предыдущие годы. Но он по-прежнему участвовал только в том, что было необходимо для поддержания безупречной репутации и повышения своего социального статуса. Возможно, дело было в его недостатке образования или в его странной одержимости своим водочным бизнесом. Возможно, дело было просто в его личности, застенчивости или социальной неловкости. Какова бы ни была причина, Смирнов по возможности избегал появляться в обществе.


Несмотря на это отвращение к собраниям высшего общества, он, как и Мария, ценил атрибуты более благородного образа жизни. В их доме была изысканная импортная мебель и лучшее мастерство во всей России. Они носили красивую одежду и содержали роскошные экипажи, и у них было много слуг. Пара наслаждалась аристократической жизнью.


ПОСЛЕ стольких смертей и отчаяния Смирнов был доволен. Почти ровно через девять месяцев после их свадьбы Мария подарила ему третьего сына. Владимир родился 7 февраля 1875 года, всего через несколько недель после того, как первые части знаменитого романа Толстого "Анна Каренина" появились в журнале "Русский вестник". Владимир внешне походил на свою мать: у него были светлые волосы и темно-голубые глаза. В последующие годы станет очевидно, что Владимир также унаследовал от матери любовь к аристократическим радостям жизни.


Профессиональная жизнь Смирнова тоже процветала. Его доля среди чрезмерно пьющего населения России продолжала расти, как и его коллекция наград и почестей. Смирнов отправил свои спиртные напитки на выставку, посвященную столетию в Филадельфии в 1876 году. Это было знаменательное событие для Америки, ознаменовавшее независимость и продемонстрировавшее зарождающееся промышленное мастерство страны. Среди наиболее заметных экспонатов были электрическая ручка и копировальный станок Томаса Эдисона, паровой лифт Отиса и телефон Александра Грэма Белла. Кроме того, тридцать семь зарубежных стран приехали, чтобы продемонстрировать свои товары и инновации.


Россия щедро поставила впечатляющую сельскохозяйственную технику, табачные изделия, кондитерские изделия и фарфор. Но наибольшее внимание привлекли ее напитки. Около тридцати шести россиян привезли алкогольные напитки в Филадельфию, девятнадцать из которых сосредоточились на водках. “Первое, что бросается в глаза, - это разнообразие вин, коньяков и ликеров, которые Россия должна производить и пить. Здесь представлена водка во всех мыслимых видах бутылок. Когда люди месяцами путешествуют при температуре ниже нуля, такие элегантные бутылки, должно быть, очень удобны”, - писала New York Times .9


Хотя Смирнов заслужил похвалы в Вене за свои вина и водку, в Филадельфии он делал упор только на свою водку. Вино уже было довольно хорошо известно в Соединенных Штатах; в этой отрасли доминировали западноевропейские производители. Однако, когда дело доходило до крепких напитков, американцы предпочитали виски с бурбоном. Водка по-прежнему оставалась загадочным напитком, который еще только предстояло открыть.


В итоге Смирнов получил медали и высокую оценку судей за “высокое качество изготовления”. Этой похвалы было достаточно, чтобы привлечь внимание царских министров. После его показа в Филадельфии Министерство финансов России предоставило Смирнову исключительное право размещать престижный государственный герб на своей продукции. Эта честь была редкой и предназначалась в основном людям из высших слоев общества, чья продукция отличалась выдающимся качеством.


Этот кивок был первым реальным признаком того, что стратегическая одиссея Смирнова, начатая десятью годами ранее, приносит свои плоды. Он преследовал свои деловые устремления со всем капиталистическим азартом, на который был способен, все время придерживаясь строгого российского порядка и его тайных правил. Это был непростой баланс, и теперь, с государственным гербом на его продукции, потребители по всей стране узнают в Смирнове исключительный бизнес, похвальную личную репутацию и продемонстрированную преданность общественному служению. Среди других получателей привилегии были Карл Фаберг é, знаменитый дизайнер ювелирных изделий, и Людвиг Нобель, нефтяной магнат и брат Альфреда Нобеля, изобретателя динамита и основателя Нобелевской премии.


Выставка, посвященная столетию, стала важной вехой, за ней быстро последовала другая, на этот раз на Всемирной выставке в Париже. Водки и вина Смирнова завоевали там две золотые медали.10 Эти награды из Франции оказали особое влияние на российскую аристократию, которая преклонялась перед всем французским. Они импортировали своих гувернанток из Франции, а также одежду, шампанское и мебель.


Удача Смирнова, как и многое другое в его жизни, была омрачена более личной трагедией. В 1877 году, через несколько месяцев после успеха Смирнова в Париже, его отец умер в возрасте семидесяти семи лет. По российским стандартам Арсений прожил долгую, насыщенную жизнь. Родившись в крестьянской деревне в 1800 году в качестве крепостного, он преодолел предрассудки и клеймо позора, чтобы вывести себя и свою семью из глубин общества. В то время как Смирнов признавал выдающийся вклад своего отца, мало кто, кроме него, отмечал его. На его похоронах не было статей на первых полосах или толп на его похоронах. Смерть Арсения была частным делом. Это сделало Смирнова, которому сейчас сорок шесть, бесспорным патриархом своего клана. Теперь он был отцом, который будет руководить своей семьей в течение следующих двух бурных десятилетий. Возможно, Смирнов уже начал ощущать ропот недовольства.


БЕСПОРЯДКИ начались в дни венской ярмарки, тяжелой депрессии, которая не оставила ни одну нацию невредимой. Обвал фондового рынка в Австрии вызвал цепную реакцию, обрушивая экономику одной страны за другой. В Соединенных Штатах около 18 000 компаний объявили о банкротстве в период с 1873 по 1875 год, в то время как банки терпели крах, а промышленность испытывала трудности. В Западной Европе резко возросла безработица, а прибыли предприятий резко упали, поскольку строительство железных дорог и другие промышленные проекты замедлились. Россия пострадала от аналогичных последствий: участились увольнения и банкротства. Она также пережила неурожай и громкий банковский крах в Москве в 1875 году. Россияне были шокированы тем, что предприятие, поддерживаемое правительством, могло разориться. Результатом стала облава на банки, поскольку вкладчики поспешили вывести свои средства из того, что, по их мнению, теперь было небезопасными учреждениями.


Эти трудности заставили многих россиян почувствовать себя уязвимыми, но они также придали смелости растущей группе молодых радикальных интеллектуалов. Они были популистами, и их движение было известно как Народничество (Narod - это русское слово, обозначающее “народ”). Многие из них происходили из известных семей и учились в университетах по всей России. Этих активистов объединяло глубокое убеждение в том’ что жизнь крестьян была неоправданно жалкой. Они утверждали, что эти бедняги жили в страшной бедности, им не хватало образования, и они служили инструментами жесткой и безнадежной государственной и классовой структуры.


Весной 1874 года сотни этих радикалов веером отправились в российскую сельскую местность. Они изготовили поддельные паспорта, переоделись крестьянами и обучились выполнять случайные работы, такие как плотницкое дело или фермерство. Они планировали раствориться в деревенской жизни, работая бок о бок со своими менее удачливыми собратьями. Они верили, что “обращение к народу” даст им доступ к сердцам и умам масс, разъяснив им несправедливость их положения. Они верили, что открытое восстание, когда крестьяне со всех уголков России нападут на истеблишмент и потребуют лучшего образа жизни, будет лишь вопросом времени.


Вместо этого активистов встретили с подозрением и недоверием. Многие сельчане были напуганы их революционными речами, либо не желая, либо неспособные понять такой фанатизм. Некоторые крестьяне даже донесли на своих новых соседей полиции, которая затем приступила к быстрым и мощным репрессиям. Около 770 популистов были арестованы в тридцати семи губерниях по всей России. Большинство из них были заключены в тюрьму или вынуждены уйти в подполье, не сумев достичь ни одной из своих высоких целей. Движение, однако, возымело свое действие: были посеяны революционные, антицаристские идеи.


Смирнов не испытывал особой симпатии к подобной активности. Он бы счел радикалов грубыми, неуважительными, почти преступниками. Как они могли так бесцеремонно относиться к порядку и власти? Царь, по мнению Смирнова, был Богом на земле, неприкасаемым и всезнающим. Идти против его желаний или политики было еретично. Смирнов, вероятно, подумал бы, что эти люди пытались подорвать царя Александра II и его реформы — те самые действия, которые привели Смирнова к огромному успеху. Вероятно, он был рад, когда полиция арестовала главных героев и пресекла их кампанию.


За народничеством последовали другие небольшие демонстрации и восстания, но они были подавлены и рассматривались большинством россиян скорее как спорадические неприятности, чем как истинная угроза стабильности нации. Больше всего, по крайней мере для Смирнова, беспокоили растущие волнения среди заводских рабочих. В 1860-х годах ежегодно происходило всего несколько забастовок рабочих, но в 1870-х годах эти инциденты участились, достигнув максимума в конце десятилетия, когда власти зарегистрировали почти шестьдесят забастовок на заводах, а неизвестное число других произошло вне официального уведомления правительства.11


Рост был обусловлен, по крайней мере частично, наличием большего количества производственных мощностей в результате индустриализации. Но также виной тому было растущее недовольство среди рабочих по поводу плохого обращения с ними и отсутствия элементарных прав. Мизерные зарплаты и нерегулярный график выплат были одними из главных жалоб. Типичные зарплаты на российских заводах были в два раза ниже, чем в Англии, и почти в четыре раза ниже, чем в Соединенных Штатах.12 Возможно, хуже было то, что работодатели платили работникам случайным образом. Задержки были обычным делом, без объяснения причин. Например, на одном московском заводе менеджер после окончания очередного дня выплаты жалованья, 22 октября, вывесил уведомление: ЗАРПЛАТЫ НЕ БУДЕТ до 20 НОЯБРЯ. ЛЮБОЙ, КТО ОСМЕЛИТСЯ ПОПРОСИТЬ МЕНЯ ОБ ЭТОМ РАНЬШЕ, БУДЕТ УВОЛЕН.13


Помимо низкой заработной платы, работники также жаловались на тяжелые условия труда. Средний рабочий день составлял тринадцать часов, а на некоторых заводах требовалось до восемнадцати часов подряд. Другой проблемой были чрезмерные штрафы, налагаемые на работников за нарушения, варьирующиеся от опоздания до неявки в церковь, курения на рабочем месте и отказа снимать шляпы, когда владелец входит в помещение.


Уровень жизни был еще одним предметом беспокойства. Поскольку крестьяне устремлялись в города в поисках сезонной работы, они зависели от своих боссов в обеспечении не только работой, но и жильем и едой. Часто кровати представляли собой не более чем ряды грязных досок, на которых бок о бок спали двое или трое мужчин. В одной кондитерской мастерской рабочие спали на тех же столах, где делали сладости. Еда, которую они подавали, также могла быть некачественной — и дорогой, — поскольку работодатели иногда вычитали стоимость таких основных продуктов из зарплаты работников.


Смирнов наблюдал, как его товарищи, некоторые из ведущих бизнесменов того времени, боролись с этими проблемами. На одной из фабрик Морозова в 1876 году около 540 рабочих приняли участие в забастовке, в основном против чрезмерных штрафов. На текстильной фабрике, принадлежащей братьям Третьяковым, в 1878 году 1500 крестьян поднялись в знак протеста против низкой заработной платы. Но больше всего внимание Смирнова привлекли бы проблемы, с которыми столкнулись его коллеги-производители водки.


В декабре произошли две забастовки. Первая была на предприятии Keller & Co. в Санкт-Петербурге. Оно управляло крупнейшим заводом по производству водки, доход которого составлял 2,5 миллиона рублей в год и производило примерно 574 000 ведер спирта. Для сравнения, Смирнов тратил около 1 миллиона рублей на изготовление менее 200 000 ведер в год. Во время забастовки 250 рабочих протестовали против полуторамесячной задержки зарплаты, а также жестокого обращения и работы в праздничные дни. Согласно официальному отчету, одного рабочего избили так сильно, что он больше не мог работать и был вынужден вернуться в свою деревню. Другой был найден мертвым после того, как его случайно задушили небезопасным оборудованием. “Каждую ночь после работы рабочие собираются толпами, шумят, протестуя против притеснений”, - говорится в отчете.14 Другая забастовка была на фабрике Штрайтера в Санкт-Петербурге, с заявлениями о жестоком обращении. Один из поставщиков царской водки и соперник Смирнова на международных конкурсах, Штрайтер также производил больше алкоголя, чем Смирнов.


Смирнову еще не приходилось сталкиваться с восстанием сотрудников. Он мог бы втайне поздравить себя с этим. Смирнов понял, задолго до того, как это вошло в моду в России или где-либо еще, что удовлетворенные работники означают более продуктивных, более действенных, более преданных своему делу работников. Следовательно, владелец фабрики Смирнов видел свою роль не столько управляющим, сколько смотрителем. По крайней мере, так вспоминал об этом его сын Владимир.15


Деревенское воспитание Смирнова сослужило ему хорошую службу в этом отношении. Он был отеческой фигурой для своих работников, обеспечивая скромные жизненные потребности в обмен на лояльность и послушание. Это была честная торговля. Завод Смирнова был все еще достаточно мал, чтобы он мог лично знать или, по крайней мере, быть знакомым с большинством своих сотрудников. Менеджерами были в основном члены семьи или близкие друзья; 140 его сотрудников в 1878 году были в основном известными импортерами из его деревни или родного региона.


За управленческим выбором Смирнова также стояли веские деловые причины. Занимаясь маркетингом себя и своего бренда, он признавал преимущество того, что сотрудники хвастаются, а не ворчат по поводу своей занятости. Впечатление о Смирнове как о доброжелательном и щедром человеке могло бы сложиться только в том случае, если бы его самые скромные сотрудники гордились своей принадлежностью к компании Smirnov.


Смирнов также платил многим своим работникам лучше, чем другим в своей отрасли. Операторы станков и разливщики, например, могли зарабатывать у Смирнова до двадцати пяти рублей в год, в то время как на заводе конкурента работали всего восемнадцать рублей.16 У Смирнова также не было детей или женщин, и обратное было относительно распространенной практикой среди его конкурентов, а также на более крупных промышленных предприятиях. Несколько лет спустя Смирнов также оплатил образование детей своих менее удачливых работников.17


Возможно, самая яркая демонстрация отношения Смирнова к своим работникам всплыла во время драки у его дома однажды вечером. В тот вечер Петр и Мария развлекали гостей, пили чай и беседовали в своей просторной гостиной, когда ворвались двое рабочих. У одного был синяк под глазом; щека другого была в крови. Они побежали прямо к Смирнову, согласно записанным воспоминаниям его сына Владимира.


“Петр Арсеньевич! Отец! Простите нас, что посмели вас побеспокоить. Только это срочное дело. Позвольте нам поговорить с вами, Петр Арсеньевич”, - взмолился один из рабочих.


Встревоженный Смирнов вскочил. “В чем дело? Говорите”.


“Они избивают наших парней, Петр Арсеньевич. Клянусь на кресте, [я клянусь], что мы не справимся без посторонней помощи. [Команда противника] образовала прочную стену, пока наши сильные мужчины работают на заводе, пытаясь выполнить срочный заказ. Их в три раза больше, чем нас ”.


“Что?” - ответил Смирнов. “Они бьют наших мальчиков? Этого не должно произойти”.


Кулачные бои были обычным явлением среди молодых рабочих с противоположных заводов. Скорее это был спорт, они объединялись в команды и устраивали дуэли, следуя строгим правилам, по которым никто не мог ударить противника ниже пояса или лежа на земле.


Смирнов немедленно отправил сообщение своему заводскому мастеру. “Пусть все, кто хочет идти [на бой], уходят быстро”. Затем он повернулся к своим людям. “Возвращайтесь. С новой помощью вы победите команду противника. Если вы победите их, я угощу вас вкусной едой, и вы будете в оплачиваемом отпуске до 14:00 завтрашнего дня ”.


“Ура, Петр Арсеньевич. Ура! Не сомневайтесь в нас. Мы не дрогнем”. И мужчины ушли.


Когда они вернулись позже вечером, они были окровавлены и в синяках, но они также были счастливы и гордились тем, что разгромили оппозицию. Мужчины были вознаграждены за свое выступление водкой, едой и отгулом. Смирнов “был как счастливый ребенок”. Он хвастался своим гостям: “Посмотрите, как хорошо ребята Смирновых проявили свой характер”. Затем Смирнов вызвал бригадира своего завода, отругав его за то, что тот не уважает право его сотрудников защищать свое доброе имя — и фамилию Смирновых. “Вы хотели выставить на посмешище наших парней?” он ругался. “Если рабочие организовали кулачный бой, то для них это вопрос чести. По этой причине вы должны позволить им уйти с работы, и на этом все закончится”.1822


Смирнов понимал, что означала эта потасовка для его людей. Он разделял их дух соперничества и знал, что благодаря срочному заказу спиртного он добьется большего авторитета с ними, чем против них. Он продемонстрировал свою непреклонную поддержку их делу, а затем вознаградил их за решительность и твердость. Он ставил их нужды выше потребностей компании. “Мой отец знал, как обращаться со своими подчиненными. Рабочие в белых и синих воротничках уважали и любили его. Они выполняли его приказы не из страха, а ради собственной совести”, - позже рассказал Владимир своей жене Татьяне Смирновой-Макшеевой, которая записала воспоминания мужа.


Со временем гармоничные отношения Смирнова с его сотрудниками стали бы ярким пятном в обстановке, в которой все чаще возникали споры и вспыльчивость. Уже сейчас в России разрыв между имущими и неимущими увеличился. Революционные идеи зародились среди небольших групп лидеров оппозиции и их последователей. Сторонники трезвости обрели свой голос. А серия покушений на жизнь царя, последнее из которых произошло в апреле 1879 года, напугала настроенную на реформы либерально настроенную монархию. В нем участвовал Александр Соловьев, участник движения “хождение в народ” в начале десятилетия. Он выследил царя во время одной из его прогулок возле Зимнего дворца в Санкт-Петербурге. Он выстрелил из револьвера пять раз, ранив полицейского, но промахнувшись мимо королевской мишени. Соловьев, которого легко схватили, был повешен месяц спустя.


В такой суматохе Смирнов, возможно, задавался вопросом, как долго продлится его удача. Он и не подозревал, что уже находится под пристальным вниманием сторонников трезвости и своих конкурентов в отрасли. Даже Антон Чехов, тогда молодой, никому не известный журналист, положил глаз на Смирнова. И вскоре он выяснит почему.


## Глава 8


Водочные войны


Царь Александр II был реформатором. Будучи втянутым в роль лидера своей страны после Крымской войны, которая показала всему миру недостатки России, Александр отошел от пережитого с вновь обретенной убежденностью. Какой бы сложной и рискованной ни была задача, он начал кампанию по модернизации своей страны и мотивации своего народа.


Его первым крупным актом стало освобождение 22,5 миллионов крепостных в России, примерно за два года до того, как президент Авраам Линкольн издал Прокламацию об освобождении в Соединенных Штатах. Царь пошел дальше, реформировав систему правосудия, вводя санкции против местных правительств, ослабляя цензуру, проводя более прогрессивную экономическую политику и отменив налог на виноделие. Короче говоря, Александр II руководил одним из самых плодотворных периодов в истории России. Во времена, которые СМИ страны называли “оттепелью”, “русским возрождением” и “Ледоколом”, его правление было отмечено быстрой индустриализацией и беспрецедентным художественным пробуждением.1 Шедевры Толстого, Достоевского, Тургенева, Репина и Чайковского появились при нем, и теперь царь был на пороге ратификации первой конституции России. Также велись переговоры о формировании своего рода парламента с участием представителей от каждой провинции.


В то время как эти фундаментальные изменения сыграли решающую роль в развитии промышленности и в судьбах таких людей, как Смирнов, Александр II нажил немало врагов. Многие интеллектуалы были разочарованы тем, что они считали медленными, неравномерными темпами царских реформ, и они хотели покончить с монархией. Крестьяне и представители мелкой буржуазии были возмущены, поскольку не видели личной выгоды от модернизации страны. Они не получили землю, обещанную после освобождения, что означало, что их другие свободы также были ограничены. И дворяне, которые боялись, что их привилегированное положение пошатнется, беспокоились, что царь делает слишком много уступок своим либеральным советникам. Самые радикальные противники довели свою язвительность до крайности: Александр семь раз избегал смерти от рук потенциальных убийц. Восьмое покушение произошло 1 марта 1881 года.


В то утро царь встретился со своим прогрессивным министром внутренних дел графом Лорис-Меликовым и одобрил проект заявления, которое на шаг приблизило Россию к принятию конституции; затем он договорился о последующей встрече со своим Советом министров 4 марта. Когда царь готовился покинуть Зимний дворец в Санкт-Петербурге, начальник полиции подъехал в санях, чтобы сопроводить его на назначенные встречи. Александр II сел в закрытую карету в сопровождении начальника королевской стражи и семи его людей.2 Охрана, конечно, была усилена в ожидании дальнейших покушений на жизнь царя.


Александр II занялся официальными делами, прежде чем выпить чаю со своим двоюродным братом в Михайловском дворце. Затем он вернулся в свой экипаж, чтобы отправиться домой. По дороге к королевскому каравану подошел молодой человек с небольшим белым свертком в руках, который он швырнул в карету. Через несколько секунд после взрыва карету окутал белый дым. Когда вода рассеялась, царь, невредимый, увидел, что один из его охранников мертв, а на улице лежит умирающий мальчик. Он выбрался из кареты, склонился над ребенком и перекрестился.


Несмотря на просьбы помощников вернуться в карету, царь двинулся сначала к нападавшему, а затем в направлении воронки, оставленной бомбой. Внезапно сила другого оглушительного взрыва швырнула Александра и его защитников на землю. На этот раз около двадцати человек получили ранения, включая царя. Его ноги были почти раздроблены, и он сильно кровоточил. По сообщениям, Александр слабым голосом приказал: “Быстро отвези меня домой”. Он умер немногим более часа спустя в своем кабинете в Зимнем дворце, всего за месяц до своего шестьдесят третьего дня рождения.


Новость о его убийстве распространилась подобно заразе, вызвав отвращение у тысяч россиян. Для Смирнова, традиционалиста и консерватора до мозга костей, это было бы разрушительно. Для него царь был святым, отцом и защитником. Он олицетворял знание и порядок, а также воплощал власть. Считается, что по освященной веками традиции Смирнов, как и многие торговцы, держал в своем кабинете портрет царя в знак постоянного уважения к своему любимому монарху.


Этот царь, рассуждал Смирнов, сыграл ключевую роль в судьбе самого производителя водки. Если бы на российском троне сидел кто-то другой, Смирнов, возможно, никогда бы не достиг так многого или не продвинулся так далеко. Теперь неопределенность охватила бывшего крепостного и его нацию.


Его старшему сыну, царю Александру III, потребовалась всего неделя после смерти царя, чтобы отвергнуть зарождающуюся конституционную инициативу своего отца. Он определил, что его задачей будет восстановить дисциплину в своей стране. Реформаторское наследие его отца было опасным и нездоровым, заключил он. В конце концов, оно порождало неоднократные попытки убийства. После восшествия на престол Александр III издал манифест, свидетельствующий о его “вере в силу и истину самодержавной власти”. Он хотел “положить конец вшивым либералам”.3


Революция, которую, как надеялись ассасины и их сторонники, спровоцирует смерть императора, не осуществилась. Напротив, Александр III быстро перешел в режим жестких мер, предоставив своим специальным полицейским силам новые полномочия вынюхивать неугодных и революционеров. Виновные в смерти его отца были схвачены и казнены в публичном месте. А затем, в официальном заявлении, царь Александр III изложил план на будущее. Он поклялся закрыть либеральные школы, передать некоторые судебные процессы из гражданских судов в военные суды и прекратить распространение некоторых независимо мыслящих газет и журналов.


Смирнов, возможно, отчасти поддерживал это отступление, полагая, что Россия стала слишком непредсказуемой и нестабильной. Порядок всегда был для него превыше всего. Но как далеко мог зайти этот новый царь? Вернулся бы он к вопросу о водке? Что, если бы царь решил, что самому популярному в России спиртному напитку лучше вернуться под жесткий контроль правительства? Что, если бы он решил вновь ввести монополию? Или виноделие? Что, если опасения по поводу чрезмерного употребления алкоголя просочились в государственную политику?


Опасения Смирнова были оправданы. Водочная промышленность уже испытывала значительные трудности роста. Возросшая конкуренция и увеличение числа жадных производителейводки-изгоев превратили некогда терпимых конкурентов в свирепых врагов. На самом деле, изменился весь облик бизнеса.


За предыдущее десятилетие число легальных производителей алкоголя в России выросло более чем на 40 процентов — по крайней мере, судя по количеству участников Всероссийской промышленной и художественной выставки 1882 года, связанных с алкоголем.4 Всплеск произошел, по крайней мере частично, из-за продолжающейся алкогольной лихорадки в стране. Писатель Иван Тургенев заметил, что алкоголь “насыщает Святую Русь”.5 Но рост был, по крайней мере, в такой же степени следствием легкости самого бизнеса. Производство крепких напитков было относительно дешевым и простым, особенно когда дело касалось ароматизированных водок, которые не обязательно должны были быть 40-градусными, как чистая водка. Производители водки часто разбавляли свой алкоголь в два-три раза, увеличивая объем продаваемой продукции. Это означало, что розничные цены на их напитки могли достигать 1000 процентов от производственных затрат.6


Индустрия также функционировала без особого регулирования. Производители дистиллятов платили все более высокий акцизный налог и множество других налогов, в то время как розничные торговцы платили лицензионные сборы. Существовала также плата за обязательные этикетки, которые наклеивались на бутылки с ликером. Помимо этого, торговля спиртными напитками была свободна поступать так, как ей заблагорассудится. Это соглашение сделало таких опытных предпринимателей, как Смирнов, богатыми людьми и способствовало финансовому оздоровлению России. Водка продолжала оставаться крупнейшим источником доходов казны, составляя в среднем 30 и более процентов на протяжении всего девятнадцатого века.7


С таким количеством легких денег, которые можно было получить, коррупция еще глубже проникла в торговлю алкоголем. Нелегальные дистилляторы, подпольные производители водки и другие недобросовестные спекулянты наводнили рынок. Они не платили налоги, не приобретали лицензий и не покупали необходимые этикетки для своей продукции. Они производили свои собственные ликеры, которые затем дешево продавали в тавернах, непосредственно потребителям или несанкционированным дистрибьюторам. Они снижают цены на легальных производителей водки, таких как Смирнов. Правительство, понимая, что упускает значительную часть доходов, изо всех сил пыталось разрешить головоломку, вызванную этими бдительными производителями, установив несколько незначительных правил. Но это было все равно, что пытаться поймать головастиков рыболовной сетью. Как выразился один обозреватель: “Мы очень хорошо знаем о том, сколько случаев тайного изготовления водки имеет место, сколько случаев мошенничества раскрывается каждый день на винокурнях. Нелегальное, тайное производство крепких напитков настолько невероятно просто, что у нас нет возможности даже мечтать о пресечении подобных нарушений ”.8


Проблема была просто слишком велика. Данные показывают, что количество складов, используемых для хранения нелегального алкоголя, выросло на поразительный 31 процент - с 4896 в 1878 году до 6395 всего восемь лет спустя.9 К числу других распространенных правонарушений относились приправы к еде, продаваемой в тавернах. В нее обычно добавляли перец и соль в попытке усилить жажду гуляк. В то же время все больше розничных продавцов спиртного незаконно открывали свои двери, а часы их работы выходили за рамки дозволенного.


Для Смирнова эта ситуация была скорее неприятностью, чем серьезным беспокойством. Он занимал очень влиятельное положение в спиртной промышленности. К тому времени он был крупнейшим производителем водки в Москве, зарабатывая почти 3,2 миллиона рублей в год с 280 сотрудниками. По размерам его превосходила лишь горстка конкурентов, базирующихся в Санкт-Петербурге. Бренд Смирнова был известным и надежным, синонимом высокого качества и хорошего вкуса. Рецензент Всероссийской промышленной и художественной выставки 1882 года оценил напитки Смирнова как “превосходные”. Его завод тоже был отмечен за “респектабельность”.10 Доля рынка производителя водки была значительной, как у аристократов, так и у широких масс. И он мог взимать премию за свои самые превосходные товары. Он знал, что теряет часть дохода из-за продажи нелегального самогона, но одного этого было недостаточно, чтобы обеспокоить Смирнова или побудить его к действию. Кроме того, нелегальный алкоголь всегда был проблемой в России — даже до отмены государственного контроля.


Смирнов выдержит это небольшое обострение. Возможно, он даже воспользуется этим как возможностью рекламировать свою продукцию как самую подлинную, пользующуюся наибольшим доверием в стране. Но чего он не мог и не хотел терпеть, так это всплеска водочных фальсификатов. Водка была любимым продуктом русских имитаторов девятнадцатого века. И все чаще нападкам подвергался бренд Смирнова. По иронии судьбы, это была главная мишень для фальшивомонетчиков, потому что Смирнов был одним из немногих производителей, настойчиво добивавшихся формирования значимого бренда.


Бутылки-подражатели с его этикетками на рынке приводили его в ярость. Для обычного потребителя эти продукты были практически неотличимы от настоящих бутылок Smirnov. Однако, присмотревшись повнимательнее, иногда можно было обнаружить имя имитатора на этикетке или пометку, в которой говорилось, что бутылка была изготовлена “по заказу П. Смирнова”. Это различие мало разубедило покупателей, поскольку многие поклонники ликера Смирнова либо не умели читать, либо были слишком равнодушны, чтобы потратить время на проверку подлинности бутылки.


Более оскорбительным для Смирнова, чем само мошенничество, был некачественный продукт, который продавали фальшивомонетчики. Всегда стремясь заслужить звание поставщика, Смирнов знал, что его репутация за качество превыше всего. Он не получил бы этот главный приз, если бы покупатели жаловались на качество его напитка. Смирнов обдумывал свои варианты. Он не мог подать в суд на виновных, потому что не существовало закона, запрещающего контрафакцию или защищающего авторские права и товарные знаки. Он не мог заручиться помощью полиции, некоторые из которых, вероятно, были в сговоре с преступниками, потому что производство подделок не было преступлением. Он также не мог выследить безымянных дистилляторов. Их было слишком много. Тем не менее, Смирнов был полон решимости защищать свою территорию.


Он разработал всеобъемлющую кампанию, состоящую из двух частей. Во-первых, он хотел сделать все, что в его силах, чтобы отличить свою продукцию от копий и поставить в тупик своих подражателей. Не позднее 1881 года Смирнов ввел на своих бутылках крышки с пробками, на которых были нанесены государственный герб и подпись его фабрики. Затем он запечатал эти пробки смолой, белым воскоподобным веществом. Вторая часть стратегии Смирнова была более новаторской. Впервые он решил сделать рекламу.


Смирнов, как и большинство других продавцов спиртного, всегда смутно относился к рекламе. Для них это было бы пустой тратой денег, а также неэффективным способом достучаться до потенциальных клиентов. Государство исторически контролировало большую часть контента в средствах массовой информации, от размещаемых объявлений до новостных сюжетов. Кроме того, круг читателей газет и периодических изданий был в значительной степени ограничен аристократией.23 Несколько публикаций были нацелены на другие касты, которые были слишком разрозненными, чтобы охватить их, или переполнены неграмотными гражданами. Как выразился Смирнов, согласно записанным воспоминаниям Владимира, “Наша фирма известна повсюду. Нет необходимости говорить об этом с помощью рекламы или громких слов”.11


Но к 1880-м годам многое изменилось, отчасти благодаря реформам Александра II. Появилось множество новых, более независимых изданий, которые охватили все слои общества. Более того, теперь они были заполнены коммерческой рекламой всего - от парфюмерии до средств от сифилиса. Смирнов был одним из первых представителей алкогольной индустрии, кто вступил в борьбу, и сделал это с размахом, став центральной фигурой в том, что позже назовут водочными войнами.


ПЕРВАЯ ИЗВЕСТНАЯ реклама СМИРНОВА появилась 27 апреля 1881 года — менее чем через два месяца после убийства царя. Реклама, размещенная на видном месте на первой странице прогрессивного, широко читаемого "Русского курьера", занимала примерно шестую часть страницы. Смирнов, как обычно, был прямым и недвусмысленным.


Из главного офиса винной торговли П. А. Смирнова в Москве на Чугунном мосту:


В результате подделки наших фабричных этикеток нашему офису недавно пришлось заменить крышки на наших столовых винных бутылках № 20, № 31 и № 21 на белое смоляное покрытие с клеймом нашего водочного завода. Имитаторы не прекратили своих трюков и также начали наносить такую же белую смолу на свои бутылки с имитацией наших этикеток, с плохим вином внутри.24 Таким образом, они сбивают с толку наших клиентов. Теперь, чтобы избежать этого зла, мы считаем необходимым использовать пробки как на наших больших, так и на маленьких бутылках с печатью нашей компании, а также с изображением государственного герба. Пробка будет покрыта белой смолой, на которой также будет стоять наш заводской штамп. Это новости, которые наш офис имеет честь сообщить.


Это была одна из серии рекламных роликов, купленных Смирновым в течение следующих нескольких лет в различных изданиях и регионах. В некоторых объявлениях сообщалось о местоположении магазинов и продуктах для продажи; другие обрушивались с критикой на производителей поддельного алкоголя. Смирнов также становился все более изощренным в своих объявлениях, скупая места в газетах, чтобы похвастаться своим послужным списком в отрасли и превосходством своих напитков. Его реклама, появившаяся в многочисленных выпусках Московского листка, начиная с 1881 года, доминировала в этой газете. В одной рекламе 1882 года (7 января 1883 года по григорианскому календарю) в "Московских ведомостях" проблема подражателей использовалась как возможность рекламировать собственные успехи Смирнова.


Ввиду необходимости прекратить подделку этикеток под названием нашей фирмы, мы собираемся изобразить на наших этикетках два государственных герба, полученных в 1877 и 1882 годах на Всероссийской художественно-промышленной выставке в Москве, за отличные качества нашей продукции. Кроме того, офис смиреннейшим образом просит джентльменов-покупателей обратить внимание на пробки, на которых напечатан штамп нашей фирмы и изображение государственного герба.1225


Хвастливые заявления Смирнова не остались без ответа. Его ведущие конкуренты, также в той или иной степени пострадавшие от подделок, вступили в битву за общественное мнение. Каждый дистиллятор критиковал подражателей, а затем пытался сделать так, чтобы его или ее алкогольные смеси казались самыми чистыми, самыми вкусными или самыми почитаемыми. Вскоре, практически из ничего, реклама ликеро-водочной промышленности стала повсеместной, почти ежедневно появляясь в публикациях по всем крупным провинциям России.


Конкурент Смирнова Штрайтер, например, способствовал найму врача на его фабрику, человека, который, как он сказал читателям, не только контролирует качество его водки, но и может подтвердить ее превосходную чистоту. Затем он продолжил, хвастаясь, что его хинная водка (алкалоид, похожий на хинин), представленная медицинскому управлению в Санкт-Петербурге, может быть полезной частью любой диеты.13 Другой соперник Смирнова, Кошелев, использовал газеты, чтобы похвастаться своим техническим мастерством, отметив, что его алкоголь был лучшим, потому что его производили на самом современном оборудовании того времени.14 Попова, которая показала фотографии своих наград и подчеркнула премьерный вкус своей водки, отметила ее “особую мягкость”. Попова также затеяла неприятный спор с другим производителем дистиллята из-за своей печатной рекламы. Она утверждала, что ее этикетки и название бренда были сорваны другим производителем водки с той же фамилией.15


У Смирнова были свои публичные распри, с которыми приходилось бороться. В 1884 году он обвинил женщину-фабрикантку по фамилии Зимина в производстве столового вина, ложно рекламируемого как изготовленное “по специальному заказу Петра Смирнова”. Смирнов парировал, что все его вина производятся на его собственном заводе. “Мы никогда не обращались с какими-либо запросами к другим компаниям”, - гласило одно из объявлений. Затем он продолжил жаловаться на ужасное качество напитков imitator, которые должны были выдаваться за собственные несравненные смеси Смирнова. Ему также пришлось отражать претензии другого конкурента, который рекламировал, что “магистр химии обнаружил мутность в столовом вине известного московского завода”, что являлось вопиющей атакой на прозрачность популярной водки Смирнова №21.16


По правде говоря, алкоголь в России часто был таким же коррумпированным, как и бизнес, стоящий за ним. Ни один производитель, включая Смирнова, не избежал критики. В одном отчете, опубликованном несколько лет спустя Конгрессом дистилляторов, промышленной группой, организованной для улучшения имиджа и деятельности алкогольного бизнеса, было обнаружено, что малиновая наливка Смирнова № 15 содержит следы анилина, ядовитого производного бензола, используемого для окрашивания.17 В рябиновом ликере №1 Ивана Смирнова содержалась серная кислота. Другие химические вещества, обнаруженные в напитках, производимых большинством дистилляторов, включают сивушное масло и серную кислоту. Помимо потенциально вредных добавок, в отраслевом отчете также критиковалось чрезмерное разбавление продуктов, причем настолько, что в широком ассортименте ароматизированных водок содержалось на треть меньше алкоголя, чем в водке без вкуса.


Шумиха, вызванная этими обвинениями, интенсивность поливания грязью производителей водки и острая конкурентная среда были чем-то новым для россиян. Более либеральная политика покойного царя принесла многие преимущества более рыночной экономики, особенно в отраслях, ориентированных на потребителя, таких как ликеро-водочная промышленность, где барьеров для входа было немного. Конкуренция заставляла самых сообразительных торговцев изобретать хитрости и другие уловки, чтобы завоевать покупателей. Производитель шоколада Абрикосов проявил особую изобретательность, объявив, что красивые блондинки будут продавать его конфеты в одном месте, в то время как красивые брюнетки будут обслуживать прилавки в другом магазине. Побочные продукты этого российского капитализма не всегда были такими игривыми или позитивными. Некоторые из них, такие как безудержная коррупция и водочные войны, были совершенно уродливыми. Смирнов теперь представлял обе стороны.


Единственным человеком, который обратил внимание на необычную рукопашную схватку, был двадцатипятилетний Антон Чехов, который однажды станет одним из самых знаменитых драматургов в истории России. Он приехал в Москву из своего родного Таганрога, приморского городка на Юге России. Его первыми литературными начинаниями были в основном сатирические рассказы, опубликованные в различных таблоидах или юмористических журналах. Чехов, получивший образование врача, любил высмеивать неудобные социальные ситуации или критиковать мелочность, которую он часто обнаруживал в обыденных деталях жизни. Водочные войны, явление, описанное Чеховым, были одним из таких случаев.


Статья Чехова о войнах появилась в мае 1885 года в санкт - петербургском юмористическом журнале под названием Осколки . Он был постоянным автором еженедельного издания, высмеивая все - от злых родственников мужа до чрезмерного переедания во время праздников и забавных слабостей, сопровождавших искусство ухаживания. В колонке, озаглавленной "Осколки московской жизни", Чехов выступил против производителей водки. Он был беспощаден в своей оценке Смирнова и его коллег-производителей спиртного, прямо называя их торговцами “кровью сатаны”.


У нас нет новостей об афганских границах [где происходил конфликт], но у нас уже идет война в Москве .... Англичане не ведут войну. Ни русские. Но это делают создатели крови сатаны — владельцы таверн и производители водки. Casus belli [повод для войны] — это соревнование.


Каждый враг, пытаясь доказать, что водка его конкурентов никуда не годится, посылает в их сторону торпеды и топит их, а также надоедает политикой. Используются любые средства, чтобы насыпать перца в нос спящему конкуренту, сбить его с толку и нанести ущерб его репутации. Производитель водки Шустов осудил все существующие виды водки и создал, к страху своих врагов, английский биттер.


Зимин ест Смирнова, Смирнов ест Зимина. И некая Авдотья Зимина, чтобы уничтожить Петра Смирнова, создала водку №21 — абсолютную подделку смирновской №21. Бутылка и этикетка абсолютно в стиле Смирнова. Чтобы сделать картину более полной, она написала на этикетке “По просьбе Петра Смирнова. (Петр Смирнов - некий московский трактирщик, знакомого которого Зимина использовала для этих целей.)” Немного выше этой надписи она написала очень мелким шрифтом ‘По заказу’. Чтобы продемонстрировать, что она, Зимина, знает французский, она написала в уголках этикетки свое имя: Евдоксия Зимина. Люди говорят, что из-за этой надписи водка получила особый, специфический аромат.


Братья Поповы наняли магистра химии, который обнаружил мутность в столовом вине известного московского завода (перевод: Смирнова) №21 и другого завода № 20, который пытался продвигать себя с помощью рекламы.


Производитель водки Кошелев рассказывает о своем ректифицированном спирте. В пылком соперничестве все публикуют громкие объявления и внешние сообщения в газетах, где они поливают грязью своих конкурентов. Даже братья Поповы, которые обвиняют Смирнова в желании сделать себя более заметным, скупают целые страницы. Смирнов занял позицию в [Московской] газете, и никто не может его оттуда выдернуть.


Война, очевидно, закончится тем, что все производители обменяются ударами друг с другом и начнут судебные процессы друг против друга. Боевые пауки съедят друг друга таким образом, что в конце останутся только их ножки.


Если все это закончится благоприятным образом, то мы можем быть благодарны за нашу удачу. Таланты не будут загублены пьянством; мелкие сотрудники прессы [здесь Чехов имеет в виду себя] не будут вдохновлены [писать на эту тему]; и наступило бы царство трезвости.18


Острая критика появилась под именем Улисс, одним из шестидесяти псевдонимов, которые автор использовал на протяжении всей своей карьеры. Тактика, которую производители водки применяли друг против друга, а также восторги публики по поводу того, насколько вкусны и полезны их ликеры, вызывали отвращение у Чехова. Его негативные взгляды были глубоко укоренившимися. Пагубность алкоголя была постоянной темой в его работах, которые включали несколько конкретных ссылок на самые популярные спиртные напитки Смирнова. Годом ранее в "Осколках" Чехов подытожил свое отношение: “Водка - это бесцветный напиток, который красит ваш нос и очерняет вашу репутацию.” Его подпись в то время переводилась как “Человек без селезенки”.19


Если верить статистике, русские не были самыми заядлыми любителями выпить в Европе. Это отличие досталось Франции, где ежегодное потребление алкоголя на душу населения составляло 15,7 литра по сравнению с 2,7 литрами в России.20 Но алкоголь был встроен во французскую и другие западноевропейские культуры, немного как пиво в Америке. Один-два бокала вина во время еды каждый день были нормой и частью эпикурейской традиции. Однако в России цель употребления алкоголя была иной. “Настоящая проблема заключалась не столько в абсолютных объемах потребления — потребление на душу населения [в России] было ниже, чем в большинстве европейских стран, — сколько в способах ее потребления. Вместо того, чтобы регулярно выпивать небольшими порциями, крестьяне ограничивались несколькими праздничными мероприятиями, на которых они напивались до беспамятства”.21


Обвинение Чехова в том, что Смирнов имел какое—то отношение к избытку алкоголя в России — не говоря уже о том, что он назвал производителей водки “боевыми пауками”, - привело бы Смирнова в ярость. Он никогда не видел реальной связи между своими деловыми начинаниями и алкоголизмом, по крайней мере, такой, которую он публично не признавал. Смирнов представлял себя этичным, высоконравственным владельцем фабрики. Он считал себя скромным человеком, сделавшим все сам, который благодаря тяжелой работе и настойчивости добился большого успеха. Сравнение с самыми беспринципными элементами в его индустрии было неоправданным, непростительным оскорблением. Нравится это или нет, однако многие интеллектуалы не замечали разницы. Для них Смирнов процветал за счет самых слабых элементов общества.


Нет никаких записей о том, что Смирнов напрямую отреагировал на нападки Чехова, но, возможно, это не просто совпадение, что его реклама после статьи о Чехове изменила свой тон. Какое-то время Смирнов больше не привлекал внимания к своим оппонентам или фальсификаторам, в целом или поименно. Вместо этого он больше сосредоточился на собственном бизнесе, своем собственном выдающемся послужном списке и собственной продуктовой линейке.


Возможно, Смирнов посчитал, что острым спорам в отрасли было уделено достаточно внимания. Правительство взвесило ситуацию, предприняв шаги для устранения некоторых претензий, высказанных Смирновым и другими известными производителями водки. Государство повысило акцизный налог, уплачиваемый винокурнями, с семи копеек в 1880 году до восьми копеек в 1881 году и с девяти копеек в 1885 году. Идея, наряду со сбором большего количества денег в казну, состояла в том, чтобы отбить охоту у новых участников ликеро-водочной промышленности, сделав процесс производства слишком дорогим и обременительным.26 Государство также ввело ряд наказаний, направленных на злоупотребление алкоголем. Любой, кто попытается продать алкоголь без лицензии, будет оштрафован на 300 рублей. Любой, кто производит нелегальную водку, будет оштрафован на сумму до 1000 рублей и может столкнуться с тюремным заключением на срок до трех месяцев. За сокрытие алкоголя, который должен был облагаться налогом, нарушителям могут грозить крупные штрафы, вплоть до шестнадцати месяцев тюрьмы и пожизненный запрет на работу в алкогольной промышленности. В середине 1880-х годов была даже создана комиссия, чтобы попытаться решить безудержную проблему контрафакции, которая затронула множество потребительских товаров, отличных от водки, включая чай, дрожжи и шоколад.


На Смирнова эти усилия, которые были в лучшем случае поверхностными, относительно не повлияли. Более примечательным для него было медленное изменение сознания, происходящее внутри Императорского дворца. После неуклонного продвижения к большей открытости с 1860-х годов программа нового царя продолжала ограничивать некоторые свободы, выдвинутые его отцом. Более того, царь вновь продемонстрировал готовность вновь взглянуть на проблему алкоголя, в том числе изучить, способствовали ли изменения за последние два десятилетия тому, что многие называли алкогольной эпидемией. Опасения Смирнова выходили на первый план.


ОДНОЙ из ПЕРВЫХ инициатив, предпринятых государством для решения проблемы алкоголя, был запрет пабов.27 В 1885 году правительство издало декрет, согласно которому алкоголь можно было продавать только в тавернах вместе с едой. Это мышление соответствовало традициям других стран Европы, где сочетание еды и питья приводило к меньшему количеству случаев пьянства. Российские чиновники пытались бороться с пьянством и другим способом, приняв в 1886 году закон, согласно которому выплата части заработной платы водкой или другими безналичными заменителями считалась серьезным преступлением. Нарушителям этой распространенной практики грозит штраф в размере до 300 рублей.


Это были небольшие шаги, не оказавшие заметного влияния на потребление. Тем не менее, они предвещали будущее направление развития имперской России. В настоящее время Смирнов чувствовал себя комфортно, и ему напрямую не угрожали. Однако он знал, что ему нужно будет внимательно следить за правлением Александра III. Ему, насколько это возможно, нужно интересоваться делами правительства. Однако в основном ему нужно было бы сосредоточиться на превращении своего бизнеса в еще более грозную силу, обладающую весом и стойкостью.


Производитель водки двигался быстро. Прошло тринадцать лет с тех пор, как он начал поставлять во дворец свои товары, что значительно превышает восьмилетний срок, необходимый для получения титула поставщика. Он преследовал и получал честь за честью, завоевывая награды от Филадельфии до Парижа за свои алкогольные достижения. С филантропической точки зрения Смирнов считал себя образцовым гражданином, главным кандидатом на роль поставщика. Пришло время выяснить, думал ли царь так же.


## Глава 9


Король водки


О 23 мая 1885 года Смирнов был самоуверен, когда сел сочинять свое письмо царю. Исчез начинающий предприниматель, который пятнадцатью годами ранее умолял дать ему шанс продать царю свои ликеры. Теперь Смирнов был бесстрашным титаном, человеком, получившим широкое признание за свои разнообразные достижения. Он был на безжалостном подъеме. Согласно правительственному каталогу российских заводов, он возглавил империю стоимостью 3,2 миллиона рублей (34,8 миллиона долларов в текущих долларах), которая продолжала увеличиваться с поразительной скоростью. Теперь, когда Смирнов писал ко двору Александра III, он вел себя как ученик, увидевший ответы на тест.


На протяжении многих лет я торгую иностранными и российскими винами в Москве. Мое вино потребляют во всех уголках Российской империи и даже продают за границу. Неустанным личным трудом я развил свой бизнес до самых широких масштабов. Я плачу в государственную казну в виде акцизов и таможенных пошлин более 2,5 миллионов рублей в год. Для меня было честью получить высшие награды за качество моего вина — два государственных герба за Филадельфийскую международную выставку 1876 года и за российскую выставку 1882 года. Я желаю достичь величайшей из радостей — стать поставщиком вин и водок ко Двору Его Величества. Мои моральные качества известны в Москве и за ее пределами. В Москве для меня большая честь быть покровителем Придворной коллегии и поставщиком вина для Придворной церкви. Вот почему расследование моей личности, начиная с Московского акцизного департамента, придаст Вашему Высочеству уверенности [во мне]…Ваше Высочество известно по всей России своим милосердным вниманием к духу российского предпринимательства.


Что касается моих вина и водки, я не сомневаюсь, что они высокого качества по умеренным ценам и что они известны…Внимание Вашего Высочества к российскому торговцу [Смирнову] побудит меня к дальнейшему совершенствованию моего бизнеса. Я торгую в Москве, на Чугунном мосту, у себя дома.1


Смирнов, вероятно, проконсультировался с более грамотным членом своего персонала, чтобы помочь с грамматикой и убедиться, что его элементарная проза и почерк были правильными. Но содержание письма, подписанного собственноручно бывшим крепостным под титулом московского купца Первой гильдии, было вполне смирновским, официальным, уважительным и по существу.


Обращение с петицией к царю было особенно громоздким и бюрократическим мероприятием. Суду необходимо было представить всю историю бизнеса отдельного человека за предыдущее десятилетие. Этой задачей занимались многие, но справились с ней немногие. По меньшей мере половина поданных заявок была немедленно отклонена как неполная или недостойная рассмотрения. Фабергу é, который уже приобрел известность благодаря своим очаровательным пасхальным яйцам, украшенным драгоценными камнями, пришлось ждать целый год, чтобы в 1885 году получить звание поставщика, потому что он забыл включить в свою заявку некоторую бухгалтерскую информацию. И бумажная волокита была не единственной загвоздкой. Вереница чиновников должна была одобрить каждого претендента, включая самого царя. Это требование часто добавляло месяцы к присуждению титулов, что происходило только в конце года или во время Пасхи.


К тому времени изделия Смирнова были хорошо известны при дворе. В основном они поставлялись во дворец в Москве. Главная королевская резиденция в Санкт-Петербурге не была так хорошо знакома с ними, и поэтому в июне 1886 года она потребовала, чтобы Смирнов отправил свои напитки ко двору для дальнейшего рассмотрения. Хотя прошло больше года с тех пор, как производитель водки впервые обратился с петицией к Императорскому двору, он был рад получить и удовлетворить просьбу. Это был первый ощутимый сигнал о том, что царь и его советники серьезно отнеслись к заявлению Смирнова.


На самом деле, Смирнов был настолько обрадован получением уведомления из Санкт-Петербурга, что написал графу Иллариону Ивановичу Воронцову-Дашкову, личному другу царя, который действовал во многом как начальник штаба. В своем письме от июня 1886 года Смирнов снова расхваливал свои вина и водки, отмечая, что они не имеют аналогов. Он также воспользовался возможностью поклониться трону и продемонстрировать свою глубокую, непоколебимую преданность. Это было неловкое проявление уважения, но намерение было ясным.


Я наберусь смелости и скажу Вашему Величеству, истинному русскому великому сеньору, каким вы являетесь, что для меня, русского человека, нет в этом мире более высокой награды за мой личный труд, который я выполнял почти полвека, чем милостивые слова нашего Великого царя о достоинстве моей продукции. Моя продукция известна далеко за пределами отечества, где я получил множество высших наград: первый Государственный герб в 1877 году и второй Государственный герб в 1882 году на Всероссийской промышленно-художественной выставке в Москве. Более того, я также получил следующие награды: Диплом Венской выставки в 1873 году; Большую золотую медаль Филадельфийской выставки в 1876 году; и Большую золотую медаль и Малую золотую медаль Всемирной выставки в Париже в 1878 году. Но все эти награды ничего не значат для меня по сравнению с одним словом похвалы от царя.2


Прежде чем получить известие от суда, Смирнов, возможно, задавался вопросом, не произошло ли чего-то непредвиденного. Саботировали ли его противники его кампанию? Повлияли ли произведения Чехова на суд? Или, что еще хуже, допустил ли сам Смирнов грубую ошибку, показавшись слишком нетерпеливым и напыщенным, а не дружелюбным и почтительным? Возможно, именно неопределенность побудила Смирнова еще раз подтвердить свои полномочия.


Он подал прошение и получил орден Святого Станислава третьей степени. Этот орден был самым низким в российской иерархии орденов, но, тем не менее, это была престижная награда. Что еще более важно, тем, кто его получал, предоставлялось наследственное почетное гражданство, знак отличия столетней давности, также известный как “выдающееся гражданство”. Смирнов знал, что его никогда не примут как представителя знати; у него не было родословной. Но этот титул был почти таким же грандиозным. Это было признание непосредственно из дворца, которое подняло статус получателя на самые высокие уровни общества. Это также позволило Смирнову занять более престижную должность в его давней благотворительной организации "Комитет по делам нищих".


Смирнов был агентом комитета с 1870 года, жертвуя до 200 рублей в год на помощь в трудоустройстве бездомных или неимущих рабочих на значимую работу. Это было замечательное дело, но присоединение к элитной операционной группе из десяти человек имело и другие преимущества. Самое примечательное, что сам царь должен был одобрить все кандидатуры, включая кандидатуру Смирнова. Производитель водки рассудил, что эта номинация могла бы помочь ему в борьбе за звание поставщика, если бы царь ассоциировал его с серьезной, старинной благотворительной организацией. В своем заявлении Смирнов обязался ежегодно вносить 500 рублей в Комитет по делам нищих. Он также предоставил полный отчет о своей трудовой биографии, вероисповедании, образовании, семейном происхождении и финансовом положении. Что касается его происхождения, Смирнов был, как всегда, стратегом, отметив лишь, что он был сыном московского купца. Он ничего не сказал о своих крепостных корнях.3


Шли месяцы, пока Смирнов ждал новостей из Санкт-Петербурга. Он знал, что правительство было озабочено. Россия, как и водочная промышленность, переживала переходный период. Последним свидетельством беспорядков стала первая в России крупномасштабная организованная промышленная забастовка. Хлопчатобумажная фабрика Морозова стала фоном для безобразной сцены. Заработная плата примерно 11 000 рабочих была сокращена пять раз в период с 1882 по 1885 год, в то время как чрезмерные штрафы, наложенные на них за различные правонарушения, съедали до половины того, что они забирали домой. Рядовые были сыты по горло. Почти сразу же забастовка, в которой приняли участие 8000 человек , переросла в насилие: участники разграбили квартиры менеджеров, разгромили офисы и разгромили продуктовый магазин фабрики. Ущерб, причиненный беспорядками, оценивался более чем в 300 000 рублей. Царь и губернатор Владимирской губернии, опасаясь более масштабного восстания, вызвали армию.


Забастовка была подавлена, а ее зачинщики арестованы, но инцидент имел успех у угнетенных обществом. Морозов был вынужден пойти на уступки, и, что более важно, государство признало коллективную силу своих работников. Немногим более чем за шесть месяцев были проведены реформы, какими бы номинальными они ни были, включая законы, ограничивающие штрафы для рабочих не более чем 5 процентами заработной платы. Это ознаменовало собой первую решающую победу российского рабочего движения.


Смирнов, без сомнения, наблюдал за развитием событий, ожидая вестей из Санкт-Петербурга. Это отвлекло его внимание, но не смогло отвлечь от более грандиозной цели. Он был сосредоточен на будущем, в котором он был бы поставщиком не только для царя, но и для членов королевской семьи по всей Европе. Получив титул, Смирнов не видел предела своим возможностям. Он уже нанял известного архитектора и приказал составить планы расширения и реконструкции своего дома таким образом, чтобы это больше подходило одному из царских поставщиков. Он намеревался надстроить весь третий этаж с тринадцатью новыми комнатами к своему и без того обширному особняку, который включал в себя официальный бальный зал. Он также улучшил дизайн интерьера, установив несколько внутренних туалетов - удобство, которым пользуются богатые люди России.28 Самым значительным дополнением, по крайней мере к "Смирнову", была бы надпись снаружи дома. Он намеревался написать жирными буквами “Поставщик двора Его Императорского Величества — Петр Арсеньевич Смирнов”. Крупные буквы кириллицей будут нанесены на обе стороны дома, выходящие на улицу, что абсолютно гарантирует, что ни один прохожий не пропустит обозначение.


Мария также была готова занять более заметное место в обществе. Она легко проскользнула в элитные ряды жен торговцев, оставив большую часть домашней рутины и воспитания детей наемным работникам, чтобы она могла сосредоточиться на своей собственной культурной и филантропической деятельности. Как сказал ее сын Владимир своей жене Татьяне, его мать “мало интересовалась детьми и предпочитала вести жизнь светской женщины”.4


Не то чтобы кто-то страдал, по крайней мере внешне. Дети Смирнова наслаждались лучшим, что можно было купить за его деньги. Его дочери, вероятно, рано обучались на дому у частных репетиторов, а позже посещали гимназии, изучая все необходимое, чтобы занять свое место в самых утонченных слоях общества. Сыновья Смирнова посещали одну из лучших школ Москвы, частное немецкое учебное заведение, связанное с лютеранской церковью, в котором обучались мальчики из известных московских семей. Одним из известных выпускников школы был Борис Пастернак, автор книги "Доктор Живаго" который получил Нобелевскую премию по литературе в 1958 году. Учеба для мальчиков младшего возраста была интенсивной, занятия велись как на немецком, так и на русском языках. Ученики изучали язык, музыку, математику и религию. По окончании начального обучения мальчики были разделены на два уровня: либо они посещали гимназии, которые предоставляли традиционное образование, включая литературу и искусство, либо они отправлялись в так называемые “реальные школы”, названные так за их более практичный подход к обучению. Эти заведения функционировали скорее как профессиональные училища, готовя студентов к карьере в бизнесе и промышленности. Этот путь был выбран для ребят Смирнова.


Смирнов полностью ожидал, что его преемниками станут его сыновья. Приложив столько усилий, чтобы оставить позади свои крестьянские корни, Смирнов не мог представить, что его собственная плоть не сделает все возможное, чтобы сохранить свое место среди элиты общества. Его сыновья имели много общего с хорошей жизнью, от романов до иностранных языков, художников и композиторов, гораздо больше, чем когда-либо имел Смирнов. Что им сейчас было нужно, так это понимание того, как управлять растущим бизнесом.


Смирнов, возможно, беспокоился о будущем своих мальчиков. Петр, старший, был утешением. Казалось, он унаследовал серьезную душу Смирнова. Он был лихим, как и два его самых младших брата. В семнадцать лет он был ниже своего отца, его густая шевелюра и густые усы, закрученные в руль, были похожи по цвету на цвет лица его отца. Петр также был умен и усердно учился. Что еще лучше, он был единственным ребенком, который, казалось, был искренне заинтересован в том, чтобы стать законным наследником. Чего нельзя было сказать о следующих двух братьях, Николае, двенадцати лет, и Владимире, десяти лет. Они были приличными учениками, согласно школьным записям, получали средние оценки или даже лучше по большинству предметов.5 Но оба больше полагались на харизму, чем на силу ума. Они были красивыми мальчиками с игривым, почти легкомысленным поведением. Руководство не обязательно было естественным или очевидным выбором для них.


Титул поставщика, однако, мог бы облегчить задачу для всех. Это был высший символ успеха, достижение, с которым мало кто мог сравниться. Значок поставщика символизировал безупречное качество, долговечность на рынке и непревзойденную личную этику. Владелец мгновенно повышал свой статус — как в бизнесе, так и в обществе.


ДНИ становились короче и прохладнее по мере того, как ноябрь подходил к концу. Прошло почти восемнадцать месяцев с тех пор, как Смирнов впервые обратился с петицией к царю. Наконец, он получил свой ответ. Оно пришло не обычным способом, по почте. Смирнов имел честь услышать новость лично — от московского генерал-губернатора. За этим неофициальным уведомлением от начальника московского управления 22 ноября последовало официальное письмо, датированное 26 ноября 1886 года и подписанное министром Воронцовым-Дашковым.


Император соизволил назначить московского купца Первой гильдии Петра Смирнова поставщиком Высочайшего двора с правом изображения государственного герба на его вывесках. Об этой высшей чести сообщается главе судебного департамента в Москве.6


Уже на следующий день Смирнов распорядился сменить все свои этикетки, чтобы на них были нанесены новые знаки отличия. Он также начал размещать большую рекламу на первых полосах, оповещая своих соотечественников о захватывающих новостях. “Я имею честь сообщить своим клиентам, что для меня было честью стать поставщиком Высшей инстанции; именно поэтому я начал процесс изменения этикеток моей компании для столового вина, водки, ликеров, а также для виноградного вина. Покупатели будут проинформированы о выпуске новых этикеток. Подпись: Поставщик двора Его Императорского Величества Петр Смирнов”.7


Больше не могло быть никаких сомнений — никто не вмешивался; разглагольствования Чехова не омрачили суд; сам Смирнов не допустил ошибки. С 1886 года Петр Смирнов мог претендовать на титул "король водки".


## Глава 10


От погони к сохранению


P yotr Smirnov был человеком, мотивированным концовкой игры. Он преуспевал в самом акте стремления, стратегически оценивая свои текущие обстоятельства, а затем заглядывая за их пределы, чтобы точно определить свой следующий маневр. Пресловутая морковка была вездесущей, необходимой для его непрерывного цикла продвижения. Так он достиг вершины своей индустрии, став самым невероятным чемпионом среди моря непреклонных соперников.


Теперь, когда титул поставщика был обеспечен, Смирнов оказался на незнакомой территории. Казалось, что его неуклонное и неутомимое восхождение к вершине могущественного водочного мира завершилось. Долгое время этот поиск определял каждый его шаг, от филантропических начинаний до выступлений на выставках и выбора супруги. Это подпитывало его энтузиазм и создавало структуру там, где ее не существовало. Конечно, можно было бы завоевать больше медалей, получить больше почестей, заработать больше денег. Но Смирнов, казалось, больше не жаждал их. Он доминировал в торговле водкой, на нем работало более трети всех работников отрасли в Московской области, и он производил более чем в два с половиной раза больше спиртных напитков, чем его ближайший местный конкурент. Его обширная деятельность, включавшая продукты, приготовленные по примерно трем сотням рецептов, приносила ежегодный доход в 3,2 миллиона рублей, что составляет почти две трети всего коммерчески продаваемого алкоголя в мегаполисе.1


С такой внушительной внешностью Смирнов нуждался в новом вдохновении. В возрасте пятидесяти шести лет он вступал в завершающий этап своей карьеры. Его возвышение пришлось на уникальный период, когда русские крепостные, бесправная, безликая низшая часть населения, обрели свободу. Последовал сдвиг в сторону прав масс, поскольку царь предпринял шаги по модернизации и демократизации своей нации. Торговцы тоже пережили своего рода возрождение, превратившись из бича общества в богатых, влиятельных и филантропичных бизнесменов. В отличие от этого, дворянам и землевладельцам, доминирующим фигурам эпохи, пришлось смириться с несколько меньшими ролями. Жесткая иерархия, над которой они царили, была заклеймена все более громким хором голосов как устаревшая и отсталая. Классовые границы расплылись, как размазанные чернила.


Но у руля был новый царь, и Смирнов видел, что маятник отклонился от него. Он стал мастером разгадывать махинации своей нации и ее лидеров, используя их для руководства своим поведением и прокладывания собственного курса. Смирнов раньше многих других знал, что через несколько лет ему придется столкнуться с гораздо более враждебным правительством и гораздо более критически настроенным населением.


Александр III боролся с огромным дефицитом бюджета, вызванным серией неурожаев, чрезмерными бюрократическими и военными расходами и медленным прогрессом в промышленных секторах. Страна испытывала финансовые трудности. “Слабость экономики по всей России достигла огромных масштабов”, - заключила одна газета.2 В конце 1886 года царь послал за своим новым министром финансов Иваном Вышнеградским, потомком духовенства с острым деловым умом, и потребовал найти решение. Вышнеградскому не потребовалось много времени, чтобы предложить его. Среди прочего, министр предложил ввести монополию на водку и табак. Идея выдвигалась в предыдущие годы, но на этот раз она быстро набрала обороты, играя на широко распространенном, давнем представлении о государстве как о всезнающем.


С определенной точки зрения, даже Смирнов должен был увидеть, что предложение имеет достоинства и мощную поддержку. Аристократия, получавшая основные выгоды от торговли водкой до введения акцизного налога в 1863 году, стала все настойчивее заявлять о необходимости перемен. Вместе с государственными чиновниками они ворчали, что ликеро-водочная промышленность коррумпирована как никогда. Дистилляторы, производители водки и розничные торговцы, обвинили они, стали искусными в сокрытии своих истинных объемов производства и продаж, ситуация, которая означала, что правительство не собирало значительную сумму причитающихся налогов. Более того, они утверждали, что качество ликера ухудшалось, что его либо слишком разбавляли, либо добавляли вредные химикаты и добавки. Сторонники монополии утверждали, что если правительство возьмет на себя ответственность за торговлю спиртным, это не только поддержит казну, но и избавит отрасль от жадных мошенников и негодяев.


Если бы это было единственной мотивацией для продвижения монополии, Смирнов, возможно, обнаружил бы, что поддерживает или даже продвигает это стремление. В конце концов, государство сделало бы за него грязную работу, устраняя недобросовестных производителей поддельной выпивки "Смирнов", а также мелких нелегальных производителей. Государственный контроль и более жесткие налоги сократили бы число производителей водки в целом и консолидировали продажи спиртных напитков, скорее всего, в пользу Смирнова. Но, к сожалению для Смирнова, эти дебаты имели гораздо больший вес.


Консервативная, выступающая за автократию пресса, которая освещала злоупотребления в рамках программы акцизного налогообложения, также призывала вернуться к жесткому имперскому контролю. Статьи характеризовали предыдущие усилия государства по борьбе с алкоголизмом и реформированию торговли водкой как неудачные. Появлялось все больше и больше редакционных статей, поддерживающих монополию как важнейшее средство устранения разрастающегося морального кризиса и кризиса здоровья. Они черпали вдохновение из аналогичных усилий по борьбе с алкоголем в других европейских странах, таких как Швейцария, Германия и Франция. Они также обращались к необработанным данным, которые часто считались ненадежными или противоречивыми, чтобы поддержать свои убеждения. В России, например, с 1870 по 1887 год число смертей, связанных с алкоголем, было в пять раз больше, чем во Франции, хотя статистика показывает, что потребление спиртных напитков на душу населения во Франции было выше.3 Тем не менее, высшее общество, поддерживаемое растущим числом духовенства, медицинских экспертов, защитников трезвости и государственных чиновников, считало, что чрезмерное употребление алкоголя является ключевой причиной болезней России.


Лев Толстой, возможно, самый известный частный гражданин России, придерживался этой точки зрения. Толстой бесконечно писал о вреде пьянства и других аморальных формах поведения, проповедуя свою позицию воздержания любому, кто был готов слушать. Толстой утверждал, что 90 процентов всех преступлений были совершены пьяными преступниками и что половина всех женщин потеряла девственность в состоянии алкогольного опьянения. Он пришел к такому выводу, отчасти, после того, как подслушал, как водитель такси обсуждал преступление. “Было бы стыдно делать это, если бы ты не был пьян”, - рассуждал водитель.4 Комментарий стал прозрением для Толстого, убедив его в том, что люди, планирующие заняться преступным поведением, использовали спиртное, чтобы закалить себя для выполнения поставленной задачи. Это позволяло им свободно грабить, насиловать, убивать или совершать другие отвратительные действия, которые они не могли совершить, будучи трезвыми. “Они пьют и курят не от скуки, не для того, чтобы стать веселыми, не потому, что это приятно, а для того, чтобы заглушить свою совесть”, - заключил Толстой, вспоминая свои собственные чувства и поведение во время Крымской войны.


Романист был прав. В исследовании уважаемого российского ученого рассматривалась связь между употреблением спиртных напитков и незаконной деятельностью в течение десяти лет. Он пришел к выводу, что количество преступлений, совершенных пьющими мужчинами, увеличилось на 10 процентов, а среди женщин, совершивших то же самое, - на 25 процентов.5 Связь между злоупотреблением алкоголем и преступными действиями или насилием была особенно заметна в бедных общинах или на фабриках. “Они бьют друг друга кулаками, режут и избивают без особой причины. Жизнь дешева. Если начинается драка, можно ожидать убийства, особенно во время праздников. Здешняя молодежь склонна вести себя как хулиганы. Они часто собираются в различных промышленных городах и устраивают массовые драки. Все это стало повседневным явлением”.6


Для Толстого доказательства были неопровержимы: русские захлебывались алкоголем, опустошая себя по бутылке за раз. В 1887 году он публично отказался от употребления алкоголя и основал Общественный союз против пьянства, одно из первых национальных движений за трезвость. Появилось и несколько других, но ни у одного из них не было такого удара, как у Толстого. Он был общественным деятелем, которого любило и которым восхищалось внушительное число его соотечественников. Его деятельность широко освещалась в газетах и была хорошо известна за пределами его маленькой деревни Ясная Поляна. Даже среди многих, кто выступал против его взглядов, слова Толстого имели вес и вызвали страстные дебаты.


Благодаря Толстому и консервативным разглагольствованиям Смирнов, вероятно, был на взводе. Он мог видеть, что водка рассматривалась и как решение, и как причина многих бед России. Он понял, что это всего лишь вопрос времени, когда монополия закрепится, угрожая его бизнес-империи и роскошному образу жизни. Смирнову нужно было тщательно обдумать, как действовать в этой возникающей, коварной обстановке. Его отношения с Императорским дворцом немного защитят его от надвигающихся бурь — как и его с трудом заработанная высокая репутация. Но этого было бы недостаточно, чтобы оттолкнуть финансово нуждающееся правительство, растущий хор сторонников борьбы с алкоголем или граждан, которые все чаще считают свою отрасль грязной, коррумпированной и аморальной.


ПО НЕОБХОДИМОСТИ СМИРНОВ переживал переходный период. Он превращался из человека, стремящегося к будущему, в человека, стремящегося сохранить свое будущее. Никогда прежде его личные интересы так непосредственно не сталкивались с позицией царя. Учитывая патриотический настрой Смирнова и то, что в глазах аристократии и государства он все еще был бывшим крепостным, у производителя водки были ограниченные возможности. Он не мог выступить против водочной монополии. Такой шаг заклеймил бы его как бунтаря или, что еще хуже, антицариста. В нем видели бы худшего капиталиста, спекулянта за счет менее удачливых. Как поставщик ко двору, он не мог пережить такого удара по своей репутации и не мог рисковать создать впечатление, что его больше заботят собственные средства к существованию и будущее, чем мать-Россия. Смирнов почти наверняка лишился бы королевской поддержки — и с этой потерей большого потока надежных доходов от императорского двора.


Он также не мог подчеркнуть свои собственные пристрастия к выпивке, чтобы улучшить свой статус. Смирнов никогда не был известен чрезмерным употреблением алкоголя. Его личная практика и бдительное наблюдение, которое он осуществлял за своими сотрудниками, чтобы препятствовать алкогольным запоям, понравились бы правительству, которое было заинтересовано в том, чтобы научить людей пить сдержанно и со здравым смыслом. Однако выставление напоказ имиджа трезвенника могло быть истолковано как высокомерный поступок и могло оскорбить множество лучших клиентов Смирнова, буйных любителей пива, в основном крестьян и "синих воротничков", которым он по-прежнему обслуживал.


Смирнов, будучи Смирновым, тоже не мог сидеть сложа руки. Он приступил к незаметной, многосторонней стратегии, которая не была ни откровенно политической, ни конфронтационной. Это было сугубо личным, выгодным только для целей Смирнова. Он оставался неоспоримо преданным царю, создавая при этом образ настолько безупречно нравственный и истово христианский, что мало кто мог утверждать обратное. Таким образом, Смирнов, должно быть, верил, что добьется успеха лучше, чем все другие производители спиртных напитков, и сохранит свое привилегированное положение, когда неизбежная монополия станет реальностью.


Это была просчитанная ставка — и единственная, которую, по мнению Смирнова, он мог разумно заключить. В 1888 году Смирнов подал заявление и получил звание коммерц-советника.7 Это была престижная награда восьмидесятивосьмилетней давности, которая представляла собой наивысшее отличие, которое мог получить торговец. Присуждался главным образом за выдающиеся благотворительные пожертвования, но в более широком смысле это было то, что Смирнов ценил сейчас больше всего. Получатели считались успешными, выдающимися экспертами в выбранных ими отраслях. Они соответствовали высочайшим профессиональным стандартам и входили в элитную группу добропорядочных филантропов.


Смирнов также расширил свою благотворительную деятельность, жертвуя средства на различные цели, в том числе на те, которые связаны с императорским двором или аристократией и поддерживаются ими. Уже получив свою первую награду, орден Святого Станислава третьей степени, Смирнов решил добиваться ордена Святой Анны третьей степени, награды, названной в честь дочери Петра Великого, Анны. Чтобы получить эту награду, Смирнов увеличил свои взносы в Московское придворное начальное училище, торговое училище, также поддерживаемое царем. Смирнов написал, что его пожертвования были сделаны “для поддержки детей всеми возможными способами в их обучении ремеслам и trade...by организации стипендий для лучших учеников мужского пола и лучших учениц женского пола. Таким образом, у детей появится шанс продолжить свое образование и подготовиться к полезному труду”.8 Вскоре Смирнов получил награду - еще один внешний признак того, что он не был обычным торговцем низкого пошиба.


Смирнов также стремился подчеркнуть свою веру. Он всегда был христианином, регулярно посещал церковь, вносил свой вклад в ее финансовые нужды и передавал ее учения своим детям. Как и многие торговцы, он также коллекционировал религиозные иконы. Одна икона была особенно дорога Смирнову. Его отец привез ее с собой, когда приехал в Москву. Его изображение, представляющее голову Христа, было основано на истории о том, что, когда Христос вытирал лицо полотенцем, его черты оставались отпечатанными на ткани. На старинной деревянной картине Смирнова два ангела держали углы священного полотенца. Согласно записанным воспоминаниям его сына Владимира, икона была помещена в светящуюся золотую раму весом более пяти фунтов. В начале каждого года Арсений и Смирнов добавляли в оправу драгоценный камень, такой как жемчуг или сапфир. Смирнов повесил семейную реликвию на видное место в своем доме.9


Этого благочестия, однако, было недостаточно, чтобы завоевать восхищение и открытую поддержку духовенства и других религиозных лидеров. Для этого Смирнову пришлось бы выйти далеко за рамки обычных жестов. Поэтому он пожертвовал деньги на восстановление раки русскому святому в одном из кремлевских соборов. Он также занял престижную должность церковного старосты не в одном, а в двух соборах, расположенных недалеко от Кремля.10 Работа, которая включала в себя управление коммерческими делами церкви, а также надзор и оплату ее структурного содержания, была типичным занятием для известных торговцев. Купцы служили церковными старостами более чем в половине московских церквей и соборов в последней четверти девятнадцатого века. В частности, для Смирнова это начинание было разумным и необходимым. “Личное участие предпринимательской элиты в церковной жизни стало демонстрацией религиозности, с одной стороны, и средством укрепления общественного имиджа - с другой”, - писал один исследователь.11 Мнение крестьян было более циничным. “Чем тяжелее грех на совести торговца за оскорбление своего соотечественника ... тем громче звенят его колокола и тем больше церквей он строит”. Для них это было панацеей от всех грехов капитализма, противоядием от своекорыстия.


Подчеркивание его преданности христианству оказалось своевременным. Религиозные преследования в России, а именно антисемитизм, были необузданными и находились на подъеме. Царь уже запретил евреям проживать в Санкт-Петербурге, и в 1891 году московский генерал-губернатор приказал изгнать многих евреев из своего города, отметив, что пришло время “обезопасить Москву от евреев”.12 Около 20 000 евреев были высланы в пригороды и за их пределы вместе с преступниками и другими сомнительными личностями. Смирнов, вероятно, знал некоторых из этих людей лично. Многие евреи работали в спиртной промышленности, как дистилляторы, производители пива или розничные торговцы. Возможно, Смирнов не стремился держаться в стороне от их проблем; возможно, он даже не поддерживал эти фанатичные инициативы. Но для Смирнова было политическим плюсом то, что его считали приверженцем любимой национальной религии.


Затем Смирнов обратился к своим ближайшим родственникам и, в частности, к своему старшему сыну Петру Петровичу. Бушующие в России дебаты о водке потребовали скорейшего воспитания компетентного, социально ориентированного преемника. Смирнов слишком хорошо помнил трудности, с которыми он столкнулся при запуске своего проекта, когда у него не было ни надлежащей родословной, ни соответствующих социальных данных. Он был полон решимости защитить своего сына от подобного унижения. Младший Смирнов, которому было всего двадцать, был гораздо лучше подготовлен, чем его отец. Он не только унаследовал интеллект Смирнова и умение вести бизнес, но также имел преимущество первоклассного образования. Он знал семейный бизнес, будучи вовлеченным в предприятие своего отца, работая вместе с ним на фабрике и в бэк-офисе. Чего младшему Петру, однако, не хватало, так это публичного портфолио. Смирнов решил проспонсировать своего сына на место в Комитете по делам нищих. Петр Петрович стал агентом организации в июне 1889 года. Затем Смирнов обратил свое внимание на своих сотрудников.


СМИРНОВ ХОТЕЛ быть уверен, насколько это возможно, что никто, работающий на его фабрике или в цехах, не сможет поставить его в неловкое положение или опозорить его предприятие. Это одна из причин, почему Смирнов всегда держал руку на пульсе при приеме на работу, оттачивая простой, но показательный процесс отбора. Согласно семейным преданиям и книге, написанной потомками Смирнова, типичный обмен происходил следующим образом: Смирнов, работающий в своем офисе на втором этаже, спускался вниз, чтобы встретиться с кандидатом на должность, скажем, клерка. После нескольких любезностей он предлагал своему потенциальному сотруднику выпить. “Не хотите немного?” он спрашивал. Заявитель не колебался бы. “Нет, нет, Петр Арсеньевич”, - говорил он. “Боже упаси. Честное слово, я не пью, сэр”.29


Мужчина, скорее всего, наслышанный о консерватизме водочного короля, пытался произвести хорошее впечатление. Смирнов обдумает твердый отказ мужчины, прежде чем продолжить интервью. Затем он задал заявителю обычный список вопросов, интересуясь его происхождением, опытом и надеждами на будущее. Смирнов обращал мало внимания на предсказуемые ответы, предпочитая вместо этого смотреть на графин на столе перед ним. “Ты уверен, что не передумаешь?” Говорил Смирнов, тепло улыбаясь. “Жаль, что ты отказываешься. Это очень хорошая водка”.


Чувствуя уверенность в их обмене и в том, что его возьмут на работу, мужчина смягчился. “Что ж, Петр Арсеньевич, я вижу, вы смогли бы убедить даже мертвеца. Давай, наливай”, - говорил он, улыбаясь в ответ. Мужчина отхлебывал немного отличной водки Смирнова, все время ожидая официального кивка от своего будущего босса. Вместо этого Смирнов вставал, его слова были недвусмысленны. “Почему ты дурачился со мной?” он требовал. “Я не пью, я не пью’. Почему ты просто не сказал с самого начала: ‘Пожалуйста, налей’? Насколько я понимаю, с тобой нечего делать. Ты не держишь свое слово.”С этими словами Смирнов разворачивался и направлялся обратно в свой кабинет. Заявитель оставался один, сбитый с толку и потрясенный. Это была квинтэссенция Смирнова: непоколебимый в своих убеждениях, неумолимый в своей критике.


В то время как СМИРНОВ И его многочисленные ликеры и вина были на переднем крае устойчивого алкогольного бизнеса в России, они, как и другие производители алкоголя и их товары, все чаще подвергались нападкам. Им угрожало не только понятие монополии. Настоящая проблема проистекала из стремления государства к монополии. Императорский двор не собирался вмешиваться в торговлю товаром, занимающим столь важное место в российской культуре и экономике, не убедив сначала свой народ в том, что перемены жизненно необходимы. М. Г. Котельников, чиновник, который занимался вопросом монополии, сказал, что предлагаемая реформа “затронула интересы значительного числа бизнесменов и людей. Было решено, что необходимо сформировать общественное мнение таким образом, чтобы оно благоприятствовало установлению винной [водочной] монополии”.13


Наступление The tsar, начатое в течение нескольких лет в конце 1880-х и начале 90-х годов, было настолько прямой, убедительной и всеобъемлющей маркетинговой кампанией, насколько это могло быть задумано самим Смирновым. Это было похоже на элитное военное наступление, безупречное по своему исполнению, ошеломляющее по своему размаху и посланию. Правительство мудро преуменьшило значение своей главной причины для сохранения монополии : денег. Вместо этого он изображал себя спасителем, защитником народа от недобросовестных алкоголиков, которые поощряли чрезмерное употребление алкоголя, отравляли продаваемые продукты и скрывали прибыль, которая по праву принадлежала России и ее народу.


Михаил Фридман, известный российский экономист, близкий к министру финансов, который позже написал исчерпывающую работу о водочной монополии, опубликованную в 1914 году, охарактеризовал заявленные намерения правительства как полные альтруизма и своего рода отцовской любви. Министр, писал Фридман, был твердо убежден, что “все меры, принимаемые государством для регулирования употребления алкоголя, носили паллиативный характер; что бесплатная торговля вином [водкой] подрывала экономическую и моральную мощь страны и ее населения и что это опустошало и деморализовывало людей. Частные торговцы вином негативно влияли на людей, побуждая их соревноваться друг с другом в том, кто больше выпьет. И они охотно продавали вино в кредит, позволяя людям обеспечивать свои покупки личными вещами, будущими урожаями или будущей зарплатой”.14


В обвинениях было много правды, но они отражали лишь небольшую часть индустрии, наиболее девиантные, аморальные элементы. Более того, они полностью проигнорировали честных игроков, таких как Смирнов, а также вполне реальные, очень тяжелые финансовые мотивы государства. Тем не менее, правительству удалось убедить массы посмотреть на ситуацию по-своему. Один из ее наиболее убедительных аргументов появился после того, как она впервые заказала научные исследования алкоголя, в частности водки. Идея состояла в том, чтобы проанализировать содержимое спиртного и выявить множество нечестных или вредных практик. То, что качество ликера было постоянной проблемой, в том числе когда оно находилось под контролем правительства десятилетия назад, не имело значения. Государству нужно было продемонстрировать, что такие нарушения были повсеместными.


Группа производителей чистой водки, известная как Конгресс дистилляторов, оказалась маловероятным источником для правительства в отстаивании своей правоты. Этим производителям не нравилось использование добавок в водке, поскольку это снижало спрос производителей, подобных Смирнову, на их чистый продукт. Разбавленные или настоянные на фруктах наливки не требовали такого количества алкоголя, как чистая водка. Итак, как и правительство, Конгресс дистилляторов увидел потенциал в финансировании научных исследований, которые могли бы выявить нездоровые или сомнительные методы в процессе производства.


Комиссия по гигиене, организованная при Московском университете, провела ряд таких исследований. Ее члены, состоящие из ученых и медицинских работников, отвечали за мониторинг качества потребительских товаров. В одном исследовании рассматривались тринадцать заводов, производящих водку. Было обнаружено, что в результате обычного производственного процесса в качестве побочного продукта образуется сивушное масло. Сивушное масло, считающееся вредным для здоровья человека и специально запрещенное сводом законов российской армии, попадало в водку, которую пили потребители. Его легче всего было обнаружить в самых дешевых ликерах из-за сильного запаха. Но он присутствовал во всех тестируемых алкогольных напитках. Другие добавки, обнаруженные в разной степени в ароматизированных водках, включали этановую кислоту, серную кислоту и анилиновый краситель, который был связан с заболеваниями желудка, полости рта и почек. Конгресс дистилляторов не скрывал своего отвращения. “Затем эту жижу разливают в бутылки с красивыми этикетками.... Затем ее окрестили такими названиями, как малиновая наливка, и отправили сначала на московский рынок, а затем по железной дороге во все концы России”, - написал один из ее членов.15


В другом обзоре тестировались только наливки, которые пользовались особой популярностью у аристократии. Сивушное масло было снова найдено вместе с фуксином, красителем, который мог содержать мышьяк, кошениль, довольно безвредную добавку к малиновому красителю, и анилин. Действительно, анилин использовался в качестве красителя в малиновой наливке Смирнова №15. “Все наливки без исключения были более или менее нечистыми”, - сообщил Федор Ф. Эрисман, ведущий ученый, специализирующийся на гигиене и санитарных условиях, автор спонсируемого государством доклада о водке.16


В том же обзоре комиссия рассмотрела количество спирта, используемого в рецептурах водки. Было обнаружено, что большинство этих напитков состояло примерно из 25 процентов алкоголя, что намного меньше, чем 40 процентов крепости, характерной для чистой водки без запаха. Вишневая настойка Смирнова, например, содержала 24 процента алкоголя.17 Ожидалось, что наливки и настойки, которые смешивали с водой, фруктами или травами, не будут содержать такого высокого содержания алкоголя — и, возможно, окажутся менее вредными, чем более крепкие напитки. Тем не менее, исследователи выставляют свои выводы в негативном свете. “У дешевых наливок крайне низкое качество алкоголя. Если вы дадите аромату испариться, а затем разотрете жидкость в ладони, вы почувствуете сивушное масло, которое, несомненно, является вредным веществом. Ликеро-водочная промышленность должна сделать все возможное, чтобы избавиться от нее всеми возможными способами”.18


Несмотря на конкретные уничижительные ссылки на напитки Смирнова, призванные продемонстрировать, что даже самые престижные производители водки виновны в использовании опасных химических веществ в своих товарах, Смирнов также получил несколько благоприятных новостей от комиссии по гигиене. В 1892 году компания провела отдельный анализ продуктов, предлагаемых тремя самыми известными и самыми дорогими производителями водки, включая Смирнова и одного из его главных конкурентов, Попова. Целью обзора, опять же, было показать, что товары премиум-класса также содержат вредные для здоровья ингредиенты. Напитки Смирнова, хотя и не без добавок, были признаны чистейшими и высочайшего качества. Даже его самая дешевая и популярная водка №21 была признана лучше аналогичных продуктов его ближайших конкурентов.


Смирнов оказался лучше многих в оценке группы, возможно, достаточно хорош, чтобы заявить, что он производит самую чистую водку в России. Однако в нынешних условиях это различие было сомнительным. Стремление правительства к монополизации продолжалось — и его было не остановить. Единственным утешением для Смирнова, возможно, была его способность дистанцироваться от самых коррумпированных предприятий ликеро-водочной промышленности. Правительство, чтобы подкрепить свою повестку дня, намеревалось выделить эту группу плохих игроков. Выводы доклада Эрисмана и Конгресса дистилляторов во многом доказали их сомнительную практику. Помимо этого, министерство пролило свет на огромную прибыль от торговли алкоголем. В нем отмечалось, что ведро вина продавалось более чем за шесть рублей, но изготовление ведра стоило примерно вдвое меньше, включая все налоги. “Остальные деньги идут в карман виноторговца”.19


Прежде чем Министерство финансов могло потребовать эти деньги на свой собственный счет, оно решило, что было бы неплохо признать опасности, связанные с культурным алкоголизмом в России. Государство в какой-то степени повторяло Толстого, представляя пьянство врагом всего морального и правильного, препятствием на пути к производительности, экономической стабильности и цивилизованности. Однако, в отличие от знаменитого автора, Императорский дворец не проповедовал трезвость, вместо этого стремясь научить людей умеренности. “Русские пили неправильно”, - утверждало государство.20


Среди прочего, чиновники хотели поощрять употребление алкоголя дома под присмотром семьи, а не в пабах, заполненных шумными пьяницами. Они также намеревались отвлечь любителей крепкого алкоголя, предложив более трезвые варианты развлечений, такие как чайные комнаты, театральные представления и публичные чтения. Правительство даже планировало в конечном итоге создать свои собственные организации трезвости.


Все это было довольно убедительно; предложение правительства о водочной монополии прошло бы без сучка и задоринки, если бы не ряд несвязанных друг с другом ошибок, которые отвлекли внимание царя и его советников, особенно министра финансов Вышнеградского. С самого начала Вышнеградский, миллионер, заработавший себя сам, был озабочен устранением дефицита государственного бюджета и укреплением общего экономического благополучия. Его план включал повышение налогов, реорганизацию железнодорожной системы, увеличение экспорта и создание водочной и табачной монополий. Он надеялся укрепить международный авторитет России, привлекая новых иностранных инвесторов и капитал.


План Вышнеградского сработал — до определенной степени. Ему удалось ликвидировать большую часть дефицита за счет повышения налогов на сахар, табак, алкоголь и керосин. Он также повысил тарифы на импорт, установив самые строгие таможенные пошлины во всей Европе. В то же время Вышнеградский активно экспортировал богатые урожаи зерновых в стране, удвоив объем поставок за пределы России. Фермеры поспешили продать не только излишки, но и внутренние запасы, надеясь уложиться в установленные государством сроки и заработать на высоких экспортных бонусах, чтобы собрать деньги для уплаты всех новых налогов. Доходы государства выросли, а стоимость рубля укрепилась.


Русские, а именно крестьяне, не разделяли щедрости государства. Скорее, они сильно пострадали под тяжестью растущих налоговых обязательств и снижения мировых цен на зерно. Условия их жизни резко упали. Катастрофически ничтожный урожай 1892 года еще больше осложнил дело. Вышнеградский не учел этого — как и голода, охватившего все центральные провинции России. Ушел самоуверенный, близорукий Вышнеградский, который однажды сказал о своем агрессивном экономическом плане: “Мы не будем есть, но мы будем экспортировать”.21


В конце концов Вышнеградский был вынужден приостановить экспорт зерна и выделить более 160 миллионов рублей на помощь голодающим гражданам России. Сотни благотворительных организаций были развернуты по всей стране, когда добровольцы, включая Чехова и Толстого, бросились помогать своим соотечественникам. “Я не могу описать простыми словами крайнюю нужду и страдания этих людей”, - писал Толстой своей жене Соне. Затем писатель и две его старшие дочери организовали столовые в наиболее пострадавших регионах.22


Репутация Вышнеградского пошатнулась, поскольку газеты насмехались над ним за то, что он проводил политику, основанную не более чем на зыбучих песках. Вскоре после этого, возможно, из-за самого кризиса, полного истощения или резких слов, брошенных в его адрес, у Вышнеградского случился инсульт; его здоровье так и не восстановилось полностью. 30 августа 1892 года Вышнеградский подал в отставку, оставив незавершенной большую часть своей программы, включая винную монополию.


Смирнов, по-видимому, приветствовал отсрочку, но он знал, что она будет короткой. Импульс для водочной монополии был на стороне царя. Более того, замена Вышнеградского была не из тех, кого можно сбить с толку. Граф Сергей Витте был дворянином по происхождению, которому в конечном итоге суждено было стать одним из самых могущественных, прогрессивных и противоречивых государственных деятелей страны. Он с самого начала ясно дал понять о своих намерениях. Он хотел создать новую Россию — современную, промышленно развитую и экономически мощную нацию. Он предсказывал, что водочная монополия поможет ему в этом.


## Глава 11


Монополистический капитализм


Сергей Витте был впечатляющей фигурой практически во всех отношениях. Он был на голову выше среднего российского мужчины и обладал крепким, квадратным телосложением. Его широкие плечи выглядели так, словно были высечены из гигантской мраморной плиты. Его массивная голова и широкий лоб казались непропорциональными остальному телу, в то время как нос, казавшийся длинным и почти сломанным, заставил по крайней мере одного человека заметить, что это делало его “похожим на крокодила”.1 По словам одного из его ближайших друзей, не заметить Витте было невозможно. “Он был человеком сильного ума и твердой воли, с заметной оригинальностью в своей внешности, образе мыслей и поступках. Все в нем демонстрировало страсть, вдохновение, спонтанность и нечеловеческую энергию. Он был воином по натуре, смелым воином”.2


Смирнов, вероятно, уже знал об этом человеке и его выдающихся качествах. Витте прибыл в Императорский дворец с охапкой достижений. Он был проницательным бизнесменом, превратившим Юго-Западную железную дорогу в одну из самых прибыльных железных дорог в России. Он также был мужественным человеком с глубокими убеждениями. Одна история, возможно, апокрифическая, гласит, что Витте впервые привлек внимание царя, когда работал администратором на оживленной Юго-Западной железной дороге, которая соединяла регионы Украины и Белоруссии. Несмотря на настоятельные просьбы царских чиновников, Витте отказался увеличивать скорость императорского поезда, когда тот проезжал через город, который был известен своей чрезмерной, иногда опасно высокой скоростью. Смелый отказ Витте в 1888 году привел в ярость императорскую партию, пока царский поезд, возвращавшийся в Санкт-Петербург из летней резиденции в Ялте, позже в том же году не сошел с рельсов. Королевская семья, к счастью, выжила, и именно в этот момент Александр III вспомнил и оценил упрямство Витте и его пророческое предупреждение о том, что “лучше пожертвовать скоростью, чем жизнью императора”.3


В течение года Витте был вознагражден, когда его назначили на видный пост директора царских железных дорог. Он сразу же доказал свою состоятельность, полагаясь на свой опыт работы и ученую степень в области математики, чтобы оптимизировать операции и улучшить финансовое состояние отдела. Он также сделал себе имя, руководя масштабным строительством важнейшей Транссибирской магистрали, которое началось в 1891 году, и введя эффективный тариф на перевозку, чтобы пополнить казну и защитить отечественную промышленность. К тому времени, когда Витте стал министром финансов России в августе 1892 года, он заслужил замечательную репутацию и пользовался полным доверием и поддержкой Александра III.


В частности, когда дело касалось водочной монополии, Витте также мог рассчитывать на личную приверженность царя. В своих мемуарах Витте утверждает, что контроль за продажей спиртных напитков был одной из главных целей Александра III. “Он был очень огорчен тем, что русский народ тратит так много денег на спиртное, и рассматривал алкогольную монополию как средство сокращения пьянства.... Он был готов сделать смелый шаг по замене системы акцизного налогообложения на ту, при которой правительство, являясь эксклюзивным покупателем спиртных напитков на винокурнях, могло регулировать производство спиртных напитков, а затем быть единственным продавцом спиртных напитков населению”.4


Хотя Витте руководствовался скорее финансовыми, чем моральными соображениями, он принял мандат. Почти сразу после официального утверждения монополии царем 6 июня 1894 года Витте перешел в наступление. Он продолжил государственную политику преуменьшения бюджетных потребностей правительства и еще раз подчеркнул более популярное мнение о том, что монополия “положит конец пагубному влиянию розничной торговли спиртными напитками на моральное и экономическое состояние людей”.5


Смирнов, не являвшийся предполагаемой целью оскорблений министра, тем не менее, должен был признать, что его поддержка со стороны монархии идет на убыль. Его индустрия спиртных напитков была выделена — царем и его главными помощниками, все из которых искренне поддерживали монополию, как и церковь. Духовенство все больше и больше принималось за дело трезвости, организуя и возглавляя группы трезвости по всей России. Антиалкогольное послание было краеугольным камнем зарождающегося церковного движения, направленного на улучшение ухудшающейся жизни рабочих и крестьян. Забастовки, некоторые из которых были поддержаны молодым и решительным новым лидером Владимиром Лениным, возобновились с промышленным бумом 1890-х годов. Эти случаи неуклонно увеличивались и, подобно мутирующему вирусу, становились все более и более невосприимчивыми к усилиям государства по подавлению.


Казалось, что единственное, что сейчас на стороне Смирнова, - это время. Водочная монополия не могла выбраться из трясины политики и правительственной бюрократии. Осуществление такой радикальной реформы не было бы завершено в одночасье. Государство должно было создать механизмы для сбора новых налогов и сборов; оно должно было нанимать местных жителей, свободных от какой-либо связи с частной спиртной промышленностью, для контроля за поставками спиртных напитков и их качеством; оно должно было информировать чиновников и граждан о деталях новой меры; и, наконец, оно должно было взять на себя ответственность за гигантскую, громоздкую отрасль. Эта монополизация это будет включать в себя строительство более 350 складов для дистилляции и открытие до 18 000 государственных винных магазинов только к 1899 году.6 Витте осознал грандиозность задачи и решил, что сначала он должен начать реформу в местах, где потребление алкоголя и доходы от продажи водки, собираемые государством, были исторически низкими. Таким образом, правительство осуществляло бы больший контроль над внедрением реформы и не было бы ею подавлено. Он также мог увидеть, действительно ли монополия позволит привлечь больше денег для монархии и одновременно снизить уровень пьянства. В качестве испытательных полигонов были выбраны четыре восточные провинции — Самарская, Оренбургская, Пермская и Уфимская.


Это методичное внедрение стало преимуществом Смирнова.


С 1893 По 1895 год Смирнов обратился вовне. На протяжении десятилетия Россия быстро менялась, и Смирнов понял, что от этого зависит и его личное и коммерческое долголетие. Он больше не мог быть сосредоточен исключительно на собственном имидже — казался ли он достаточно набожным, милосердным или достаточно почитаемым. На горизонте замаячило множество проблем, помимо надвигающейся монополии. Смирнову также пришлось бороться с меняющейся деловой средой, которая при Витте быстро продвигалась к более масштабной индустриализации и более вестернизированным методам ведения бизнеса. По всей стране множились различные капиталистические институты, от коммерческих банков до фондовых бирж и предприятий с частными акционерами. Отрасли промышленности - от нефтяной до металлургической и транспортной - переживали огромный рост.


Ближе к дому был сам человек, который в 1893 году в возрасте шестидесяти двух лет начал проявлять признаки преклонных лет. Жизнерадостный король водки, хотя и все еще довольно выдающийся, утратил свои резкие черты, особенно вокруг голубовато-серых глаз. На смену напряженному взгляду пришел более изможденный взгляд. Пухлые мешки спали с глаз Смирнова, растянувшись, казалось, до самого пола, где они могли отдохнуть. Но они не могли отдохнуть — пока. У Смирнова было трое взрослых сыновей с разными интересами и способностями, о которых он должен был думать и для которых он должен был строить планы, не говоря уже о пяти дочерях и двух младших сыновьях. Ему также приходилось думать о Марии, женщине, вращающейся в высшем обществе, которая в свои тридцать пять все еще была красива, энергична и полна жажды аристократических удовольствий.


Обращаясь к своей семье, Смирнов, возможно, задавался вопросом, в чем он ошибся. Он дал своим детям все, включая глубокую и часто нежную любовь, о которой свидетельствуют письма, которые он им писал.7 У них было первоклассное академическое, религиозное и культурное образование, а также насыщенная общественная жизнь. Они путешествовали за границу по всей Европе, часто всей семьей.8 Они никогда не испытывали трудностей, уж точно не таких, которые были характерны для Смирнова в юности. В мире, столь ограниченном для столь многих, возможности детей Смирнова казались безграничными. Взятые вместе, Смирновы должны были бы стать идиллической семьей.


Но по мере того, как дети Смирнова становились взрослыми, их различия и потенциальные недостатки начали разрушать семью. Возможно, это было стереотипным следствием разлагающего влияния богатства, или естественным результатом рождения детей от разных матерей, или просто характером жизни в России девятнадцатого века. Какова бы ни была причина, план Смирнова по плавному переходу к следующему поколению оказался под угрозой срыва.


Смирнов мог зависеть и действительно зависел от своего старшего сына. Во многих отношениях Петр Петрович был образцовым наследником. В двадцать пять лет он был серьезным, трудолюбивым, целеустремленным и полным надежд. Смирнов без колебаний назначил своего старшего сына ответственным за свои операции в Санкт-Петербурге, отправив сына на два года в столицу для наблюдения за большим погребом и складом водки. Находясь в Санкт-Петербурге, Петр продемонстрировал не только свое управленческое мастерство, но и собственное предпринимательское рвение, открыв популярную чайную в дополнение к другим своим обязанностям.9


Смирнов был более чем доволен своим сыном — за исключением одного. Во время пребывания в Санкт-Петербурге у Петра был незаконный роман с замужней женщиной. Известно немного подробностей о романе между Петром и Евгенией Ильиничной, элегантной женщиной, которая, как считается, была замужем за врачом, когда они встретились. Согласно семейным преданиям, Петр отчаянно влюбился в Евгению, и, несмотря на угрозу скандала, у них продолжались страстные отношения. Евгения в конечном счете решила уйти от мужа к Петру, рискуя навлечь на себя глубоко укоренившееся клеймо позора, присущее разводу в дореволюционной России. Пара поженилась в 1893 году, согласно церковным записям, в том же году Евгения родила дочь Татьяну.


Нет никаких сомнений в том, что грязная интрижка разозлила Смирнова. Это шло вразрез с его жесткими религиозными убеждениями и строгими моральными принципами. Возможно, он приказал своему сыну прекратить отношения или столкнуться с серьезными последствиями. Конфликт между Петром и его отцом был кратко упомянут в письме Александре, младшей дочери Смирнова, поклонником, у которого возникли проблемы с получением благословения Смирнова на его собственные попытки ухаживания. Поклонник попросил о встрече с Петром, чтобы получить совет о том, как справиться с тем, что он считал фанатичным и непоколебимым неодобрением Смирнова. “Скажи своему старшему брату [Петру], чтобы он назначил дату, когда я мог бы прийти и поговорить с ним о некоторых вещах…Я хотел бы знать, поскольку ваш брат пострадал от него [из-за его измены], до какой степени может распространиться деспотизм вашего отца и чего мне следует остерегаться”.10


Смирнов мог быть тираном в бизнесе и дома, хотя с возрастом его твердыня начала ослабевать. Петр, несомненно, был лучшим претендентом Смирнова на прочное наследие, и он, вероятно, знал это. Совершив в высшей степени нетипичный поступок, отец, чьи угрозы остались без внимания, по сути, потворствовал измене сына. В 1893 году он назначил Петра руководить жизненно важной реструктуризацией своего бизнеса. В письме, адресованном “моему дорогому сыну Петру Петровичу”, Смирнов предоставил своему сыну право представлять интересы старшего. Доверие к молодому человеку было непоколебимым. “Я доверяю вам во всех действиях, которые вы будете совершать в соответствии с законами. Я не буду ни спорить, ни противоречить вам”, - написал Смирнов.11


Он хотел, чтобы Петр возглавил создание акционерной компании - инструмента, широко используемого в других развивающихся странах и становящегося все более популярным среди российского бизнеса. Структура позволяла распределять доли владения между избранной группой директоров. До этого времени водочный бизнес Смирнова управлялся так же, как и большинство других семейных предприятий в его стране: как обширное шоу с участием одного человека. Но Смирнов и другие прогрессивные лидеры бизнеса понимали, что им необходимо выйти за рамки этой устаревшей, автократической модели. Когда производитель водки подал заявку на создание своего акционерного общества в 1893 году, их было всего 522 с капитализацией около 600 миллионов рублей. По данным Министерства финансов, к концу столетия их число увеличилось до 1 996, а общий капитал оценивался почти в 2 миллиарда рублей.12


Наряду с выпуском акций, для чего требовалось одобрение царя, Смирнов предпринял необычный шаг, попросив правителя разрешить ему передать все свои личные награды и почести его компании, включая заветный титул поставщика при императорском дворе.30 Этот запрос, который считается первым в своем роде для водочного предприятия в России, еще раз доказал дальновидность Смирнова и его способность разрабатывать инновационные меры раньше других. Смирнов готовил свой бизнес к эпохе после Петра Арсеньевича, обеспокоенный тем, что десятилетия тяжелого труда, которые сделали его одним из самых богатых и видных бизнесменов в России, испарятся с его кончиной. Активы Смирнова в то время включали девять домов в Москве, дачу (загородный дом) и водочный завод. Кроме того, он арендовал двадцать один склад для своих спиртных напитков.


Витте лично подписал реструктуризацию Смирнова в 1894 году, в результате которой его компания была оценена в 3 миллиона рублей, что составляет примерно 39 миллионов долларов в сегодняшних долларах. В газетах появились объявления, информирующие общественность о том, что Смирнов выбрал своего сына Петра и Николая Венедиктовича Смирнова, двоюродного брата, для работы вместе с ним в новом совете директоров компании. Мария, жена Смирнова, заняла пост заместителя директора. Исключение двух других старших сыновей Смирнова из списка директоров было красноречивым. Они, конечно, были еще довольно молоды. Николаю тогда было всего двадцать, а Владимиру восемнадцать, но у Смирнова были другие причины не вмешивать их в свои коммерческие дела.


Николай часто был причиной для беспокойства. Он начал жить, когда умерла его мать, Наталья. Физически он казался подтянутым и крепким. У него было продолговатое лицо, как у его отца, и пышные темные усы и козлиная бородка. Он был красив, хотя ему не хватало уверенности в себе, которой в избытке было у Петра и Владимира. В школе, согласно записям, Николай получал средние оценки. Способствовали ли эти факторы тому, что члены семьи позже описали как его нестабильный, невротический темперамент, остается загадкой, но оказалось , что Николай не обладал чувством ответственности и поэтому был плохо подготовлен к требованиям бизнеса — по крайней мере, в представлении его отца.


Несколько лет спустя его братья заявили в юридических документах, что Николай годами боролся с алкоголизмом. Он пытался, в значительной степени успешно, сдерживать свой чрезмерный аппетит к спиртному ради своего неодобрительного отца, но у него была склонность к опасному и девиантному поведению. Позже беспечное расходование Николаем состояния его отца вызвало проблемы. Однажды он купил бриллиантовое колье от Faberg é для любимой возлюбленной, расточительность, которая стоила 16 000 рублей (195 000 долларов СЕГОДНЯ).13 Он также купил серебряный ночной горшок за 200 рублей, или более чем за 2500 долларов сегодня. Завсегдатай бушующих ночных клубов Москвы, Николай часто водил под руку разных женщин. Он не был заинтересован в какой-либо приносящей доход работе, предпочитая вместо этого проводить свое время более игриво.


Неудивительно, что Смирнов счел деструктивное и беспорядочное поведение своего сына позорным, рассматривая Николая как плот с небольшой течью. Смирнов, который действительно любил своего сына, не мог позволить Николаю погубить его компанию вместе с ним. Запои его сына могли привести к летальному исходу, играя прямо на руку сторонникам трезвости и монополии. Если Николай Смирнов не мог контролировать свою жажду, то чего можно было ожидать от беспомощных крестьян? Смирнов, всегда прагматик, сделал практичный выбор. Он держал Николая подальше от его бизнеса, сосредоточившись вместо этого на том, чтобы найти ему пару, способную помочь контролировать его.


Владимир, красивый, харизматичный и талантливый, стал для Смирнова другой головоломкой. “Владимир был похож на свою мать — блондин, с голубыми глазами, хорошо сложенный и высокий. Он был от природы обаятелен и всегда элегантен”.14 В некотором смысле он был идеальным наследником. В нем была какая-то мягкость, которая проистекала из высочайшей уверенности в себе. Он был умен, владел по крайней мере тремя языками, помимо своего родного. Он был сообразителен и артистически и музыкально одарен. У него также был влиятельный защитник в лице его матери Марии, которая была предана делу обеспечения места своего старшего сына в семейной иерархии.


У Владимира тоже были свои пороки. Как и у Николая, у него была страсть к неподходящим женщинам, любовь к азартным играм, особенно к скачкам, и проблема с расходами. Он часто искал компанию актрис или певиц. Втайне от своего отца Владимир любил проводить время в модном московском ресторане, где выступали лучшие цыганские певцы города. Это был центр вечеринок, привлекавший многих коллег-плейбоев. Согласно воспоминаниям третьей жены Владимира, Татьяны Смирновой-Макшеевой, это воспевание пером беззаботного, несколько распутного образа жизни стоило Владимиру большой любви и вбило клин между сыном и отцом.


Ему было 18 лет, когда втайне от отца он стал постоянным клиентом знаменитого московского ресторана "Яр", где пел цыганский хор. Владимир подружился с участниками хора, научился играть на гитаре и часто стоял позади хора, с удовольствием подпевая. Среди солисток-цыганок была молодая девушка по имени Катя. Он влюбился в Катю и подписал долговые расписки на крупную сумму московскому ростовщику для покупки множества брошей, браслетов, серег и колец, украшенных бриллиантами. Он отдал все это Кате и, как требовалось, заплатил хору за нее 50 000 рублей. О его связи с Катей и шалости с векселями вскоре стало известно Петру Арсеньевичу. Он расстроился, позвонил ростовщику, заплатил ему за векселя и запретил ему когда-либо снова показываться на глаза и пригрозил подать на него в суд, если он когда-нибудь снова одолжит деньги кому-либо из сыновей Смирнова.


После этого Петр приказал запереть Владимира в его комнате и не выпускать никуда. Перед этим у них произошла конфронтация. Владимир умолял своего отца, говоря, что он “навсегда влюбился в Катю и не может без нее жить”.15


Сейчас невозможно проверить воспоминания Татьяны Смирновой-Макшеевой о молодости ее мужа в Москве, но множество свидетельств подтверждает, что Владимир обожал женщин, любил хорошую жизнь и транжирил деньги. Также несомненно, что Смирнов видел своего третьего сына иначе, чем Николая. Он был более оптимистичен в отношении будущих перспектив Владимира и предпринял шаги, чтобы направить его по более респектабельному пути, предложив ему поискать опыта работы и приключений вдали от своей родины.


Я [Смирнов] решил отправить тебя в командировку на год в Китай, чтобы разобраться с некоторыми делами нашей фирмы. Если твоя любовь выдержит разлуку, я позволю тебе жениться на твоей цыганке. А пока ты будешь сидеть в своей комнате, запершись. [Сказал Смирнов своему сыну.]


Владимир был в полном отчаянии, но вынужден был подчиниться воле отца. Сидя в одиночной камере, он выжег букву “К” над локтем очень раскаленной булавкой. Эта буква “К” осталась на его руке до конца его жизни.


Вскоре Петр Арсеньевич отправил своего сына в Китай под опеку собственного брата, которому он [Смирнов] передал некоторую сумму денег на поездку. Петр позволил своему сыну попрощаться с Катей. Она пришла на вокзал, когда поезд уже собирался отходить. Они оба плакали. Это была их последняя встреча.16


Внучка Владимира, Кира Смирнова, которая живет в Москве, считает, что ее дедушка уехал в Китай.31 У нее есть курильница для благовоний, которую, по ее словам, Владимир купил во время своего пребывания там, подарок на память, который достался ей по наследству. Поездка также соответствовала бы имиджу Смирнова как сильного патриарха, решительного и авторитетного, когда дело касалось воспитания его детей и социального положения. Он не терпел непристойного поведения, особенно когда это могло подорвать его компанию или его собственный безупречно вылепленный имидж. Более того, поездка за границу могла быть частью попытки расширить глобальное присутствие Смирнова до введения в России водочной монополии. Действительно, Смирнов открылся на рынках, где алкоголь продавался более свободно — от Японии до Китая и Франции. В 1890-х годах его ликеры были в меню изысканных отелей по всей Европе и в других местах, где можно было встретить состоятельных русских. Он также стал поставщиком при королевских дворах Швеции, Норвегии, а позже и Испании.


Владимир, вероятно, провел свой год в Китае, налаживая отношения с местными торговцами и узнавая больше о китайской ликеро-водочной промышленности. Но, по словам его третьей жены, путешествие не смягчило Владимира — по крайней мере, не сразу. Почти сразу после ухода из портвейна он вернулся к своим старым привычкам.


На пароходе в Китай Владимиру стало скучно, и он увлекся карточной игрой, в результате проиграв крупную сумму. Ему пришлось обратиться за помощью к своему дяде. Дядя расстроился и категорически отказался оплачивать убытки племянника. Что было делать? Недолго думая, Владимир взял гитару, которую взял с собой в поездку, и начал петь цыганские романсы, прогуливаясь по палубе и сидя за обеденным столом во время еды. Он имел большой успех. Люди засовывали наличные в круглое отверстие его гитары. Каждое выступление сопровождалось громкими аплодисментами. Он полностью вернул деньги, проигранные в карточной игре, но больше в карты не играл, подозревая, что стал жертвой карточных акул.17


Азартные игры - это одно, а слабость Владимира к женщинам - совсем другое. После приезда в страну у него завязался роман с замужней женщиной. Обреченный роман внезапно закончился, когда Смирнов позвал своего сына обратно в Россию. Прошло ровно двенадцать месяцев с тех пор, как Владимир уехал. Вернувшись, он порадовал своего отца тем, что стал больше участвовать в делах компании и ее коммерческих операциях. Тем не менее, он все еще думал о женщине, которая так основательно пленила его. Он отправился в Яр на поиски Кати. Вместо того, чтобы найти ее, Владимир узнал, что она вышла замуж и перенесла психический срыв после рождения мертворожденного ребенка. Позже ее тело было найдено в овраге. “Так и не было известно, покончила ли она с собой или стала жертвой убийцы”.18


МОНОПОЛИЯ ВСЕ ЕЩЕ маячила перед Смирновым. Она была похожа на огромное серое облако вдалеке, чернеющее по мере приближения. Оно продвигалось, хотя и медленно, увязая в зарослях логистики. Большой вопрос для Смирнова заключался в том, какой ущерб это нанесет.


Тем временем производитель водки приготовился. Необходимо было больше внимания уделять своему имени и продукции на мировой арене, хотя бы для того, чтобы напомнить монархии о ее гордости за бренд Смирнова. Витте, в частности, был чувствителен к экономической репутации России, желая, чтобы мир видел его страну лидером среди современных промышленно развитых стран, готовой использовать новые технологии и более капиталистические институты. Вероятно, это было одной из причин решения Смирнова отправить значительную коллекцию своего рома, водок, ликеров и ликеро-водочных изделий в 1893 году на всемирную колумбийскую выставку: знаменитую Чикагскую всемирную выставку. Это была очень заметная площадка на международном уровне и идеальное место для утверждения товаров Smirnov's как лучших в России. В профиле компании, представленном для выставки, Смирнов заявил, что у него работает 1200 человек, ежегодно производится 2 000 000 ведер 40-градусной водки и годовой доход составляет 15 миллионов рублей (180,3 миллиона долларов на сегодняшний день).19


Россия прислала на выставку множество других представителей, в том числе делегацию от самого монарха и более 1000 экспонентов. Товары варьировались от мехов до самоваров и шелка. На ярмарке также было представлено множество первых экспонатов, в том числе целое здание, посвященное выставкам электротехники, созданным такими мастерами, как Томас Эдисон и Никола Тесла. На ярмарке были представлены колесо обозрения, жевательная резинка Juicy Fruit и блинная смесь "Тетя Джемайма". Для Смирнова, который, вероятно, не присутствовал на мероприятии лично, программа ярмарки была простой и ориентированной на себя. Он получил то, что хотел, получив высшие награды за свои ликеры.


Это сильное выступление в Чикаго было значительным. Россия под руководством Витте преследовала широкую экономическую программу, надеясь улучшить внутреннюю экономику и укрепить международный авторитет страны. Протекционистская политика, вдохновленная и развитая известным химиком Дмитрием Менделеевым, наиболее известным за создание периодической таблицы элементов, способствовала росту тяжелой промышленности в стране. Отрасли, начиная от черной металлургии и заканчивая железными дорогами, процветали в результате резкого притока денежных средств, полученных от высоких импортных тарифов. К 1895 году Россия стала крупнейшим производителем нефти в мире. Иностранные инвестиции выросли почти в четыре раза за десятилетие. Москва тоже переживала бум, поскольку сельские жители наводняли город в поисках работы на фабриках и строительных проектах.


1890-е годы были в целом благоприятным периодом для большинства российских предприятий. Новые технологии и современная инфраструктура поддерживали оживленный рынок. Смирнов тоже расширил свои производственные возможности, добавив электричества в работу своего завода. Смирнов, не претендуя на звание первого, рекламировал, что он был одним из первых, кто установил электрическое освещение на своем заводе, демонстрируя Императорскому дворцу свою готовность следовать прогрессу любой ценой.20 Смирнов хотел, чтобы его считали частью экономического будущего его страны, кем-то, кто мог бы процветать в меняющихся условиях и адаптироваться к ним. Чикагская ярмарка и ультрасовременное оборудование помогли подчеркнуть это.


Смирнов также расширил свою филантропическую деятельность, укрепив свою репутацию честного, милосердного торговца и укрепив свои связи с монархией. Среди прочего, он оплатил обновление двадцати восьми серебряных ковчегов с костями русских святых. Проект, который включал в себя сооружение ковчега из металла и толстого стекла в церкви, где Смирнов служил церковным старостой, был настолько важным, что его должен был одобрить лично Александр III. Газеты писали о даре Смирнова и освящении реликварии, отмечая, что священник назвал Смирнова “боголюбивым жертвователем”.21


Внимание к щедрости Смирнова пошло на пользу его делу, но важнее всего была личная поддержка производителя водки Императорским двором. К сожалению, всего через несколько дней после освящения реликварии Александр III умер от пневмонии. На одном из винных складов Смирнова, а также на других предприятиях по всей России были произнесены молитвы за слабеющее здоровье царя, но этого было недостаточно. Николай II, последний русский царь, готовился вступить на трон.


Его восхождение было неожиданностью для Смирнова — и Витте. Новый царь был относительно неизвестен и непроверен. New York Times описала его как “стройного молодого человека, чуть ниже среднего роста, с узкими покатыми плечами и неуклюжим расположением шеи и головы. У него желтоватые волосы и борода, подстриженная таким образом, чтобы создать почти гротескное сходство со своим кузеном, герцогом Йоркским.... У царя Николая маленькие хитрые серые глаза, неприятно близко посаженные.” Интервью с королевским наставником в той же статье показало, что Николай II был менее заинтересован в автократическом правлении, чем его отец, Александр III. Наставник прокомментировал, что новый царь был “дружелюбным, беззаботным юнцом с крайне ограниченными умственными способностями…. Он ненавидит военную жизнь и скучает по политике. Понятие авторитета и личной власти скорее отталкивает, чем привлекает его”.22 Конечно, другие комментаторы того времени приветствовали нового лидера, восхваляя силу характера Николая и глядя на его будущее правление с большим оптимизмом. Они предсказали, что он станет грозным поборником сильной монархии.


Неясно, как Смирнов расценивал смену руководства и что это могло означать для России. Он уже сталкивался с подобными королевскими махинациями раньше, но никогда прежде не оказывался в такой опасной ситуации. Поскольку до пробного запуска монополии оставалось всего несколько месяцев, лояльность и намерения царя Николая II будут иметь решающее значение для определения того, насколько быстро частная торговля водкой может подвергнуться нападкам.


Витте, который был близким наперсником Александра III, все еще смотрел на Николая II как на юнца, слишком незрелого, чтобы руководить Россией. Витте, тем не менее, надеялся, что его новый босс будет сильным партнером, даже если он примет иной план правительства, чем у его отца. “Когда император Николай II взошел на трон, у него была, если можно так выразиться, аура блистательной доброй воли. Он искренне желал счастья и мирной жизни для России, для всех своих подданных, к какой бы национальности они ни принадлежали. Нет сомнений в том, что у него насквозь хорошее, доброе сердце”, - писал Витте в своих мемуарах.23 Это означало, что новый монарх, скорее всего, с пониманием отнесется к любым попыткам избавить россиян от алкогольной зависимости. Это снова было в центре внимания Витте, когда он заявил в 1894 году: “Реформа должна быть направлена, прежде всего, на повышение трезвости населения, и только потом она может касаться интересов казны”.24


Рассматривая ее детали, можно сказать, что большая часть реформы была сосредоточена на борьбе с пьянством. Она запрещала потребление в розничных магазинах, требуя от покупателей уходить, как только они совершат свои покупки. Алкоголь мог продаваться только в запечатанных бутылках. Изображения императора и святых должны были быть вывешены на стенах государственных винных магазинов. Организованная трезвость также была отличительной чертой монополии. В 1895 году Витте учредил Попечительство общественной трезвости. Его миссией был надзор за качеством и количеством продаваемых спиртных напитков и пропаганда умеренности в употреблении алкоголя.


Проблема с более альтруистическим акцентом государства заключалась в том, что он был омрачен его чудовищными финансовыми аппетитами. Когда в 1895 году в четырех провинциях была введена монополия, правительство взяло на себя оптовую и розничную торговлю чистой водкой, сделав ее единственным законным покупателем водки с государственных или частных винокурен. Любому желающему торговать другими спиртными напитками на территориях, подпадающих под действие монополии, такими как ароматизированные водки, ликеры, виноградные вина или пиво, разрешалось это делать, но они должны были перечислять правительству 15 процентов от выручки. Этот налог привел к резкому увеличению государственных доходов. Только в одной провинции, в Уфе, доход от продажи алкоголя вырос с 2 миллионов рублей в 1894 году до 3,6 миллионов рублей в 1895 году.25 “Как налоговая система, государственная монополия на спиртные напитки была поистине ударом финансового гения”, - написал один обозреватель.26


Критики набросились на лицемерие обоюдоострой политики, обвиняя государство в попытке обуздать алкоголизм, поскольку оно занимается торговлей алкоголем. Ленин назвал реформу “монополистическим капитализмом”.27 Оппозиция Толстого ей была более резкой. Витте пытался склонить писателя к поддержке его, Витте, организации трезвости, полагая, что поддержка Толстого придаст ей убедительности. Толстой, однако, отказался даже встретиться с Витте, вместо этого попросив своего шурина Александра Кузьминского передать свое неудовольствие министру. В письме Кузминскому Толстой изложил свою позицию. “На мой взгляд, если правительство действительно прилагало все усилия на благо народа, то первым шагом должно было стать полное запрещение яда, который разрушает как физическое, так и духовное благополучие миллионов людей.... Таким образом, общества трезвости, созданные правительством, которое не стыдится того, что само продает яд, губящий людей, через своих собственных чиновников, кажутся мне либо лицемерными, либо глупыми, либо введенными в заблуждение — или, возможно, всеми тремя”.28


Витте знал, что монополия привлечет множество недоброжелателей, но он также знал, что подавляющее большинство россиян приветствовали ее. Смирнов тоже знал это и хорошо подготовился. Когда монополия утвердилась в 1895 году, Смирнов мог видеть, что ее влияние на его собственную деятельность будет незначительным. Четыре пробные провинции представляли собой ничтожную часть его бизнеса. Производитель водки также искал новые пути привлечения покупателей. Его водка, особенно популярная №21 и другие водки без вкуса, по-прежнему оставалась любимой, особенно в густонаселенных центральных провинциях России. Этот напиток предпочитали и российские военные после того, как Смирнов заключил контракт на поставку № 21 солдатам. Напиток употреблялся “повсюду, во всех полках, в офицерских столовых, в солдатских чайных, а также на российском флоте, как на Балтийском, так и на Черном море”.29


Смирнов также увеличил производство других ликеров. На протяжении 1890-х годов он расширял ассортимент своей продукции, уделяя особое внимание нерегулируемым напиткам. Он представил множество новых ароматизированных водок (настойки), в том числе со вкусом рябины, быстрорастворимого напитка, любимого потребителями. Он также увеличил производство виноградных вин. Эта диверсификация, наряду с его новым глобальным охватом, свела к минимуму последствия монополии после ее введения. Его бизнес не сильно пострадал в те первые годы, когда монополия охватывала лишь горстку провинций.


Правительство, однако, было в восторге от увиденного. Витте лично посетил четыре провинции, где впервые появилась монополия, и доложил царю, что уровень пьянства снизился, а доходы государства выросли. Проповедь умеренности возымела действие, заключил Витте и сказал Николаю II, что “в семьях воцарился мир, в супругах воцарилась гармония.... Женам больше не нужно искать своих мужей в питейных заведениях, а затем приводить их домой в ужасном состоянии .... Произошел заметный сдвиг к лучшей жизни”.30


Такой энтузиазм привел правительство в нетерпение. Первоначально государство планировало протестировать реформу в четырех губерниях в течение трех лет, но царь, по настоянию Витте, быстро отменил старый график. Вместо этого правительство ускорило внедрение монополии, проведя реформу в девяти губерниях в 1896 году, шести в 1897 году и еще четырех в 1898 году, включая Санкт-Петербург. Перед лицом такого безжалостного нападения Смирнов мог бы сдаться, но это было не в его характере. Агрессивная антиводочная кампания правительства придала ему смелости, приведя в движение один из величайших и наиболее удовлетворяющих триумфов в его жизни.


## Глава 12


Царь и 3000 сверкающих бутылок


N Нижний Новгород, торговый центр, расположенный в 250 милях к востоку от Москвы, расположен на пересечении основных торговых путей и двух великих российских рек, Волги и Оки. На рубеже веков поездка туда на поезде из Москвы занимала более одиннадцати часов, на корабле - дольше. Несмотря на длительное путешествие, большинство тех, кто совершал это путешествие ежегодно, как Смирнов, делали это без оговорок. Это было так важно.


С 1817 года город оживал с июля по сентябрь благодаря приезду тысяч торговцев, представляющих почти все промышленные отрасли Империи. Они вторглись в этот торговый центр, продавая товары, начиная от шерсти и металлов, риса и кожи. Смирнов, который на протяжении многих лет был крупнейшим покупателем виноградного вина на Нижегородской ярмарке, внес свой вклад в ежегодные сделки на сумму 416 миллионов рублей.32 “Цены, установленные на ярмарке, составляли базовые значения за весь коммерческий год. Ярмарка была настолько важна, что, когда она открывалась, финансовые и коммерческие учреждения часто полностью переносили свою деятельность на ее территорию. Здесь же московские купцы заключали свои крупнейшие ежегодные сделки, подтверждая тем самым центральное место ярмарки”.1


Однако ничто до этого не могло сравниться с поздней весной и летом 1896 года в Нижнем Новгороде. В том году в городе с населением почти 82 000 человек состоялась Всероссийская промышленная и художественная выставка, одно из самых впечатляющих технических достижений в истории страны. Царь, Витте и ведущие бизнесмены России пообещали использовать выставку, первую в своем роде за четырнадцать лет, чтобы продемонстрировать миру огромную экономическую мощь страны и ее промышленное развитие. Это должно было стать маркетинговым событием века, демонстрацией силы духа, настолько неоспоримой , что это вдохновило бы даже самых скептически настроенных наблюдателей признать статус России как промышленной сверхдержавы. “Россия растет, ее производительные силы растут, а вместе с ними растет богатство страны, ее мощь и признание ее силы”, - провозгласил Витте на открытии выставки 28 мая.2


Не жалели средств, чтобы создать нужную атмосферу. Правительство пообещало выделить 3 миллиона рублей на новую транспортную систему, новые здания, современную систему канализации, павильоны для развлечений и множество других аттракционов. Частные предприниматели выделили еще 7 миллионов рублей на строительство сногсшибательных экспонатов и ультрасовременных объектов. Когда все было сделано, на территории было построено 172 отдельных здания. Электрические уличные фонари заменили керосиновые лампы. Был возведен театр, достаточно большой, чтобы вместить почти девятьсот человек, с паровым отоплением, электрическим освещением и сложная система вентиляции. Здесь также был установлен первый в стране фуникулер, по которому курсировали два трамвая, доставляющих посетителей на территорию выставки и обратно. Великолепный новый парк с пятьюдесятью одним фонтаном и искусственными прудами с лебедями предоставил отдых от повседневной суеты. “Выставка - важнейший бизнес для всего государства, результат деятельности более 100 миллионов человек, которые работали в течение пятнадцати лет, считая с московской выставки 1882 года”, - писал известный писатель Максим Горький, уроженец Нижнего Новгорода, освещавший событие для местной газеты.3


Помимо инфраструктуры, дисплеи также были спроектированы так, чтобы производить впечатление. Среди самых технических достижений, представленных в Нижнем Новгороде, был первый российский автомобиль, который разгонялся до скорости 13,5 миль в час. Там была построена и показана первая гиперболоидная стальная башня, созданная архитектором Владимиром Шуховым. Также дебютировал трактор с паровым двигателем. Также были представлены технические презентации ряда уважаемых ученых, включая Менделеева, ботаника К. А. Тимирязева и ученого-изобретателя А. С. Попова. Парада серьезных достижений было достаточно, чтобы привлечь множество иностранных высокопоставленных лиц, послов, около 180 американцев и почти миллион россиян.


Конечно, они приехали, чтобы увидеть и оценить промышленное мастерство России, но по-настоящему восхитили самые причудливые экспонаты, в том числе один работы Смирнова. Генри Брокар, поставщик царских духов, сделал колонны из прозрачного мыла. Электрические лампочки внутри мыла освещали структуру, придавая ей сияющий, волшебный вид. Он также поставил палатку, сделанную из роз, вырезанных из мыла. Другой участник выставки показал колокольню, полностью построенную из стеариновых свечей. Там были железнодорожные будки, сделанные из шоколада, грот, сделанный из 108 различных драгоценных камней, и двуглавый орел, сделанный из сушеной рыбы.


Смирнов не был бы затмеваем этими другими участниками, особенно когда среди посетителей ярмарки были царь, императрица и Витте. Смирнов занимал высокое положение на выставке — по крайней мере, среди шестидесяти шести производителей водки и дистилляторов. Его экспозиция находилась прямо у входа в водочный отдел, демонстрируя всем его превосходство в своей отрасли. Его демонстрация не имела себе равных, являясь истинным отражением самого Смирнова: мощное сочетание мастера шоу-бизнеса, гениального маркетолога и приверженца Империи.


Когда посетители подходили к водочному отделу, их охватывал благоговейный трепет. Их приветствовала колоссальная арка, полностью построенная из бутылок и маленьких винных бочонков. Бутылки, 3000 штук, были цвета российского национального флага — белые, синие и красные. Лампочки внутри этих бутылок вспыхивали и гасли, создавая флуоресцентное, сияющее и чрезвычайно патриотичное зрелище. Символизм не остался незамеченным журналистами, освещавшими выставку. Они писали об “огненном эффекте” Смирнова.4 Это не осталось незамеченным и официальными лицами выставки. Смирнов, его экспонат и его компания получили высокую оценку в каталоге выставки. Водочного короля хвалили за его прекрасную продукцию и постоянный успех, особенно в условиях алкогольной монополии, которую авторы каталога эвфемистически описали как “новые условия на рынке”.5


Как показали хвалебные статьи на выставке, бизнес Смирнова по-прежнему был в упадке. Его доход сейчас превысил 17 миллионов рублей в год, причем 9 миллионов рублей шли прямиком в государственную казну. Его производство чистой водки составляло до 120 000 бутылок в день, или 45 миллионов в год. Для этого требовалось около 3 миллионов килограммов древесного угля в год, который использовался для ректификации водки. Смирнов заключил контракты с семью различными производителями стекла, каждый из которых поставлял примерно семь миллионов бутылок в год. Необходимые ежегодно 60 миллионов этикеток и бирок поступали с четырех типографий. Одни только пробки стоят 120 000 рублей в год. Настойки Смирнова требовали закупки огромных партий малины, смородины, клубники, черники, вишни, клюквы и рябины. Продажи зарубежных и отечественных виноградных вин также выросли до 100 миллионов бутылок в год.6


Превосходство Смирнова просто невозможно было отрицать. Она была в полном объеме представлена на нижегородской выставке — в отведенном ему месте, в его сверкающей арке, в рассказах, опубликованных в газетах, и в печатном каталоге выставки. Он также снова удостоился высших наград, заработав право размещать на своей продукции еще один государственный герб, четвертый по счету. Однако ни одно из восхвалений, которыми его одаривали во время мероприятия, не тронуло Смирнова так, как его соприкосновение с членами королевской семьи.


18 мая коронация царя, задуманная как великолепное празднование его правления, обернулась трагедией. Водка Смирнова лилась рекой на этом во многом символическом мероприятии. Действительно, пятая часть всего алкоголя, закупленного по этому случаю императорским двором для собственного удовольствия, поступала из погребов и складов Смирнова, включая четыре различных вида ароматизированных водок.7 Помимо царской элитной вечеринки, более 500 000 гуляк собрались за день до коронации на традиционное собрание, организованное для простолюдинов. Они пили и ели всю ночь на большом открытом поле за пределами Москвы, все это время ожидая момента, когда упакованные подарки от царя будут розданы толпе. Среди собравшихся ходили слухи о том, что будут раздаваться стада лошадей и коров, что потекут фонтаны пива и вина и что выступят дрессированные слоны.


Ни один из этих слухов не соответствовал действительности, но предвкушение, наряду с напитком, вызывало у людей беспокойство и нетерпение. Затем кто-то крикнул: “Они дарят это”, имея в виду подарки от царя этим подданным. Толпа обезумела, толкаясь и бросаясь в атаку. Последовал хаос, когда толпы людей отчаянно гонялись за подброшенными в воздух пакетами. В итоге в давке погибло около 2000 человек, многие из которых были женщинами и детьми. Царские подарки - сувенирная эмалированная чашка, пряный пирог, колбаса и немного хлеба - были слабым утешением.


По сообщениям, Николай II был убит горем и оказывал еще большее давление на чиновников, требуя, чтобы его пребывание в Нижнем Новгороде было освежающим и позитивным. Планировалось, что царь прибудет 17 июля, проведет три дня, осматривая выставку, встретится с известными посетителями и участниками и посетит роскошный ужин, данный в его честь. Смирнов, который с момента открытия выставки ездил из Москвы в Нижний Новгород, вернулся на ярмарку с детским предвкушением. Он привел Марию и своих детей, включая младшую дочь, девятнадцатилетнюю Александру, и пятерых сыновей. По мнению Смирнова, приветствовать монарха было не только честью и волнением, но и долгом, который следовало разделить.


Погода испортилась в день прибытия царя. До этого лето в Нижнем Новгороде было довольно приятным. Дни были достаточно теплыми, но не слишком. Несколько небольших дождей и легкий ветерок сохранили воздух чистым. Только однажды, в июне, было жарко. В то время в Машинных и промышленных отделах выставки было настолько душно, что стеклянные бутылки раскалывались, восковые витрины плавились, а двигатели перегревались. Чиновники отреагировали быстро, закрасив белой краской окна на солнечной стороне зданий и привлекая больше поклонников.


Однако теперь, когда царь в июле приближался к Нижнему Новгороду, чиновники были в бешенстве из-за сопровождавшей его грозы. Небо потемнело, сменившись проливным дождем, смешанным с градом размером с грецкий орех. Из-за ливня выбило окна и снесло несколько витрин на выставке. Несмотря на неудобства, ожидающая толпа встретила императора с беззастенчивым энтузиазмом. Они кричали “Ура!”, когда королевская свита, состоящая из Николая II, его супруги, императрицы Александры Федоровны и Великого князя Алексея Александровича, переходила из одного зала в другой.


Порядок и благопристойность, в отличие от коронации, руководили поездкой величеств. Везде, куда ходили царь и его спутники, была выстлана красная ковровая дорожка. Почетная стража, состоящая из юных сыновей известных торговцев, следила за ними. Семнадцать мальчиков происходили из ведущих московских семей, таких как Морозовы, Мамонтовы и Рябушинские, а десять - из бизнес-династий Нижнего Новгорода. Они были одеты в дорогие белые кафтаны с секирами на плечах, некоторые из которых были сделаны из чистого серебра. Они стояли в шеренге, неподвижно, как будто ожидали учений в военном стиле.


Этот почетный караул был необычным, просчитанным ходом торговцев, призванным понравиться царю. Они хотели одновременно продемонстрировать свою важность для экономического роста страны и свою верность традициям и наследию России. В редакционной статье региональной газеты "Волгарь" высказывалось предположение, что купечество доказало свою власть и лояльность короне более рьяно, чем вековая аристократия, которая все больше склонялась к западным идеалам. “Купечество [купечество] сохранило подлинный русский дух больше, чем любое другое [сословие]. Нигде больше национальное чувство не проявляется с такой силой, убежденностью и широтой. Из всех групп в России только оно сильно еще и в экономическом смысле. Нет ничего, чего она не могла бы сделать”.8


Королевское окружение было впечатлено увиденным, даже несмотря на то, что они не разделяли взгляды, высказанные в "Волгаре". Царь поприветствовал своих опекунов, а затем ознакомился с экспозициями. Королевская чета несколько раз возвращалась, чтобы пройтись по выставке, всегда в сопровождении министра Витте, одетого в летнее пальто и шляпу. Наконец, 19 июля, царь предстал перед сверкающей аркой Смирнова. Характер обмена репликами между царем и Смирновым неизвестен, но, учитывая стандартный протокол и преданность производителя водки Императорскому двору, более чем вероятно, что Смирнов низко поклонился, возможно, даже выразив свою благодарность и надежду, что царю и царице понравилась его выставка. Другие члены имперской партии, безусловно, так и сделали. Великий князь Владимир Александрович и его жена, которые позже пришли на выставку, были настолько поражены витриной Смирнова, что их оценка попала в "Московские новости".9


Царский тур, возможно, был не единственной встречей Смирнова с членами королевской семьи на выставке. Банкет в честь императора состоялся в тот же вечер в здании, на первом этаже которого обычно размещались магазины и киоски, а на втором - апартаменты городских чиновников. По этому случаю заведение было превращено во что-то из сказки. Была построена совершенно новая лестница с вырезанными на ней украшениями, представляющими героев русских народных сказок. Колонны у подножия лестницы были задрапированы бархатом и золотым кружевом. Цветы, в том числе белоснежные лилии, розы и азалии, были повсюду, освещенные электрическими фонарями, делающими лепестки и листья прозрачными. Гирлянды огней окружали государственный герб, а импровизированный трон был установлен под толстым вишнево-бархатным балдахином. Смирновы присоединились к списку гостей, насчитывающему 1700 международных знаменитостей. “Ярмарка никогда не видела такого блеска”, - прокомментировал один из наблюдателей. “Наряду с царской семьей здесь были почти все министры, послы из зарубежных стран, вице-король Китая, дипломатический корпус, придворные, три генерал-губернатора и множество разных важных персон”.10


Присоединиться к такой компании в тот вечер - значит подчеркнуть превосходство Смирнова. Любые сомнения, которые могли быть у бывшего крепостного или у кого-либо еще, просто развеялись. В тот вечер он был известным человеком, богатым человеком, со своей женой и детьми, пристально смотревшим сквозь вьющиеся струйки сигаретного дыма на царя Николая II. Смирнов был там, где он всегда хотел быть: в теплых объятиях своей родины, членом внутреннего круга.


## Глава 13


Сумерки


В на закате своей жизни Смирнов продолжал контролировать свои деловые операции и заниматься повседневными делами. Но все больше и больше он обращал свое внимание на другие насущные проблемы: свою семью, свою неизбежную смерть и последующее наследство. Его коммерческие и финансовые дела нуждались в большем упорядочении, а его благотворительность, и без того значительная, требовала еще одной крупной инициативы — по крайней мере, так думал Смирнов. Его сыновьям и дочерям, которые к настоящему времени произвели на свет дюжину внуков, все еще предстояло решить сложные вопросы. Смирнов, возможно, не предвидел этого, но с приближением 1897 года он вступил в один из самых тревожных периодов своей жизни.


Слухи о беспорядках начались еще до Нижнего Новгорода. Александра, младшая дочь Смирнова и единственная девочка Марии, неохотно сопровождала своих родителей на выставку, скорее из чувства долга, чем искреннего желания. Смирнов и Мария, демонстрируя стальную решимость, не оставили ей выбора в этом вопросе.


К тому времени, когда Александре исполнилось девятнадцать лет, она превратилась в очаровательную молодую леди. У нее были большие серо-голубые глаза и густая копна чудесно вьющихся волос, которые она укладывала в соответствии с последними европейскими тенденциями. Ее губы и тело были полными и чувственными, придавая ей невинную чувственность. Она тоже была очаровательна, демонстрируя природную живость. Александра действительно была дочерью своей матери, независимой и волнующе страстной.


Александре было бы трудно представить, что какое-либо стремление в ее юной жизни не могло быть исполнено. Как и ее братья и сестры, она не испытала ничего, кроме привилегий. Ее образование вращалось вокруг всех основ хорошего воспитания, включая музыку, искусство, иностранный язык и литературу. Она также много путешествовала, согласно паспортным данным, как для удовольствия, так и по необходимости. Например, когда в детстве у Александры обнаружили заболевание глаз, в 1890 году она вместе с матерью отправилась за границу в поисках лекарства.1 Болезнь Александры, вероятно, вдохновила ее отца стать главным благотворителем глазной клиники в Москве.


Она казалась образцовой дочерью, и предполагалось, что она последует примеру своих сестер, которые выбирали достойных мужчин, а затем с комфортом вливались в традиционные ряды высшего общества. Вера, Наталья, Мария и Глафира вышли замуж за сыновей известных купцов. Наталья вышла замуж за Константина Бахрушина, члена известной семьи, которая позже основала Театральный музей Бахрушина в Москве. Первым мужем Марии был Петр Расторгуев, представитель известной купеческой династии. Ее второй муж, Михаил Комиссаров, также был уважаемым человеком и сведущим в бизнесе. Глафира вышла замуж за Александра Абрикосова, наследника конфетной империи.


Затем появилась Александра. Весной 1896 года, всего за несколько месяцев до начала выставки, Александра познакомилась с мужчиной старше ее более чем на двадцать лет. Дьявольски красивый и обходительный, он сразу понравился ей. Его звали Мартемьян Никанорович Борисовский. Его купеческая семья была уважаемой и богатой. Борисовские владели сахарным заводом и небольшой текстильной фабрикой, но неудачная сделка и падение цен на сахар перевернули их удачу, ввергнув семью в банкротство. Они были разорены, вынуждены продать свое имущество и закрыть фабрику. Отец Борисовского отчаялся, в то время как его сын обратился к более легкомысленным занятиям.


Мартемьян был пьяницей, игроком, должником и подонком. Он также был женат. По словам современного торговца, который знал его, Мартемьян “не обладал элементарными понятиями о честности”.2 Он был завсегдатаем московских вечеринок, был известен тем, что обильно пил за завтраком и соблазнял ничего не подозревающих женщин по своему желанию, используя обман и вкрадчивое обаяние, чтобы добиться своего. Ходили слухи, что Мартемьян повел девушку на колокольню церкви, расположенной в Кремле, где, совершив акт крайнего богохульства, начал заигрывать с ней. После этого, по словам его современника, Борисовского поймали и заставили жениться на девушке.3


Однако ничто из этого развратного поведения не смогло сорвать зарождающийся роман между Мартемьяном и Александрой. Согласно нескольким личным письмам, которые Мартемьян отправил Александре между 1896 и 1897 годами, их отношения развивались обычным образом. Он начал навещать Александру в доме Смирнова. Визиты были официальными, чаще всего в сопровождении Марии. Отношения между Смирновыми и поклонником Александры были сердечными и дружескими. Как только Смирновы поняли, что у пары на уме нечто большее, чем дружба, они навели справки по всему городу о Мартемьяне. Они быстро узнали о его жалком репутация. Тем не менее, похоже, что Мартемьян был поражен поддержкой, которую продолжали демонстрировать Смирновы. В одном из писем он написал: “Я [Мартемьян] до сих пор не могу понять, почему после всех этих неприятных отзывов обо мне твой отец так охотно разговаривал со мной. Кажется, я тоже нравлюсь твоей маме. Это значит, что они не верят злым людям, которые хотят очернить мою репутацию. Это означает, что все может быть устроено по взаимному согласию”. 4 В другом документе Мартемьян называет Марию их “ангелом-хранителем”, союзником в их поисках настоящей любви.


В течение нескольких недель пара открыто выражала свои чувства друг другу - и своим семьям. Александра, не в силах сдержать свой пыл, рассказала родителям о своей преданности Мартемьяну, полагая, что они уступят ее желаниям. Борисовский планировал развестись со своей женой и пообещал отказаться от образа жизни плейбоя: “До того, как я встретил тебя, я жил как свинья, потому что, как ты знаешь, я ничего не ожидал от жизни и делал все, что хотел ... Я вел аморальный образ жизни” (8 апреля, 3 часа ночи). В письме одиннадцать дней спустя Мартемьян заявил: “Хотя в молодости у меня было много романов, я никогда никого по-настоящему не любил. И я люблю тебя не за твою внешность, а за твою замечательную душу, которая сияет в твоих замечательных глазах. Я даже чувствую страх. Я никогда не смотрел ни на одну женщину так, как смотрю на тебя. И ты не просто женщина, а богиня, воплощенная в женщине” (19 апреля, 1 час ночи).


Смирновых не поколебали поэтические высказывания Мартемьяна, и они не были убеждены, что Александра была чем-то большим, чем невинной девушкой, которая вела себя опрометчиво под влиянием беспринципного мужчины-манипулятора. Они считали Мартемьяна плохой парой для нее, негодяем, который не принесет ничего, кроме скандала им и несчастья Александре. Несмотря на то, что они запрещали ей видеться с ним, Смирновы знали, какой упрямой была их дочь. Судя по письмам, Мария подкупила жену Мартемьяна, заставив ее оспорить развод, который считался уже закрытым вопросом. Мартемьян написал Александре о своем возмущении. “Кто-то, вероятно, кто-то из вашей семьи, дал деньги моей бывшей жене, чтобы она подала на меня в суд. Она наняла адвоката, какого-то еврея, и теперь он играет со мной злые шутки…. Он настаивает на отсрочке моего развода, на получении множества бумаг, касающихся моего завершенного развода. Он обжаловал решение. Он хочет, чтобы всех свидетелей снова допросили в его присутствии. Это отвратительно!” (Дело 497, №100, 3 июня, 17:00).


В то же время Мария, вероятно, в сотрудничестве со своим мужем, придерживалась альтернативной, более рискованной стратегии. Она обратилась к Мартемьяну. Сама по себе красавица и примерно того же возраста, что и поклонник ее дочери, она пыталась соблазнить Мартемьяна, надеясь получить от него прямые, неопровержимые доказательства его низкого, неизменного характера. Он написал Александре об этом инциденте “.М. Н. [Мария Николаевна]...хотела сделать из меня не зятя, а любовника. Она была жестоко разочарована в своих устремлениях и, вероятно, начнет искать партнера для веселого времяпрепровождения вне дома. Тогда у вас будет больше свободы” (№87, 22 мая, 11 часов вечера).


Тонкости, практиковавшиеся в первые дни ухаживания, исчезли. У Мартемьяна были только его обожающие мать и отец, которые подстегивали его в поисках Смирнова. Они одобряли отношения своего сына с Александрой, согласно нескольким письмам, которые его мать написала Александре, видя в девушке более чем подходящую партию для Мартемьяна. Она принесет деньги, респектабельность и новый статус своему сыну и его семье. Более того, она верила, что Мартемьян искренне любит Александру и станет ей хорошим мужем. Она написала: “Поверь мне, моя Мортя [прозвище Мартемьяна] очень хороший, очень добрый мальчик. Он всегда будет любить тебя. И я люблю тебя заранее. И его отец тоже любит тебя…. Так жаль, что твои родители так сильно сопротивляются твоей любви. Я их не понимаю. Ты будешь жить с Мортией, а не с ними” (Случай 497).


Гнев Мартемьяна рос по мере того, как каждый день приносил все больше разочарований. В своих письмах он выражал свою неприкрытую ненависть к Смирновым, а также свои опасения, что они попытаются заставить Александру бросить его ради другого, более подходящего партнера. “Твои родители определенно приложат все усилия, чтобы заинтересовать тебя женихом, который был бы более благосклонен к ним” (Дело 496, № 21, 19 апреля, 1 час ночи). Потом, позже:


Они [Смирновы] будут терроризировать вас из-за меня! Они будут мучить вас! Они животные, монстры!…Твой отец, хотя и дал тебе образование и хорошее воспитание, все еще остается тем ужасным типом торговца—деспота - эмигранта из народа.... Он принимает свое мнение только тогда, когда ему безразлично мнение других людей…. Увы, мне очень жаль, что приходится писать все эти вещи о твоем отце, но, похоже, он такой человек. Он действительно такой. Человек, который зарабатывает деньги не на жизнь, а ради денег, и ему чужды любые чувства, где деньги играют вторую или третью роль. И вы ошибочно называете его религиозным…. Нет, моя дорогая, это не религиозные люди. Это изверги! (Дело 496, № 55, 25 апреля, 10 часов утра).


Тирады Мартемьяна, направленные непосредственно на Марию, были такими же интуитивными — и более резкими. “Пусть она идет к черту”, написал он (Дело 497, № 172, 20 июня).


Петр Петрович, сводный брат Александры, был тем Смирновым, для которого у Мартемьяна нашлись добрые слова. Александра поделилась своими проблемами со старшим братом, умоляя его помочь ей найти способ обойти оппозицию своих родителей. Она верила, что младший Петр отнесется с пониманием к ее затруднительному положению, учитывая его собственную борьбу с их отцом из-за женатой любовницы. Из писем Мартемьяна ясно, что Петр встретился с ним и пообещал помочь паре в их поисках. “Какой приятный человек! Как он принял нашу проблему так близко к сердцу”. 5 Неясно, чего, если вообще чего-либо, удалось добиться младшему Смирнову от имени своей сестры. Возможно, у него было не так много возможностей помочь. Когда стало очевидно, что Александра так просто не откажется от своего романа, Смирнов и Мария решили вывезти свою дочь из Москвы, подальше от Мартемьяна. Их стратегии, по крайней мере частично, помогло удачное время. Той весной в календаре уже была запланирована серия поездок — от нижегородской выставки до посещения деревни, где прошло детство Смирнова в Ярославской губернии. Производителю водки очень хотелось вернуться в свой укореняйся и построй собор - акт, который, как считалось, оправдывал богатство и смягчал грех капитализма. Для этого дела Смирнов выбрал Потапово, деревню в двух милях от места своего рождения и примерно в 165 милях от Москвы. В детстве Смирнов посещал тамошнюю церковь, но сейчас здание было слишком маленьким, чтобы с комфортом вместить всех прихожан. Он также был старым, поскольку был возведен в 1757 году, и нуждался в капитальном ремонте. Новое сооружение, построенное по заказу Смирнова, должно было быть по сравнению с ним огромным. Он будет построен из камня, с тремя алтарями, пятью куполами и современной системой отопления. Декоративные элементы, такие как изогнутые железные прутья и кирпичные колонны, придали бы величественности, больше похожей на соборы, которые можно встретить в больших городах, чем в сельской местности.33 Смирнов не пожалел средств на это начинание, пожертвовав примерно 250 000 рублей [более 3,3 миллиона долларов в сегодняшних долларах] из собственного кармана.6 И казалось, что Смирнов больше всего гордился этим проектом. Местные жители приветствовали своего родного сына, относясь к нему как к герою, вернувшемуся домой.


На освящении церкви Смирнов настоял на присутствии Александры. Поскольку для Смирнова было естественно хотеть, чтобы его семья была рядом с ним в такой важный момент, он мог выдвинуть это требование, не выглядя властным или карательным. Мартемьян, однако, воспринял это путешествие как посягательство на их отношения. Его письма показывают, какую ярость он испытал, когда Александра сказала ему, что уезжает на много недель.


По правде говоря, Смирновы хотели подольше держать пару порознь. Они перевезли дочь на лето к себе на дачу недалеко от Москвы, надеясь, что Александра забудет о своем романе. Но она этого не сделала. Несмотря на пристальное наблюдение смотрителей дома, Александре и Мартемьяну удавалось неоднократно видеться, что приводило Смирнова в бешенство. Он и Мария остались непоколебимы в своем противостоянии Мартемьяну и его дочери. Однако по необходимости они прекратили активную кампанию против ухаживаний. Возможно, они поняли, что это была битва, в которой им не победить. Или, возможно, было просто слишком много другого, за что им приходилось бороться.


В ТОМ ЖЕ году, когда была достроена церковь Смирнова в Потапово, государственный совет проголосовал за ускорение введения водочной монополии. Министр Витте успешно доказал государству в мае 1897 года, что это дает желаемые результаты: сокращение потребления алкоголя, искоренение коррупции, улучшение нравственности и, наконец, помощь казне. Это был легкий аргумент для Витте, потому что никто не возражал ему. Всего за несколько лет доходы государства от продажи алкоголя выросли более чем в семь раз, в результате чего чистая прибыль компании составила 20 миллионов рублей. Смирнов ожидал столь многого. Но теперь он столкнулся с четким графиком. К 1901 году его фабрика, склады и сердце его деятельности должны были находиться под полным контролем правительства. Все его сложные маневры и продуманная стратегия, которые поддерживали процветание бизнеса, окажутся бесполезными.


Еще хуже были результаты технических испытаний, проведенных Центральной химической лабораторией Министерства финансов в середине-конце 1890-х годов. Пытаясь определить, какой рецепт водки следует взять на вооружение государству, когда оно возьмет на себя все производство спирта, организация сосредоточилась на водках, производимых двенадцатью частными дистилляторами, включая Smirnov.7 Ученые взяли сухой остаток из ликеров и протестировали их на наличие множества потенциально вредных ингредиентов. Водка Смирнова, считающаяся одной из самых вкусных в линейке, как было обнаружено, содержит наибольшее количество этилацетата, вещества, которое раздражает глаза, нос и горло. “Согласно результатам анализа производственного процесса, было бы трудно установить, что столовое вино [водка] П. А. Смирнова было лучшим, хотя оно по-прежнему чрезвычайно популярно.... Это открытие демонстрирует, что репутация продукта не всегда зависит от качества. Очевидно, что очень значительная роль здесь принадлежит тому, как фабрика распространяет свою продукцию, и таланту, позволяющему сделать внешний вид продукта более привлекательным. Очень часто репутация продукта зависит от его гармоничного названия, формы бутылки, красочной этикетки или просто более дорогой цены на продукт”.8


Откровение было оскорбительным. Смирнов всегда стремился предлагать продукцию высочайшего качества по самым разумным ценам, и у него был длинный список наград и почестей, подтверждающих это. Он неоднократно демонстрировал, что заботится о чистоте ингредиентов, используемых в его рецептах. Он даже ответил на критику, высказанную в его адрес в ходе более ранних исследований, в которых было обнаружено слишком много сивушного масла в его ликере. Он изменил свой метод производства, чтобы решить проблему, значительно увеличив количество березового угля, который он использовал для фильтрации своего спирта. Древесный уголь впитал сивушное масло и придал водке более мягкий, приятный вкус. Смирнов использовал от десяти до тринадцати фунтов древесного угля на ведро, что было значительно больше, чем у других производителей водки.9 Выключатель сделал свое дело, избавив водку Смирнова почти от всех следов сивушного масла. Все больше и больше других производителей водки внедряли более современные методы ректификации своих спиртных напитков, которые позволяли получать более очищенный ликер, в то время как Смирнов намеренно придерживался старой системы.


То, что правительственные ученые не доказали, что водка Смирнова является лучшей или наиболее чистой в России, было бы огромным ударом для Смирнова. Не ходили слухи о том, что его продукция вредна или некачественна. Действительно, отчет о химических веществах был предназначен исключительно для использования государством и не распространялся публично. И Смирнов не потерял бы свою обширную клиентскую базу, по крайней мере, не сразу. Даже Императорский двор по-прежнему был крупным покупателем, сделав заказ почти на 9000 бутылок водки Смирнова в 1897 году.10 Водка была постоянным блюдом за царским столом, особенно во время обеда, когда, как говорили, сам Николай II выпил два полных бокала вина. Но грядущая монополия в сочетании с находкой правительства заставили Смирнова понять, что его водка, приносящая наибольшую долю его прибыли, скорее всего, не выживет после 1901 года. Если бы государство решило перенять его рецепт, он мог бы утверждать, что только его водка стояла на столах российских граждан еще долго после его смерти. Но сейчас это было бы не так.


СМИРНОВУ предстояло сделать нелегкий выбор. Россия менялась. Рабочее движение, все еще не объединенное или всемогущее, тем не менее набирало обороты. Интеллектуалы начали вступать в ряды рабочих, помогая им и организуя их в их стремлении к лучшему обращению. Забастовки на фабриках по всей стране становились таким же обычным делом, как борщ, равно как и жесткие репрессии правительства. Императорский дворец проявлял все большую нетерпимость к инакомыслию, приняв серию указов по борьбе с беспорядками. Во-первых, он издал приказ, запрещающий печатание или публикацию любых материалов, касающихся к рабочему движению, условиям на фабрике, зарплатам или негативному отношению к работодателям. Затем местные власти были проинструктированы о том, как подавлять агитаторов. Полиция должна была пристально следить за фабриками и их рабочими, уделяя особое внимание интеллектуалам, которые сидели среди рядовых, распространяя антиправительственную пропаганду. Собрания рабочих были строго запрещены, и любой, кого уличали в подстрекательстве к протестам, мирным или иным, подлежал аресту. Ленин, среди многих других радикалов, стал ярким примером. В 1897 году он был арестован и отправлен в ссылку в Сибирь.


Сам Смирнов избежал заражения трудовой проблемой. Его работники никогда не бастовали, и, как и многие в его отрасли, он повысил уровень льгот, которые получали его сотрудники, предложив медицинское обслуживание, жилье и современные удобства, такие как электричество.11 Тем не менее, он мог видеть, что деловой климат в целом становился все более нестабильным. Осознание этого в сочетании с продвигающимися правительственными инициативами против его собственной промышленности и предприятия убедило Смирнова в том, что пришло время воодушевить трех его старших сыновей. Они понадобились бы ему, объединившись, в битве за долгосрочное выживание.


Смирнов не стал медлить. Он рванул вперед, чтобы убедиться, что Петр будет обладать необходимым социальным статусом, чтобы влезть в его собственные начищенные ботинки. Смирнов давно усвоил, что надлежащий статус в большом сообществе может быть большим подспорьем в коммерции, и младший Смирнов уже накопил впечатляющий набор квалификаций. Он входил в правления нескольких благотворительных организаций своего отца, включая Московский совет детских домов, Московский комитет по делам нищих и приход церкви Иоанна Крестителя. Однако ему все еще не хватало ордена, неоспоримого символа а весьма почитаемая, возвышенная репутация. Смирнов вместе со своим сыном в 1897 году подал прошение в Московское торговое управление о выдаче ордена.12 Как это было принято, комитет запросил многочисленные рекомендательные письма, в которых говорилось, что Петр достоин такого отличия. Письма приходили, но они были не такими, как представляли отец и сын. В типично российской манере некоторые из них усомнились в готовности младшего Смирнова, заявив, что он, похоже, полагается на положение своего отца вместо того, чтобы самому зарабатывать почести. Письмо Московского биржевого комитета, который курировал Московскую фондовую биржу, было особо подчеркнуто. “Я уведомляю Государственную палату о том, что потомственный почетный гражданин П. П. Смирнову всего двадцать семь лет, он не был и не мог быть рекомендован Биржевым комитетом к какому-либо ордену или знаку отличия, потому что его деятельность в мире торговли не только не является выдающейся, но и неизвестна. Кроме того, до этого года он не имел самостоятельного значения и был одним из директоров П. А. Смирнова всего один год”.13


Негативные комментарии, возможно, были следствием того, что Смирнов несколькими годами ранее предпочел сосредоточиться на аристократических заведениях для своих почестей, а не на тех, где доминируют торговцы. Он действительно участвовал только в той торговой деятельности, которая была необходима для его деловых интересов — и не более того. Следовательно, Московский биржевой комитет, управляемый видными торговцами, мог бы воспользоваться шансом отказать Смирнову и его сыну.


Тем не менее, Смирнов продвигался вперед. В 1897 году он подал петицию в офис Витте, прося разрешить его компании расширить совет директоров с трех членов до четырех. Изменения были необходимы, объяснил он, из-за все более усложняющейся деловой среды в России и за рубежом. Владимир был выбран на должность четвертого директора компании, в то время как старший брат Николай, который, несомненно, все еще вызывает сомнения у Смирнова, вошел в состав ревизионной комиссии.14 Мария осталась акционером, а сам Смирнов сохранил твердый контроль над своей компанией, сохранив все, кроме семнадцати, из шестисот выпущенных акций. Эта структура давала членам совета директоров право голоса в деловых вопросах, но не позволяла принимать какие-либо реальные решения без личного согласия Смирнова.


То, что и Владимир, и Николай были введены во внутренний круг компании, наводит на мысль, что взгляды Смирнова на пригодность своих сыновей смягчились. Дело было не столько в том, что эти двое изменились. Но они начали приобретать видимость респектабельности. Оба согласились на браки, поддерживаемые их отцом, которые, возможно, были основаны на практических соображениях, а не на любви. Жена Николая, малоизвестная женщина по имени Дарья Николаевна, придавала ему стабильность. Его своенравное поведение также, казалось, было более контролируемым. По словам его братьев, за это время его пьянство, азартные игры и огромные траты уменьшились.15 Владимир женился на Марии Гавриловне Шушпановой. Судя по всему, это была несчастливая пара, в которую Владимир вступил, чтобы удовлетворить жажду старшего Смирнова создать видимость гармонии.


Все дети Смирнова, казалось, жаждали одобрения своего отца. Они были готовы сделать для него почти все, что угодно, невзирая на личные жертвы. Даже непокорная Александра, казалось, ослабила мертвую хватку, которую держал на ней Мартемьян. Эти двое все еще были помолвлены, но, похоже, приверженность Александры к союзу пошла на убыль. В кратком письме, отправленном Александре в конце 1897 года, Мартемьян набросился на нее за публичный разговор с другим мужчиной. “Это меня по-настоящему разозлило.Я требую вашего полного повиновения и прошу вас прожить свою жизнь в соответствии с моими указаниями. В противном случае, я не знаю, что будет дальше! ”16


Тем временем здоровье Смирнова стало ухудшаться, о чем свидетельствует запрос, который он подал в Управление Московского суда в апреле 1898 года, которое контролировало кремлевские церкви, где Смирнов служил церковным старостой. Он занимал эту должность с 1892 года, пользуясь соответствующим уважением. Теперь Смирнов был обеспокоен тем, что ему не хватает энергии, необходимой для выполнения своих обязанностей. “Вследствие моего нездорового состояния я не в состоянии исполнять обязанности церковного старосты Московских придворных соборов: Благовещенского и Верхоспасского”, - писал Смирнов, прося протоиерея найти ему замену.17


Смерть, возможно, была в поле зрения. Смирнов больше не мог ждать, чтобы составить свою последнюю волю и завещание. Согласно отчету, опубликованному в российском издании Forbes в 2005 году, Смирнов был одним из богатейших людей России к концу девятнадцатого века.18 Его имя фигурировало в списке, в котором доминировали такие текстильные титаны, как Третьяковы, Прохоровы и Коноваловы, а также включало более дюжины мультимиллионеров, чье происхождение, как и у водочного короля, восходит к крестьянству или крепостному праву. Активы Смирнова, оцениваемые из официальных источников примерно в 10 миллионов рублей (что эквивалентно 133 миллионам долларов СЕГОДНЯ), были многочисленными, включая собственность, артефакты и коммерческие интересы. Смирнов, возможно, был еще богаче, недооценивая свою ценность по политическим и экономическим причинам. Тем не менее, распределение такой щедрости было деликатным делом — и Смирнов не мог доверить его никому другому.


Его наследие было важнейшей целью для человека, который потратил всю жизнь на формирование образа, которым он, очевидно, гордился. Возможно, именно поэтому Смирнов принял необычное для коммерсантов его уровня решение оставить все свое имущество в семье и ничего не оставлять на благотворительные цели. Это было решение, которое многие аристократы критиковали: “Когда Смирнов умер, был должным образом учтен тот факт, что он не оставил ничего из своих денег на благотворительность”.19 У Смирнова, должно быть, были свои причины. Возможно, он полагал, что водочная монополия и движение за трезвость оставили его сыновьям мало возможностей для будущего роста. Тогда им могло понадобиться все, что он приобрел, для процветания в грядущей России.


Смирнов пригласил Андрея Андреевича Поля, известного нотариуса, которым он пользовался раньше, к себе домой у Чугунного моста. Его завещание, основанное на кровных узах и одной-двух защитных мерах, было готово к получению его подписи. Основная часть его активов будет распределена поровну между его женой и пятью сыновьями, включая тринадцатилетнего Сергея и девятилетнего Алексея. Они разделили бы недвижимость, а также акции компании Смирнова. Мария сохранила за собой право жить в московской резиденции и в полном объеме пользоваться дачами. Ей также было предоставлено единоличное владение всем содержимым домов Смирновых, включая “иконы, картины, золотые, серебряные, бронзовые и металлические предметы, мебель, лошадей, экипажи, упряжь и другое оборудование, относящееся к лошадям и экипажам”. Его пяти дочерям выделили по 30 000 рублей каждой, и 40 000 рублей было отложено на покрытие расходов на похороны Смирнова. Большинству сотрудников был предоставлен подарок в размере месячной зарплаты.20


В справедливом распределении Смирнова была одна загвоздка. Его сыновья не могли получить свои доли в компании до достижения тридцатипятилетнего возраста. “Пользуясь правами, предоставленными им уставом компании, ни один из моих сыновей не имеет права отчуждать или закладывать приобретенные ими акции до достижения указанного возраста”. Целью было предотвратить распри между сыновьями, а также возможность того, что один из них может попытаться продать свою долю в бизнесе постороннему лицу, и это было разумное рассуждение. Если бы только события развивались более предсказуемо, это могло бы сработать.


## Глава 14


Два мертвых тела


С приближением зимы 1898 года в доме у чугунного моста не было обычной суеты. Приглушенная болтовня членов семьи и слуг периодически нарушала тишину, но в остальном воцарилась мрачная тишина. Смирнов больше не обращался к врачам. Он умирал.


В последние месяцы лицо Смирнова, казалось, буквально сдулось, истончившись и удлинившись, как ириска, когда ее вытягивают. Оно было толще на лбу и подбородке, но щеки были впалыми и бледными. На фотографиях видно, что его глаза, которые когда-то сверкали, теперь светились, как маленькие угольки. Под ними были такие тяжелые мешки, что взгляд Смирнова казался постоянно усталым. Даже его волосы, некогда роскошная прическа, потеряли свой блеск и пышность. Тело и душа мужчины, казалось, исчезали клеточка за клеточкой.


Сообщения о том, что именно беспокоило Смирнова, расходятся. Несомненно, он страдал от изнурительной болезни сердца. Официальной причиной смерти была указана застойная сердечная недостаточность, но мемуары третьей жены Владимира показывают, что к концу своей жизни он, возможно, находился в гораздо более тяжелом состоянии. “У Петра Арсеньевича случился инсульт. Он был практически парализован, говорил нечетко и не мог передвигать ноги”, - написала Татьяна Смирнова-Макшеева.1 Каким бы ни было его точное физическое состояние, смерть за Смирнова приобрела качество, которого он не знал со времен своего рабства. Это была неэффективность. Умирать было невыносимо утомительным занятием — ничего похожего на мужественную четкость, с которой Смирнов проводил всю взрослую жизнь. Скука от нее и страх большую часть 1898 года поглощали Смирновых.


Необычно теплым днем в конце ноября тишина в доме Смирнова потрескивала. Ожидание закончилось — Смирнов лежал неподвижно, мертвый в своей постели. Почти сразу же началось чествование его необычной и неожиданной истории жизни. Празднование шестидесятисемилетнего путешествия производителя водки стало национальным событием, в котором приняли участие представители всех слоев общества. Были его связи с Императорским дворцом, его отношения с духовенством и его дурная слава среди торговцев и общественных лидеров. Однако для масс воспоминания пришли в другой форме. Для них Смирнов был иконой, подлинным примером того, что подняться из самых низших слоев общества возможно. Даже в царской России, с ее автократическими правилами и укоренившейся социальной иерархией, капитализм и капиталисты могли процветать, даже те, у кого крестьянские корни.


Толпы людей собрались, чтобы попрощаться с тем, что выдалось очень холодным и снежным днем в начале декабря. Они приходили и уходили, когда отмечали кончину Смирнова, молились о его загробной жизни. Мария, одетая во все черное, хорошо играла свою роль жены. Она тоже была известна в московских кругах и, будучи еще относительно молодой женщиной, привлекала свою долю внимания. Что бы сейчас делала Мария Смирнова? Вышла бы она замуж вторично? Как бы она потратила все эти деньги?


Вопросы были несерьезными и очевидными, хотя мало что из того, что выяснилось позже, было таковым. Смирнов был скрупулезен в подготовке своего завещания. Он выбрал трех исполнителей: своего зятя Константина Петровича Бахрушина, богатого и известного своей тучностью человека; Николая Венедиктовича Смирнова, доверенного двоюродного брата из Ярославской губернии; и Григория Яковлевича Арсентьева, купеческого сына, которого он знал много лет.2 Но через несколько недель после смерти Смирнова Бахрушин необъяснимым образом отказался от своих обязанностей исполнителя.3 Он не привел никаких конкретных причин необычного шага в судебных документах, но тот факт, что он это сделал, наводит на мысль, что в семье Смирновых, возможно, уже назревали неприятности — неприятности, от которых Бахрушин, который был женат на дочери Смирнова Наталье, предпочитал держаться подальше.


Один ключ к разгадке странного поведения Бахрушина появился через несколько недель после его ухода. Смирнов разделил свою недвижимость на шесть равных частей, отдав по шестой каждому из своих пяти сыновей и жене. Смирнов, однако, оговорил, что его сыновья не смогут вступить во владение недвижимостью до смерти Марии. Тем не менее, двое оставшихся душеприказчиков обратились в суд от имени сыновей Смирнова с просьбой разрешить им немедленно унаследовать свою часть недвижимости. Это завещание включало доли в особняке "Чугунный мост" и семейных дачах.4 Исполнители не объяснили, почему сыновья Смирновых так спешили, но одна из возможностей заключается в том, что и Владимиру, и Николаю, возможно, понадобилось больше капитала для финансирования их беззаботного образа жизни, а Петр стремился к большей финансовой независимости и личному контролю над водочным бизнесом. Сергей и Алексей были слишком молоды, чтобы иметь собственное мнение или вносить значительный вклад. Запрос был отклонен судом, который не видел причин изменять пожелания Смирнова так скоро после его смерти.


Как оказалось, сыновьям Смирновых не нужно было утруждать себя их просьбой. Одним из самых неожиданных поворотов событий стало то, что Мария заболела менингитом и впала в лихорадочный ступор, неспособная выполнять даже простейшие задачи. До своей болезни она отважно играла прежнюю роль своего мужа как старшего государственного деятеля в семье. Именно Мария обеспечила стабильность и зрелость, сильной рукой загнав неповоротливый выводок Смирновых в нечто, напоминающее функциональность. Именно Мария потребовала уважения к памяти производителя водки, которая контролировала направление наследия Смирнова.


Теперь она была бессильна. Менее чем через четыре месяца после смерти Смирнова Мария скончалась 7 марта 1899 года. Как и в случае с ее мужем, в газетах появились громкие объявления о ее кончине. Шрифт был крупным и заключен в толстую рамку. Большая часть новостей была поверхностной, с указанием даты и времени похорон. Она будет похоронена 9 марта рядом со своим мужем, увековечена в той же церкви, где был и он. Магазины, склады и фабрика Смирнова будут закрыты из уважения. Moscow Sheet, газета, которую читают в основном представители низших классов, подошла к смерти Марии более творчески. Она была своего рода курьезом для его читателей, богатой, видной вдовой, которая была главной мишенью для любителей посплетничать. Sheet воспользовался этим в полной мере, опубликовав вымышленный, во многом неточный разговор между двумя женщинами:


- Может быть, вы слышали? Мария Николаевна отдала Богу душу.


-Она была настоящей красавицей. Она собиралась продолжать жить. Петр Арсеньевич оставил ей в завещании два миллиона рублей.


-Что с ней случилось?


-Люди говорят, что у нее болело сердце. И она не оставила завещания. Ее детям достанется все.


-Какая жалость. Сколько детей она оставила?


-Люди говорят, что она выпила три.


-Что скажешь, дорогая? Она выпила еще, около пяти, не так ли?


-У двух других была другая мать. Они здесь не учитываются.


-Я думаю, они раздадут деньги бедным людям, чтобы они помолились за ее душу.


Смерть Марии Николаевны Смирновой вызвала много разговоров в купеческом обществе. Никто не думал, что она умрет так быстро. Пусть с миром пребудет ее прах.5


Этот покой вскоре исчез: Смирнов был мертв; Мария была мертва; наступал двадцатый век — и ничто уже не будет прежним.


ЧАСТЬ II


## Глава 15


Новый век, Новая реальность


R ussia вошла в двадцатый век, напоминая дерево ранней осенью. Все его листья были еще нетронутыми и обильными, некоторые даже довольно красивыми. Но они начали терять свою живость. Происходило постепенное ослабление, вызванное все более противоречивыми политическими, экономическими и социальными реалиями страны. Хотя немногие говорили об этом открыто, в определенных кругах росло ощущение, что это всего лишь вопрос времени, когда нация, подобно гниющим листьям, в изнеможении упадет на землю. Царская Россия не могла продержаться так долго.


Возникающие трудности можно объяснить рядом противоречивых, но красноречивых обстоятельств. В экономике Россия добилась больших успехов на протяжении 1890-х годов. Производство в таких отраслях, как уголь, сталь, чугун и нефть, выросло втрое. Протяженность железных дорог удвоилась, поставив Россию на второе место после Соединенных Штатов. Иностранный капитал, возглавляемый деньгами из Франции, Бельгии и Германии, влился в добрую половину российских корпораций. К 1900 году мало кто мог достоверно оспорить мнение о том, что Россия заняла свое место среди ведущих развивающихся стран мира. Историк Грегори Фриз писал, что темпы промышленного роста в России в 1890-е годы не повторятся до 1930-х годов и что промышленное производство, которое увеличивалось в среднем на 8 процентов в год, было выше даже, чем в Соединенных Штатах.1


История была впечатляющей, даже несмотря на то, что она произошла за счет большинства россиян. Около 80 процентов граждан были так или иначе связаны с сельским хозяйством, которое приносило около половины дохода страны. Щедрость капиталистического стремления Витте к модернизации не дошла до них. Вместо этого большинство крестьян столкнулись с высокими налогами и невозможностью купить землю, предоставленную им после освобождения. В целом, их уровень жизни не только не улучшался, но и ухудшался, и они были не одиноки в своем разочаровании. Представители формирующегося рабочего класса, которые стекались в большие города в поисках работы, высказывали собственные претензии. Многие страдали от жестоких условий труда, сверхурочных, мизерной заработной платы и некачественных условий жизни. Эти две, казалось бы, несопоставимые группы нашли общий язык с другими такими же недовольными кругами, как консервативные интеллектуалы, которые опасались, что крен России на Запад нанесет ущерб ее любимому наследию, и все более активное социалистическое движение, зарождающееся в университетских городках по всей стране.


Зарождающееся недовольство, которое разгоралось почти во всех слоях общества, усилилось еще больше, когда начался мировой финансовый спад. Безработица резко возросла, производство на фабриках сократилось, зарплаты упали, а предприятия обанкротились. Все это бедствие произошло в то время, когда государственный бюджет и расходы вышли из-под контроля. “Страна кипела от недовольства и беспорядков”, - писал Дэвид Флойд.2


В изолированном доме Смирновых настроения были совсем другими. Смерть Петра и Марии, какой бы печальной она ни была, также оказала освобождающее воздействие на многих братьев и сестер Смирновых. Им больше не нужно было контролировать свое поведение. Им больше не нужно было одобрение Смирнова для выбора любовников или экстравагантных трат. Они больше не чувствовали себя обязанными притворяться кем-то, кем они либо не были, либо вызывали отвращение. Они были молоды, красивы, богаты — и теперь свободны. За это освобождение, однако, пришлось заплатить определенную цену. Как и на их родине, семья Смирновых начала разрушаться. Общие кровные узы истончались, становились напряженными по мере того, как всплывали личные разногласия и начинали сталкиваться финансовые интересы. В этом смысле Смирновы не так уж сильно отличались от своей родины. Оба столкнулись с поляризующей неопределенностью, которая в конечном итоге направила бы их по пагубному, разрушительному пути.


МЕНЕЕ чем через ДВА месяца после смерти Марии семь оставшихся акционеров водочной империи Смирнова собрались в доме у Чугунного моста на ежегодное заседание совета директоров.3 Они поднялись на второй этаж элегантного особняка и устроились на своих местах. Комната была изысканной; потолок напоминал художественную скульптуру, полную сложных цветочных мотивов, нанесенных по всей периферии его поверхности. Окна были удлиненной формы с красивыми закругленными верхушками, которые улавливали проникающий внутрь естественный свет. Обогревательная печь, заключенная в роскошную раму, занимала целый угол, хотя в этот весенний день она оставалась неосвещенной и прохладной.


Чаще всего заседание совета директоров было обычным делом, ежегодное собрание проводилось каждый апрель. Акционеры проводили подробный обзор состояния бизнеса, а затем готовились к предстоящему году. Но собрание 28 апреля 1899 года было каким угодно, только не типичным. Обычный ход бизнеса необходимо было приостановить, чтобы можно было выработать новый заказ. К этому времени Смирнов был мертв уже пять месяцев, и его отсутствие оставило зияющую, непредсказуемую брешь в разбирательстве. Тридцатиоднолетний Петр Петрович теперь занимал старое кресло своего отца - очевидный и единодушный выбор. Его братья, двадцатишестилетний Николай и двадцатичетырехлетний Владимир, заняли два других места за столом, в то время как опекун, представляющий интересы двух младших братьев, занял другое место. Оставшиеся места были зарезервированы для двоюродных братьев Николая Венедиктовича Смирнова и Дмитрия Венедиктовича Смирнова, оба проработавших в компании двадцать пять лет, и для Василия Кувалдина, давнего сотрудника, который был близок к бизнесу и семье Смирнова. Трое старших сыновей Смирновых и их двоюродный брат Николай Венедиктович обладали большинством голосов в совете директоров, что давало им полный контроль. Остальные присутствующие были акционерами без права голоса.


Точная повестка дня встречи неизвестна. То, что известно, согласно финансовому отчету, опубликованному Министерством финансов за 1899 год, является сутью наиболее важных действий дня. Эти детали служат достаточным доказательством долгосрочных намерений и устремлений сыновей Смирнова. В то время водочная фирма все еще процветала. Предыдущий год принес предприятию самую большую прибыль за всю историю - более 1 миллиона рублей.4 Награда была присуждена отчасти благодаря проницательности Смирнова и его деловой хватке, которые не только укрепили компанию, но и позволили ей процветать в сложных рыночных условиях. Это также стало результатом непредвиденного роста государственных инициатив в области водки и трезвости. Согласно опубликованным отчетам, чем ближе подходила дата введения монополии в определенных сообществах и городах, тем больше денег потребители тратили на покупку своих любимых, которые вскоре должны были исчезнуть марок водки. Продажи ликеров Смирнова, а также Попова резко возросли в 1898 году, когда монополия распространилась на более крупные населенные пункты, такие как Санкт-Петербург.5 Закупки делились на две категории: водка либо сохранялась для личного употребления в будущих случаях, либо использовалась как средство получения незаконной прибыли позже.


Сыновья Смирнова были достаточно умны, чтобы понять, что этот всплеск прибыли будет временным явлением. Следовательно, они без колебаний в полной мере воспользовались хорошими временами. Им нужно было поддерживать расточительный образ жизни. Петр приобрел один из самых изысканных домов во всей Москве. Это был второй дом, выставочное заведение, спроектированное известным архитектором Федором Шехтелем, и Петр чаще всего использовал его для приема представителей российского истеблишмента. Его основной резиденцией, скорее всего, был дом его отца у Чугунного моста. У Владимира также было много слабостей, в том числе организует театральные представления, покупает дорогие подарки женщинам и приглашает своих любимых актеров и актрис на грандиозные вечеринки после спектакля. В конце 1890-х годов он также приобрел поместье площадью 740 акров примерно в пятидесяти четырех милях к западу от Москвы. Это было впечатляющее загородное убежище с собственным источником электроэнергии, лодочным причалом, конюшнями и ипподромом.6 что касается Николая, то он возобновил свою привычку к выпивке после смерти Смирнова, безудержно тратя деньги. Его часто видели покупающим драгоценные украшения в самых эксклюзивных магазинах Москвы, он также был известен в теневых кругах тем, что одалживал значительные суммы денег людям, которых он едва знал, в обмен на неофициальную, чаще всего ничего не стоящую долговую расписку.


Братья Смирновы впервые в истории компании предложили выплачивать членам совета директоров ежегодные премии. Избранные сотрудники также будут иметь право на дополнительные выплаты, хотя, предположительно, по ставке намного меньшей, чем директора. Они проголосовали за то, чтобы отложить банк на общую сумму 64 000 рублей (эквивалент примерно 33 000 долларов в 1899 году и более 851 000 долларов в сегодняшних долларах) для распределения в качестве премии за 1898 год.7 Все трое старших сыновей Смирновых получат чеки, несмотря на недавнее назначение Николая в ревизионную комиссию. Два младших сына, поскольку они были всего лишь акционерами, не получили бы доли. Петр предотвратил любые возражения, которые могли возникнуть у его младших братьев или их опекуна, также предложив увеличить дивиденды. Вместо прошлогодних 1000 рублей на акцию акционеры теперь получат 1425 рублей. В общей сложности 855 000 рублей (441 341 доллар тогда и более 11 миллионов долларов сейчас) будут выплачены горстке акционеров. Эти дивиденды пришли в дополнение к 300 000 рублей наличными, которые каждый сын уже получил в качестве части наследства от имущества Смирнова.34


Рост этих выплат не ослабевал по мере распространения монополии. В следующем году бонусы подскочили почти до 80 000 рублей. А в 1901 году, когда в Москве должна была быть введена монополия, Смирновы получили беспрецедентную прибыль. Москвичи скупили бочки водки Smirnov's, что помогло увеличить прибыль до рекордных 1,8 миллиона рублей.8 Следовательно, братья проголосовали за то, чтобы разделить 226 000 рублей (около 117 000 долларов тогда или более 2,9 миллиона долларов сегодня) в качестве бонусов, что втрое превышает сумму предыдущего года.9


Помимо этих финансовых махинаций, Смирновы также занялись структурой управления компанией и возглавили реорганизацию комитета Совета директоров по надзору. Этот маневр был особенно показательным, потому что, помимо проверки финансовых отчетов, комитет также выполнял полицейскую роль. Комиссия имела полномочия расследовать любые сомнительные действия руководства или правления. Сыновья Смирнова назначили своих собственных жен на место двоюродной сестры и верного бухгалтера, проработавшего у Смирнова много лет. Возложение на женщин Смирновых функций надзора, несмотря на то, что к тому времени жены Владимира и Николая были их партнерами только номинально, было простым и эффективным способом консолидации информации и влияния в рамках семьи.


Сам Смирнов был бы рад видеть всех троих своих старших сыновей у руля своей империи. Это было одним из его величайших желаний. Но крайне маловероятно, что он потворствовал бы вопиющему своекорыстию — или начавшимся признакам раскола, который вскоре превратил бы братьев в враждующие группировки.


БРАТЬЯ начинали не с битвы. Действительно, после смерти Марии отношения между братьями казались гармоничными и любящими. И Петр, и Владимир обратились в суд с просьбой взять на себя опекунство над своими младшими братьями. Петр, имевший солидный послужной список в области благотворительности и религиозной деятельности, был назначен опекуном Сергея. Ходатайство Владимира, однако, было отклонено. Суд постановил, что его склонность к азартным играм и общая плохая репутация не отвечали бы наилучшим интересам десятилетнего Алексея. “Его греховное поведение стало причиной, по которой суд отказался разрешить ему быть опекуном моего младшего брата Алексея”, - объяснил Сергей позже, добавив, что его брат был “известен по всей Москве своей страстью к [лошадиным] скачкам и [ставкам на лошадей]”.10 Опекуном Алексея был назначен Константин Бахрушин, дородный зять Смирнова и выбранный душеприказчик.


Отказ не должен был стать большим сюрпризом. Хотя Владимир мог казаться ответственным, порядочным гражданином, когда это было необходимо, его природный характер был гораздо более капризным. Он ничего так не любил, как хорошо провести время — будь то игра в карты, ставки на лошадей, вечеринки в одном из московских ночных клубов или посещение собственных, часто шумных праздников. “Владимиру нравилась живая, веселая компания. Артисты оперы, оперетты, театра и фарса часто приходили к нему домой”, - вспоминала третья жена Владимира, Татьяна Смирнова-Макшеева.11 Она написала, что среди частых гостей в доме Владимира была Варя Панина, одна из самых известных цыганских певиц России. Она сделала перерыв, поя в "Яру", безумно популярном ночном заведении в Москве, где много лет назад Владимир встретил свою первую любовь, Катю. Панина, известная своим низким, соблазнительным голосом и постоянно горящими сигаретами, была любимицей Чехова, Толстого, а также царя.


Это была компания, которую Владимир любил больше всего. Несмотря на то, что он был женат на Марии Гавриловне, он расхаживал по городу с важным видом убежденного холостяка. Веселого, беззаботного и красивого Владимира часто видели с представителями театрального сообщества Москвы, он развлекался с разными женщинами в "Яру". Эта игривость могла бы продолжаться годами, если бы не Александра Никитина.


Никитина была классически красива. Все в ней, от мягких глаз до элегантного носа и миниатюрного роста, было прекрасным и женственным. Ее сестра, Мария Никитина, была высоко оценена за свою работу в опереттах и за выступления с хорошо известной актерской труппой. Александра Никитина также выступала в the troop, и, скорее всего, именно так с ней познакомился Владимир, фанат группы.


Эти двое полюбили друг друга. Они открыто продолжали свой роман, мало заботясь о семейном положении Владимира или скандале, который могли вызвать их отношения. Вскоре они стали жить вместе, причем Владимир продолжал роскошно содержать свою жену. Вероятно, с самого начала это был брак без любви, построенный из практичности. Николай, который также встречался с другими женщинами, будучи женатым, прокомментировал: “Мой брат Владимир тоже тратит деньги на женщину, с которой он живет, мисс Никитину — гораздо больше, чем я. Он купил ей два дома за значительные деньги. Он не стесняется дарить подарки ей или другим женщинам ”.12 Не смутился он и тогда, когда год спустя у них родился общий ребенок. Это был единственный ребенок Владимира, сын по имени Владимир, родившийся у родителей, не состоящих в браке. В конце концов, они поженились после того, как Владимир развелся со своей первой женой.


Такое сомнительное поведение было характерно не только для Владимира. В течение четырехлетнего периода у четверых детей Смирнова родились внебрачные дети, включая Владимира. У Александры, младшей дочери, родился сын по имени Вадим. Он появился в результате романа с известным торговцем по имени Василий Бостанжогло. Александра все еще встречалась со своим бывшим любовником Борисовским, но Бостанжогло, который был женат на сестре знаменитого режиссера и пионера актерского мастерства Константина Станиславского, был захватывающим развлечением. В конце концов он разорвал отношения с Александрой, и когда все закончилось, у нее не осталось иного выбора, кроме как выйти замуж за Борисовского. С другой стороны, у Сергея всего в семнадцать лет родился его первый ребенок. Он переехал к матери своего первого сына Олега, к которому позже присоединился брат Виктор.35


Казалось, что все годы строгого отцовства Смирнова, постоянной проповеди ожиданий общества и императива соответствовать им, были забыты. Это второе поколение следовало ориентирам, которые они сами создали. Их страсти, а не их прошлое, управляли их умами, позволяя им населять миры, в которые Смирнов никогда бы не осмелился войти. Их беззаботному поведению способствовало не только их обширное наследство, но и их окружение. У Смирновых были положение, деньги и наследие их отца, которые приукрашивали все, что они делали.


Однако все больше и больше казалось, что братья и сестры следят друг за другом, как шпионы. Они отмечали слабости друг друга, сохраняя эти наблюдения как защиту от будущего нападения. Возможно, они уже почувствовали, что их союзы эфемерны, удобны лишь до тех пор, пока может сохраняться статус-кво, чего, конечно, быть не могло. События 1901 года и последующих лет не оставили в этом особых сомнений.


## Глава 16


Безумие монополии


Вид меняющегося пейзажа был неизбежен. Десятки окрестных таверн и винных лавок, когда-то известных по народным прозвищам и уютным барам, были закрыты ставнями. На их месте были стерильные, принадлежащие государству и управляемые им заведения. Над дверями висели желтые и зеленые плакаты, сообщающие о классе заведения, в котором теперь продавалась 40-градусная водка государственного производства. Внутри сцена была отрезвляющей. На стенах не могло быть ничего, кроме религиозной иконы, изображений царя или святых, часов и объявлений, связанных с правилами монополии. Перегородка разделяла священную комнату пополам. Нижняя часть перегородки была полностью деревянной, а верхняя - из проволочной сетки. С одной стороны рабочие собирали деньги через маленькое окошко, в то время как другие рабочие раздавали бутылки купленной водки через другое отверстие.


Толпы жаждущих, иногда хриплых покупателей заполняли эти магазины, начиная с семи часов утра. Часто приходило так много людей, что они высыпали на улицы; пока они ждали, они играли в карты или домино. Иногда они просто задерживались, глотая только что купленную водку, несмотря на строгие законы, запрещающие распитие в помещениях или публично. Однажды утром наблюдал за одним современником возле магазина: “Там стоит очередь примерно из ста человек, которые потеряли себя от выпивки и одеты в лохмотья. Они ждут, когда откроется дверь, когда можно будет пройти внутрь под желто-зеленой вывеской. Они ждут, дрожа от холода”.1 Шел 1901 год — и в Москву пришла водочная монополия.


Изменения были ошеломляющими. Согласно одному источнику, если до введения монополии алкоголь в Московской области продавали в 2664 точках, то сейчас - менее 870. Количество государственных водочных магазинов, которое годом ранее составляло 513, составляло всего 260. А количество постоялых дворов в городах, окружающих Москву, которые функционировали как таверны или кафе, резко сократилось с более чем 900 в 1900 году до всего 60.2 Это было трудное приспособление в целом, но особенно трудное в Москве, которая служила родиной многих самых любимых в России марок водки. “Те, кто был далеко от Москвы ... и у кого раньше не было возможности увидеть монополию в Москве, были удивлены. Они не могли узнать свои любимые рестораны и были шокированы появлением новых винных [водочных] магазинов и обилием вывесок монополии.... Торговец не может найти водку Смирнова, к которой он привык за много лет. Ему предлагают только... государственную водку, которая, может быть, и хороша, но ему неизвестна”.3


Настроение было столь же неудовлетворительным — и откровенно мрачным — на водочном заводе Смирнова в последний день его работы. Согласно газетной фотографии, мужчины в длинных белых фартуках и темных шапочках сновали между лабиринтом больших деревянных бочек, которые неподвижно стояли посреди грязного двора. Эти бочки, скорее всего, были вывезены со склада Смирнова внутри, и больше не требовались для хранения его водок. Мужчины вытаскивали большие деревянные ящики, которые, возможно, использовались для упаковки стеклянных бутылок. На заднем плане высокая лестница, ведущая на верхний этаж здания Смирнова. Был день закрытия: никто на фотографии не улыбался.4


Смирновы, конечно, не собирались исчезать. Помимо государственного запрета на производство чистой водки, им было разрешено продавать множество других, менее популярных алкогольных напитков. В объявлении, которое появилось на первой странице Moscow Sheet всего через несколько дней после официального открытия монополии, Смирновы дали понять, что они по-прежнему очень активны в бизнесе.


Администрация ассоциации П. А. Смирнова имеет честь сообщить нашим дорогим клиентам, что в результате введенной государственной монополии на [водку] наш экспорт в немонопольные регионы и за рубеж будет продолжаться без перерыва, в то время как производство [ароматизированных] водок, наливок и ликеров значительно увеличилось. Мы особенно рекомендуем наши российские и зарубежные виноградные вина и российские и зарубежные коньяки, которые хранятся в наших погребах много лет.5


Сыновья Смирновых боролись за то, чтобы остаться на плаву. В дополнение к коммерческой рекламе они ввели ряд мер по сокращению расходов для борьбы с падением продаж и отказались от пожизненного требования их отца, чтобы все ликеры Smirnov приправлялись только свежими фруктами. Вместо этого они начали использовать эссенции, гораздо менее дорогую альтернативу. “Благодаря этому мы смогли справиться с потерями, которые произошли из-за введения государственной монополии на спиртные напитки”, - вспоминал Владимир.6


Другие изменения были более яркими и рискованными. Владимир рассказал Смирновой-Макшеевой историю об особенно креативном спектакле, который сыновья придумали для одной из ярмарок в Нижнем Новгороде. Он и его братья хотели выделиться, продемонстрировать, что они все еще являются владельцами процветающего предприятия. Они возвели сцену в главном павильоне, которая была величественной и роскошной. Затем они наняли медведей, которые ходили вокруг большой сцены, танцевали, кланялись и приносили людям напитки. “Это беспрецедентное зрелище и бесплатные закуски привлекли огромное количество людей. Толпа была плотной. Было трудно пережить это. Все хотели выпить за медведя”.7


По словам Владимира, все медведи, за исключением двух, которых крепко держали на поводке, были либо людьми в костюмах медведей, либо заводными животными. Живых медведей “накормили таким количеством водки, что они не могли стоять. Сначала они опустились на все четыре лапы, затем сели и наконец заснули. Медведи - большие любители водки. Вам не нужно было просить их ее выпить. Они охотно пили, держа бутылку в передних лапах”.8 Позже Смирновы запустили рекламу с изображением медведей, держащих бутылки Смирнова.


Возможно, эта схема привлекла внимание людей, но она мало способствовала росту продаж. Последовали значительные увольнения на заводе; контракты с разливщиками, поставщиками этикеток и производителями пробок были либо полностью отменены, либо значительно сокращены. Эти меры помогли некоторым, но в первый год после прихода монополии в Москву убытки Смирновых были сокрушительными. Прибыль упала в четыре раза, с 1,8 миллиона до 441 000 рублей.9 Хотя монополия на сегодняшний день была основной причиной краха бизнеса, это была не единственная причина. Смирновы, наряду с государством, также боролись с растущей угрозой бутлегеров.


Эти бутлегеры были подобны паразитам, размножающимся быстрее, чем власти могли выследить их, они были мастерами исчезать в своих тайных убежищах, в щелях, погребенных глубоко в рутинных приходах и уходах соседей. Иногда они покупали государственную водку и перепродавали ее. В других случаях они перегоняли свои собственные водочные смеси, продавая их нетерпеливым потребителям по ценам, которые подрывают правительство. Помимо алкоголя, самые предприимчивые бутлегеры также создавали социальную среду, похожую на пивные, которые позже появились по всей Америке во времена сухого закона. Эти заведения позволяли россиянам выпивать вместе вне своих домов. Сатирические журналы описывали эту сомнительную тенденцию так, как будто это было обычным делом. На одном мультфильме была изображена толпа трактирщиков, отчаянно бегущих, пытаясь поймать палку, на которой не было ничего, кроме слова “секрет”.10


Казалось, никого не волновало, что наказанием за изготовление самогона или его продажу было тюремное заключение. Спрос был просто слишком велик, и полиция, по большей части, была склонна смотреть сквозь пальцы. “После введения монополии без преувеличения можно сказать, что на каждые десять крестьянских дворов приходится одно бутлегерское заведение”.11


Злоупотребления распространялись даже внутри спонсируемых государством антиалкогольных заведений. Чайные, например, созданные в рамках движения за трезвость, должны были стать местом сбора русских, предлагая развлечения и социально приемлемые альтернативы употреблению спиртных напитков. Однако газеты сообщали, что в некоторых из этих заведений, как известно, наливают водку, а не чай, прямо из чайников.


Возможно, самым тревожным был экспоненциальный рост пьянства в общественных местах. Поскольку потребители больше не могли пить в тавернах или постоялых дворах, они вышли на улицы. Им помогали хитрые предприниматели, которые пытались извлечь выгоду из тенденции, поставляя все — от стаканов до штопоров - за определенную плату. В своей книге “Под влиянием” историк Кейт Траншель пишет: "Пьянство не прекратилось, а просто переместилось из таверны на улицы".12 A Обозреватель New York Times заметил: “Официальные и неофициальные сообщения из всех частей Европейской России сходятся в том, что наиболее заметным результатом установления государственной монополии является значительный и вызывающий тревогу рост уличного пьянства и беспорядков. Теперь крестьянин покупает бутылку водки, уносит ее и напивается до состояния беспомощного или сварливого опьянения”.13


Царь получал некоторое утешение, пытаясь обуздать алкогольную зависимость нации. Его казна раздулась. Через год после введения монополии во всех губерниях государство получило более 488 миллионов рублей по сравнению с 23 миллионами в первый год действия монополии. На пике популярности в 1913 году, за год до введения полного сухого закона, в результате ликеро-водочной монополии было собрано более 953 миллионов рублей.14 Сравнение доходов от продажи спиртных напитков в 1909 году показывает, насколько выгодной монополия была для правительства. Если бы система акцизов оставалась в силе, объем продаж спиртных напитков за этот год составил бы 371 миллион рублей.15 При монополии доходы правительства превысили 720 миллионов рублей.16


В 1901 году царский режим преуменьшил финансовые аспекты реформы. Ее последствия бледнели по сравнению с другими проблемами, стоявшими перед администрацией. Насилие и глубоко укоренившееся негодование росли, усугубляясь все более жесткой политикой царя. Государство начало арестовывать и наказывать студентов, которые участвовали в акциях протеста или распространяли антиправительственную пропаганду. Одна из мер позволила монархии принудить этих молодых мятежников вступить в российскую армию. Царский министр образования Николай Боголепов приказал 183 студентам университета Св. Владимирский университет в Киеве - в армию. Он также уволил ряд профессоров, которые открыто выступали против самодержавия. Вскоре Боголепов был смертельно ранен в шею студентом, исключенным из университета в Москве за его революционную деятельность. Вскоре после этого был также убит министр внутренних дел Дмитрий Сипягин, сторонник жесткой линии, поддержавший несколько жестких мер, направленных против непослушных рабочих, крестьян и студентов. Два года спустя преемник Сипягина, Вячеслав Плеве, был взорван бомбой террориста.


Трудовые споры также приняли более воинственный характер. В мае 1901 года забастовка на Обуховском металлургическом заводе в Санкт-Петербурге была вызвана увольнением двадцати шести рабочих-металлистов. Они не явились на свои рабочие места в первомай, рабочий праздник. Менее чем через неделю несколько тысяч сотрудников собрались у здания завода с требованием восстановить уволенных сотрудников. Они также выдвинули ряд других требований, включая повышение заработной платы и сокращение рабочего дня. На сталелитейном заводе действовало около двадцати социалистических кружков, что свидетельствует о все более политическом характере забастовок, что побудило полицию прийти на демонстрацию готовой к драке. Рабочие, которые отбивались камнями, были побеждены, но противостояние подготовило почву для более кровавых забастовок.


Николай II также столкнулся с растущим хором высокопоставленных критиков. Толстой, который симпатизировал протестующим и большей части низшего класса, был одним из самых откровенных. Его шквал критики без цензуры и большое количество преданных последователей способствовали его отлучению от Русской православной церкви в 1901 году. Его преступление: ересь. В своих произведениях, особенно в своем последнем романе "Воскресение", он осудил церковь, правительство России и устаревшие социальные обычаи страны. Он поддерживал студенческие восстания, критиковал усиливающуюся цензуру монархии и отстаивал нужды бедных. Наконец, он направил свои призывы самому царю в страстном письме от 16 января 1902 года. Он призывал к реформам, которые помогли бы обнищавшим крестьянам, и предположил, что методы монархии больше не отвечают потребностям народа. Пылкая мольба, наряду с другими антицаристскими песнопениями, казалось, только придала смелости Николаю II — он уперся каблуками.


СМИРНОВЫ тоже ОКОПАЛИСЬ. То ли из-за беспорядков, охвативших Россию, то ли из-за непреодолимого беспокойства, просачивающегося в сердце самого водочного клана, братья и сестры заняли боевые позиции. Война началась всерьез в 1901 году, в том же году торговля московской водкой перешла под контроль правительства. Поначалу казалось, что это не более чем несколько простых юридических маневров, направленных на справедливое распределение активов между членами семьи. Сыновья Смирнова и их все еще незамужняя сестра Александра совместно владели различным имуществом своего отца, но они решили, что младшим сыновьям будет лучше владеть имуществом индивидуально, а не в составе группы. “Мы не желаем продолжать совместное владение и согласны добровольно разделить это имущество”, - гласил юридический документ, подписанный братьями и сестрами.


Недвижимость Смирнова была оценена в 1,89 миллиона рублей (около 24,6 миллиона долларов на сегодняшний день). Алексей, младший сын, получит семь торговых точек в торговом районе Гостиный двор, а также немного земли. Сергей приобрел бы резиденцию в Москве, коммерческое здание рядом с фамильным особняком и несколько розничных магазинов на Нижегородской ярмарке. Все остальное имущество, включая дом у Чугунного моста, фабрику, дачи и землю в Москве, будет принадлежать совместно Петру, Николаю, Владимиру и Александре. Братья и сестры, подписавшие документ, пообещали не оспаривать его содержание. “Мы полностью удовлетворены данным разделом недвижимости. Мы считаем, что это выгодно для несовершеннолетних [Сергея и Алексея]… Мы обещаем не поднимать вопросов о дальнейшем разделе недвижимости и не предъявлять претензий друг к другу”.17


Это выглядело как дружественная, разумная сделка. Смирновы, учитывая нестабильное положение страны, возможно, полагали, что они не смогут конвертировать так много недвижимости в наличные, если возникнет необходимость. Или они могли беспокоиться о том, что разногласия или недопонимание между ними помешают или отсрочат необходимую распродажу. Но, учитывая то, что произошло дальше, кажется, что Смирновы-старшие, возможно, хотели сохранить самые ценные активы для себя. Раздел недвижимости в 1901 году оказался первым из нескольких акций, вызвавших разногласия, которые в конечном итоге превратили кровных братьев в жестоких, враждующих соперников.


Сергей был первым Смирновым, оторвавшимся от стаи. На его юношеском лице были удивительно зрелые черты для шестнадцатилетнего парня, и в нем чувствовалась уверенность, которую он унаследовал от своего отца. Его темные волосы, густые брови и темно-персиковые усы придавали Сергею вид бесстрашного человека — и он был таким. Осиротев в возрасте тринадцати лет, Сергей быстро повзрослел.


После смерти Марии он находился под опекой Петра. Эти двое, с разницей в семнадцать лет, не были так близки друг с другом, как три старших брата, но, похоже, у них были приличные отношения. Когда Сергей начал заводить роман с певицей, с которой познакомился в ночном клубе "Яр", Петр прислал ему денег, чтобы добиться ее расположения. Он также помог ему купить лошадей у Владимира и оплатил ремонт дома, выделенного Сергею по договору о недвижимости. Тем не менее, отношения между ними начали ухудшаться вскоре после прихода монополии в Москву. Когда в апреле 1902 года Сергею исполнилось семнадцать, он успешно подал прошение о замене Петра на посту своего опекуна. Эти двое все больше расходились во мнениях по поводу того, что старший брат называл “расточительностью” Сергея.


Вскоре после этого Петр объединился с Владимиром и подал в суд прошение назначить Сергею нового опекуна, по крайней мере, до тех пор, пока ему не исполнится двадцать один год. В судебных документах они утверждали, что Сергей разбазаривал свое наследство. Николай не принимал участия в этих усилиях, предположительно, из-за своих собственных экстравагантностей. Сергей подал в суд иск о том, что его братья распространяли ложь о нем в попытке дискредитировать его и получить больший контроль над семейным бизнесом. “Мои братья говорят, что у них самые лучшие намерения по отношению ко мне.... Я считаю необходимым объяснить, что моими братьями движет только личный интерес ”. Он указал на зарплату, которую братья платили сами себе, а также на бонусы, чтобы доказать свою правоту. “Мои старшие братья, обладающие большинством голосов [в компании], выбрали себя директорами компании. Каждый из них назначил себе зарплату в размере 60 000 рублей в год и премию в размере 70 000 рублей, даже когда компания начала страдать из-за введения монополии. Возражения опекунов моего младшего брата ничего не могли изменить”.18


В письме московскому генерал-губернатору от 6 июля 1902 года Сергей изложил выдвинутые против него уродливые обвинения, а также свое резкое опровержение.


Мои братья Петр и Владимир распространяют слухи обо мне — что у меня страсть к азартным играм, что я играю на фондовой бирже, что я делаю ставки на скачках. Они говорят, что это привело меня к ситуации с долгами .... Все эти обвинения, от начала до конца, являются плодами чистого воображения. Я никогда не был на фондовой бирже и никогда не участвовал в подобных спекуляциях. Я также давно не играл в азартные игры и давно не посещал скачки. Около года назад я несколько раз посещал скачки и иногда играл в азартные игры, вкладывая незначительные суммы денег. Мой брат, мой опекун, знал это. Все это было сделано просто для того, чтобы повеселиться, и это было сделано под влиянием моего брата Владимира, который известен по всей Москве своей страстью к скачкам и азартным играм.... Мои братья Петр и Владимир считают аморальным и расточительным то, что я некоторое время жил с одной женщиной и тратил много денег, чтобы содержать ее. Это единственное из их обвинений, которое имеет под собой какие-то основания. Но необходимо принять во внимание некоторые факты, которые сопровождали мое сближение с этой женщиной. Мой брат Петр Петрович, прежде чем обвинять меня, должен был вспомнить, что этот роман начался, когда он был моим опекуном, и он знал об этом и помогал мне в этом, дав мне в три раза больше денег, чем я получал раньше, когда мы начали жить вместе. Другой мой обвинитель, Владимир, открыто бросил свою жену, чтобы жить с другой женщиной. Его греховное поведение стало причиной, по которой суд отказался разрешить ему быть опекуном моего младшего брата Алексея. Что касается меня, я физически старше своего истинного возраста. Я был напуган возможностью подхватить тяжелое [венерическое] заболевание. Поэтому я нашел решение. Никто не может обвинить меня в близких отношениях с другими женщинами. Я не пью водку. Я не курю. Мне действительно пришлось потратить деньги на эту женщину, но расходы ... мои братья сильно преувеличивают.19


В письме Сергея рассказывалось о других предполагаемых расточительствах, а также о его обвинении в том, что действия Петра и Владимира были мотивированы жадностью. Их целью, утверждал он, было не что иное, как получение как можно большего контроля над предприятием их отца. Как оказалось, аргументы Сергея возымели действие. Суд отклонил просьбу о новой опеке, но его успех был мимолетным. Старшие Смирновы, не в силах остановить кровоизлияние в бизнес их отца, решили реструктурировать его. На этот раз Николаю была отведена определенная роль. Он объяснил ход мыслей тройки в письме к руководству компании. “В результате государственной водочной монополии торговые операции Ассоциации [П. А. Смирнова] значительно сократились.... Я прошу администрацию созвать срочное собрание акционеров для решения вопроса о прекращении деятельности Ассоциации”.20 Братья утверждали, что капитал компании, составляющий 3 миллиона рублей, намного превышает доход, получаемый от продажи спиртных напитков, и что больше не имеет смысла продолжать вести свои дела в прежних рамках бизнеса.


Экстренное собрание акционеров было созвано на одиннадцать часов утра 20 ноября 1902 года.21 Согласно показаниям под присягой, Петр, как председатель, предложил распустить компанию. Затем выступил Бахрушин, опекун Алексея. Он был взбешен тем, что его не уведомили ни о собрании, ни о финансовом отчете с изложением причин предлагаемой реорганизации. Сергей повторил жалобы Бахрушина и попросил дать им больше времени для изучения вопроса.


Большинство акционеров не хотели больше времени. Девять акционеров написали свои голоса в тайных бюллетенях, которые были помещены в закрытый конверт. Бюллетени были подсчитаны: семь акционеров высказались за роспуск, в то время как двое, Бахрушин и Сергей, проголосовали против. Возмущенные, оба выбежали с собрания в знак протеста. Оставшиеся акционеры сформировали комитет, чтобы возглавить процесс свертывания сорокадвухлетней империи Смирнова. Всего два дня ушло на то, чтобы составить петицию о роспуске компании и отправить ее на утверждение министру финансов.


Бахрушин, любимый зять, не мог сидеть сложа руки, когда компания, на создание которой отец его жены потратил всю жизнь, просто исчезла. Он тоже в сотрудничестве с Сергеем отправил письмо министру финансов. Он утверждал, что старшие сыновья Смирновых, по сути, грабили водочный бизнес и причиняли вред двум младшим сыновьям Смирновых. В качестве доказательства Бахрушин указал на годовую зарплату и бонусы, которые братья назначали сами себе.


Величайшей несправедливостью, по мнению Бахрушина и Сергея, было намерение Петра, Николая и Владимира приобрести все активы компании их отца с большой скидкой. Эти активы включали оставшуюся недвижимость, инвентарь и расходные материалы стоимостью более 3,2 миллиона рублей. Братья предложили заплатить 2,2 миллиона рублей. Сергей и Алексей были явно исключены из плана выкупа.


Возражения были поданы в письме от 7 декабря 1902 года, но было слишком поздно. К тому времени, когда они прибыли в Санкт-Петербург, офис Витте уже проштамповал документы о роспуске. К 30 ноября трое старших сыновей Смирнова владели остатками его ликеро-водочной фирмы; к 3 декабря был основан новый торговый дом, частный, без сторонних акционеров. Его название: ТОРГОВЫЙ ДОМ ПЕТРА, НИКОЛАЯ И ВЛАДИМИРА СМИРНОВЫХ, ТОРГУЮЩИЙ ПОД ЭГИДОЙ КОМПАНИИ П. А. СМИРНОВА В МОСКВЕ. Эта троица представляла единственных членов компании, имеющих равное право голоса в отношении ее будущего. Они намеревались продолжать, насколько это возможно, в тех же традициях, что и их отец, но одно уже никогда не будет прежним: связь С ПЕТРОМ АРСЕНЬЕВИЧЕМ СМИРНОВЫМ всего через четыре года после его смерти исчезла навсегда.


## Глава 17


От плохого к причудливому


N иколай Петрович уже никогда не был прежним после смерти своего отца. Он всегда был нервной личностью, неуверенной в своем месте в семье, беспокойной в деловых вопросах и испытывающей дискомфорт в обязательных общественных делах. Смирнов, вероятно, беспокоился о своем втором сыне, но он стойко оказывал ему важнейшую услугу, предлагая надежные моральные и эмоциональные ориентиры, чтобы убедиться, что Николай не сбился с пути. С уходом патриарха не осталось никого, кто мог бы защитить его от саморазрушительных импульсов; никто не был достаточно силен, чтобы держать его демонов в узде.


В то время как Николай тесно сотрудничал с Петром и Владимиром, когда дело касалось решений, затрагивающих водочный бизнес или семейные дела, его внимание было далеко от зала заседаний компании. Он снова сильно пил, и его запои могли длиться неделями или несколькими месяцами одновременно. Постоянный посетитель самых модных ночных клубов и игорных залов Москвы, известный на весь город тем, что безрассудно осыпал деньгами практически любого, у кого хватало смелости попросить об этом, Николай, казалось, не заботился о том, сколько он потратил, что купил — или для кого. Николай был мультимиллионером, и он , казалось, чувствовал, что имеет более чем право на свои поблажки.


Его брак с Дарьей Николаевной, за исключением юридического, распался много лет назад. Тем не менее, возможно, из чувства вины за свои прогулы и поведение по отношению к ней, Николай купил ей шквал дорогих подарков. Эти подарки включали в себя основную резиденцию недалеко от Красной площади, а также второй дом рядом с дачей его семьи. Общая стоимость: 425 000 рублей (примерно 5,6 миллиона долларов на сегодняшний день).1 Позже Николай объяснил в юридических документах свое обоснование щедрости: “Я считаю, что это абсолютно уместно. Делая этот подарок…Я хотел укрепить наш брак и обеспечить будущее нашим возможным потомкам. В случае развода с моей женой, предложив ей такой большой подарок, я бы считал, что выполнил свои [финансовые] обязательства по отношению к ней” (там же, 24).


Николай часто вынашивал планы, чтобы успокоить свою жену или вызвать у нее сочувствие. Однажды, согласно показаниям полиции, он имитировал самоубийство. В своем пьяном, параноидальном состоянии он взял пистолет и заперся в своей комнате в их доме, выстрелил в потолок, затем взял немного красных чернил и выкрасил свой висок, чтобы он выглядел окровавленным (ibid., 37 [аффидевит от 24 октября 1903 г.]). Несмотря на то, что все это было нелепым поступком, он, вероятно, надеялся, что Дарья увидит, насколько он обеспокоен. Тогда, рассуждал он, она простит его за прегрешения. Она этого не сделала — особенно после того, как он начал открыто ухаживать за другой женщиной, которая также была замужем, в 1902 году. Вместо этого Дарья пришла в ярость и потребовала 24 000 рублей ежегодно до конца своей жизни в дополнение к исключительному праву собственности на недвижимость, которую купил для нее ее муж (там же).


Наталья Труханова была новой возлюбленной Николая. Ей был двадцать один год, она была певицей в театре "Омон", популярном концертном заведении, расположенном в парке, известном как "Аквариум". Владимир знал Труханову по своим собственным выходкам в городе и охарактеризовал ее как обычную проститутку. Он сообщил полиции, что Труханова, которая пела под псевдонимом Тарновская, вела себя не иначе, чем другие цыганские певицы (там же, 17 [свидетельство В. Смирнова повторно: опека Н. П. Смирнова]). Полицейские отчеты подтверждают оценку Владимира о ней через сообщника Трухановой по имени Иван Морозов. Он был сутенером женщин, работавших в театре Омона, и он “повсюду сопровождал эту кокетку [Труханову]” (там же, 16).


Николай сильно влюбился в Труханову, и она с большой выгодой использовала его слабость к ней. За один год он потратил 65 000 рублей в одном из самых эксклюзивных ювелирных магазинов Москвы. Среди других подарков он приобрел золотой спичечный коробок, украшенный сапфирами и бриллиантами, пару сережек с двумя изумрудами и двадцатью четырьмя бриллиантами и серебряную сервировочную ложку для рыбы стоимостью двадцать пять рублей (там же, 32-34). Николай всегда был экстравагантен, но теперь, под влиянием Трухановой, казалось, все рациональное мышление покинуло его. Объяснил Владимир: “Пять лет назад, после смерти нашего отца, мой брат Николай Петрович получил общую сумму около 3 миллионов рублей.... [В 1898 году это было эквивалентно примерно 1,5 миллионам долларов.] Затем, как член Общества, он получил дивиденды в размере около 400 000 рублей, прежде чем была установлена монополия. Он потратил все эти деньги” (там же, 17 [свидетельство В. Смирнова повторно: опекунство Н. П. Смирнова]).


Поначалу Петр и Владимир терпели сумасбродное и безответственное поведение своего брата. Но когда в его жизни появилась Труханова, их терпение испарилось. Они вместе обратились в суд, чтобы его признали недееспособным управлять собственными финансовыми делами. Это было трудное и постыдное предприятие, которое включало в себя подачу петиции московскому генерал-губернатору, наполненной доказательствами дикого, скандального поведения их брата. Также были поданы заявления в полицию, вызванные множеством людей, которые обманом выманили у Николая деньги или имущество. Суд собрал многочисленные письменные показания под присягой, свидетельствующие о выходках Николая и сомнительном состоянии духа.


Сначала Николай согласился на опекунство, которого добивались для него его братья, обратившись в суд за помощью от своего имени. Но он быстро изменил свое мнение, возможно, по настоянию Трухановой, как только понял, насколько затруднительным был бы его образ жизни без контроля над собственными делами. “Я не понимал всех последствий опекунства”, - объяснил Николай в документе, в котором просил суд отменить его предыдущее ходатайство. Он утверждал, что Владимир был ничем не лучше его, когда дело касалось морали или чрезмерных трат. “Мой брат Владимир… также тратит деньги на женщину, с которой он живет, мисс. Никитина. Он тратит гораздо больше, чем я. Он купил ей два дома за немалые деньги. Он не стесняется дарить подарки ей или другим женщинам, которые имеют не меньшую ценность, чем мои подарки для Трухановой” (там же, 23-24).


Для Николая битва была нелегкой. Он не был способен управлять своей судьбой, и его братья с помощью двоюродных братьев, должников, полиции и отказывающейся сотрудничать Трухановой были полны решимости доказать это. В письме московскому генерал-губернатору Владимир и Петр писали о своем брате: “Он всегда пьян.... Его последний период запоя длился четыре месяца. Он связался с куртизанками и тратит на них огромные суммы денег. Поскольку у него больше нет денег, он выдает долговые расписки, которые не имеют никакого отношения к его истинному финансовому положению” (там же., 8 [письмо Владимира и Петра Смирновых московскому генерал-губернатору, июнь 1903]).


Обвинения нарастали. Петр возложил вину за проблему в основном на алкоголизм и Труханову. Он выразил обеспокоенность тем, что, если Николая не обуздать, он потеряет все, включая наследство в 500 000 рублей, на которое он имел право, когда ему исполнилось тридцать пять. Петр отметил, что тридцатилетний Николай уже внес в качестве залога под свои долги свою долю в доме у Чугунного моста, а также несколько принадлежащих ему скаковых лошадей. Затем Петр и Дмитрий Венедиктовичи Смирновы, один из ближайших кузенов Смирнова, перечислили список экстравагантных поступков, совершенных от имени Труханова, включая 7000 рублей в магазине модной одежды, 30 000 рублей у эксклюзивного ювелира и роскошную обстановку для своей квартиры (там же, 18). Николай даже заказал для нее богато украшенный ночной горшок, который, как предположил Дмитрий Венедиктович, был сделан из золота и стоил более 8000 рублей; на самом деле горшок был сделан из серебра и стоил всего 200 рублей (там же. 20, 22). И все же, утверждал двоюродный брат Смирнова, это не были действия рационального человека. “Под влиянием Трухановой Николай Петрович выпил так много, что стал невменяемым”, - свидетельствовал Дмитрий Венедиктович (там же, 20).


Доказательством заявления родственников Николая о невменяемости послужило заявление, сделанное в полицию самой Трухановой. Она рассказала странный эпизод, в котором ее вызвал в дом Николая его дворецкий Григорий. Он сказал ей, что Николай планировал покончить с собой, повесившись. Она примчалась к нему домой и обнаружила, что он не повесился, а вместо этого порезал себе пенис. “Он сказал мне, что отрезал свой пенис. Я послала за врачом…который пришел и зашил рану. Судя по тому, как выглядела рана, я пришла к выводу, что он, Смирнов, сделал это, будучи пьян”, - вспоминала она (там же, 35 [Показания Трухановой под присягой от 21 октября 1903 года]).


Труханова пыталась свести к минимуму последствия обманов Николая и нанесенных им самим себе увечий. Она объяснила, что сообщение о самоубийстве было простой уловкой, чтобы привлечь ее внимание, и что в порезе не было ничего серьезного или опасного для жизни. Она также преуменьшила стоимость полученных подарков, утверждая, что они были не такими дорогими, как хотели, чтобы все поверили братья Николая. Труханова также привела доводы в пользу того, что Николай был более чем компетентен в управлении своими делами, несмотря на его постоянные баталии с алкоголем. “Он выздоровел и является совершенно здоровым человеком”, - сказала она полиции (там же, 37).


Доверие к Трухановой, однако, было слабым. Слишком много свидетелей дали показания, которые противоречили ее утверждениям, в том числе показания ювелира, работавшего в магазине Faberg é в Москве. Согласно заявлению, сделанному в полицию, Николай зашел в магазин, чтобы купить кое-какие украшения для Трухановой. Он попросил взять с собой двадцать семь бриллиантов, “чтобы протестировать их” и убедиться, что это то, что хотела его девушка. Их стоимость: 16 000 рублей (около 200 000 долларов сегодня). Труханова, по-видимому, хотела сделать ожерелье из бриллиантов. Поскольку Николай был постоянным покупателем, руководство магазина удовлетворило его просьбу. Но почти месяц спустя бриллианты так и не были ни возвращены, ни оплачены. Начальник полиции Москвы сообщил, что Труханова и ее сутенер пытались вывезти бриллианты в Санкт-Петербург, когда полиция их задержала (там же, 47).


Суд не мог проигнорировать гору доказательств и объявил Николая недееспособным. Как следствие, два двоюродных брата Смирнова, Николай Венедиктович и Дмитрий Венедиктович, стали его опекунами. Они контролировали чековую книжку Николая, его собственность и другие финансовые интересы. Он получал бы относительно скромное пособие в размере 15 000 рублей ежегодно (7 711 долларов ТОГДА, около 187 434 долларов сегодня), чтобы покрыть свои расходы на проживание (там же, 68). Кроме того, в конце 1903 года Петр отправил своего брата в клинику для лечения алкоголизма. В то время для Николая это был правильный поступок, хотя, к сожалению, этого было недостаточно, чтобы положить конец его борьбе.


НИКОЛАЙ был не единственным братом Смирнова, втянутым в причудливую юридическую путаницу в 1903 году. В том же году Владимир подал в суд на свою жену Марию Гавриловну Смирнову, утверждая, что она проигнорировала его приветствие, когда они случайно встретились во время летней прогулки в Москве. Хуже того, она отказалась пожать ему руку после того, как та была предложена. Вскоре после инцидента Владимир обратился в суд, чтобы отомстить. Он потребовал, чтобы ему вернули дом, который он купил для Марии. Он утверждал, что Мария унизила его, потому что это оскорбление произошло на глазах у друзей. Более того, он утверждал, что закон требует от получателя подарка всегда проявлять к дарителю должное уважение. Когда был совершен акт “очевидного неуважения”, как у Марии, подарок приходилось возвращать.2


Решимость возбудить такой мелкий иск против Марии многое говорит о третьем по старшинству сыне Смирнова. Несмотря на скромные корни своего отца, Владимир считал себя членом аристократии, имеющим право на ее привилегии и высокое место в социальной иерархии. Владимир не считал свои собственные недостатки как мужа, включая историю неверности, брошенности и отцовства сына другой женщиной, оправданием оскорбления своей жены. По отношению к нему Мария вела себя неосмотрительно, и ее нужно было за это наказать.


Интересно, что Мария не упомянула в суде о нарушениях своего мужа. Казалось, она уже смирилась с тем, что ее брак обречен. Ее интерес был исключительно в сохранении своего финансового положения. Она подала встречный иск против Владимира, утверждая, что он не выплачивал ей 18 000 рублей ежегодно, о которых они предположительно договорились в качестве условия их развода (там же). Она попросила суд привести в исполнение их соглашение. Владимир в ответ призвал суд заставить его жену вернуться к нему - священный жест примирения , учитывая, что он все еще жил с Александрой и их маленьким сыном. Скорее всего, Владимир сделал запрос, чтобы создать у публики впечатление, что он порядочный муж, готовый оставить прошлое в прошлом. Он надеялся убедить суд в том, что в случае воссоединения выплата алиментов была необоснованной.


Газеты восторгались ссорами Смирновых. Сплетники углубились в грязные подробности их отношений, в то время как другие репортажи были сосредоточены на нелепом характере судебных споров. Они сообщали о каждой щекочущей икоте.


Более того, в новостных сообщениях отмечалось, что у Марии были веские причины отклонить предложение Владимира о том, чтобы они снова жили вместе. “Мария Гавриловна Смирнова отказалась возвращаться к своему мужу. Она объяснила, что мотивацией для ее отказа стало непристойное поведение ее мужа и оскорбительное отношение к ней как к жене и как к женщине. Как следствие, г-жа Смирнова попросила пригласить свидетелей для дачи показаний, и суд согласился” (там же).


Из-за этого рассказа Владимир выглядел глупо. Это нанесло ему гораздо больший ущерб и смутило его, чем безответное рукопожатие. Суд встал на сторону Марии и предъявил Владимиру ее юридические счета, добавив еще больше оскорблений к его травме. Тем не менее, Владимир отказался уйти. “Суд установил, что грубое обращение не давало Владимиру Петровичу Смирнову права требовать возврата его подарков”, - написал его адвокат в своей апелляции. “Кроме того, Суд установил, что значимость дела была уменьшена тем фактом, что супруги вели раздельную жизнь в течение довольно длительного времени .... Нет сомнений в том, что, согласно социальному кругу, к которому принадлежат Смирновы, отказ пожать руку является серьезным проступком и может рассматриваться как акт явного неуважения” (там же, 2).


В конечном счете Владимир, должно быть, осознал свою глупость. Он прекратил дело, и они разрешили свои разногласия наедине. Этот инцидент дает ценное представление о психике Смирновых в то время, особенно Владимира. Это было ярким свидетельством того, насколько тривиальные вопросы, возможно, занимали его мысли больше, чем страдания его собственной семьи. Недалеко от дома у него был брат-алкоголик, который инсценировал самоубийство, порезал себе пенис и растратил каждый цент, который у него был. Бизнес его отца, некогда процветающее национальное достояние, был в беспорядке. Два его младших брата, проигравшие в борьбе за компанию, теперь отдалились от ядра семьи. А его сестра Александра вышла замуж за Борисовского, резкого критика и противника трех старших братьев Смирновых.


Россия тоже все больше и больше погружалась в хаос. Участились забастовки из-за политических волнений и растущего влияния Владимира Ленина. Находясь в изгнании, он написал свою основополагающую статью под названием "Что должно быть сделано", брошюру, которая превзошла рамки революционной организации. Примерно в то же время, когда Владимир дрался на дуэли со своей женой, Ленин основал большевистскую партию. Издалека он помог организовать одну из крупнейших промышленных забастовок того времени. Это началось в Баку, Азербайджан, и распространилось на Украину и другие южные регионы, в конечном счете охватив более 200 000 рабочих. Они выпустили листовки, требуя не только повышения заработной платы и сокращения рабочего дня, но и прекращения автократии.


Конечно, Романовы по-прежнему занимали Императорский дворец, и царь никуда не собирался. Однако он пришел к выводу, что пришло время прекратить полномочия министра финансов России Сергея Витте. Витте все чаще подвергался нападкам в ближайшем окружении царя и среди консервативной знати за то, что был причиной экономических проблем страны. Они считали, что промышленный рост страны был слишком привязан к агрессивным представлениям Витте о спонсируемом государством капитализме, который, помимо прочего, слишком сильно зависел от иностранных инвестиций и недостаточно от реформ в огромной аграрной экономике. Он также отстаивал ряд непопулярных, на первый взгляд либеральных политик, которые мало кто из членов императорского двора поддерживал, если вообще поддерживал, таких как поддержка евреев и предоставление большего количества гражданских и экономических прав крестьянству. Витте просто нажил слишком много врагов за свое время, и с падением экономики его критики перешли в атаку.


3 августа 1903 года царь вызвал Витте к себе в кабинет. После некоторых обычных обсуждений он отстранил его от должности министра и назначил в значительной степени бессильным главой Комитета министров, который функционировал как консультативная группа при царе. Уход Витте, известного некоторым как “отец российского капитализма”, оставил пустоту в царском кабинете. Западное влияние, которое он привнес в бизнес-политику, наряду с убежденностью, которую он вкладывал в индустриализацию, ослабевало, оказывая длительное влияние на его родину. “Не всем элементам системы Витте пришел конец с падением их автора.... Но исчезли рвение и опыт промышленного магната, исчезли страстные призывы сделать быструю индустриализацию приоритетом дня. Преемники Витте снова были порождениями бюрократии”.3


Трудно понять, насколько Смирновы и другие в их кругу были сосредоточены на падении Витте или на других тревожных событиях того дня. Многие аристократы, государственные деятели и видные торговцы не имели четкого представления о том, что означают эти события для их собственного будущего. Но они скоро заплатят за это naïveté.


## Глава 18


Война, восстания, а потом было одно


W ar может быть подобен зеркалу. В ее триумфах и неудачах лидеры видят правдивое отражение, неподдельный и проницательный взгляд на то, что привело их сюда в первую очередь, — и понимание того, что нужно сделать, чтобы выйти за рамки суровой реальности. После Крымской войны (1854-56) царь Александр II увидел изображение, которое ему не понравилось. Он больше не мог отрицать экономические, технологические и социальные недостатки своей страны, которые проявились в результате впечатляющей гибели людей и досадной путаницы в конфликте. Последовала эмансипация крепостных, наряду с многочисленными другими реформами, все они были направлены на оживление и модернизацию России.


В начале двадцатого века царь Николай II столкнулся с похожим затруднительным положением. Он не хотел видеть или признавать глубину недовольства, охватившего его соотечественников, но по мере того, как страна приближалась к войне с Японией за корейские и китайские территории, у него не оставалось выбора. Всерьез боевые действия начались 8 февраля 1904 года, когда Япония предприняла внезапную атаку на дальневосточный флот России, находившийся на военно-морской базе Порт-Артур. Несмотря на первоначальную взбучку, монархия была уверена в своей позиции, уверена, что легко победит Японию, и надеялась, что сможет тогда используйте победу, чтобы подавить растущее движение против автократии. По мере того как конфликт продолжался в течение следующих восемнадцати месяцев, становилось все более очевидным, что это не тот результат, на который надеялись. Россия была разгромлена на суше и на море, с огромными потерями для обеих сторон. Ставший легендарным мятеж на борту линкора "Потемкин", который начался как протест против качества пищи в столовой, стал пророческим символом негодования, бушевавшего среди военных чинов и гражданских лиц — до, во время и после войны.


Потери России были сокрушительными. Экономика застопорилась, поскольку ресурсы были направлены на финансирование боевых действий. Люди тоже пострадали, многие потеряли работу, не в состоянии наскрести достаточно денег для покрытия основных потребностей. Даже сам царь стал жертвой войны. Общественное мнение о его правительстве ухудшилось еще больше, подпитываясь горячей риторикой революционеров. “Та война, и особенно ее вопиюще неудачное ведение и последовавшее за этим национальное унижение, способствовали повышению уровня политических волнений почти во всех слоях общества и внутри каждой политической группировки, сдвинув российский политический диалог на несколько градусов влево”, - написал один историк.1


Война подчеркнула все, что беспокоило Россию, от бедности и безработицы до отсутствия прав трудящихся и классового отчуждения. Она также подчеркнула зависимость страны от продажи водки для пополнения своей казны. Бывший министр финансов Витте, который несколько реанимировал свою карьеру, ведя переговоры о прекращении конфликта с Японией, выступил от имени многих, кто возмущался тем, что возросшее потребление спиртных напитков — и рост цен на водку — помогли профинансировать неудавшуюся войну и другие непопулярные правительственные инициативы. Комментарии, возможно, были корыстными, поскольку Витте активно выступал за монополию как способ борьбы с чрезмерным употреблением алкоголя, но они были подкреплены поразительными доказательствами. Во время правления Витте потребление на душу населения в период с 1893 по 1903 год оставалось относительно неизменным. Но в 1904 году, после начала войны, она начала неуклонно расти, прогрессия, которая, как утверждали критики, доказывала, что государство хотело, чтобы его подданные пили больше. Витте не умерил своих взглядов, утверждая, что новый министр финансов Владимир Коковцов “обратил свое внимание на монополию главным образом с точки зрения прибыли, чтобы извлечь максимальную отдачу от реформы .... Сокращение употребления алкоголя не было и не будет задачей чиновников, но увеличение прибыли от продажи алкогольных напитков останется их целью”.2 Позже в публикациях появились карикатуры, изображающие царя, обогащающегося за счет своих пьяных подданных.3


Лицемерие не ускользнуло от сторонников революционного движения или других недовольных граждан, некоторые из которых решили сделать политическое заявление из двусторонней повестки дня монополии. В тандеме с другими антиправительственными забастовками и протестами небольшие группы крестьян и рабочих организовали бойкоты спиртных напитков в городских кварталах и деревнях. Они воздерживались от употребления водки или покровительства государственным винным магазинам, чтобы сократить поток доходов правительства. Бойкоты иногда оборачивались безобразиями, когда вспыхивали беспорядки, уничтожая государственные точки продажи спиртного.4 Других протеста были более сдержанными, но также эффективными. Например, в одном районе Санкт-Петербурга женщины, которые были женами или родственницами недовольных мужчин, объединились и добились закрытия всех государственных винных магазинов и гостиниц.5


Царь, возможно, и не хотел слышать крики своего народа или призывы к реформам, но они не были бы заглушены. Они достигли кульминации 9 января 1905 года, в дату, которая по совпадению должна была бы стать семьдесят четвертым днем рождения Смирнова. День был морозный; река Нева замерзла, а улицы покрыл снег. Несколькими днями ранее в Санкт-Петербурге произошла забастовка металлургов. Уход был типичным, с требованиями повышения заработной платы и разумного графика работы. Но харизматичный лидер крупной российской Профсоюз фабрикантов, отец Георгий Гапон, хотел извлечь из этого больше пользы. Он почувствовал возможность мобилизовать тысячи своих последователей и публично представить царю петицию с жалобами и требованиями. Они потребовали бы гражданских свобод, демократических свобод и улучшения условий труда. Они также призвали бы покончить с автократией. “Россия слишком велика, а ее потребности слишком разнообразны и обильны, чтобы ею управляли одни бюрократы”, - говорилось в пятистраничной петиции. “Народное представительство крайне важно. Люди должны помогать себе сами и управлять собой”.6


Утром, по меньшей мере, около 140 000 мужчин, женщин и детей из рабочего класса собрались по всему городу с намерением объединиться в Зимнем дворце, главной резиденции Николая II. Они несли религиозные иконы и портреты царя и его супруги, чтобы продемонстрировать свою преданность и мирные намерения. Люди пели гимны и патриотические песни. Когда демонстранты приблизились к воротам дворца, вооруженная охрана приказала им остановиться. Не имея собственного оружия, они продолжили путь. Максим Горький, великий социалист, политический активист и писатель, описал толпы, которые он наблюдал в эссе, как “темную, жидкую массу”.7


Лидеры процессии, включая Гапона, были всего в двадцати ярдах от ворот, когда, как полагают, один из дядей царя, великий князь Владимир, запаниковал и отдал приказ стрелять в толпу. Столпотворение охватило охваченную ужасом толпу. Всего за несколько коротких минут площадь была усеяна телами. Некоторые безжизненно лежали на снегу, теперь окрашенном в багровый цвет. Сотни других стонали в агонии. В другом месте, недалеко от Невы, другие протестующие были застрелены в результате шквала огнестрельного оружия. Мало кто, если вообще кто-либо, из протестующих знал , что царь был в отъезде, покинув город несколькими днями ранее.


Оно навсегда останется известным как Кровавое воскресенье, восстание настолько мощное и душераздирающее, что будущее династии Романовых, правившей Россией с 1613 года, оказалось под серьезным сомнением.


НИ ОДИН УГОЛОК империи не мог избежать хаоса и насилия, которые распутывались быстрее, чем туго завязанный клубок бечевки. Только в 1905 году на родине произошло около 14 000 забастовок, многие из которых были масштабными. В Москве прокатилась волна забастовки примерно 60 000 рабочих, или 40 процентов всей рабочей силы, что нанесло ущерб местной торговле. Забастовка железнодорожников распространилась по всей стране, в конечном итоге охватив более 40 000 миль путей. Протесты в университетах по всей России были обычным явлением, и некоторые студенты формировали добровольные вооруженные бригады. Крестьяне в сельской местности тоже восстали, отбирая поместья, урожай и домашний скот у землевладельцев. Свирепствовал терроризм. Великий князь Сергей Александрович, генерал-губернатор Москвы и еще один дядя царя, был убит самодельной бомбой чуть более чем через месяц после Кровавого воскресенья. Он был убежденным консерватором и известным сторонником самых репрессивных указов императорского двора. К концу 1905 года было убито около 1500 правительственных чиновников.8


Смирновы были одними из поставщиков водки как для великого князя, так и для царя. Семья десятилетиями была связана с монархией, являясь верными подданными и горячими последователями. Эта ассоциация, наряду с их необычайным богатством и аристократическим образом жизни, сделала их главными целями для повстанцев, которые все чаще обрушивали свою ярость на тех, кого они считали заместителями царя или врагами народа. В воспоминаниях, записанных его женой, Владимир объяснил тревожное развитие событий. “Под влиянием деморализующей революционной пропаганды люди начали презирать правящие классы, капиталистов, землевладельцев и правительственных чиновников. Будучи полностью подвержен этой пропаганде, люди начали выступать против ‘эксплуататоров’, нападать на землевладельцев и сжигать их поместья. Некоторые представители крайне левой интеллигенции были вовлечены в террористическую деятельность, грабили банки, совершали покушения на лиц, занимавших административные должности. Большинство жертв были министрами и губернаторами”.9


Однако многие жертвы были похожи на самого Владимира. Его собственные ужасающие рассказы о преследованиях после восстания 1905 года свидетельствовали о зачастую спонтанной жестокости, охватившей российские города. Один инцидент произошел в начале, как думал Владимир, безоблачной поездки из Москвы в одно из своих провинциальных поместий. Он путешествовал по нему бесчисленное количество раз до этого, катаясь на своей машине, редкой роскоши в то время, со своим французским шофером за рулем.


Внезапно толпа крестьян, вооруженных посохами и вилами, преградила ему путь. Кто-то вышел вперед, крича “Стой! Выходи из машины здесь. Мы покажем вам, как разъезжать на автомобиле, пока люди голодают ”. После этого последовал поток грубых ругательств. Шофер остановил машину, потому что в противном случае он переехал бы демонстрантов. Владимир не дрогнул и немедленно приказал ему “Allez en avant, ecrasezles, mais n'arretez pas”. (Вперед, раздавите их, но не останавливайтесь.) Шофер позволил машине набирать скорость. Толпа немедленно растворилась. Никто не пострадал, но они забросали машину грязью и камнями, когда она умчалась прочь.10


Событие было пугающим, но второе нападение было гораздо более резким, поскольку продемонстрировало особую угрозу, с которой столкнулись Смирновы из-за алкогольного наследия их семьи. Это также проиллюстрировало мобильную, случайную природу большей части бунтарских вспышек. В Москве трамвай сбил женщину и она погибла. Ее нашли с бутылкой ликера "Смирнов" в руках. Свидетели предположили, что ее трагическая судьба произошла из-за того, что она была пьяна. Было ли это правдой, не имело значения, как вскоре узнал Владимир, который ехал в своем экипаже недалеко от места аварии:


Кто-то из собравшейся толпы узнал его и начал кричать. “Это водочный человек, Смирнов, эксплуататор и разрушитель народа”. Они вцепились в одну из его лошадей, и толпа окружила карету. Они вытащили Владимира на тротуар. Он получил бы хорошую взбучку, но, к счастью, на месте происшествия появились полицейские, которые знали и уважали семью Смирновых. Они немедленно “арестовали” Смирнова, держа его под руки с обеих сторон, и успокоили толпу обещанием, что немедленно отведут его в тюрьму. Затем они отвели его к экипажу, сели рядом с ним и благополучно доставили домой.11


Не существует достоверных данных о частоте подобных нападений в то время. Большинство из них, вероятно, были мелкими потасовками, замеченными немногими, но эти напряженные столкновения были символом скрытого течения, нарастания негодования среди населения и отражались в средствах массовой информации на том, что самые богатые члены общества каким-то образом нажили свои состояния за счет эксплуатации рабочих и потребителей. Исследование бизнес-элиты с 1840 по 1905 год показало, что “было крайне необычно обнаружить в ведущих органах российской прессы какие-либо предположения о том, что состояние успешных российских бизнесменов могло быть обусловлено деловыми способностями, предпринимательской инициативой, трудолюбием, интеллектом или другими подобными характеристиками. Фактически, сама идея о том, что российских купцов и промышленников можно считать хорошими бизнесменами, способными проявлять инициативу и усердно работать, встречала частые и решительные опровержения в прессе”.12


В этом наэлектризованном климате Смирновы, как и большая часть заведения, были похожи на лосося, плывущего вверх по течению. Несмотря на их положение или из-за него, их ставили в один ряд с императором как виновников народных бед. Заявления Ленина против капитализма и капиталистов, а также заявления ряда других революционеров не помогли их делу. Не помогла и поддержка, которую многие торговцы открыто демонстрировали принципам, продвигаемым либералами и революционерами. Для этих элитных россиян ситуация на их родине становилась угрожающей, и они хотели уйти. В 1905 году правительство сообщило о резком росте числа заявлений на получение иностранных паспортов и десятикратном увеличении количества выдаваемых ежедневно паспортов.13 Большинство запросов поступило от самых состоятельных граждан России, что является показательной тенденцией, но не полномасштабным массовым исходом. Большинство людей, таких как Смирновы, настаивали на том, что суматоха утихнет и разрешится сама собой.


За два года, которые сопровождались войной с Японией, Кровавым воскресеньем и бесчисленными другими эпизодами нестабильности, Смирновы не сделали ничего видимого, чтобы обуздать свои показные наклонности или свести к минимуму их публичный резонанс. Если уж на то пошло, они привлекли больше внимания к своей щедрости. Это было так, как будто они хотели доказать всем скептикам, что внутри России мало что изменилось в корне. Они по-прежнему возглавляли иерархическую структуру нации, правители гражданского общества. Яркое увлечение Владимира коневодством и скачками было одним из наиболее ярких примеров этого чувства. Он владел поместьями, в которых были известные конезаводы - хобби, связанное с российской знатью и самыми выдающимися купцами начала двадцатого века. Помимо разведения, Владимир участвовал в скачках на собственных лошадях. Один из его рысаков по кличке Пилюга, производное от русского слова, обозначающего пыль, был одной из самых известных чистокровных лошадей страны. Эта лошадь получила престижный Императорский приз в 1909 году.14 Ставший предметом многочисленных статей в СМИ, а также марша, сочиненного в его честь, конь выиграл несколько скачек, заработав более 138 000 рублей (1,7 миллиона долларов в сегодняшних долларах).15 Еще одной из его хорошо известных лошадей была Гуляка Молодой. Это имя, означающее “молодой плейбой”, свидетельствовало об образе жизни его владельца. Владимир купался в лучах славы своих животных, никогда не уклоняясь от внимания, которое это привлекало к нему. Вряд ли это было то предприятие, за которым гнался предсказатель конца света или кто-то, обеспокоенный будущим.


НИКОЛАЮ также нравилось конезаводство, хотя он больше концентрировался на разведении каретных и рабочих лошадей, по крайней мере, в той степени, в какой позволяло его состояние.16 Несмотря на строгое присутствие опекунов и пребывание в элитном центре лечения от алкоголизма, деструктивное поведение Николая продолжалось без перерыва. Он продолжал свои запои, которые теперь периодически сопровождались галлюцинациями. Дело еще больше осложнялось тем, что он продолжал общаться с “темными личностями”. В отчете, поданном в Московский суд по делам сирот, его опекуны утверждали, что эти сомнительные личности выходили за рамки простого обмана Николая на его деньги. Теперь они обучали его тому, как нарушать закон. Опекуны утверждали, что Николая научили, как обойти свои финансовые ограничения, выпуская поддельные векселя. В одном случае Николай написал своей жене из лечебного центра с просьбой, чтобы она получила для него 30 000 рублей от кого-то, кому он выдал вексель.17 Проблема заключалась в том, что Николай дал свою гарантию задним числом, до того, как были назначены его опекуны. И этот поступок был не первой уловкой задним числом; Николай неоднократно брал деньги у кредиторов при подозрительных обстоятельствах только для того, чтобы оказаться неспособным погасить кредиты в срок.


Петр и Владимир поняли, что проблемы и расточительность Николая не исчезнут в ближайшее время. Более того, если их брат был недостаточно компетентен, чтобы управлять своими личными финансами, отношениями или алкогольной зависимостью, то он определенно был недостаточно компетентен, чтобы служить членом торгового дома. Пришло время освободить Николая. Соглашение, благословленное судом, было достигнуто между братьями и опекунами Николая к концу 1904 года. Оно было подписано 28 января 1905 года, чуть менее чем через три недели после Кровавого воскресенья. Короче говоря, Николай Петрович Смирнов, “который был ограничен в дееспособности за чрезмерную расточительность”, получит 500 000 рублей (более 6 миллионов долларов сегодня) в течение пятилетнего периода плюс проценты.36 В обмен Николай отказался от всех претензий на компанию своего отца и ее активы.18


Николай был не единственным Смирновым, который выбрал — или был вынужден — крупную выплату. Владимир также обналичил деньги, хотя причины его ухода менее ясны, чем у его брата. Бесспорно, что Владимир никогда не был предан управлению империей своего отца, поскольку его интересы больше лежали в театре, лошадях, дружеских отношениях и в других менее структурированных, менее ориентированных на бизнес видах деятельности.


Братья постоянно боролись с ликеро-водочным бизнесом с тех пор, как установилась монополия. Финансовые данные за 1905 год неизвестны, но было ясно, что дела у всех, кто продавал водку в России, кроме царя, шли неважно. Один из главных конкурентов Смирнова, Bekman & Co., крупная компания из Санкт-Петербурга, описала свои “огромные убытки” в результате монополии. Несмотря на сообщения о приличных продажах других продуктов, начиная от ароматизированных водок и заканчивая шампанским, Бекман, как и Смирнов, не смог воспроизвести ничего близкого к своим доходам до захвата государства.


Таким образом, перспектива неожиданного дохода, достаточно большого, чтобы обеспечить все, что Владимир мог бы выбрать для себя на всю оставшуюся жизнь, без головной боли от деловых хлопот, была бы огромным искушением. Судя по всему, у Петра и Владимира были теплые отношения, они доверяли и понимали друг друга. Владимир мог бы рассудить, что у компании его отца было больше шансов выжить под твердым, единоличным контролем Петра. Он согласился продать свою треть семейного бизнеса своему старшему брату в конце 1904 года за 500 000 рублей с рассрочкой на восемь лет плюс некоторые дополнительные платежи.19 Кроме того, и, возможно, что более важно, Владимир отказался от своих прав на все — от заводского оборудования и зданий до товарных знаков компании, согласно соглашению.


Когда чернила высохли, на вершине некогда всемогущей водочной империи остался только один Смирнов; это обстоятельство опечалило бы их отца. Его отважные усилия сохранить компанию для своих пятерых сыновей потерпели неудачу. Что, возможно, еще хуже, женщина, с которой у его первого сына когда-то была незаконная связь, теперь сама была акционером. Петр объявил об официальном назначении, как только его братья покинули свои посты: “Я, Петр Петрович Смирнов, остаюсь единственным и безраздельным владельцем указанного Торгового дома и всего бизнеса со всем его активным и пассивным капиталом. Я буду продолжать управлять его бизнесом под той же торговой маркой и приглашать новых партнеров взамен тех, кто ушел. Моя жена, Евгения Ильинична Смирнова, станет партнером на условиях, описанных в настоящем соглашении, и будет подготовлено отдельное соглашение. Однако право управлять всем бизнесом, без исключения актов и документации, принадлежит мне”.20


Второй конфликт из-за контроля над фирмой Смирнова завершился. Как и головокружительная борьба, охватившая Россию, эта борьба была эмоциональной и противоречивой. В конце концов, однако, в Москве появился новый король водки. Неудивительно, что его по-прежнему звали Петр Смирнов. И в России, благодаря “Октябрьскому манифесту” октября 1905 года, который был всеобъемлющей гарантией гражданских прав, появились зачатки демократии. Царь под сильным давлением согласился предоставить своим подданным такие свободы, как свобода слова, совести, ассоциаций и собраний. Кроме того, он учредил Государственную думу, народного представителя, уполномоченного утверждать — или отклонять — законы, поддерживаемые монархом.


Будет ли процветать какое-либо новомодное заведение, государственное или Смирнова, - вопрос открытый. Оба были полны решимости попробовать, не зная, какие шаги предпринять дальше. В ночь после подписания манифеста Николай II записал в своем дневнике: “После такого дня голова становится тяжелой, а мысли путаются. Пусть Господь поможет нам спасти и умиротворить Россию”.21 Петр мог бы написать то же самое.


## Глава 19


Жизнь и смерть, Любовь и смерть


У Петра не заняло много времени придумать план. Как и многое другое в то время, это было сопряжено с риском. Должно быть, он решил, что у него мало альтернатив — и он почувствовал уникальную возможность. Общественное мнение по поводу водочной монополии пошло по нисходящей спирали после событий 1905 года. Религиозные лидеры, женские группы, крестьяне, интеллигенция и другие - все принимали антиалкогольные мантры. Они, как и многие россияне, все больше приходили в ужас от огромных сумм, поступающих от продажи водки в государственный бюджет. Эти критики, которые ссылались на монополию как “пьяному бюджету” штата не нужно было далеко ходить, чтобы доказать свою правоту.1 К 1909 году в казну ежегодно поступало 760 миллионов рублей (720 миллионов рублей от продажи водки и 40 миллионов рублей от продажи другого немонопольного алкоголя), что в два с половиной раза превышало сумму, собранную за год до введения монополии.2 Кроме того, резкий всплеск алкоголизма привел в ужас большую часть населения. “Не было редким явлением видеть пьяниц в полном обмороке на улице. Комментаторы всех политических ориентаций чаще, чем любой другой фактор, ссылались на злоупотребление алкоголем как на признак морального вырождения и социального разложения”.3


Ситуация со злоупотреблением алкоголем ухудшилась настолько сильно, что Государственная дума занялась этим вопросом в 1907 году. Шестьдесят пять депутатов призвали царя уменьшить свою зависимость от доходов, получаемых от продажи спиртных напитков. Они утверждали, что Россия больше не может полагаться на аморальную и разрушительную привычку финансировать свое правительство. Негодование, по их словам, нарастало в России почти ежедневно. За рубежом центральная роль государства в торговле алкоголем привлекала больше, чем его доля нежелательного внимания. “Самое важное для России в настоящий момент - это не Дума, или свобода, или ответственный кабинет, - писала New York Times в 1908 году, “ а вопрос о водке…Вся империя становится все более пьяной, и правительство напрямую заинтересовано в увеличении потребления спиртных напитков, потому что в России водка является государственной монополией. Чем больше пьют люди, тем больше доходов получает правительство”.4


Эти оценки подчеркнули все более жесткую позицию, занимаемую левыми депутатами Думы, когда дело касалось вопроса о водке. Хотя Дума еще не выступала за отмену монополии или прямой запрет на алкоголь, она рассмотрела ряд мер, направленных на отрезвление своих граждан, включая сокращение часов работы спиртных магазинов и продажу спиртных напитков только в маленькой таре. Политический орган также учредил Комиссию по борьбе с пьянством, организацию, занимающуюся поиском решений проблемы деградации общества. Среди прочего, комиссия предложила ограничить продажу алкоголя одной бутылкой на покупателя и запретить концессии на продажу спиртных напитков на железнодорожных станциях и причалах. Министерство финансов отвергло эти меры, утверждая, что они будут способствовать более незаконному и более опасному производству водки.5


Тем не менее, Петр был осмелевшим. Идя наперекор истории политического нейтралитета своего собственного отца, он приготовился к битве за империю. Конечно, он тоже был ярым противником водочной монополии, считая, что она создала больше проблем, чем решила. Он и группа других водочных инсайдеров утверждали, что качество спиртных напитков резко упало, в то время как потребление резко возросло, и результатом стал нездоровый и опасный беспорядок для правительства и его народа. Их решение этого кризиса было корыстным и предсказуемым, хотя и не совсем лишенным достоинств: вернуть контроль над торговлей водкой частному сектору.


Реальный вопрос заключался в том, как этого добиться. В поисках ответа Петр обратился к явно западной стратегии: лоббированию. Он и другие лидеры отрасли объединили представителей российской алкогольной отрасли, чтобы сформировать организацию, призванную продвигать ее интересы. Центральное бюро винодельческой и пивной промышленности и торговли было, во всех смыслах, экспериментом в современной торговле влиянием. Бюро преследовало свою повестку дня двумя способами. Оно будет лоббировать ключевых лиц, принимающих решения в Думе и императорском дворе, и будет стремиться убедить общественность, распространяя периодическое издание, посвященное темам, важным для ликеро-водочного бизнеса. Первым заданием бюро был выпуск отчета о состоянии водочной монополии. Петр пообещал 500 рублей из собственных средств на финансирование исследования и издание специальной брошюры.6


Одним из самых интригующих и причудливых аргументов, выдвинутых бюро, была идея о том, что пиво, виноградные вина, коньяки и ароматизированные водки “полезнее”, чем 40-градусная чистая водка. “Нельзя оценивать следующие напитки как одинаково вредные: трехградусное пиво, 14-градусное виноградное вино или 25-градусную ароматизированную водку по сравнению с 40-градусной водкой или 90-градусным спиртом”.7 Бюро пошло дальше, заявив, что увеличение производства этих других напитков и снятие ограничений, налагаемых государством на их количество, которое можно продавать, помогло бы протрезветь россиянам.


Этот спор не пользовался популярностью у дворцовых ворот. Однако то, что Петр, поставщик самого царя, смог добиться успеха, не говоря уже о том, чтобы спонсировать группу, открыто критикующую ключевую политику монархии, иллюстрирует как ухудшающееся состояние бизнеса Смирнова, так и самой the times. После событий 1905 года был, хотя и краткий, период большей открытости, большей готовности высших должностных лиц выслушивать конкурирующие точки зрения. Например, закон, принятый в марте 1906 года, предоставлял людям право создавать союзы и ассоциации. Около 123 таких организаций в Москве и Санкт-Петербурге. Только Петербург был официально признан в течение двух лет после Кровавого воскресенья. Профсоюзы организовали представители самых разных профессий, включая медицинских работников, фармацевтов и парикмахеров. Предприятия, от железных дорог до производителей конфет, тоже укрепили свою коллективную силу.


Это не значит, что царь терпел откровенных радикалов или тех, кого он считал своими самыми яростными противниками. Его администрация подавляла деятельность ярых врагов монархии, подвергая судебному преследованию и заключая в тюрьму десятки тысяч революционеров, включая таких светил, как Лев Троцкий. К апрелю 1906 года правительство казнило 14 000 членов оппозиции, и еще 950 человек были приговорены к смертной казни военными трибуналами. Думе тоже пришлось обуздать свое поведение. Она неоднократно формировалась, распускалась и переформировывалась на основе того, как Николай II и его высшие помощники оценивали политические пристрастия и намерения ее представителей.


Конечно, Петр Петрович был не диким бунтарем, а скорее проницательным бизнесменом. Как и его отец, он верил в то, что нужно делать все необходимое для продвижения своих деловых интересов, пока он оставался в рамках, продиктованных давней российской иерархией и традициями. Он рассматривал монархию как своего союзника, незаменимого проводника в управлении Россией, и, как и его отец, он верил, что восприятие является жизненно важным компонентом в убеждении знати и царя смотреть на вещи по-своему. Он кропотливо культивировал образ высочайшей честности, доброжелательного бизнес-лидера, который отдавал столько посвящает себя добрым делам и религиозным устремлениям так же, как он относился к своим деловым занятиям. Будучи старейшиной нескольких церквей, он щедро жертвовал другим благотворительным организациям, таким как больница для слепых, приют для слабых и болезненных детей и Московский археологический институт.8 Помимо этого, Петр заслужил ряд желанных титулов и почестей, включая тот же орден Владимира, что и его отец.9 Как образцовый торговец с родословной, которую Николай II мог понять и оценить, он имел своего рода защиту от любой негативной реакции, которая могла возникнуть в результате его связи с Центральным бюро.


Помимо укрепления собственного авторитета, Петр также дистанцировался от неожиданной угрозы: своего брата Сергея. С тех пор как трое старших братьев поссорились с ним, их отношения стали напряженными. Теперь Сергей был настоящим смирновским изгоем, и он начал полностью соответствовать своей роли. Он высмеял преданность своей семьи тому, что считал атрибутами Старой России, и начал проводить реформы. В конце 1906 или начале 1907 года Сергей вложил почти 1 миллион долларов в ежедневную газету либерального толка “Столичное утро” ("Утро в столице").10 Газета, тираж которой в Москве составлял примерно 30 000 экземпляров, использовала свои страницы для критики царя, отчетов о революционной деятельности и пропаганды расширения гражданских прав. Истории, рассказывающие о бедах рабочих и тяжелых условиях, с которыми сталкиваются крестьяне, были обычным делом, как и истории о студенческой активности и социалистическом движении в стране и за рубежом. Газета, главный редакционный пост которой занимал еврей, рекламировала идею о том, что будущее России зависит от разрыва со своим прошлым.


Для Сергея это было рискованное предприятие. Общеизвестно, что приспешники императора пристально следили за средствами массовой информации, никогда не колеблясь закрывали публикации или подвергали их вандализму, если антицаристские разглагольствования заходили слишком далеко. Лица, которые внесли свой вклад в подобную редакционную публикацию, также подверглись возмездию. "Утро в столице" в то время не входило в число самых радикальных газет и не было сторонником полной отмены монархии. Вместо этого он продвигал идею конституционной монархии. Тем не менее, Сергей, который заботился о будущем своей страны, сделал себя мишенью. Возможно, он чувствовал себя свободным, даже вынужденным, выражать свои либеральные взгляды, поскольку знал, что умирает. Примерно во время восстаний 1905 года он заразился туберкулезом, распространенной болезнью в начале 1900-х годов, от которой ежегодно умирало более 360 000 россиян.


Неясно, знали ли другие Смирновы о болезни Сергея. Тем не менее, никто из них, особенно Петр, не был бы доволен сообщением, которое распространила газета Сергея, или тем, что чиновники в Санкт-Петербурге могли связать это сообщение с его семьей. Их недовольство стало очевидным после смерти Сергея 16 ноября 1907 года, в нежном возрасте двадцати двух лет. После его смерти остались Елизавета Николаевна, его гражданская жена, и двое маленьких сыновей, Олег и Виктор. Он был похоронен на том же кладбище, что и его отец, мать, бабушка и дедушка, хотя и рядом с семейным участком, а не внутри него. Никто не знает, почему его братья и сестры решили изгнать Сергея таким образом, хотя причин, из которых можно было выбирать, было предостаточно. Наиболее вероятные варианты включали их предыдущий спор по поводу водочной империи Смирнова, неодобрение братьев и сестер супругой Сергея из низшего класса и его спонсорство Утра в столице . Даже в одном из объявлений о смерти, размещенных его братьями, описывался раскол семьи, упоминались дети Сергея, братья и сестры, но не Елизавета.11


Елизавета, возможно, искала моральной поддержки у младшего брата Сергея, Алексея. В конце концов, опекуны двух мальчиков заняли одинаковую позицию по отношению к старшим братьям во время вражды за контроль над семейным бизнесом, и в Алексее была истинная мягкость и невинность. К несчастью для Елизаветы, младший сын Смирнова не был подготовлен к тому, чтобы защищать интересы детей своего брата. Как позже вспоминал Владимир, Алексей был “слабоумным”.12 Его жизнь протекала в основном вне основной сферы деятельности клана Смирновых, и у него был опекун, который помогал ему управлять его делами. Через несколько лет после смерти Сергея он женился на Татьяне Мухановой, женщине из низших классов, которая не демонстрировала ни малейшего культурного или интеллектуального лоска, ожидаемого от кого-либо из социальных слоев семьи Смирновых. Эта связь, возможно, ограничила влияние Алексея и усугубила и без того холодные отношения, которые у него были со своей семьей — во многом так же, как и новый брак в жизни Николая.


Новая жена Николая, Мария Ивановна, была дочерью архивариуса на пенсии. Она страдала от неизвестного и дорогостоящего заболевания. Менее чем через три месяца после смерти Сергея, и, вероятно, по настоянию своей новой супруги, Николай подал прошение о лишении его собственной опеки. Он привел множество аргументов в обоснование своей просьбы, утверждая, что был трезв в течение трех лет и что больше не разбазаривал деньги. Мария Ивановна засвидетельствовала, что теперь он примерный семьянин. Более того, Николай утверждал, что его опекуны не представляли его должным образом в финансовом отношении, продавая его долю в семейном бизнесе, а также его недвижимость по ценам, значительно ниже их стоимости. Николай утверждал, что его дом, например, обошелся ему в 100 000 рублей, но был продан на аукционе за 35 000 рублей.13


Опекун Николая, двоюродный брат его отца Николай Венедиктович Смирнов, протестовал, но другие поддержали утверждения младшего Смирнова. Его врач, камердинер и адвокат - все поклялись, что Николай действительно оставался трезвым. Его врач, который осматривал его три раза в неделю, засвидетельствовал, что его пациент вел спокойный образ жизни, без алкоголя или излишеств.14 Эти утверждения не помешали новому тестю Николая, Ивану Волкову, заявить обратное. Он пытался взять на себя опеку над своим зятем, утверждая, что Николай был таким же безрассудным и безответственным, как всегда. Он сообщил суду, что запои Николая не прекратились. В качестве доказательства он указал на пятидневный период, в течение которого, по его словам, Николай был настолько неспособен к беспрерывному употреблению спиртных напитков, что ему, Ивану, пришлось лишить его непосредственного доступа к деньгам и драгоценностям, чтобы помешать ему все это растратить.


Перекусы взад-вперед продолжались месяцами, и все стороны извергали друг в друга яд. Волков привел дополнительные доказательства расточительности Николая, продемонстрировав, что он заложил бриллиантовые серьги и кольца своей жены и потерял мебель в своей квартире из-за неоплаченного долга. Николай, в свою очередь, утверждал, что его жена вышла за него замуж только из-за денег и что он потратил более 25 000 рублей на оплату ее медицинского лечения. Другие врачи свидетельствовали, что, хотя Николай пытался оставаться трезвым, он иногда возвращался к своим старым привычкам. В конце концов, суд отказался изменить статус опеки над Николаем, мотивируя это тем, что его положение все еще было слишком нестабильным, чтобы оставаться без контроля.


Ни Петр, ни Владимир, похоже, не принимали никакого активного участия в годичном споре по поводу опекунства Николая. Возможно, они были утомлены войной после своих предыдущих сражений с Николаем и Сергеем, предпочитая вместо этого оставить пререкания его опекуну и суду. Возможно, они также были слишком заняты другими делами. В то время как Петр управлял водочным бизнесом и играл ведущую роль в Центральном бюро, Владимир открывал совершенно новую главу в своей жизни. Эта глава привела его в Санкт-Петербург.


СРАВНИВАТЬ МОСКВУ С Санкт-Петербургом в начале 1900-х годов было все равно что описывать разницу между хлопком и шелком. Один из них был бесценным основным продуктом, долговечным и пригодным для работы. Второе было более ценным, роскошным, хрупким и несколько неуловимым. Владимира, казалось, всегда тянуло к последнему.


Свободный от каких-либо обязательств по отношению к водочному бизнесу, он начал проводить больше времени в Санкт-Петербурге в годы после революции 1905 года. Раньше Владимир был частым гостем в городе, ходил в театр, ужинал в лучших ресторанах и общался с аристократией, которая исторически больше собиралась в Санкт-Петербурге, чем в Москве. Но теперь Владимир искал что-то новое. После продажи своих акций семейного предприятия, личных нападок, которым он подвергся после Кровавого воскресенья, и антиалкогольных настроений, бушующих по всей империи, он жаждал начать все сначала. У него было более чем достаточно денег, и он мог с новой силой заниматься своей любовью к искусству, особенно театру. В Санкт-Петербурге Владимир мог заново открыть себя.


Его привязанность к родному городу царя частично проистекала из приобретенного им там конезавода, где в дополнение к своим жеребцам, кобылам и жеребятам он держал потомство своей ценной чистокровной пилюги, рысаков Валентиночку и Пионтковскую, названных в честь популярной звезды оперетты Валентины Пионтковской.15 Владимир познакомился с певицей, скорее всего, на одном из ее выступлений или на одной из многочисленных театральных вечеринок, которые они оба посещали. Она загипнотизировала его. Темные глаза Валентины были выразительными и запоминающимися, потому что они сияли так же, как бриллианты, меняя свой блеск при малейшем изменении ее взгляда. Ее густая темная копна волос часто была заколота сзади украшенной драгоценными камнями застежкой или спрятана под изысканной шляпой с перьями. Валентина вела себя как королева, одеваясь в самые роскошные платья и меха, которые подчеркивали дорогие ожерелья, идеально облегавшие ее декольте. Одним словом, она была ослепительна. Григорий Ярон, сын известного режиссера, актера и автора оперетт, также был ее поклонником. Он писал, что Валентина была “удивительно грациозна, так что возникало желание изобразить каждое ее движение, каждую позу”.16


Ее харизма проявлялась как на сцене, так и вне ее. Театральные критики отзывались о Валентине как о суперзвезде, актрисе, обладавшей тройным артистическим даром. Она умела петь, танцевать и играть. Полька по происхождению, она изучала свое ремесло в Италии и выступала в городах по всей Российской империи. Она получила главную роль в санкт-петербургской постановке "Веселой вдовы" Франца Легара, одной из самых любимых оперетт того времени. Она также обожала мужчин, особенно богатых.


В этом было преимущество Владимира, поскольку она предлагала ему именно то, чего он жаждал. Будучи старлеткой, ее приглашали на самые эксклюзивные вечеринки, а в ее круг общения входило множество ведущих российских артистов и актеров. Она наслаждалась такой же роскошной жизнью, как и Владимир. Он также был идеальным для нее, лихим сопровождающим с, казалось бы, бесконечными ресурсами. Согласно обычаю, он мог быть ее любовником и покровителем, спонсируя ее постановки и финансируя покупку всех гламурных аксессуаров, необходимых для поддержания ее высокого общественного статуса. “Бриллианты и драгоценные камни вообще были чем-то очень своеобразным для актрис оперетты до революции [1917 года]. Количество, качество и размер бриллиантов были параметрами, по которым судили о значимости примадонны”, - писал один современник. “Стало ясно, что наряду с высокими зарплатами актрисам нужно было искать другие источники дохода. Эти источники дохода были найдены в лицах поклонников, которые иногда тратили огромные суммы денег на объекты своего обожания”.17


В кратчайшие сроки Владимир и Валентина стали жить вместе в просторной квартире Владимира в центре города. Владимир осыпал свою новую музу бриллиантами и импортным гардеробом; он устраивал для нее роскошные приемы или приношения, не жалея средств на меню или развлечения. Подробности меню одного мероприятия показывают, что на вечеринках Владимира был представлен широкий выбор деликатесов, среди которых могли быть перепела, китайский фазан, сибирский рябчик, красная куропатка и французская откормленная домашняя птица. Он также спланировал конкретные произведения, которые, по его мнению, оркестр должен был исполнять в течение вечера. Однажды вечером была представлена программа из Мендельсона, Брамса и отрывков из "Фауста" Гуно и "Кармен" Бизе .18


Эти расходы, однако, бледнели по сравнению с деньгами, которые Владимир заплатил, чтобы поддержать процветающую карьеру Валентины. Он покупал для нее оперетты разных композиторов, в которых она могла играть главную роль. Он заплатил за других актеров, а также за вспомогательный персонал, реквизит и костюмы. Он даже арендовал для ее постановок большие театры, такие как Пассаж.19 Роскошный пассаж представлял собой трехуровневый комплекс с магазинами, рестораном и гигантским театральным залом, вмещавшим более пятисот человек. Хотя его мотивировало желание угодить Валентине, у него также были личные устремления, которые сводились к большему, чем просто исполнение роли финансиста. Он хотел получить признание как театральный продюсер, а в некоторых случаях и нечто большее. В одном случае Владимир приобрел права на новую оперетту на иностранном языке и попытался нанять известного Марка Ярона, отца Григория Ярона, для перевода постановки на русский. Затем Владимир обратился с другой необычной просьбой. По словам Григория, Владимир попросил, чтобы его имя было включено в афишу, рекламирующую оперетту, как одного из ее авторов. Марк Ярон, возмущенный дерзким требованием, открыл ответный огонь, который привел Владимира в ярость. “Я только сказал Смирнову, что привык видеть его фамилию не на афишах к спектаклям, а на бутылках с водкой”, - вспоминал Григорий.20


Владимир был глубоко уязвлен, почти так же, как и тогда, когда его первая жена отказалась от предложенной ему руки. Он пытался выйти за рамки своего прошлого, по крайней мере той части, которая ассоциировала его с алкоголем больше, чем с театром. Владимиру комментарий Ярона, намеренный или нет, принижал его увлечение искусством и намекал на то, что он никогда не сможет забыть о своем водочном наследии. Владимир подал в суд на Марка Ярона за то, что, по его словам, было непростительным оскорблением. Исход дела неизвестен, хотя само его существование демонстрирует, насколько Владимир стремился развивать свою жизнь в Санкт-Петербурге, свободную от запаха алкоголя.


Мощь бренда, созданного его отцом, необычайно затруднила достижение Владимиром цели новой жизни. Связи Владимира с его прежней жизнью в Москве были прочны, как цемент. Александра, его вторая жена, и его маленький сын Владимир все еще жили там. Холодное и публичное пренебрежение Владимира к Александре разбило ее еще больше, чем его первую жену. Хуже для Александры было то, что ее муж потребовал и получил опеку над их сыном. Юный Владимир переехал жить к своему отцу и Валентине в Санкт-Петербург. Петербург в эти годы поверг Александру в смятение и отчаяние — состояние, которое позже даст о себе знать удивительным и пугающим образом.


Владимир также столкнулся со все более враждебным населением, поскольку дебаты о том, что делать с алкогольной проблемой, бушевали по всей России. Народный гнев был разбужен событиями 1905 года, и он ни в малейшей степени не рассеялся. По мере того как дебаты ширились и становились все более жаркими, серия громких инициатив в 1909 году отражала общественное мнение, которое осуждало не только неуправляемых пьяниц, но и производителей и продавцов спиртных напитков. Эта риторика очерняла старых производителей водки, таких как Смирнов, во многом так же, как двумя десятилетиями ранее в колонке Чехова.


Михаил Челышев был торговцем, который был избран в Думу на антиводочной, антимонопольной платформе. Неофициально именуемый “апостолом трезвости”, он боролся против того, что, по его мнению, было главной причиной революционного пыла: “Системы национальной алкоголизации”. Он боролся со всеми аспектами торговли алкоголем, считая алкоголь главной слабостью, которая мешает его нации достичь величия. Мудро он использовал Льва Толстого, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.21


Челышев нанес визит восьмидесятиоднолетнему Толстому в октябре 1909 года. Выдающийся писатель, несмотря на слабость, оставался страстным сторонником трезвости и был сторонником Челышева. Они обсуждали, как наилучшим образом информировать граждан о вредной природе спиртных напитков. Одним из решений было наклеить угрожающую этикетку на все бутылки водки государственного производства. Челышев попросил Толстого разработать дизайн этикетки, что он и сделал, предложив простой, но мощный сценарий. Рядом с рисунком черепа и скрещенных костей Толстой предложил всего одно слово: “Яд”.22 Он объяснил: “Вино [водка] - это яд, который вреден для души и для тела. Вот почему пить вино [водку] и угощать вином [водкой] других - грех. Кроме того, производить этот яд и продавать его - еще больший грех”.23


Это была новая и блестящая концепция. Если бы Россия приняла ее, страна на десятилетия опередила бы остальной мир в предупреждении своих граждан об опасности алкоголя для здоровья. Но этому не суждено было сбыться. Хотя Дума проголосовала за предупреждающую этикетку, Имперский совет обсудил, а затем внес на рассмотрение меру, обрекая ее на принятие. Среди главных критиков был царский министр финансов, который опасался, что предупреждающие надписи нанесут ущерб финансам правительства.


Тем не менее, государство получило сообщение. Оно предприняло конкретные шаги, чтобы продемонстрировать, что оно не только серьезно относится к проблеме алкоголя, но и ищет решения. По настоянию консервативного, но настроенного на реформы премьер-министра Петра Столыпина государство поддержало Первый Всероссийский съезд по борьбе с пьянством. Это должна была быть серия публичных встреч, на которых были бы представлены точки зрения многочисленных фракций, включая врачей, ученых и женские группы. Социал-демократическая партия также вмешалась в дебаты, призвав своих членов участвовать в публичных собраниях, чтобы “связать частный вопрос алкоголизма с общими целями и задачами рабочего движения”.24 Конгресс собрался в декабре 1909 года, а затем снова в январе следующего года, что подстегнуло чаяния сторонников трезвости, которые переходили от пропаганды ограничения употребления алкоголя к прямому запрету.


Эта тенденция усложнила личностный облик Владимира. Чем более просвещенными и возмущенными становились россияне по поводу своей алкогольной зависимости, тем больше поносили государство и его производителей водки. Владимир все равно настаивал, погрузившись в красоту Санкт-Петербурга и любовь Валентины. В это время они часто путешествовали вместе, как внутри страны, так и за рубежом. Они разъезжались по разным местам на недели или даже месяцы, чтобы Валентина могла сниматься в постановках и закрепить свою растущую славу.37


Что касается брата Владимира, Петра Петровича, то дебаты о монополии соответствовали его повестке дня. Начинало казаться, что исчезновение водочной монополии, ставшей жертвой антицаристской, антигосударственной пропаганды, было лишь вопросом времени. При тщательном планировании, возможно, Петр смог бы вернуть былое господство своего отца. Петр был на грани получения престижного титула поставщика короля Испании. На родине реклама коньяков, виноградных вин и ароматизированных ликеров Смирнова, казалось, возымела желаемый эффект, поскольку Смирнов захватил большую долю рынка. Хитрость Петра заключалась в том, чтобы публичная риторика была сосредоточена на государстве и его водочной монополии. Он не мог допустить, чтобы это переросло в референдум против всей ликеро-водочной промышленности или, что еще хуже, в разговоры о запрете.


Старший сын короля водки, возможно, обладал бы навыками и хитростью, чтобы совершить такой подвиг, если бы только смерть не встала на пути.


## Глава 20


Внезапный хаос


П Петр Петрович Смирнов неожиданно скончался 25 апреля 1910 года “после непродолжительной, но тяжелой болезни”.1 Ему было всего сорок два года. Его кончина не была национальным событием, подобным тому, что последовало за смертью его отца, но она была примечательной и, в некоторых очень ощутимых отношениях, гораздо более значимой. Смерть младшего Петра была подобна падающему костяшку домино, первому в череде событий, которые ранили сердце семьи Смирновых и нанесли ущерб водочной фирме. Никто не был готов к той пустоте, которую он оставил. Все произошло слишком быстро.


Петр был общественным деятелем и бизнесменом, человеком хорошо известным, уважаемым и всеми любимым. Он обладал и практиковал выигрышную комбинацию своего отца: быстрый ум и сверхъестественную способность казаться обычным, в то же время тихо прокладывая новые маршруты. Тысячи людей пришли на его похороны. На его гроб возложили разноцветные венки, поскольку скорбящие выражали соболезнования его вдове Евгении и их пятерым детям. Дань уважения появилась в ведущих изданиях. Большинство подчеркивало его благотворительную деятельность и деловую смекалку, хваля сына Смирнова за изобретательность и дальновидность. Соотечественники из его индустрии были особенно опечалены смертью Петра, чувствуя, что потеряли одного из своих самых решительных и эффективных защитников.


Публикация, представляющая торговлю спиртными напитками и продуктами питания, лучше всего подытожила это.


На похоронах были тысячи людей. Те толпы людей, которые пришли хоронить Петра Петровича, знали, кого они потеряли. Они знали, что сердце, которое перестало биться, принадлежало ответственному, мягкому и доброму человеку, всегда идущему на помощь тем, кто трудится и обременен. Приюты, богадельни и различные школы знали, что самый ревностный опекун и защитник ушел. Купцы и промышленники, собравшиеся в таком большом количестве, знали, что более яркого и энергичного защитника их интересов и потребностей уже не было. Если несчастные и трудящиеся ощутили пугающую потерю, то еще большую потерю ощутили промышленность и торговля, лишившись своего яркого представителя. Отечественная промышленность переживает тяжелые годы, особенно те отрасли, к которым Петр Смирнов был ближе всего, — это производство продуктов питания и напитков.


Петр Петрович был не только человеком слова. Он был главным образом человеком дела. Он не только говорил, но и действовал. Слова для него не шли отдельным путем от бизнеса. В частности, покойный был недоволен государственной винной [водочной] монополией. Он понимал, что монополистическая торговля вином [водкой] наносит пугающий ущерб как населению, так и тесно примыкающим отраслям промышленности. Он горячо боролся за уничтожение государственной винно-водочной торговли. Любой проект в этом направлении встречал его особое внимание.... Вспоминая его радостные воспоминания, невозможно не сказать: Спи спокойно! Та работа, которую ты делал на протяжении всей своей жизни, будет продолжена.... Придет время, когда эта работа принесет свои результаты”.2


Это время так и не пришло. Смерть Петра оставила спиртную индустрию без одного из ее самых ярых защитников. Никто не вмешался, чтобы оживить отрасль так, как это сделал он. Действительно, страсть к его антимонопольному крестовому походу, казалось, иссякла, уступив место все более энергичному и бдительному движению за трезвость. Антиалкогольная кампания созрела и окрепла. Его разглагольствования о вреде алкоголя стали более уверенными, более научными и более аргументированными. Его конечная цель также расширилась, превратившись из требований отмены монополии или сокращения потребления в разговоры о полном запрете .


Этот натиск в значительной степени был вызван ухудшающимся состоянием общества и общим признанием россиянами того, что алкоголизм является основной причиной. Эта ситуация была главной темой дня, ее обсуждение больше не было признаком бунта. Серьезная озабоченность общественности регулярно отражалась в статьях, критикующих политику государства в отношении алкоголя и самого царя. По сообщению "Нового времени " , многотиражной газеты, выходящей два раза в день в Санкт-Петербурге. Петербург: “Сейчас все говорят об алкоголизме. Государство могло бы легко покончить с алкоголизмом благодаря монополии, поскольку доходы от продажи алкоголя составляют четверть нашего бюджета”.3 Другая статья была более драматичной в своей оценке, утверждая, что “Россия умирает из-за алкоголя”.4 Пресса посвятила этой теме ведра чернил. В какой-то момент более тридцати различных журналов были посвящены исключительно освещению трезвости.5


Еще одним фактором, стимулирующим антиалкогольное движение, оказалась смерть Льва Толстого в 1910 году, менее чем через семь месяцев после смерти Петра Петровича. Яростная оппозиция Толстого государственной алкогольной политике была хорошо задокументирована. Он десятилетиями выступал против пагубности алкоголя, один из немногих, кто подчеркивал, что это проблема, от которой страдают не только беднейшие слои общества. “Уродство и, прежде всего, бессмысленность нашей жизни проистекают прежде всего из постоянного состояния опьянения, в котором находится большинство наших людей всех классов, призваний и положений теперь его нужно найти”, - написал Толстой ближе к концу своей жизни.6 Комиссия по проблеме пьянства созвала специальное заседание, чтобы почтить память Толстого и отметить его принципы воздержания. Его смерть вызвала многочисленные демонстрации среди студенческих активистов и других лиц по всей России. Они протестовали против всего - от плохих условий труда до смертной казни. Одна акция протеста вывела на улицы Санкт-Петербурга 10 000 человек, нарушив движение трамваев и пешеходных переходов.


Без руководства Петра Смирновы изо всех сил пытались отразить приливную волну, обрушившуюся на них. Его безвременный уход оставил компанию в некотором смысле беззащитной. Его завещание, наспех составленное всего за три дня до смерти, завещало все его имущество и права на остатки бизнеса его отца исключительно его жене, Евгении Ильиничне Смирновой. Она будет пользоваться семейной недвижимостью на протяжении всей своей жизни и в одностороннем порядке будет нести ответственность за опеку над их детьми, каждый из которых должен был получить 50 000 рублей (более 580 000 долларов СЕГОДНЯ), когда им исполнится двадцать пять. Таким образом, Евгения стала исполнительным директором и единственным владельцем ликеро-водочной фирмы Смирнова.


Евгения никогда не проявляла реального интереса к бизнесу своего мужа, и у нее не было никакого опыта, который подготовил бы ее к новым обязанностям. Фактически, когда Петр Петрович назначил свою жену в 1905 году партнером в компании, он сделал это в качестве формальности, чтобы сохранить свой статус торгового дома. Он никогда не предполагал, что Евгения будет там работать, не говоря уже о том, чтобы стать ее высшим руководителем. Как и большинство женщин из высшего общества, Евгения была выпускницей частной школы-интерната, девушкой, рожденной и воспитанной, чтобы занять свое законное место среди элиты. Она любила путешествовать за границу и была постоянным гостем в некоторых из самых роскошных отелей Европы. Ее внук описал ее как “женщину, которая не разбиралась в бизнесе, не была вовлечена в деловые вопросы. Она была свободна, как птица. Так она провела свою жизнь”.7 За ее дочерьми ухаживали почти таким же образом. “Их главной заботой были трата денег, путешествия”, - позже вспоминал внук Евгении.8


Евгения, вдова всего сорока одного года, не была готова возглавить следующие шаги компании, особенно в такой неспокойной обстановке. Хотя многие сторонники Смирнова все еще работали на водочном заводе, в течение нескольких коротких месяцев Евгения попросила своего старшего сына Арсения быть ее заместителем в вопросах семейного бизнеса, когда она была занята другими делами или недоступна. Это был странный, опрометчивый выбор с ее стороны, прежде всего потому, что ее сыну было шестнадцать лет. Пришлось разработать специальную поправку к уставу компании, чтобы позволить Арсению взять на себя его новую роль.9 Более того, он был недостаточно зрелым, чтобы осознать всю глубину борьбы, с которой столкнулась водочная индустрия, и недостаточно проницательным, чтобы наладить критические отношения с ключевыми деловыми контактами. Эти недостатки и непоправимый ущерб, который они нанесли, стали очевидны почти сразу.


Арсений на собственном горьком опыте познал, насколько решающую роль в сохранении финансового благополучия водочного бизнеса Смирновых и его более широких интересов сыграли самоотверженность и личный авторитет его отца. В 1909 году, последний полный год, когда Петр Петрович управлял бизнесом, в нем работало пятьсот человек и он собрал 7 миллионов рублей.10 Это значительно снизилось по сравнению с максимумом в 19.7 миллионов рублей в 1897 году, но все еще вполне респектабельный в свете монополии и противоречивого политического ландшафта. Петр частично добился этого, увеличив производство ароматизированных водок, виноградных вин и коньяков, а также увеличив объемы экспорта водки. Кроме того, он укрепил свое положение в качестве своего рода посла отрасли, помогая запустить, а затем и пилотировать Центральное бюро. Конкуренты и союзники высоко ценили Петра и относились к нему с большим уважением.


Компания годами заявляла, что имеет право размещать четыре государственных герба на этикетках Смирнова и в рекламе. Но члены Центрального бюро усомнились в целесообразности такого маркетинга, особенно потому, что именно отец Петра Петровича заслужил желанные награды и почести. Они утверждали, что эти права не могли быть переданы сыну, который восемью годами ранее ликвидировал первоначальный бизнес и основал другой. На стороне его соперников был прецедент. Действительно, сам Петр Арсеньевич Смирнов успешно доказал , что наследник Торгового дома Попова не может использовать государственный герб, заработанный основателем.


Тем не менее, Центральное бюро решило не вступать в схватку из-за своих претензий. Вместо этого оно обратилось напрямую к Петру Петровичу. После нескольких тихих обсуждений обе стороны достигли дружественного соглашения. Петр пообещал убрать один из гербов со своих этикеток и рекламы, признав, что использовать его было ошибкой. В будущем он будет использовать только три. На этом все могло бы закончиться, если бы Петр не умер, не выполнив свою сделку. Затем Центральное бюро продолжило работу с Арсением, но сын Петра неоднократно отказывался соблюдать соглашение своего отца. Он и другие менеджеры Смирнова утверждали, что документы, связанные с использованием гербов, были недоступны. Они тянули время, убежденные, что унаследовали право пользоваться почестями. Они, вероятно, надеялись, что ситуация просто разрешится, дорогостоящий просчет, усугубленный высокомерным отказом Арсения оплатить счет за рекламу, которую его отец купил для размещения в бюллетене Центрального бюро перед своей смертью.


Между двумя партиями накалилась напряженность. Прежние обязательства перед Петром были исчерпаны. Теперь, по заключению Центрального бюро, у него не было другого выбора, кроме как обратиться в суд. Компания подала петицию в Министерство промышленности и торговли, которое начало расследование по факту использования Смирновым не одного, а всех четырех государственных гербов. Центральное бюро утверждало: “Недавно реформированная фирма "Торговый дом П. Смирнова" по закону может покупать только движимое и недвижимое имущество ликвидируемых предприятий. Ни в коем случае нельзя покупать отличительные черты, такие как герб, предоставленный P. Ассоциация А. Смирнова. Следовательно, Торговый дом П. Смирнов до настоящего времени пользовался правом, ему не принадлежащим, правом наносить на свои этикетки и другие подобные изделия гербы, медали и премии”.11 Смирновы ответили, что унаследовали с трудом заработанные обозначения: “Мы считаем, что в пределах наших прав используем на вывесках и продуктах четыре изображения государственного герба”.12


Судебный скандал был отвратительным. У Смирновых было много сочувствующих, некоторые из которых публично выражали свое мнение в периодических изданиях. Инсайдеры отрасли, особенно Центрального бюро, громче всех высказывали свои взгляды. Казалось, они намеревались нанести урон Смирновым, озлобленные тем, как грубо с ними обошелся сын их бывшего союзника. Хуже того, разногласия затронули самое ценное достояние компании - ее право на звание поставщика при Императорском дворе. Это отличие по-прежнему было желанным и бесценным маркетинговым инструментом, несмотря на пошатнувшийся общественный имидж the tsar. Действительно, когда один из главных конкурентов Смирнова, "Н. Л. Шустов и сыновья", получил звание поставщика в 1912 году, ходили слухи, что Шустову так не терпелось продемонстрировать свой недавно возросший статус, что он уничтожил все свои старые этикетки и заменил их теми, которые подчеркивали его награду всего за одну ночь.13


Учитывая серьезность ситуации, с которой столкнулась семья, похоже, что Евгения и более деловой представитель, работающий от ее имени, вмешались. Арсений больше не был главным в этом вопросе, мудрая замена в последнюю минуту. Евгения сохранила лицо, получив временную лицензию на сохранение титула поставщика и одного государственного герба. Министерство отобрало три других у Смирновых в конце 1911 года, что нанесло сокрушительный удар по компании.38 Потеря авторитета, происходившая в тандеме с бушующим антиалкогольным движением и беспорядком в рядах руководства Смирнова, способствовала тревожному падению прибыли. В 1912 году валовой доход сократился более чем на 5 миллионов рублей, и около 150 работников склада и фабрики потеряли работу.14


Смирновы пострадали от еще более негативной прессы, когда Шустовы подали в суд на компанию за нарушение прав на товарный знак. Возможно, чуют запах крови в воде, Шустовы утверждал, что Смирновы были скопировав название одного из популярных напитках, а вишневую водку известный как Spotykatch, производное от русского слова, означающего “соблазну”.15 на самом деле, много водки производителей выпустил ароматизированных водок под Spotykatch моникера; суд отклонил иск, решив, что слова не могут быть зарегистрированы в качестве торговой марки было слишком часто используется для обозначения вишневый напитки.


Тем не менее, плохие новости продолжали поступать. Отношения между Евгенией и ее сыном Арсением становились все более напряженными. Он начал проявлять тревожные признаки поведения, схожего с поведением Николая. Арсений тратил деньги так, словно это была водка, свободно и бесконечно доступно. Он переплатил за два дома, которые обошлись ему в общей сложности почти в 1 миллион рублей.16 Затем он выдал векселя на сумму 150 000 рублей, которые вернули ему менее 15 000 рублей.17 Никто не знает, почему поведение Арсения стало таким разрушительным: возможно, это было давление со стороны бизнеса, потеря отца или отсутствующая мать, которая, как и многие аристократы, оставляла своих детей на попечение надежных нянь и опекунов, пока путешествовала по Европе. Несмотря ни на что, его нужно было остановить.


Евгения умоляла Арсения сократить свои экстравагантные траты. Он, в свою очередь, подал на нее в суд, утверждая, что она обсчитала его в отношении наследства. “Отношения между моей матерью и мной довольно натянутые”, - написал Арсений в своей жалобе. Он поставил под сомнение предоставленные ему финансовые пособия, отметив, что это будет “предметом судебного разбирательства”.18 Суд признал обвинения Арсения против его матери безосновательными, но разногласия между ними остались. Для контроля за его финансами был назначен назначенный судом опекун, а Арсений был отстранен от должности в компании Смирнова. Евгения по-прежнему не собиралась становиться у руля компании. К тому времени она встретила Умберто де ла Валле Риччи, итальянского дипломата, за которого позже вышла замуж. Вполне вероятно, что Евгения решила провести с ним время либо в Японии, где он служил послом, либо в Европе. Она передала свою доверенность поверенному лицу, которому доверяла, на ведение водочного бизнеса в ее отсутствие.


Евгения, похоже, никогда не обращалась за помощью к Владимиру в этот период кризисов. Их жизни были совершенно раздельными ... и он имел дело со своими собственными проблемами.


НАПРЯЖЕННОСТЬ В Санкт-Петербурге накалялась. Воздух в городе был тяжелым, отягощенным неопределенной тревогой в атмосфере. Для самых элитных членов общества, таких как Владимир, настроение было особенно мрачным и дурного предчувствия. В книге о Санкт-Петербурге того времени описывалась “обреченность города, [ощущение] близости конца существующей социальной структуры”.19 Людей реагировали на свои страхи по—разному - некоторые ничего не предпринимали, доверяя традиции и монархии позаботиться о них; некоторые получили паспорта и бежали в, казалось бы, более стабильные страны; некоторые окопались, усилив свою горячую поддержку статус-кво; другие вступили в ряды бесправных, борясь за реформы и более гуманистическую политику. А некоторые, как Владимир, пошли на более радикальные меры. Они вооружились.


26 июня 1910 года Владимир обратился в местное полицейское управление от своего имени и от имени слуги за правом приобретения и ношения револьвера. В своем заявлении он написал, что его огромное состояние и целая сокровищница ценных вещей сделали его мишенью для городских преступников и нуждающихся.20 Он по-прежнему жил в огромной и роскошной квартире на Надеждинской улице, одной из улиц Св. Самые фешенебельные районы Петербурга. Его образ жизни был роскошным и эффектным, и он продолжал устраивать роскошные вечеринки в шикарных ресторанах. Владимир хотел такой жизни — и он искал оружие, чтобы защитить ее. Он слишком хорошо помнил пугающие нападения, которым подвергся после восстания 1905 года. Он и не подозревал, что самая большая угроза, по крайней мере в тот момент, исходила от его собственного ближайшего окружения.


Его бывшая жена Александра вернулась в Москву, тоскуя по своему одиннадцатилетнему сыну, которого оторвали от нее, чтобы он жил со своим отцом в Санкт-Петербурге. Она была вне себя от горя из-за потери маленького Володи. Теперь Александра обдумывала свой следующий ход. Она обратилась в суд, отчасти для того, чтобы добиться развода с Владимиром, а отчасти для того, чтобы получить официальное разрешение видеться с сыном. Судья удовлетворил ее просьбу, но разрешил ей посещать ее только два раза в неделю по два с половиной часа каждый раз.21 Однако для Александры этого доступа было более чем достаточно.


В марте 1912 года она села на поезд до Санкт-Петербурга. Согласно одной петербургской газете, Владимир и Валентина “в данный момент жили за границей”, вероятно, путешествуя по театральным делам. Они наняли репетитора и гувернантку, чтобы присматривать за Володей полный рабочий день. Репетитор жил в одной комнате с мальчиком, в то время как гувернантка, которая также жила в квартире, обучала его музыке и иностранным языкам. Когда Александра однажды рано утром появилась на пороге дома Владимира, это был не тот день, когда она имела законное право видеться со своим сыном. Согласно газетным сообщениям, в которых Владимир упоминался как московский производитель, несмотря на то, что он не занимался ликеро-водочным бизнесом в течение семи лет, она объяснила, что не смогла посетить его в назначенный день. Значит, она пришла в более удобное время. Это была ложь.


Швейцар впустил миссис Смирнову на парадную лестницу и отошел, чтобы разнести почту. Слуги, открывшие дверь миссис Смирновой, также быстро вернулись к своим обычным обязанностям — утренней уборке. Гувернантка и репетитор не были готовы к внезапной встрече с матерью [Володи]. Поэтому неизвестно, где и при каких обстоятельствах состоялась встреча матери и ее сына. Это было делом двух-трех минут. Когда слуги пошли закрывать входную дверь, госпожи Смирновой и ее сына Владимира уже не было в квартире.... Обыск не принес результатов.


Люди говорят, что мальчик, который безумно любил свою мать, много раз говорил ей раньше: “Мамочка, не плачь. Я всегда буду твоим”. Слуги, швейцар, гувернантка и репетитор не могут рассказать полиции, что произошло. Они говорят, что все произошло слишком быстро”.22


Другая статья вышла под заголовком “Новые приключения сына миллионера”. В ней повторялись факты похищения, добавлялось, что Володя бросился в объятия своей матери и что местонахождение мальчика и Александры неизвестно. Это была не первая попытка Александры схватить своего сына. Согласно газете, ранее в марте она пыталась сбежать с ним с железнодорожной станции, но этот план был сорван.


К Александре вернулся ее мальчик. Вскоре они появились вместе в Москве. Хотя неясно, что произошло дальше, в конце концов Владимир отказался выдвигать обвинения против Александры, позволив Володе остаться с ней. Возможно, он решил, что его сыну будет лучше с более внимательным, физически присутствующим родителем. У него не было намерения сворачивать свои путешествия или занятия в театральном мире. Его жизнь с Валентиной требовала гибкости и спонтанности. И также он не мог отрицать глубокую любовь Александры к их ребенку — и любовь Володи к ней. Более того, поскольку ситуация в России, особенно в Санкт-Петербурге, становилась нестабильной, он, возможно, рассудил, что Володе будет безопаснее в Москве.


Многовековая опора ЦАРЯ на Россию ослабевала. Многие факторы способствовали этой исторической потере доверия. Во-первых, царский режим продолжал свои суровые карательные преследования. Судебные преследования, аресты и ссылки участились, поскольку Императорский двор стремился заставить замолчать своих критиков. Казни, часто в форме публичных повешений, были обычным делом; жестокие, наглядные демонстрации того, что могло случиться с теми, кто выступал против царской власти. Цензура тоже царила, затыкая рты революционерам и их союзникам. Государственная дума, некогда многообещающий символ демократических реформ, была фактически кастрирована. Ее члены почти повсеместно представляли высшие классы, а ее законодательные инициативы редко сводились к чему-то большему, чем политический дискурс, с тех пор как царь вернул себе власть отклонять любой принятый ею закон.


Нестабильности еще больше способствовало появление Григория Распутина, харизматичного святого человека из Сибири, который проник во внутренний круг королевской семьи. Убедив семью в том, что он единственный, кто может вылечить сына царя, страдающего гемофилией, Распутин стал известен Николаю II как “наш друг”, в то время как его жена, императрица Александра, считала его одним из своих самых доверенных лиц. Она обращалась за советом к Распутину по таким вопросам, как назначения на министерские должности и налаживание отношений с иностранными государствами. Влияние Распутина было весьма противоречивым. Многие обозреватели утверждали, что он был бабником, сексуальным извращенцем, мошенником и даже шпионом. Позже его также обвинили в интрижке с царицей. Горожан, особенно в аристократических кругах, отталкивали его неортодоксальные мнения и образ жизни, и они втайне опасались, что его присутствие отравляет Романовых и обрекает их правление.


В целом, терпимость общественности к этой ситуации и монархии была сродни воздушному шару, который вот-вот лопнет. Двуличная позиция правительства в отношении алкоголя также не помогла. Несмотря на то, что государство выдавало желаемое за действительное, потребление резко возросло при его водочной монополии. Инициативы царя в области трезвости, а также частные усилия по сокращению употребления алкоголя оказались жалкими неудачами. В Думе, которая предлагала ряд мер по борьбе с пьянством, словесные нападки были сосредоточены на замене Витте на посту министра финансов Владимиром Коковцовым. Обвиняемый в манипулировании водочной монополией в интересах казны, Коковцов выступал против любого предложения, направленного на борьбу с алкоголизмом, если оно также не учитывало фискальные потребности государства. Эта непреклонная позиция превратила нового министра финансов в громоотвод. Газеты были полны резкой критики и включали карикатуры, обыгрывающие лицемерие правительства.


Наконец, в январе 1914 года Николаю II надоело. Он решил лично посмотреть, как обстоят дела у его народа, когда дело доходит до проблемы с алкоголем. Он был в ужасе от того, чему стал свидетелем, отметив, что наблюдал “трагические сцены вырождения народа, бедности семей и упадка домохозяйств в результате пьянства”.23 Он немедленно отправил Коковцова в отставку и потребовал, чтобы его преемник приступил к серии реформ, направленных на то, чтобы избавить государство от собственной зависимости от водки. “Мы не можем ставить наше финансовое процветание в зависимость от разрушения духовной и экономической мощи многих моих подданных, и поэтому необходимо направить нашу финансовую политику на получение государственных доходов из неисчерпаемых источников богатства страны и от созидательного труда народа, постоянно стремиться, сохраняя разумную экономию, увеличивать производительные силы страны и заботиться об удовлетворении потребностей народа. Таковы должны быть цели желаемых изменений. Я твердо убежден, что они должны увенчаться успехом и что они абсолютно необходимы для блага моего народа, тем более что и Дума, и Имперский совет обратили свое внимание на эти нужды народа, пересмотрев наши законы об алкоголе”.24


Марш в сторону сухого закона в России продолжался.


В течение СЛЕДУЮЩИХ шести месяцев государство ограничило количество точек продажи спиртных напитков, закрыло винокурни, передало местным чиновникам больший контроль над запретами на алкоголь и заменило доходы, получаемые от монополии, другими источниками. К июлю 1914 года было одобрено более восьмисот петиций с просьбой о введении местных запретов, и 1100 магазинов розничной торговли были закрыты. Затем царь приказал отменить водочную монополию, которая обеспечила работой примерно 200 000 человек, включая 23 000 барменов. Шло постепенное, тщательно спланированное движение к засушливой России, которое, казалось, несло с собой судьбу некогда могущественной водочной империи Петра Арсеньевича Смирнова.


Но тогда Россия не рассчитывала на Большую войну.


## Глава 21


Революция


Какое-то время казалось, что Первая мировая война может спасти Россию от самой себя. Страна страдала от почти ежедневного парада забастовок и других беспорядков. Доверие к правительству было на рекордно низком уровне. Доверие к царю и его руководству было почти исчерпано. Но с объявлением войны у русских появилась новая, более заманчивая цель для их гнева: Германия.


Люди по всей стране сплотились вокруг своего императора и родины, заменив глубоко укоренившиеся обиды искренним патриотизмом и гордостью. Почти над каждым окном и на крыше развевался царский флаг. Крестьяне и аристократы с новым восхищением слушали, как их лидер, одетый в военную форму, обращается к ним из Зимнего дворца, обещая захватывающий триумф. Дума, которая была гнездом политических пререканий, превратилась в сплоченный орган, горячо поддерживающий царя и его заявления военного времени. Была нация не сделала бы ничего, чтобы продемонстрировать свою коллективную преданность. Символично, что Санкт-Петербург был переименован в Петроград, чтобы избавить город от его прозвища, звучащего по-немецки. Толпы подняли и сожгли немецкое посольство в столице; солдаты с энтузиазмом и уверенностью маршировали на битву, уверенные, что победят. “Хлынул поток любви к Святой Матери-России. Война пришла в нужный момент; она дала выход разочарованиям и ненависти, которые так долго настраивали русских против русских. Еще раз, пусть и временно, все вернулось в надлежащий порядок”.1


Нация была настолько сплочена вокруг Николая II, что он отказался от своего методичного плана по обеспечению трезвости и заменил его тотальным запретом. Одновременно с приказом о мобилизации войск царь фактически запретил продажу водки, вина и пива. Другие страны в той или иной степени боролись с алкоголизмом, но Россия зашла дальше всех. Умеренность должна была стать ключевым компонентом военной стратегии России. Воспоминания о конфликте с Японией почти десятилетней давности были все еще навязчиво свежи, поскольку японские генералы приписывали пьяным русским солдатам по крайней мере одну из их крупных побед. Вину за другие неудачи военного времени также возлагали на бутылку. Открыто подшучивали над тем, что Германия рассчитывала встретить нетрезвые российские войска. Например, в сатирической карикатуре был изображен немецкий солдат, вооруженный трезвостью, противостоящий своему русскому врагу.2


Ни царь, ни его народ не смогли выдержать повторного поражения, поэтому русские с энтузиазмом приветствовали указ о введении сухого закона. Запрет должен был оставаться в силе только до завершения мобилизации, но он оказался настолько эффективным, поскольку солдаты готовились к бою вдвое быстрее, чем ожидалось, что царь продлил свой приказ на весь период войны. Результаты были немедленными — и ошеломляющими. Дома пьянство в общественных местах и общее потребление резко упали. Деньги, которые были потрачены на водку, теперь были помещены в банк, что привело к шестикратному увеличению индивидуальных сбережений.3 Уровень преступности также снизился. Сообщения из разных регионов возвещали о вновь обретенном трезвом спокойствии. “Хулиганство почти исчезло, и полицейские изоляторы, всегда заполненные в базарные дни пьяными мужчинами, теперь пусты”, - гласил один из них. Другой заявил, что “прекращение торговли водкой снизило преступность в этом городе на 50 процентов”.4 В Петрограде количество дел, рассматриваемых мировым судьей, сократилось на 80 процентов, в то время как число попрошаек мужского пола сократилось на 75 процентов.5 Отчасти новообретенная вежливость могла быть объяснена отправкой стольких мужчин на фронт войны, но, тем не менее, результаты сухого закона были ощутимыми.


Военные тоже претерпели великолепную трансформацию. Военный корреспондент лондонской Times заметил в колонке в марте 1915 года: “Невозможно писать о мобилизации в России или об омоложении Российской империи, не коснувшись запрета на водку; первым очевидным свидетельством возросшей эффективности было, конечно, то, как и с какой быстротой собиралась армия; но с того дня преимущества стали все более заметны не только в армии, но и на каждом этапе российской жизни…. За почти шесть месяцев совместной работы с армиями на самых разных театрах военных действий я не видел ни одного пьяного офицера или солдата. Это, таким образом, было первым из того, что Новая Россия намеревалась сделать в этой войне. Одним ударом она освободилась от проклятия, которое парализовало ее крестьянскую жизнь на протяжении поколений. Это само по себе не что иное, как революция”.6


Смирновы, несмотря на то, что этот запрет еще больше сковал их силы, сделали то же, что и все остальные, и присоединились к военным действиям. За четыре года конфликта Россия понесла огромные потери, значительно больше, чем могла бы выдержать существующая медицинская инфраструктура. Смирновы, как и другие представители их класса, открыли свои просторные частные дома для ухода за ранеными солдатами, возвращающимися с фронта. Элегантная дача семьи в подмосковных Сокольниках, место ранних запрещенных свиданий Александры, использовалась для угощения десятков солдат. Сыновья Сергея открыли свою резиденцию на двадцать коек менее чем через две недели после начала боевых действий. Младший сын Смирнова, Алексей, принимал в своем доме одновременно шестьдесят раненых ветеранов. Две больницы, названные в честь Петра Петровича, старшего сына Смирнова, открылись в особняке на Пятницкой улице и в другой семейной собственности.39


Это был чрезвычайно благотворительный жест, особенно учитывая все более шаткое финансовое положение семьи. Сочетание войны и новых сухих законов нанесло бизнесу сокрушительный удар. Заводское производство сократилось до минимума, а рядовой состав сократился более чем на двести человек. Согласно официальному отчету, который не включал данные о доходах, Смирновы больше не производили виноградных вин, коньяков или других ликеров, а также не производили водку на экспорт.7 Дела шли настолько плохо, что Евгения начала сдавать в аренду часть бездействующей недвижимости. Два здания, включая каменный двухэтажный склад, превратились в кинотеатры. Государство также использовало часть недвижимости Смирнова для хранения военных припасов.8


В запрете на алкоголь было одно светлое пятно. В нем было множество странных исключений, которые исправлялись на протяжении всей войны. Например, такие производители, как Smirnov, продолжали выпускать ароматизированные водки, потому что они были менее крепкими, чем другие напитки, и потому что их полный запрет привел бы к опустошению российской фруктовой промышленности. Эти спиртные напитки также олицетворяли нечто уникальное для России, традиционный символ, который, по мнению государства, стоило сохранить. Такое же исключение было сделано для пива и виноградных вин — и для первоклассных заведений общественного питания. Ресторанам и клубам, обслуживавшим богатых, разрешалось продавать любой вид спиртного, который хотели их клиенты.


Эти лазейки, хотя и поляризующие, удерживали бизнес Смирнова на плаву, пусть и с трудом. Евгения, которая проводила большую часть своего времени в путешествиях со своим итальянским дипломатом, передала повседневные обязанности оставшемуся высшему руководству компании. Никто из ближайших родственников Смирнова, похоже, не был связан с этим бизнесом. В начале войны Владимир и Валентина налаживали новое производство в Варшаве, за чем последовала некоторая работа в украинском регионе. Сын Петра Петровича, Арсений, все еще находился под опекой, как и брат Петра, Николай. Без личного участия Смирнова казалось, что некогда могущественная водочная империя может оказаться на пути к забвению, прямо наравне с имперскими традициями Российской империи.


ВОЙНА СТАЛА последним шансом царя подтвердить себя в качестве неоспоримого правителя могущественной, бесстрашной нации. Его испытание началось с искреннего обещания. В 1914 году вооруженные силы России были внушительными, насчитывая 1,4 миллиона человек и в конечном итоге завербовав почти 15 миллионов человек. Считалось само собой разумеющимся, что эта огромная армия сокрушит своих врагов, но реальность вскоре стала ясна. Массы мужчин пришли в основном из низших классов. Несмотря на исключительную храбрость, это были необученные новобранцы из сельских деревень, мужчины, призванные на работу, которой они не были обучены. Кроме того, из-за нехватки профессионалов, опытное руководство и нехватка жизненно важных припасов сильно подорвали военную стратегию. “Трудно представить, насколько плохо была оснащена для современной войны огромная армия царя. У тысяч не было обуви, у каждого третьего человека не было винтовки, артиллерии катастрофически не хватало, боеприпасов - еще меньше. В таких вопросах, как радиосвязь, самолеты, транспорт, российская армия оказалась беспомощной”.9 конечно, были некоторые успехи, но общие потери были не чем иным, как ужасающими. Погибли сотни тысяч мужчин, и обширные районы родины перешли под контроль Германии. Войска были деморализованы, голодны и истощены. Запрет на спиртные напитки тоже сказался, поскольку война продолжалась, и солдаты заменяли свою тягу одеколонами, полиролями для мебели и лаками на спиртовой основе.10 Вину за это несчастье все чаще брал на себя царь и его бюрократическая машина. Праздник любви, вызванный войной, сходил на нет.


Вопреки настояниям своих самых высокопоставленных советников Николай II решил пойти по благородным стопам своего предка, Петра Великого. Он лично возьмет на себя управление своей армией, намереваясь вернуть достоинство своим солдатам, уважение к монархии и положить конец постоянным страданиям. Это был спорный шаг, который от всего сердца поддержали царица и ее самый доверенный советник Распутин. С Николаем II на фронте дуэт стал активнее вмешиваться в повседневные дела государства, вызывая всеобщее недоверие и тревогу: императрица Александра была уроженкой Германии, дочерью врага, в то время как растущее влияние Распутина рассматривалось некоторыми как непредсказуемая и пугающая угроза будущему империи.


Аристократия была особенно встревожена Распутиным, опасаясь, что его присутствие может спровоцировать массовое свержение правления Романовых. Вскоре небольшая группа дворян объединилась, чтобы спланировать убийство Распутина в декабре 1916 года, заманив его во дворец князя Феликса Юсупова. Сначала, как гласит легенда, Распутин выпил вино, в котором было достаточно яда, чтобы убить целых десять человек. Ошеломленные убийцы, не пострадав, выстрелили в него несколько раз, в результате чего он упал, но не умер. Затем они завернули тело Распутина в ткань и сбросили его в ледяную реку Неву. Когда его тело было найдено в день Нового года, императрица была в истерике от горя. Однако большая часть остальной России вздохнула с облегчением. Убийцы были сосланы в свои загородные поместья, но не обвинены в убийстве. Царь вернулся с войны, чтобы утешить свою жену и оценить тяжелую обстановку в столице. Шведский дипломат, направленный в Петроград, прокомментировал, что настроение в российской столице было “раздражительным.... Человек слышит гром и видит молнию ... но гроза еще не разразилась”.11


Николай II вернулся в Россию, которую он не понимал. Война разъела русскую психику, и Петроград провонял отчаянием. Мало кого не коснулись катастрофические сражения, потери сыновей, мужей или отцов. Раненые томились на больничных койках, навсегда искалеченные кровавой баней, свидетелями которой они стали. Изнуряющий голод прокрался в повседневную жизнь населения в целом по мере того, как продукты питания и топливо становились все более дефицитными и дорогими, удваиваясь, а иногда и утраиваясь неделя за неделей. Перед продуктовыми магазинами выстроились длинные очереди - женщины и маленькие дети ждали своих скудных пайков, которые были постоянным напоминанием о трудностях, принесенных войной.


Зимние температуры опускались до сорока градусов ниже нуля. Поезда с продовольствием из-за нехватки топлива и замерзших путей не могли добраться до Петрограда, отрезав город от предметов первой необходимости. Семьи разобрали деревянные заборы и стащили все, что могли, чтобы согреть свои печи. Школы закрылись, газеты перестали выходить, трамваи остановились. Ликер, опять же, попал в руки многих, несмотря на официальный запрет. Незаконное производство самогона, или домашней водки, распространилось как в городских, так и в сельских районах. Признанные производители алкоголя, включая Смирновых, обходили законы, продавая спиртные напитки со своих заводов напрямую покупателям. Этим нарушениям чаще всего потворствовали, хотя Смирновы по крайней мере однажды были оштрафованы на 3000 рублей за участие в этой практике.12


Советники царя предупредили, что он столкнется с мрачными последствиями, если не предпримет что-нибудь радикальное. Охранка, тайная полиция Российской империи, предсказала “возможность в ближайшем будущем беспорядков со стороны низших классов империи, разъяренных бременем повседневного существования”. Председатель Думы послал телеграмму царю: “Ситуация серьезная. В столице царит анархия”. Николай II оставался неубежденным и, что еще хуже, парализованным.


Возможно, дело было в том, что столь немногие в его окружении пострадали от многочисленных бедствий, постигших страну. Российские богачи по-прежнему вели блестящую жизнь на протяжении всей войны. Они толпились в дорогих ресторанах и покровительствовали театру и балету, изолируя себя от страданий других. Скачки проходили без сбоев, как и сезонные вечеринки и торжества. Владимир и Валентина, часть этого украшенного драгоценностями набора, вернулись в Петроград; оказавшись дома, Валентина продолжала вести себя так, словно была живым воплощением своей роли в "Прекрасной Елене" Оффенбаха . “Война не изменила жизнь российского дворянства и аристократии, хотя многие светские львицы носили траурные повязки в память о своих погибших”.13 Это показное шоу стало еще одним вкладом в недовольство населения, примером дисбаланса, укоренившегося в российском обществе.


Только 23 февраля 1917 года, в Международный женский день, царь начал осознавать всю глубину ярости, охватившей его народ. Несмотря на призывы не устраивать забастовки, женщины с некоторых текстильных фабрик Петрограда устроили забастовку и попросили поддержки у металлистов огромного Путиловского завода. По оценкам, 128 000 недовольных объединили свои силы, пройдя парадом по заснеженным улицам с плакатами "ДОЛОЙ АВТОКРАТИЮ". Они кричали “Дайте нам хлеба”, пробираясь через центр города. На следующий день число протестующих возросло до более чем 200 000 человек, а еще через день забастовка переросла во всеобщую забастовку, участники которой заполнили улицы и скандировали лозунги, выступающие против царя и войны. Толпы болельщиков из всех слоев общества приветствовали процессию по сбору грибов.


Полиция возводила баррикады, чтобы сдержать массы; охранники нервно занимали позиции, в то время как лидеры большевиков, меньшевиков и Партии социалистов-революционеров пытались объединить то, что, как они теперь понимали, является зародышем полномасштабного восстания. С каждым днем напряженность в Петрограде усиливалась. Периодически вспыхивали столкновения между рабочими и все еще лояльными царю офицерами. Теперь толпу обстреливали из огнестрельного оружия, обрушивались дубинки, нанося тяжелые удары по телам и головам людей, мародеры грабили продуктовые магазины. Однако насилие продолжалось недолго. Защитники царя, многие из которых сочувствовали делу народа, покинули свои посты и побросали оружие. Затем оставшиеся войска были просто подавлены, когда на улицы выкатились бронированные машины с красными революционными знаменами. Они штурмовали полицейские участки, снабжая массы оружием. Штаб-квартира Охранки была разграблена, а затем сожжена. Защитники великой Петропавловской крепости сдались. Наконец, императорская гвардия в летней резиденции Романовых подняла мятеж, и у последнего российского царя не было выбора. Николай II отрекся от престола.


Российская газета сообщила, что люди прощались со своим императором, “как будто сдували пух с рукава”.14 Большинство не испытывало ни угрызений совести, ни сожаления. Они были просто рады покончить с ним.


ОГРОМНОЕ КРАСНОЕ знамя развевалось над Зимним дворцом, резиденцией царей со времен Петра Великого. Революционная лихорадка охватила все уголки страны. Какое-то время временное правительство выступало за свободу слова и религии, равные права и свободную прессу. Оно стремилось оживить вооруженные силы, которые все еще находились в агонии сражений. Заводы снова загудели от активности, когда наступил краткий период послаблений. Официально сухой закон стал постоянным атрибутом новой России. Политические изгнанники, в том числе Владимир Ленин, Иосиф Сталин и Лев Троцкий, вернулись на родину. Раньше у этих людей было мало власти и скудная поддержка. Но после восстания у них появилась возможность. Объяснил один сибирский крестьянин: “Мы чувствуем, что вырвались из темной пещеры на яркий дневной свет. И вот мы стоим, не зная, куда идти или что делать”.15


Ленин прибыл поездом из Цюриха на Финляндский вокзал в Петрограде в апреле 1917 года. Там многотысячная толпа приветствовала его бурными приветствиями, размахивая флагами с лозунгом большевиков: "МИР, ХЛЕБ И ЗЕМЛЯ!" Это было так, как если бы выжженная нация наконец обнаружила источник чистой воды. С крыши бронированного автомобиля Ленин обратился к своим последователям. Он осудил войну, затем поддержал революцию, которая “открыла новую эпоху”. Позже, на встрече ведущих активистов, он изложил свои планы на будущее. Это включало в себя демонтаж временного правительства, избавление страны от капиталистов и сплочение рабочих, крестьян и солдат. Они должны были взять под контроль революцию и установить новый порядок в России.


Это послание разнеслось по всему обществу. Вскоре большевики стали ведущим голосом среди оппозиционных партий, привлекая к себе море недовольных. Они открыто враждовали с неоперившимся руководством, которое все еще сталкивалось со спорадическими беспорядками и постоянными проблемами с удовлетворением повседневных потребностей людей. Расходы на питание были возмутительными, пайки были слишком скудными, чтобы их можно было удовлетворить. Нехватка сырья и транспортные проблемы привели к сбоям в промышленности, а безработица резко возросла. Война также обострялась, с растущими жертвами. Немцы приближались к России, направляясь к Петрограду. Медовый месяц после Романовых закончился.


Для революционеров настало время завершить работу, начатую в феврале. Лето 1917 года принесло спонтанные, жестокие беспорядки на улицы Петрограда. Солдаты, к которым присоединились 30 000 металлистов и другие войска, сочувствующие большевикам, устроили демонстрацию против правительства. Всего в движении участвовало около 500 000 человек. Вскоре, когда магазины и фабрики закрылись, работники высыпали на улицы, чтобы присоединиться к маршу. Разъяренные толпы дали волю своей ярости, грабя магазины, разбивая витрины, забирая запасы спиртного. Они проглотили все, что могли, не обращая внимания на "сухие законы", а затем направились в Таврический дворец, резиденцию временного правительства. Там они встретили сопротивление проправительственных сил, которые открыли огонь по толпе. Революционеры ответили лавиной огня, и кровь с обеих сторон схватки заполнила трещины в центре города. В течение сорока восьми часов все в Петрограде, казалось, приобрело оттенок красного — от залитой кровью земли до вывесок и флагов. Верх одержали мятежные толпы и полки, призванные государством.


Наконец, перевес сместился в пользу правительства после того, как оно обвинило Ленина, Троцкого и других большевистских лидеров в шпионаже в пользу немцев. Официальные лица опубликовали документ, который, по их словам, доказывал, что Ленин организовал демонстрации, чтобы отвлечь внимание государства, пока его враг вел наступление на фронте. Несмотря на решительные опровержения обвиняемых, энтузиасты-большевики пришли в ужас и обратили свой гнев на большевистских лидеров-предателей. Офисы и типография большевистской газеты "Правда" были разрушены, а штаб-квартира революционеров взята штурмом. Троцкий и другие высокопоставленные члены партии были арестованы и брошены в тюрьму, в то время как Ленин с помощью Сталина проскользнул в Финляндию. Повстанческое движение не только потерпело неудачу, оно было опозорено.


Для Ленина это была серьезная неудача, но не фатальная. Правительство все еще понятия не имело, как решить гору проблем России, и теперь Петроград ощущал угрозу наступления немецких солдат. С приближением осени люди забыли об обвинениях в измене, выдвинутых против Ленина и других высших большевиков. Они пришли к выводу, что руководство государства было слишком слабым, слишком нестабильным, чтобы держаться. Никто не предлагал ответов, которые они искали, кроме большевиков. Ленин настойчиво проповедовал прекращение войны и радикальные социальные реформы, и все больше людей массово обращались к этим страстным, энергичным людям. Переодетый Ленин вернулся в Петроград и поселился в убежище большевиков. 24 октября 1917 года Троцкий взял на себя роль дирижера, организовав всеобъемлющую забастовку. Большевики систематически захватывали контроль над инфраструктурой Петрограда — от почтового отделения до железнодорожных вокзалов и телефонных и телеграфных отделений. Красногвардейцы проникли в Зимний дворец, резиденцию временного правительства, где скрывались его встревоженные министры. Поздно ночью правительство сдалось с небольшим кровопролитием, поскольку государственная охрана почти не оказывала сопротивления.


Объявления, расклеенные по всей России, оповещали людей о распаде старого режима и ненадежном создании нового. Никто точно не понимал, что это значит, но в последующие дни, недели и месяцы стало яснее, что это неоперившееся правление дорого обойдется тем, кто стремился подорвать его, бросить ему вызов или кто, по определению, находился в конфликте с его принципами.


По воспоминаниям Владимира Смирнова, его семья, как и большинство богатых капиталистов, относилась к последней категории. После революции, которую он описал своей жене как “темную тучу”, Смирновых “объявили врагами народа”.16 Владимир бежал на юг с Валентиной в курортный городок недалеко от Пятигорска. Изобилующий курортами, горячими минеральными источниками и другими неторопливыми удовольствиями, это был прекрасный регион, в который переехали многие богатые русские. С конца восемнадцатого века город был своего рода убежищем, куда приезжали богатые и знаменитые, чтобы восстановить свои уставшие тела и подлечить израненные души. Толстой, Пушкин и Чехов - все они в то или иное время сбегали в этот зеленый горный рай. Дом и место упокоения одного из самых известных поэтов России Михаила Лермонтова, этот причудливый городок находился примерно в 1440 милях от неспокойного Петрограда и, что самое главное, еще не находился под контролем большевиков. Владимир и Валентина сняли хороший дом и поселились в нем, полагая, что там они будут в безопасности. Они ошибались.


## Глава 22


Побег


Смирновы воочию ощутили горечь, которую подала им новая Россия. Большевики объявили, что вся частная собственность принадлежит народу, включая фабрики, частные дома, церкви, пустующие земли и даже конезаводы, подобные Владимирскому. Кроме того, государство постановило, что с российской пыльной социальной инфраструктурой будет покончено. В одночасье Смирновы и им подобные были лишены своего привилегированного положения. Титулы, варьирующиеся от принца до дворянина, от купца до крестьянина, канули в безвестность. С тех пор каждый был просто гражданином Российской Республики.


Этот новый социальный порядок, или его отсутствие, вызвал большой страх и замешательство у высших классов. Почти для всех остальных это означало освобождение, хотя и сложное. Ленин, придерживаясь своего послания, изо всех сил старался активизировать сдерживаемое разочарование масс. Слишком долго они были угнетены, и теперь настала их очередь восстать, утверждал он. Он поощрял их рассматривать богатство как непростительный грех, капитализм - как своекорыстное зло. Коллективное благо было тем, что имело наибольшее значение, а истинная добродетель была результатом честного труда и совместного процветания. Когда всем заправляли большевики, рабочие и крестьяне, наконец, получили бы землю и равное право голоса в самых разных вопросах, от экономики до правосудия. Марксистские разговоры были пьянящими и опасными.


В последующие месяцы страной овладела фактическая анархия. Хаос был вызван целым рядом причин, включая крайне непопулярную войну с Германией и продолжающуюся нехватку почти всех предметов первой необходимости. Голод терзал большинство граждан. Из-за нехватки топлива и электричества остановилась большая часть транспортной сети страны. Болезнь тоже распространилась, поскольку нехватка медикаментов, персонала и услуг захлестнула и без того искалеченную систему здравоохранения. Жестокая безработица охватила несколько регионов России, поскольку заводы и некогда процветающие розничные торговцы и рестораны простаивали. Беспокойство - это все, чего было в избытке. “Москва и другие большевистские города в это время были более унылыми, чем обычно. Магазины были закрыты, трамваи ходили редко или вообще отсутствовали... Общественные здания не отапливались и плохо освещались, люди умирали в офисах и на улицах”.1


Страдания были неизбирательными. Согласно заявлениям внука Евгении, Бориса Александровича Смирнова, члены некогда выдающейся водочной династии жили в состоянии постоянной тревоги. “Это было очень печальное время”, - вспоминал он десятилетия спустя в ходе судебного разбирательства. “Все было закрыто, и вы ничего не могли купить. Все магазины были заколочены. Состоятельные люди обменивали антиквариат, антикварную мебель, просто чтобы заполучить мешок муки”. Его мать, Татьяна Петровна Смирнова, была беременна Борисом в Москве во время революции. Примерно через неделю после прихода Ленина к власти у нее начались роды. Она не могла найти карету, трамвай или автомобиль, чтобы ей помогли. “Чтобы родить, ей пришлось пройти пешком через всю Москву, чтобы ... попасть в больницу. Транспорта не было. Ничего не осталось”.2


Ленин знал, что его власть в стране хрупка и что ему необходимо поддерживать порядок, консолидировать власть и прививать послушание. С этой целью он создал в декабре 1917 года ЧК, формально известную как Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Это была правительственная тайная полиция, которой было поручено уничтожать оппозиционные группы любыми необходимыми средствами. Ее зачастую кровожадные наемники казнили, пытали или сажали в тюрьму любого, кого подозревали в отсутствии полной веры в новую власть. ЧК взяла на себя задачу избавить Россию от Романовых, застрелив царя, его плененных жену и детей и нескольких слуг в подвале в июле 1918 года. Чтобы убедиться, что никаких свидетельств этой бойни не сохранилось, они отвезли тела своих жертв в заброшенную шахту. Облив их серной кислотой, они сбросили то, что осталось, в шахту, прежде чем закопать изуродованные останки поблизости.40


Хотя высокопоставленные чиновники из Императорского дворца одними из первых пострадали от нового порядка, обычным гражданам зачастую приходилось не лучше. Сотрудники ЧК вместе с военнослужащими Красной Армии проводили обыски в частных домах, роясь в ящиках, письменных столах и шкафах, конфискуя ценности и все остальное, что им нравилось, включая запасы спиртного. Действительно, разграбление винных погребов, известное как винные погромы, было особенно сложной проблемой для Ленина и его антиалкогольных товарищей. Разъяренные толпы врывались в склады так, что хранил запасы алкоголя, устраивая пьяные оргии, которые могли длиться несколько дней. Подвалы Зимнего дворца подверглись налету вместе с примерно 570 другими хранилищами только в Петрограде, несмотря на действующий запрет. “Как солдаты, так и гражданские лица потрясли Петроград серией беспорядков, вызванных борьбой за контроль над поставками спиртного”.3 это безудержное безумие продолжалось неделями, пока большевики не издали приказ, в котором говорилось, что любой участник винных погромов будет убит на месте. “Людей расстреливали, как будто они были дикими волками”, - заметил Максим Горький в одной из серии статей, которые он опубликовал о событиях между 1917 и 1918 годами.4


Пострадали не только те, кто был уличен в противоправных действиях. Большевики хватали подозреваемых в неверности по прихоти, иногда поднимая их с постели. Никаких расследований, доказательств или официальных судебных процессов не требовалось и не ожидалось. Внук Евгении, Борис, считал, что его отец исчез таким образом. Он мало что знал о нем, за исключением того, что его звали Александр. Вскоре после его рождения, рассказывал Борис, его отец “исчез, он был арестован. Никто не знает, что стало с him...it предполагалось, что его застрелили. Примерно в то время было застрелено много людей ”.5 Та же судьба ожидала Василия Бостанжогло, богатого торговца и бывшего любовника младшей дочери Смирнова Александры. Он также был отцом ее сына Вадима, внука Смирнова. По сообщениям, он был застрелен на своей фабрике во время обычного рейда ЧК, которая охотилась за ценностями, предположительно спрятанными там.6


Повседневная жизнь превратилась в череду неожиданных, часто необъяснимых столкновений, особенно для ранее привилегированных. “Война с частным богатством была кровавым чистилищем на пути к раю на земле”.7 Огромное количество домов, принадлежавших Смирновым, как и многие другие, были разделены. Люди из всех слоев общества переехали сюда, поселившись рядом с аристократами. В доме младшего сына Смирнова, Алексея, например, целых пятнадцать человек из одной семьи могли жить бок о бок с ним и его семьей, разрушая комфортную жизнь, которую он и другие представители высшего общества когда-то вели.


Инициатива национализации, в результате которой тысячи частных предприятий были либо брошены обезумевшими владельцами, либо захвачены правительственными бюрократами силой, последовала за этим хаосом. Водочный бизнес Smirnov не стал исключением. Его бесцеремонно оторвали от семьи — никакой Смирнов никогда не будет играть роли в его будущем управлении или эксплуатации. Приказ 1918 года гласил: “Все запасы виноградного вина, коньяка, ароматизированной водки и связанных с ними продуктов, рома, ликеров, фруктовых напитков и т.д.... объявлены собственностью Московского Совета крестьянских и рабочих депутатов.... Все склады, где хранятся эти продукты, все оборудование, относящееся к промышленности, то есть стекло, коробки, укрывной материал, перевязочный материал и топливо; также наличные деньги в винных магазинах и на складах принадлежат компании и [частным лицам]... теперь принадлежат Московскому Совету крестьянских и рабочих депутатов”.8


Вместо водки, которая все еще была вне закона, фабрика начала производить и продавать уксус, приготовленный из прокисшего, перезревшего вина и ягодных напитков. Всего пятнадцать работников, которые подали петицию о национализации этого подразделения из-за страха стать осиротевшим предприятием, были оставлены для ведения этого бизнеса. Бывшая ликеро-водочная империя также начала производить травяную жидкость на спиртовой основе, продаваемую как средство от проблем с пищеварением, хотя ее также можно было пить. Виноградные вина из-за слабого содержания алкоголя продолжали производиться на одном из предприятий Смирнова. Товарищ Михайлов, давний сторонник Смирнова, руководил операцией с помощью примерно трех десятков сотрудников. Имя Смирнова, наряду с его имперскими отличиями, оставалось неизменным на всех этих продуктах вплоть до начала 1920-х годов. Именно тогда Ленин запретил использование дореволюционных марок и наград, таких как государственные гербы и статус поставщика царской продукции.


Склады Смирнова, все еще забитые бутылками ароматизированной водки и других ликеров, представляли необычную проблему. Законы запрещали перемещение инвентаря без специального разрешения местных властей. Его также нельзя было продавать. Точно неизвестно, что случилось с этими остатками. Скорее всего, они были уничтожены, конфискованы коррумпированными чиновниками или закрыты от общественности. Что бы ни произошло, закрытие, казалось, навсегда положило конец правлению Смирнова в качестве водочного короля России.


Эта история повторялась снова и снова. За это время большевиками было национализировано по меньшей мере 37 000 частных предприятий, которые стали известны как Коммунистическая партия Советского Союза. Драйв оставил россиян всех классов без домов, без работы, а иногда и без жизни. Сергей Четвериков, ведущий российский ученый, вспомнил жуткое видение, которое он однажды увидел, счищая снег с железнодорожного полотна в начале 1918 года. Его работа была частью большевистской инициативы по принудительному труду. на расстоянии, которую он создал обратите внимание на фигуру Арсения Ивановича Морозова, ведущего представителя одной из самых известных промышленных семей Москвы. Казалось, он бесцельно бродил по снегу, только что выселенный из собственного просторного особняка и фабрики. Четвериков увидел, что Морозов сжимает семейную икону, единственную вещь, которую ему удалось спасти перед изгнанием. “Судьба ведущих светил торговой Москвы от рук большевиков была поистине плачевной”, - писал Джеймс Л. Уэст в своей книге "Торговая Москва". “Когда в 1918 году начались аресты видных капиталистов и большевистский режим ввел декреты о национализации, некогда гордые капитаны российской промышленности были оторваны от привычной им счастливой жизни и оказались втянутыми в почти невообразимые крайности человеческого опыта в качестве заключенных, беглецов, беженок и éэмигрантов”.9


Со своей стороны, Евгения была бессильна остановить деспотичный захват власти правительством. Предприятия, которые не приспосабливались или не соглашались с новыми реалиями, часто прекращали свое существование. Кроме того, Евгения, похоже, сделала ставку на то, что пребывание большевика у власти будет недолгим. Как и многие в ее классе, она рассматривала Ленина и его соратников как временное решение, ступеньку к какому-то другому режиму, который в конечном итоге вернет России славу. Она не предвидела своей собственной бедности или бедности своей семьи. Как еще она могла оправдать то, что оставила своих детей и родину вскоре после революции? Евгения покинула Россию, чтобы присоединиться к своему новому мужу, итальянскому маркизу де ла Валле Риччи, который в то время находился в Японии. “Она взяла немного денег, но, конечно, это были более или менее ничего не стоящие деньги”, - вспоминал ее внук Борис. “У них было много денег в московском банке Credit Lyonnais. Когда они отправились в отделение банка Credit Lyonnais в Японии, а затем и во Франции, им сказали, что все было потеряно из-за революции”.10


Мучительные реалии приводили в уныние. Для некоторых они также были наэлектризовывающими. В прошедшие месяцы бесправные, перемещенные и разочаровавшиеся мобилизовали себя в то, что стало Белой армией. Они сформировались по всей империи, включая регион близ Пятигорска, курортной зоны, в которую бежали Владимир и Валентина. Это были русские, которые не обязательно одобряли возвращение к прошлому, но они хотели чего-то более демократичного и гуманного, чем то, что предлагали большевики. И они были готовы бороться за это.


Ленин выполнил свое обещание прекратить войну с Германией, но подписанный им договор обошелся дорого, потребовав от России пожертвовать огромными кусками своей территории, включая всю Польшу. Он также наделил полномочиями и уравнял своих людей, по крайней мере, так они думали. Эти шаги мало что сделали для того, чтобы утихомирить ропот оппозиции. Ленин и Троцкий, которые создавали новую Красную Армию с тысячами обученных офицеров, отобранных из собственных вооруженных сил царя, понимали это недовольство. Было ясно, что гражданская война надвигалась на них.


ПЯТИГОРСК (“ПЯТЬ ГОР”) был убежищем. Причудливый, шикарный город в южной части России располагался в пышной зеленой долине, окруженной защитной цепью гор. Минеральные воды, протекающие через этот регион на Кавказе, более века восстанавливали здоровье и психику россиян. Теперь он предложил своим новым обитателям аналогичную реставрацию, но на этот раз это было исцеление душ, измученных вспышками насилия, которые бушевали в городах России. Владимир и Валентина наслаждались спокойной сельской местностью на даче, которую они теперь делили. Их новые соседи, среди которых были экс-министр финансов Владимир Коковцов и прима-балерина Матильда Кшесинская, поступили так же. Тем не менее, все они, должно быть, знали, что обретенное ими спокойствие будет мимолетным.


Большевики захватили власть в Пятигорске и его окрестностях весной 1918 года. Они не сразу применили свои суровые репрессии, поэтому жизнь текла относительно мирно. Валентина развлекала бывшую знать, а также недавно назначенное местное руководство, обеспечивая ей и Владимиру столь необходимый доход. Что еще более важно, это снискало расположение Валентины у чиновников, которые не только наслаждались ее выступлениями, но и оценили ее огромное обаяние. Валентина, третья жена Владимира, писала: “была вне подозрений, поскольку давала концерты для Красной Армии [имея в виду большевиков]”.11


Тем не менее, новости о беспорядках и хаосе в других местах доходили до жителей Пятигорска и его окрестностей. Каждый зарегистрированный случай жестокости пробивал защитную оболочку спокойствия, которая окутывала сообщество. Владимир и Валентина, проживавшие в Ессентуках, городке в девяти милях к западу от Пятигорска, потеряли все, что не взяли с собой. Их дом, обстановка, одежда и сувениры - все исчезло, попав в руки ненасытных незнакомцев. Ценный чистокровный жеребец Владимира, Пилюга, описанный известным русским писателем как “восхитительный серо-стальной жеребец”, был забит до смерти хриплой толпой, размахивающей дубинками. Это было частью бессмысленного убийства животных по всей стране, объяснимого как акты мести их жадным капиталистическим владельцам.


Это безрассудство настигло Пятигорск в сентябре 1918 года, когда правительство ввело в действие приказ, направленный на подавление растущего мятежа по всей стране. Это был прямой и недвусмысленный призыв к расстрелу любого “во время попытки контрреволюции или покушения, направленного против лидеров пролетариата”. Более того, заложников должны были арестовывать за все - от принадлежности к правящей элите до молитвы против большевиков. Партийная газета "Известия“ ("Новости”) сообщила, что любой военнослужащий Красной Армии, который не выполнит приказ, будет наказан. “Национальный комиссариат внутренних дел должен быть немедленно проинформирован о любых случаях нерешительности по этому вопросу.... При осуществлении массового террора не должно быть никаких колебаний”.12


Владимир представлял бы собой особенно заманчивую мишень — не только из-за своего прежнего богатства. Самым отвратительным был источник его богатства. Ленин и его партия обвиняли алкоголь в разорении русского народа. Следовательно, Владимира сочли бы худшим капиталистом. Он был производителем водки, что по определению делало его частью класса эксплуататоров.


Вскоре после этого начались аресты и произвольные обыски. Ряд известных людей были заключены в тюрьму, в том числе бывшие генералы, бывший царский министр связи и принц. Владимир и Валентина затаили дыхание, когда на пороге их дома появились красноармейцы. Согласно записанным воспоминаниям Владимира его третьей женой, они спрятали все, что у них осталось ценного, в саду — в основном немного серебра и драгоценностей. Единственным предметом, который они не смогли хорошо спрятать, была драгоценная религиозная икона, известная как Мандилион, большая и тяжелая семейная реликвия, которую Владимиру удалось сохранить и которая принадлежала его отцу. Она находилась в большой деревянной раме, украшенной золотом, бриллиантами и другими драгоценными камнями.


Большевики перерыли содержимое дачи, перевернув ящики в шкафах, письменных столах и комодах. Они обыскали каждый уголок дома, в конце концов найдя Мандилион. В панике Владимир умолял мужчин оставить его заветную икону в покое.


“Комиссар, ответственный за обыск, рассмеялся и сказал: “Нам не нужен этот мусор”, после чего приказал своим подчиненным снять золотую ризу [тканевое покрытие], а сам швырнул икону на пол с такой силой, что дерево переломилось пополам. “Вот, возьми свою семейную реликвию”, - сказал он. “Что касается золота и драгоценных камней, мы найдем им применение”.13


Это было то, чего боялись люди в регионе. Владимир и Валентина были вынуждены несколько раз переезжать, поскольку больше не могли безопасно оставаться на даче, за которой следили. Предполагалось, что Владимир теперь находится в поле зрения местных властей, человек, за которым нужно охотиться и поймать. Полиция неоднократно возвращалась, чтобы обыскать помещение, в котором жила пара. Однажды вечером, во время обыска, Владимир спрятался от полицейских, забравшись на большое дерево. На вопрос, где он был, Валентина ответила, что выгнала его после того, как они поссорились. После четырех дней, проведенных в укрытии на дереве, когда Валентина тайно приносила ему еду, Владимир больше не мог этого выносить. Он отказался вести себя как трус и снова начал передвигаться по городу, посещая рестораны и другие общественные места. Властям не потребовалось много времени, чтобы противостоять Владимиру. Однако на этот раз их действия были решительными. Смирнова-Макшеева записала воспоминания своего мужа: “Они дали ему документ, в котором говорилось: "Владимир Смирнов, конезаводчик, капиталист, который раньше продавал водку, враг народа....’ После его ареста они посадили его в тюрьму. Вскоре состоялся суд, в ходе которого его приговорили к высшей мере наказания — расстрелу”.14


Приговор был ужасающим. Условия содержания в тюрьмах по всей России были известны как ужасные, грязные дыры, забитые больными или истощенными телами. Инспекция тюрьмы, находящейся в ведении ЧК в Москве в октябре 1918 года, обнаружила “переполненные камеры, отсутствие воды, крайне неадекватные пайки и отопление, а также сброс нечистот во внутренний двор. Почти половина из 1500 заключенных были хронически больны, 10 процентов из них - тифом. В камерах были найдены трупы”.15


Валентина изо всех сил старалась спасти Владимира — или, по крайней мере, смягчить удар. У нее были связи с официальными лицами, которые восхищались ее игрой и восторгались ее обаянием. Эти отношения были необычайно ценными — и они также были хорошо известны. Другие женщины, чьи близкие оказались во власти большевиков в Пятигорске, обратились за помощью к силе убеждения Валентины. Одна женщина, чей муж находился за решеткой, разыскала актрису по совету некоторых из ее доверенных лиц, умоляя ее собрать какие-нибудь новости о его положении. “У нее [Валентины] были связи и друзья в ЧК”, - вспоминала женщина. “Эти отношения были довольно давними, завязались во время ее прошлых выступлений на сцене”.16 Валентина спросила своих знакомых о муже этой женщины, высокопоставленном члене социальной элиты. Однако то, что она узнала, было неубедительным. Валентина сообщила женщине, что двадцать восемь заложников из тюрьмы ее мужа были казнены. Она не смогла выяснить, был ли муж этой женщины одним из них.


От имени Владимира Валентина умоляла местных чиновников сохранить ему жизнь. Она разыскала жен комиссаров, отдав им оставшиеся у нее меха и драгоценности. Возможно, она даже предлагала сексуальные услуги в обмен на безопасность своего возлюбленного. Но все эти уговоры в конечном итоге подкупили ее, или так казалось, дали шанс попрощаться со своим возлюбленным. Записанные воспоминания Смирновой-Макшеевой рассказывают о том, что произошло дальше.


“Владимира и других заключенных погрузили в высокий грузовик, направлявшийся в Пятигорск. Охранникам было приказано расстрелять их по дороге, у подножия горы Машук. Владимир, думая о своей неминуемой смерти, обратился к старой страсти к комфорту. Он начал громко петь, призывая своих товарищей по заключению и охранников присоединиться к нему. Вскоре две группы пели в унисон, причем охранники забыли свои приказы. Они миновали гору Машук в нескольких милях, когда поняли, что проехали пункт назначения. Надвигалась тьма, и солдат нужно было накормить. Ответственный офицер решил, что поворачивать назад было слишком поздно. "Давайте отвезем их всех в Пятигорск, передадим в тюрьму, и там они смогут делать с ними все, что захотят", - сказал офицер”.


Этот инцидент оказался первым из нескольких случаев, когда Владимир обманул смерть.


В ПЯТИГОРСКЕ было три тюрьмы, и невозможно проверить, в какой из них содержался Владимир. Много лет спустя, вспоминая о своем пленении, он не сделал этого различия, и архивы с тех учреждений давным-давно были утеряны или уничтожены. Однако все трое подверглись большим дозам мучений и унижений. По меньшей мере двое практиковали безжалостные убийства. Одна из тюрем, известная как “дыра”, была особенно ужасающей в своем мрачном, бесчеловечном обращении с врагами. Вполне вероятно, что Владимир провел здесь по крайней мере часть своего времени , поскольку здесь обычно содержались недавно заключенные, а также те, кто ожидал казни. Дыра, как и многие большевистские тюрьмы, построенные на месте зданий, которые ранее служили ресторанами, отелями или театрами, располагалась в подвале дома. Вход в яму был через отверстие, вырытое во дворе собственности. Оказавшись внутри, высота помещения от пола до потолка составляла около десяти с половиной футов. Стекла в нескольких зарешеченных окнах, выглядывающих из-под земли, были выбиты, оставляя неумолимый затхлый и влажный холод. Кроватей не было. Всего несколько столов, которые охранялись заключенными, запаниковавшими при мысли о том, что им придется спать на грязном, кишащем насекомыми цементном полу. Иногда в один из погребов помещалось одновременно до семидесяти человек.17


У коменданта этой тюрьмы была недоброжелательная репутация. Он упивался своей властью, жестоко и спонтанно избивая своих заключенных. Одним из его любимых развлечений было наблюдать, как бывшие царские генералы и полковники чистят туалеты голыми руками и в грязной одежде. Он казнил нескольких заключенных, не колеблясь ни секунды. Согласно проведенному годы спустя расследованию преступлений, совершенных большевиками, комендант ямы “признался, что его вдохновляла стрельба в людей, что это было смыслом его жизни”.18 Владимир узнал об этом факте из первых рук.


Он проводил свои дни в камере, битком набитой примерно тридцатью заключенными. Вонь была невыносимой, еда протухшей. Время от времени охранники вызывали на допрос заключенного по имени, который часто никогда не возвращался. Однажды они назвали имя Владимира. Его вывели во двор, окружающий тюрьму, и велели встать у стены. Солдаты в нескольких футах от него стояли лицом к лицу, их винтовки были направлены на его тело. Владимир ждал, прислушиваясь к ожидаемому грохоту выстрелов. Его так и не последовало. Солдаты опустили винтовки и засмеялись. Инсценировка казни повторялась пять раз, всегда заканчиваясь одинаково ужасно. По словам Смирновой-Макшеевой, Владимир так устал от мучений, что пожелал смерти.


Такого рода бессердечный театр был известным методом психологической пытки и вполне мог стать непредвиденным следствием просьб Валентины от имени Владимира. Вполне возможно, что ей удалось убедить комендантов сохранить Владимиру жизнь. Однако взамен они, возможно, держали его за решеткой и использовали для собственных садистских развлечений. Этот и другие методы пыток, известные как Красный террор, были обычным явлением в ту смутную эпоху и часто напоминали те же методы, которые применяла бывшая царская тайная полиция. Действительно, многие из самых эффективных мучителей большевиков провели некоторое время в тюрьме во время царских репрессий. Горький протестовал против жестокости большевиков, называя это “варварством”. Часть своего возмущения он даже адресовал непосредственно Ленину, человеку, которым раньше восхищался.19


Тем не менее, кровопролитие продолжалось, как будто оно никогда не закончится. На регион опустилась зима, хотя и не такого удушающего холода, как в Москве, Петрограде и других более северных городах. Тем не менее, в сырых и темных камерах прохладный воздух казался бы ледяным, как будто он застывал на месте ежедневных ужасов, пережитых там. Так бы и продолжалось, если бы не хорошо вооруженная Белая армия. На пике своего расцвета ее ряды увеличились до пятидесяти тысяч новобранцев, хотя все еще бледнели по сравнению с живой силой Красной Армии. Ее лидеры были отобраны в основном из бывших царских вооруженных сил, в то время как рядовой состав зависел от повстанцев и казаков, которые видели в большевиках серьезную угрозу своему независимому образу жизни.


В январе 1919 года подразделение казаков разгромило силы, охранявшие район Пятигорска, освободив всех заключенных и жителей. Молодой генерал, возглавлявший атаку, Андрей Шкуро, вспоминал относительно бескровную битву за контроль. “Поняв, что они окружены, большевики бежали из Ессентуков [места, куда Владимир и Валентина пришли первыми], которые мы легко захватили после атаки части нашего отряда. 5 января я отправил Первый Волжский полк в Пятигорск. 6 января полк вторгся в город.... Добыча была очень значительной: несколько тысяч пленников, ружья, канонады.... Местное население, пострадавшее при большевистском режиме, встретило меня с энтузиазмом”.20


Владимир и другие освобожденные получили пропуска, которые позволили им немедленно покинуть регион — и Россию, если они захотят. Он подхватил Валентину, и они вдвоем присоединились к длинной процессии беженцев, направляющихся на юг, в Екатеринодар, город на юге России, названный в честь Екатерины Великой. Переименованный в 1920 году в Краснодар (от русского слова "красный"), он был оплотом Белой армии и центром для беженцев, спасающихся от гражданской войны. Согласно переписи населения 1919 года, в Екатеринодаре произошел всплеск численности населения, увеличившись на тридцать четыре тысячи жителей. Этот стремительный рост вызвал множество логистических проблем, от нехватки продовольствия и топлива до перенаселенности жилищ и вспышки тифа. Проблемы обострились до такой степени, что город, через несколько месяцев после приезда Владимира и Валентины, закрыл свой город для иногородних.


Решение Владимира уехать в Екатеринодар, а затем в конечном итоге покинуть свою родину, было однозначным. У него не было никакой надежды возродить бизнес своего отца в России, даже если бы он захотел. К этому времени большевики национализировали подавляющую часть ликеро-водочной промышленности, поскольку действовал сухой закон. Он также, вероятно, понятия не имел, что случилось с его оставшимися братьями и сестрами, пережил ли Николай революцию, по-прежнему ли Алексей проживает в Москве. Он даже представить себе не мог, что могло случиться с его бывшей женой Александрой и сыном, которые, как он, должно быть, предполагал, все еще находились в Москве. Возможно, он опасался, что их ждет участь похуже, чем его собственная. Как объяснил Владимир, риски, связанные с пребыванием, учитывая его прошлое и известное имя, были намного перевешены возможностью найти проход в безопасное, хотя и неизвестное убежище.


Наиболее вероятно, что Владимир и Валентина, прибыв в Екатеринодар, не теряли времени даром, остановившись лишь для того, чтобы спланировать поездку до границы. Поезда были самым быстрым способом добраться до Новороссийска, портового города на Черном море, но они часто были набиты беженцами. Платформы на станциях были завалены багажом, что затрудняло передвижение. Однажды в поезде пассажиры долго стояли, не в силах устроиться поудобнее на сиденье или на полу. Однажды в Новороссийске началось ожидание судна, идущего на запад. Это мог быть военный корабль союзников или российское грузовое судно, что угодно, пригодное для плавания. Пространство было на вес золота, поскольку тысячи отчаявшихся беженцев отчаянно пытались выбраться из России. Следовательно, на борту не разрешалось провозить багаж. Пассажиры могли взять с собой только то, что они могли унести компактно — в основном несколько личных вещей, деньги и достаточно еды для путешествия в Константинополь.


За три года, последовавших за революцией, примерно два миллиона русских эмигрировали.21 Среди них были такие светила, как композитор Сергей Рахманинов, прима-балерина Анна Павлова, писатель Владимир Набоков и лауреат Нобелевской премии Иван Бунин. Владимир и Валентина тоже были там. У них, вероятно, осталось достаточно ценностей и важных связей, чтобы обеспечить себе проход. Типичный маршрут судна проходил через города Крыма, включая Ялту, прежде чем пришвартоваться в Константинополе. Этот город был первым местом, куда бежали тысячи русских, прежде чем мигрировать дальше на запад, и городом, в который сбежали Владимир и Валентина. У них осталась лишь часть их ценности, когда они высадились. Неуверенные в том, как они будут зарабатывать на жизнь, куда они пойдут, кому они могут доверять, они прибыли — и выжили — и это открыло возможности для будущего, которые никто из них не мог предвидеть.


## Глава 23


Смирнов с буквой “F”


На лицах вновь прибывших в Константинополь, а их было целых 140 000 за один месяц во время эвакуации Белой армии в ноябре 1920 года, было одновременно облегчение и недоумение. Они испытывали облегчение от того, что опасные для жизни ужасы, с которыми они столкнулись, теперь были далеко за пределами Черного моря, и были сбиты с толку, осознав, что у них ничего не было, они никого не знали и понятия не имели, что им делать дальше. Этим беженцам пришлось приспосабливаться к местному языку и новым обычаям. Как заметил один американский работник по оказанию помощи в Константинополе: “Это прискорбно. Есть русские, которые были полковниками и генералами в армии, которые продают газеты на улице, почти ничего не получая, пытаясь сделать все возможное, чтобы раздобыть что-нибудь поесть, но они могут получить лишь немного. Они не знают языка; им нечего делать; а поскольку в Константинополе у них нет бизнеса, для них нет надежды”.1


Это было то место, которое Владимир и Валентина теперь называли домом. В отличие от многих русских, которые полагались на Константинополь как на не более чем промежуточную станцию на пути к городам дальше на запад, Владимир и Валентина решили остаться на месте. Им удалось привезти с собой из России немного денег и ценных вещей, но этого было и близко недостаточно, уж точно не для пары, привыкшей к привилегированной жизни. Им нужно было время, чтобы получить некоторый доход и пополнить свои ресурсы — и они точно знали, как это сделать. Эти двое обладали одним ключевым преимуществом, которого не было у большинства других новоприбывших. У них были узнаваемые имена и устоявшаяся репутация.


Почти одновременно Владимир и Валентина стремились возродить бизнес и карьеру, которые знали лучше всего. Для Владимира это, несомненно, было производство водки. Несмотря на то, что он пытался дистанцироваться от бренда и индустрии, которые сделали его отца богатым и знаменитым, он понял, что это его единственное настоящее призвание. Все остальные его занятия, включая разведение лошадей и скачки, были аристократическими удовольствиями, поблажками, которые он теперь не мог себе позволить. Казалось, не имело значения, что Владимир продал свою долю в водочном предприятии своего отца своему старшему брату Петру. Теперь его не было, и никто , вероятно, не знал, что стало с двумя другими его оставшимися в живых братьями, Николаем и Алексеем. Бренд Smirnov был его наследием — и его единственной надеждой на выживание.


Через некоторое время после стыковки он отправился в сердце Константинополя в поисках подходящего помещения для водочного завода. Он нашел таковое. Это должно было быть небольшое предприятие, предположительно производящее в основном чистые и ароматизированные водки, которыми его семья была наиболее известна. Владимир до сих пор помнил многие рецепты, придуманные его отцом. 10 января 1920 года российское консульство в Константинополе выдало Владимиру лицензию на открытие его новой фирмы. Сертификат был полон упоминаний о России, которая вошла в историю, называя Владимира сыном купца первой гильдии и управляющего водочным заводом, который когда-то поставлял водку императорскому двору.2 В Турции такие упоминания все еще имели значение в растущем сообществе иммигрантов.


Валентина также усердно работала, чтобы восстановить свое положение. В Константинополе процветало театральное сообщество, отчасти благодаря десяткам русских актеров, которые поселились в городе после революции. С Владимиром в качестве менеджера Валентина основала театр-кабаре под названием Parisiana. Звучащее по-французски название должно было привлечь российскую бывшую аристократию, любящую Францию, которая всегда считала Францию воплощением хорошего вкуса и утонченности. Поначалу Valentina нашла лояльную, благодарную аудиторию, привлекая “сливки [российской армии]”, по словам Петра Ишеева, бывшего военного высокопоставленный военный офицер, который переехал жить на водочный завод Смирнова после того, как сбежал от революции. Однако это предприятие длилось недолго. Действительно, и Владимир, и Валентина изо всех сил старались удержать эти предприятия на плаву, но российские клиенты, которых они обслуживали, были в основном недавно обнищавшей, замкнутой группой, либо неспособной, либо не желающей тратить оставшиеся рубли на напитки или развлечения. Что касается турок, то их просто не интересовало то, что могли предложить Владимир или Валентина. “Дела на фабрике шли неважно. Турецкий народ не пил водку”, написал Ишеев, мужчина с приятной внешностью и мягкостью в глазах. “И ”Паризиана", которая процветала вначале, по какой-то причине стала непопулярной".3


Ишеев и другие свидетели писали о нескончаемых трудностях, с которыми сталкиваются русские беженцы в Константинополе. Помимо нехватки всего, от жилья до еды, русские оказались в значительной степени нежеланными. Турция находилась в эпицентре затяжной борьбы за национальную независимость, возглавляемой Мустафой Кемалем Ататом üрк, основателем Турецкой Республики. У страны не было возможности или стимула принимать нуждающихся отверженных из другой страны, и правительство было обеспокоено тем, что турецкие повстанцы могут попытаться завербовать бывших российских солдат для своих собственных целей. Местная культура также была чужда русским, что достигло кульминации в политической, экономической и социальной среде, которая часто была враждебной.


Владимир и Валентина смирились с этой печальной реальностью, но они устали убегать. Они предприняли последнюю отчаянную попытку наладить в Константинополе что-то устойчивое. Валентина повторила свою главную роль в "Прекрасной Елене" Оффенбаха в летнем театре "Буфф". Постановка всегда нравилась ее зрителям, и в Константинополе она тоже имела успех. Согласно воспоминаниям нескольких русских эмигрантов, красивые костюмы, оригинальная постановка, вдохновенная музыка и танцы помогли привлечь постоянный поток восторженных посетителей.


Однако за этот успех пришлось заплатить определенную цену: он вызвал интерес турок — по крайней мере, государственных сборщиков налогов. Спустя почти два года после того, как Владимир и Валентина прибыли в Турцию, однажды утром появились налоговые агенты и предъявили им огромный налоговый счет. В нем требовалась выплата суммы, намного превышающей финансовые возможности пары.4 Невыполнение требований по счету означало бы определенное тюремное заключение. И снова, с сожалением, Владимир и Валентина собрали свои сумки и пересекли границу с Болгарией, обычной остановкой для русских иммигрантов после Константинополя. Пара приземлилась в столице Софии, где они встретились с Ишеевым, который бежал туда несколькими месяцами ранее с небольшой группой актеров.


БОЛГАРИЯ была гораздо более гостеприимным местом для русских мигрантов. Языки были намного ближе друг к другу, как и культуры. И русские, и болгары были славянского происхождения, что создавало общую связь между двумя нациями и их жителями. Болгарское правительство тоже было гостеприимным. Оно использовало государственные средства для предоставления россиянам различных социальных услуг. Правительство также предложило сертификаты, позволяющие россиянам устраиваться на работу в государство и путешествовать без необходимости получения болгарского гражданства.


Владимир воспользовался более дружелюбной атмосферой. С помощью Ишеева и горстки инвесторов он создал еще один форпост для Smirnov vodka. Ишеев будет управлять заводом, в то время как Владимир будет владеть бизнесом. “Дела на фабрике шли хорошо”, - вспоминал Ишеев. “Во-первых, там были части Белой армии, которым нравилась водка. И болгары со временем начали ценить это”.5 Вскоре создалось впечатление, что Владимир, возможно, продал или лицензировал права на свою торговую марку, а также права на рецепты ликеров своей семьи. “Появился покупатель, который предложил хорошую цену за завод”, - писал Ишеев. Это не было огромной неожиданностью, но Владимир был только рад прикарманить любую прибыль, какой бы маленькой она ни была.


У Валентины тоже все было хорошо, она продолжала развлекать толпы эмигрантов из России, которые теперь переселились в Софию. Репутация Валентины как ведущей леди по-прежнему была на высоте. Ей удалось привлечь на свои концерты платных посетителей, в том числе состоятельного польского дипломата по имени Ладислас Бароновски. У Валентины и Бароновски было много общего, начиная с их польских корней. Неясно, когда именно и как расцвели их отношения. Действительно, поначалу казалось, что у всех троих - Владимира, Валентины и Бароновски - сложились прочные узы дружбы. Однако вскоре Валентина и Бароновски перестали быть просто друзьями. Валентина, согласно воспоминаниям Смирновой-Макшеевой, не смогла устоять перед обаянием мужчины с деньгами и положением, из-за чего их зарождающийся роман не обязательно был только делом любви. Скорее всего, отчаянное желание Валентины вернуть чувство безопасности и доступ к лучшим вещам в жизни, ни того, ни другого Владимир теперь не мог предоставить, свело пару вместе.


Расставание потрясло Владимира. Валентина была единственной женщиной, которой он был предан. С Валентиной он был частью золотой пары в узких кругах русского театра, и это было страстью его жизни. Как и Валентина, которая продала большую часть своего оставшегося состояния, от мехов до драгоценностей, чтобы Владимир не погиб от рук большевиков. Он, в свою очередь, поддерживал ее, следя за тем, чтобы не было ничего, чего она могла бы пожелать. У них была настоящая любовь, подлинный брак, который вытеснил все тривиальности, из которых состояла их общественная жизнь.


Глубину их чувств подчеркивало то, что они оставались вместе долгое время после расставания. После продажи водочного бизнеса Владимира в Софии втроем они снова переехали. На этот раз они обосновались во Львове, Польша. Бароновский имел там большое влияние и смог помочь Владимиру утвердиться в 1923 году. Именно во Львове, ныне являющемся частью Украины, Владимир решил официально оформить свои усилия по сохранению бренда Smirnov. Его идея состояла в том, чтобы посадить семена в как можно большем количестве мест, желая, чтобы спиртная фирма выстояла и процветала. Главной целью его компании было бы лицензировать название Smirnov и рецепты для как можно большего числа потребителей в как можно большем количестве сообществ.


Владимир добрался до сердца России и нашел своего брата Николая в Москве. Он написал ему, прося его доверенность на создание подставной компании, которая отвечала бы за торговлю остатками бизнеса их отца, в первую очередь его брендом, репутацией, почестями и секретными рецептами. Само предприятие, скорее всего, ничего бы не производило. Владимир и Николай были бы совладельцами этого предприятия вместе с Бароновским, Валентиной и русским адвокатом, которого они знали в Москве. Николай, похоже, не теряя времени, выполнил просьбу своего брата. Сопротивляться было бессмысленно. Николаю не удалось возродить семейный бизнес, несмотря на отмену сухого закона в России и восстановление водочной монополии позже, в 1925 году. На его пути стояло слишком много препятствий, и Николай не обладал достаточными навыками или амбициями, чтобы ориентироваться в новой государственной системе, особенно во времена таких экономических потрясений. Он также не мог рассчитывать на помощь своего младшего брата Алексея, поскольку тот умер от болезни сердца годом ранее. Возможно, самым пугающим было то, что старая компания Смирнова теперь была частью крупного государственного предприятия под названием "Виноргуправление", позже известного просто как "Винторг". Зонтичная организация, которая объединяла многие ранее частные предприятия, включая семью Смирновых, производила те же напитки, что и Смирнов. Она даже использовала те же этикетки — без имени Смирнова и множества наград бывшей компании.


Николай поверил во Владимира. Собственной дрожащей рукой он передал все свои права Владимиру. Два последних оставшихся брата Смирновых, оба из которых продали свои доли в семейном бизнесе годами ранее, снова были связаны общим водочным наследием. Письмо, датированное 18 июня 1923 года, свидетельствовало о разных судьбах, выпавших на долю мужчин. Оно было подписано: “Гражданин Николай Петрович Смирнов”.6


Новая фирма родилась во Львове. Его название, Soci ét é Pierre Smirnoff Fils, зарегистрированное на французском языке, возможно, стало первым случаем, когда бренд был официально написан западноевропейским способом с двумя f s. Владельцами были также члены совета директоров фирмы. В ходе своей первой сделки компания заключила сделку с небольшим местным производителем алкоголя, который планировал производить около пятисот бутылок ликера Smirnov в день.7 Затем Владимир продал другие лицензии группам в Праге и Париже. Неизвестно, какой доход принесли эти сделки Владимиру или его совладельцам, или сколько ликера было произведено и продано под этим брендом.


Несмотря на этот успех, Владимир был глубоко несчастен во время своего пребывания во Львове. Валентина, вероятно, вернулась в Болгарию с Бароновским, оставив Владимира одного. У него было несколько друзей из прежних времен и несколько новых знакомых, но теперь жизнь для него была совсем другой — как бы он ни старался воссоздать то, что у него когда-то было. Как и многие россияне, он понимал, что любая надежда на возвращение на родину тускнеет. Тысячи решили вернуться, но они также знали, что Россия никогда не сможет вернуться к своему прежнему состоянию. Петроград был переименован в Ленинград в 1924 году после смерти Ленина. Бывший лидер большевиков оставил завещание, в котором прямо указывалось, что Сталин должен быть смещен с поста генерального секретаря Коммунистической партии. Директива была проигнорирована, железный кулак Сталина стал сильнее. На личном уровне Владимир узнал, что его собственный сын, которому сейчас двадцать три года, и Александра, бывшая жена Владимира, все еще живут в Москве в восьмикомнатной квартире с одной ванной комнатой, которую он купил для них много лет назад. Но теперь то же самое сделали члены семи других семей.8


Владимир начал всерьез смотреть в будущее, разрабатывая стратегию, которая даст ему наилучший шанс построить для себя настоящее, прочное будущее. Его мысли перенесли его в единственное место, которое он давно обожал, своего рода второй дом для большей части бывшей российской аристократии. Многие из людей, которых он знал в свои самые счастливые годы, уже были там, основав маленькие автономные русские колонии с русскими церквями, школами, ресторанами, музыкой и театрами. Владимир обратился к польскому правительству за паспортом, собрал чемоданы и сел на поезд. Он направлялся во Францию.


ФРАНЦИЯ, И ПАРИЖ в частности, была похожа на Малороссию 1920-х годов. Ее шикарный стиль, утонченные художественные и литературные сцены и готовность в конечном счете принять более 150 000 россиян сделали ее привлекательным местом назначения. Дополнительным преимуществом Парижа было архитектурное сходство с Санкт-Петербургом. Огромное количество самых выдающихся, перспективных и обычных граждан России переехали во французскую столицу. Композиторы Игорь Стравинский и Сергей Прокофьев, оперный певец Федор Шаляпин, художники Александр Бенуа и Марк Шагал - все эмигрировали в Париж. Члены семьи покойного царя, в том числе его шурин, герцог Александр Михайлович, и великий князь Дмитрий Павлович Романов, принимавшие участие в убийстве Распутина, в настоящее время проживали во Франции. Сюда также стремились известные купцы и богатые капиталисты, такие как члены текстильной династии Рябушинских, промышленник Сергей Третьяков и текстильный магнат Сергей Щукин, плодовитый коллекционер произведений французского импрессионизма. Более 250 великолепных работ Щукина, в том числе шедевры Матисса, Моне, Пикассо и Гогена, были экспроприированы российским государством после того, как он бежал в Париж.41


К этим ведущим светилам присоединились десятки более типичных, менее известных éэмигрантов éс. Они ничего не хотели от парижского внимания. Они растворились в естественной городской суете, берясь за случайные подработки, такие как вождение такси, шитье платьев или работа на фабриках. Они просто пытались выжить, и, как и они, Владимир приехал во Францию, полный надежд и в поисках дома. Хотя он, вероятно, жил лучше, чем многие из его угнетенных собратьев, он был больше похож на них, чем на чрезвычайно состоятельных людей.


Владимир, которому сейчас пятьдесят, сильно постарел к тому времени, как приехал в Париж. Все еще удивительно красивый, его внешность приняла на себя груз его жизненного опыта, оставив его в постоянном тумане утраты и усталости. Судя по фотографиям, он избавился от своих фирменных усов на руле, из-за чего его гладко выбритое, более округлое лицо выглядело немного неопрятным. Его густая копна волнистых волос песочного цвета поредела, поседев на висках. Его светлые глаза, когда-то излучавшие аристократическую властность и тщеславие, тоже смягчились. Казалось, теперь в них были только тоска и сожаление.


Непонятно, почему пребывание Владимира в Париже было недолгим. Он свободно говорил на языке и хорошо знал местную культуру, но у него там уже было налаженное предприятие. Водка "Смирнов" производилась на соседнем заводе, и она продавалась, хотя неясно, насколько хорошо. Владимир, возможно, почувствовал, что ему нужно использовать больше возможностей в другом месте. Или, может быть, он просто предпочитал быть подальше от большого города. Через некоторое время он оставил друга из России в Париже во главе этой небольшой операции и отправился на юг, в Ниццу.


Ницца уступала только Парижу по количеству русских эмигрантов. Как и столица страны, он также породил маленькую Россию, похожее на пузырь сообщество, полное ресторанов, продуктовых магазинов, библиотеки и даже кладбища. Известно, что Матисс рисовал русских эмигрантов во время своих регулярных визитов в прибрежный город. В Ницце был великолепный русский православный собор, полный прихожан. Часть этой инфраструктуры существовала в результате десятилетий визитов богатых дворян, которые до революции проводили на курорте целые сезоны.


Конечно, русское население Ниццы было двуличным. Небольшому меньшинству жителей удалось сбежать со значительной долей своих ресурсов. Они вели роскошный образ жизни, проживая в роскошных виллах. Они водились с богачами, приехавшими из Нью-Йорка, Лондона, Парижа и Амстердама, ходили в дорогие кабаре, смотрели, как танцует Айседора Дункан; у них были средства питаться в лучших ресторанах.


Однако для подавляющего большинства мигрантов в воздухе больше пахло рыбой, алкоголем и сохнущим бельем. Их жизни были простыми, но обременительными, отягощенными безработицей, нищетой и отчаянием, измученными тем, что было и чего больше никогда не будет. Написал один наблюдатель: “Вы можете отличить русского человека… без слов. На них поношенная одежда, сапоги до пят, вылинявшая шляпа, и, что самое главное, в их глазах, жестах и походке сквозит неприкрытая грусть”.9


Вскоре после приезда в Ниццу Владимир познакомился с Татьяной Макшеевой, женщиной, которая стала его третьей женой. Скорее всего, он больше всего на свете искал общения, кого-то, кто мог бы заполнить пустоту, оставленную Валентиной, и потерю контакта со своим сыном, братьями и сестрами. Привлекательная женщина, хотя и не такая харизматичная, как Валентина, Татьяна выросла в Санкт-Петербурге и получила первоклассное образование в Екатерининском институте, частной школе-интернате для девочек. Ее родители были, как и Смирновы, представителями самого богатого социального класса.


Татьяна, одна из восьми детей, покинула Россию перед началом Первой мировой войны. Ее первый муж был болен, и ему по состоянию здоровья посоветовали переехать на побережье Средиземного моря, поэтому пара сначала перебралась в Турцию, а затем в Ниццу. Череда событий — от войны к революции и гражданской войне — удержала Татьяну от возвращения в Россию. Она тосковала по России, но решила, что на родине ее ничего не ждет, кроме страданий. В течение многих лет она даже не знала о местонахождении своей семьи, не говоря уже о ее судьбе.


Оставшись одна в Ницце после смерти мужа, Татьяна, вероятно, тосковала по русской родственной душе, по тому, кто поддерживал бы связь с ее корнями. Она была на пятнадцать лет моложе Владимира и совсем не походила на других женщин, которые доминировали в его жизни. Татьяна оказалась гораздо более независимой, менее требовательной супругой. Вместо того чтобы стремиться к бриллиантам и мехам, она любила литературу. Она была плодовитой писательницей, на протяжении всей своей жизни сочинявшей любовные романы и поэзию. Она также добилась своего, вместо того чтобы полагаться на мужа в плане доходов. На те небольшие деньги, которые она скопила, Татьяна приобрела небольшой антикварный магазин в Ницце с темной двухкомнатной квартирой на втором этаже, где должны были жить молодожены. По словам ее племянницы Альфонсины Францевны Мехединской, она также изготавливала и продавала русских кукол и головные уборы. В своих воспоминаниях Татьяна лаконично написала: “В 1925 году мы встретились, полюбили друг друга и поженились”.10


Им двоим удалось наскрести. Владимир получал скудный доход от концессий на производство водки Smirnoff, которую ему удавалось продавать. Татьяна заработала немного денег на своем антикварном бизнесе. Этого было достаточно, чтобы отправить деньги в письмах родственникам на родину, вспоминает Альфонсина, которая говорит, что ее семья, возможно, не выжила бы без щедрости Татьяны и Владимира. Пара держалась особняком, общаясь в основном с друзьями и знакомыми со старых времен. Одной из них, как ни странно, была Валентина. Она переехала в Ниццу вскоре после Владимира и выступала там. Бароновский, все еще занятый своими дипломатическими обязанностями, часто отсутствовал. Со временем между Татьяной, Владимиром и Валентиной установилась теплая, успокаивающая дружба. Татьяна вспоминала о своем общении с бывшей возлюбленной Владимира:


Несмотря на ее отношения с Бароновским и тот факт, что он поддерживал ее, [Валентина] все еще была влюблена во Владимира. Однажды она неожиданно подошла и попросила у меня разрешения навестить нас, сказав, что ее вынудила к этому исключительно дружба с Владимиром и что их связывает то, что они пережили вместе во время революции. Поскольку я не ревнив по натуре, я тепло принял ее, пригласил к нам в гости. Когда Бароновски приезжал в Ниццу, они навещали нас вместе. Мне никогда не приходилось сожалеть о встрече с Валентиной. Она всегда была правильной, веселой и искренней в своих отношениях со мной. Иногда она жаловалась на Бароновского — чаще всего на то, что он слишком редко присылал ей слишком мало денег. Она плакала, а мы с мужем утешали ее. Через минуту она начинала смеяться из-за какого-нибудь пустяка. Владимир обращался с ней так, как брат обращался бы с сестрой. Он никогда не вспоминал о прошлом, за исключением того факта, что благодаря ей он смог покинуть СССР и спастись от смерти.11


Привязанность Владимира к другой женщине из прошлого была не такой теплой. Евгения также переехала в Ниццу. Она ожесточилась и отчаялась, неспособная приспособиться к жизни без привилегий. Когда-то она была хорошо известна работникам гостиничного бизнеса Ниццы. Она могла войти в вестибюль своего любимого отеля со своим чемоданом и горничной на буксире, и менеджер отеля приветствовал бы ее почти как королевскую особу. Поселившись в своем обычном номере с видом на Средиземное море, она могла заказать обслуживание номеров и планировать посещение своей постоянной команды светских львиц.


Однако сейчас Евгения, вероятно, никогда не посещала свое прежнее пристанище. Она больше не могла позволить себе даже поужинать там. Она полагалась на благотворительность и на деньги, которые ей давала ее дочь Татьяна, которая работала на разных случайных работах, но денег никогда не было много. “Она [Татьяна] никогда не допускала мысли о работе на фабрике или какой-либо другой работе с девяти до пяти, потому что любила свою свободу”, - сказал ее сын Борис. “Она была воспитана в условиях большой свободы и роскоши, в роскошной жизни, очень избалованная. Она никогда по-настоящему не хотела подчиняться и работать”.12 Со своей стороны, Евгения никогда не пыталась зарабатывать по-своему. Когда у нее появился шанс улучшить свое положение после смерти ее третьего мужа, итальянского дипломата, она использовала часть денег, которые он оставил, типичным образом — она отправилась в отпуск в Италию.


Евгения была еще больше встревожена, когда узнала, что Владимир заявил права на торговую марку Smirnov. Ее раздражало, что он или Николай получат прибыль от бизнеса, который их старший брат завещал ей, и она утверждала, что является его законной владелицей. Теперь Евгения попыталась доказать свою позицию, предприняв несколько попыток связаться с бывшими сотрудниками Smirnov в Москве, надеясь, что у них может быть доступ к юридическим документам, которые прояснят, кому принадлежат товарные знаки и авторские права. Эти усилия оказались бесплодными: Евгения тушилась. По словам ее внука Бориса, ни Евгения, ни Владимир не говорили друг с другом напрямую по этому поводу. Они заняли противоположные позиции по поводу водочного бизнеса и вели своего рода молчаливую перепалку. “Я не думаю, что [они когда-либо общались], потому что, зная мою бабушку, какой бы разъяренной она ни была, я был бы очень удивлен, что ей вообще пришло в голову связаться с ним. Я не могу этого гарантировать, но, насколько мне известно, это просто невозможно .... И для моей матери, и для бабушки он был изгоем. Он предал семью”.13


Борис говорит, что его мать Татьяна однажды пыталась от имени Евгении подать жалобу на Владимира в местную торговую палату. Однако отсутствие у нее доказательств помешало этим усилиям. “На самом деле она мало что могла сделать, потому что у нее совсем не было денег и, конечно, слишком мало связей с людьми, которые могли бы помочь ей уехать в Москву. Конечно, это было тяжело для нее”.14


Постепенно Евгения скатывалась к бедности, изолируя себя от людей и мира, в котором она когда-то доминировала. Она жила в скромном доме престарелых, которую поддерживали ее дочь и внуки, которые также эмигрировали. Евгения получила помощь от нескольких российских благотворительных организаций, созданных богатыми изгнанниками для помощи менее удачливым беженцам. Это был унизительный опыт для бывшей аристократки.


Владимир тоже был подавлен. Его водочный бизнес терпел крах — Франция не была очарована вкусом бесцветного спирта, предпочитая собственные вина и коньяки, и, похоже, остальная Европа тоже не испытывала тяги к водке. Считалось, что к 1930 году Владимир практически не получал дохода от различных проданных им лицензий. Имея мало вариантов, он обратился к пению, единственному другому навыку, который у него был. Ни разу с тех пор, как отец отправил его в Китай, Владимир не пел за ужином. Музыка была для него радостным хобби, но теперь это была работа. Что еще хуже, Владимиру во время выступления пришлось надеть костюм, напоминающий о временах до Петра Великого. Он отправил открытку своему старому другу Ишееву, который к тому времени иммигрировал в Соединенные Штаты. Владимир легкомысленно отнесся к своему положению, продемонстрировав другу свою фотографию в костюме боярина. “Вы видите, ” написал Владимир, “ я пою!”


У Владимира заканчивались варианты. Его банковский счет истощился, у него было мало перспектив его пополнения. Что еще больше беспокоило, он начал чувствовать себя серьезно больным. Вскоре Владимиру будет поставлен диагноз изнурительной и неустановленной болезни, ему понадобятся многочисленные операции и серьезная медицинская помощь. Предстоящая ему сейчас борьба была не только финансовой. Для этого потребуется вся его оставшаяся энергия и большая доля удачи. Он умирал. Если бы не удача, наследие, на создание которого его отец потратил всю жизнь, наследие, за которое Владимир цеплялся после революции, умерло бы вместе с ним.


## Глава 24


Конец - это начало


С 1933 года Владимир находился в почти постоянной агонии. Его физическое состояние ухудшалось. Две сложные операции мало что сделали, чтобы замедлить прогрессирование его болезни или облегчить его боль. Лекарства, направленные на облегчение его дискомфорта, были в значительной степени неэффективны и, что еще хуже, сопровождались изнурительными побочными эффектами. “Он проводил долгие периоды времени в больницах”, - вспоминала Смирнова-Макшеева.1 “Когда врачи разрешали, я забирала его домой, но он всегда соблюдал строгий режим.” Столкнувшись с тем, что он считал неизбежным, Владимир принял трудное решение. Он перестал принимать лекарства и посещать врачей. Он не ложился на больничные койки и полагался только на растительные лекарственные средства, чтобы обрести облегчение. После всего, через что он прошел, Владимир не хотел проводить оставшиеся дни в наркотическом забытьи. Однако в основном он не хотел оставлять свою жену и друзей в крайней нищете. Он по-прежнему чувствовал ответственность за их средства к существованию и был полон решимости каким-то образом раздобыть больше средств. В письме российскому éмигранту é Владимир объяснил свой расчет: “Я был болен так, как я никому не желаю болеть. Я перенес две серьезные операции. Итак, теперь, после четырех лет нахождения между жизнью и смертью, я наконец выздоровел. Теперь я пью только травы и оставил всех врачей и лекарства. И я чувствую себя прекрасно”.2


Это решение, возможно, и ухудшило прогноз Владимира, но оно также придало ему больше ясности в голове и достаточно сил в его потрепанном пятидесятивосьмилетнем теле, чтобы нанести последний удар по возрождению Smirnoff. Крепкий семейный алкоголь был одним из немногих добольшевистских ликеро-водочных изделий, экспортируемых на международные рынки: наверняка где-то на него существовал неиспользованный спрос.


Владимир забросил свою сеть. Он разместил многочисленные рекламные объявления в Последних новостях, русскоязычной газете, которую широко читают éмигрантыé по всей Франции. В одной небольшой рекламе без украшений, в которой предлагалось бизнесменам открыть магазины Smirnoff в Швейцарии, Нидерландах, Италии, Персии, Бельгии и Англии, не было и намека на пышность или фанфары, которые когда-то сопровождали броские объявления любимого поставщика царя. Он был таким же пресным и непритязательным, как серые цементные блоки, возведенные Сталиным в советскую эпоху, — за двумя исключениями. Во-первых, в рекламе упоминались почести старой компании, включая ее четыре герба и особые отношения с императорским двором. Во-вторых, Владимир, самопровозглашенный глава обновленной компании, потребовал, чтобы все, кто желает производить водку Smirnoff, в точности повторяли методы дистилляции и маркетинговые стратегии, которые превратили небольшое предприятие его отца в мощный центр. Возможно, он был в отчаянии, но он не был готов пожертвовать с трудом заработанной репутацией и секретами, скрывающимися за именем Smirnoff. “Подрядчики должны уделять особое внимание высокому качеству продукции, перегонять продукты с помощью наших угольных машин; и сохранять установленные формы бутылок и дизайн этикеток”, - говорилось в рекламе.3


Вторая реклама была более типичной для Smirnoff в период ее расцвета в конце девятнадцатого века, подчеркивая почести компании и доминирующее положение с использованием крупного набора и затемненных заглавных букв.


ПОЛЬЗУЮТСЯ СПРОСОМ ВЕЗДЕ — в хороших РЕСТОРАНАХ и в хороших МАГАЗИНАХ нашей РОССИЙСКОЙ МОСКОВСКОЙ всемирно известной, награжденной ЧЕТЫРЬМЯ РОССИЙСКИМИ ГОСУДАРСТВЕННЫМИ ГЕРБАМИ и ВЫСШИМИ НАГРАДАМИ, ВОДКИ И НАЛИВКИ,


КАЧЕСТВО ВНЕ всякой КОНКУРЕНЦИИ —ЦАРСКАЯ ВОДКА №40—СТОЛОВОЕ ВИНО №21, ЗУБРОВКА №19…


Администрация Торгового дома "Сыновья Петра Смирнова" предлагает компании получить лицензию или купить ее в Германии, Англии, Швеции и Персии. За дополнительной информацией вам следует обращаться исключительно к главе Администрации В. П. Смирнову, 52 rue Lamartine, Ницца, Франция. У компании нет представителей.


Наживка была нажита, но, к сожалению, никто не клюнул. Для Владимира надежда на возрождение быстро угасала. Вероятно, он знал, что оставшиеся в России Смирновы были живыми призраками. Как и многие из тех, кто остался в прошлом богатым и влиятельным, они пытались оставаться невидимыми, опасаясь, что их личности вызовут новую ненависть и наказание. Собственный сын Владимира Владимир не имел никакого отношения к прежней профессии своего отца и, казалось, вписался в новый ландшафт. Он два года служил в Красной Армии, затем поступил в престижный ныне институт народного хозяйства имени Плеханова по специальности "Металлургия". Дом у Чугунного моста, дом, в котором вырос Владимир Пèре, теперь был штаб-квартирой Научно-исследовательского института гигиены имени Эрисмана, научно-исследовательского учреждения, специализирующегося на продвижении исследований производительности труда. По иронии судьбы, институт был назван в честь того же химика, который в 1890-х годах возглавлял испытания водок на токсичность, в том числе водки Петра Смирнова.


Смирновы и их водочное наследие были на пути к безвестности. Затем, по причудливому стечению обстоятельств, в дело вмешался предприимчивый американец русского происхождения, живущий за тысячи миль через Атлантический океан.


РУДОЛЬФУ П. КУНЕТТУ было всего двадцать семь лет, когда он приехал в Нью-Йорк. У него не было ни гроша — и он был далеко от своих сельскохозяйственных корней и комфортной жизни, которую он когда-то знал. Он родился Рудольфом Кунетченским в Тростянце, Россия, ныне часть Украины. Его отец владел большой плантацией и винокурней, которая, как считалось (в 1912 году), была крупнейшим в мире производителем спиртных напитков. Большая часть зерна, собранного семьей Кунетченских, поставлялась Смирновым.


Кунетт был академическим человеком, верившим, что его лучшие возможности откроются в получении солидного образования. Он изучал философию в Одесском университете и получил докторскую степень в Берлинском университете. В начале революции он был в Дании, работая от имени Красного Креста. Это назначение спасло его от необходимости стоять перед мучительным выбором для многих настроенных против красных россиян — переждать бурю, развязанную большевиками, или отправиться в опасное путешествие через границу. Кунетт просто решил не возвращаться.


Он приехал в Соединенные Штаты, как и тысячи других россиян, в поисках плодотворного нового начала. Для Кунетта его приезд в 1920 году совпал с началом собственного американского эксперимента с сухим законом. "Сухие законы" были в полной силе, породив субкультуру бутлегеров, пивных и плохого алкоголя — сценарий, аналогичный тому, что пережила Россия в эпоху борьбы с алкоголем, — и это помешало Кунетту сделать карьеру в ликеро-водочной промышленности, но он с готовностью нашел другие возможности. Он работал продавцом в компании Standard Oil , а позже получил работу в Нью-Йорке в компании Helena Rubinstein Inc., где со временем вырос до генерального менеджера косметических предприятий компании.5


Возможно, Кунетт и не был хорошо знаком со Смирновыми, но он, безусловно, был достаточно знаком с членами семьи и сильной связью своего собственного отца с ними. Более того, он был хорошо знаком с их водкой, поскольку часто употреблял ее. “В России, Польше, Болгарии и Сербии все пьют водку”, - объяснил Кунетт в опубликованном интервью десятилетия спустя. “Пока мне не исполнился двадцать один год и я не уехал из Одессы в немецкий университет, я не знал, что существует какой-либо другой алкоголь”.6


Каким-то образом Кунетт услышал о предложении Владимира или о его рекламе, размещенной во Франции в 1933 году, в тот же год, когда официально закончился сухой закон в Соединенных Штатах. Сочетание двух, казалось бы, несвязанных событий пробудило интерес Кюнетта и натолкнуло его на то, что он считал гениальной идеей. Если бы он смог привезти напитки Smirnoff в Соединенные Штаты, он мог бы представить спиртные напитки потребителям, создать на них спрос и сколотить состояние. Кунетт, возможно, был одним из немногих людей в Америке, кто что-то знал о производстве водки. В то время, конечно, большинство американцев предпочитали бурбон или пиво. Мало кто когда-либо пробовал водку, неразбавленную или смешанную.


Кунетт договорился о поездке во Францию, где Владимир был рад встретиться со своим бывшим соотечественником. Знакомство вызвало редкий и глубоко укоренившийся уровень комфорта и доверия. Имея в виду несколько других вариантов, Владимир был более чем рад заключить быструю сделку. После недолгих переговоров они заключили сделку: за 54 000 франков Kunett было продано “исключительное право и лицензия на производство и продажу на территории Соединенных Штатов Америки, на территории своих владений... всех алкогольных напитков и всей другой продукции фирмы, вместе с исключительным правом на использовать название фирмы, товарные знаки и этикетки, используемые фирмой и принадлежащие ей, а также исключительное право на воспроизведение и использование различных моделей бутылок, которые до сих пор использовались фирмой или ее лицензиатами во Франции”.7 Кунетт также согласился производить всю свою продукцию Smirnoff с использованием точных формул и процессов, с которыми ему познакомил Владимир. На этикетках упоминались "Pierre Smirnoff Sons" и использовался подзаголовок “Фирма Пьера Смирноффа, ранее работавшая при российском императорском дворе”. Сделка была завершена 21 августа 1933 года.


Владимир, который продолжал пытаться продавать в других странах, подписал документы от своего имени и от имени Николая, в то время как три других владельца, включая Валентину, подписали за себя.


Сразу после отмены сухого закона, в марте 1934 года Кунетт открыл первый завод по производству водки в Соединенных Штатах. Расположенный в длинном двухэтажном здании недалеко от центра Бетеля, штат Коннектикут, сонного городка на юге Новой Англии, всего в шестидесяти милях от Нью-Йорка, завод идеально подходил для зарождающейся деятельности. Он находился рядом с железнодорожными путями, где ящики с водкой можно было легко загружать в поезда для доставки. Кунетт немедленно разрекламировал свой новый продукт, проявляя то же маркетинговое рвение, которое сделало его силой в косметической промышленности. Компания подготовила историю бизнеса для американских СМИ, подчеркнув свою великую традицию. “Название Smirnoff было известно из конца в конец Российской империи, а его продукт, который назывался ”Смирновка", стал предметом домашнего обихода как в крестьянском коттедже, так и в императорском замке", - писала Danbury News-Times в 1934 году, ссылаясь на многочисленные награды компании, государственные эмблемы и родство с тремя последними царями.8


Кунетт был беззастенчив и в своей собственной рекламе. На них были изображены все четыре герба, знак отличия поставщика к императорскому двору и соблазнительный слоган: “Создавая новую моду в коктейлях ... ВОДКА от Smirnoff”. В рекламе говорилось, что каждая бутылка стоила 1,75 доллара и прилагалась к буклету с рецептами смешанных напитков. Кунетт также подчеркнул, насколько выгодна его водка "сделано в Америке" по сравнению с импортной продукцией, которая из-за тарифов стоит целых 4 доллара за бутылку.9


Новый евангелист Smirnoff держал Владимира в курсе всех событий, писав ему о бизнесе и о своих партнерах в Нью-Йорке и Вефиле. Он позаботился о том, чтобы Владимир играл активную роль в будущем завода, пригласив его стать председателем правления и посетить Соединенные Штаты, чтобы встретиться со всеми, кто вовлечен в это предприятие. Кунетт, будучи президентом фирмы Smirnoff в Соединенных Штатах, написал Владимиру в 1934 году: “Я хотел бы познакомить вас со своими коллегами. Таким образом, у вас будут отношения не только со мной лично, но и с компанией, а следовательно, и с моими коллегами .... Я был бы рад, если бы вы смогли наладить с ними отношения, чтобы в случае моей смерти связь не была потеряна ”.10


Очевидно, что Кунетт ценил влияние Владимира из плоти и крови на свое молодое предприятие, полагая, что это узаконивает продвижение продукта как русского оригинала, а не имитации. Он при каждом удобном случае демонстрировал семейные связи Смирнофф, публикуя заявления Владимира, свидетельствующие о подлинности водки, а также о ее превосходном вкусе. Владимир в своем заявлении выразил уверенность, что их предприятие завоюет скептически настроенных американских потребителей. “С [вашим] талантом к коктейлям и другим смешанным напиткам вы найдете водку идеальной основой. Благодаря своей прозрачности и отсутствию искусственных ароматизаторов, он гармонично сочетается с вермутами, гренадинами, биттерами, фруктовыми соками и другими ингредиентами. И стоит знать, что водка от Smirnoff придаст вам бодрости после веселого вечера. Она такая бесподобно чистая”.11


Что касается Владимира, то прошло некоторое время с тех пор, как к нему относились с таким уважением. Другие его партнеры по лицензированию относились к нему пренебрежительно, забывая сообщать о продажах, присылая недостаточно денег или неправильно управляя операциями без объяснения причин. Владимир жаловался, что его суррогатная мать в Париже, например, была особенно непрофессиональна, выманивала у него деньги обманом и мешала управлению водочной франшизой. Кунетт, однако, был другим. Его связи со Смирновыми в годы их наибольшего влияния сохранились при нем. Он достиг совершеннолетия, когда все атрибуты старой России имели значение, от социальных титулов до финансового положения. Смирноффы были важными гражданами; их продукция пользовалась всеобщей популярностью. Для Кунетта было естественно излучать почтение.


Владимир, должно быть, снова почувствовал себя прежним. Он написал Кюнетту, выражая свою признательность. В письме эмоции Владимира переполняли, когда он благодарил Кунетта за его доброту и принял приглашение занять пост председателя правления Kunett.12 Теперь Владимир пообещал приехать в Америку. Он хотел осмотреть завод и дополнительно проинструктировать Кунетта относительно инноваций его отца в производстве водки. Он также хотел сам попробовать спиртные напитки, которые производил Кунетт, полагая, что “вкус напитков - это самое важное в нашем бизнесе”.13 Однако поездка, похоже, не состоялась. Здоровье Владимира резко ухудшилось, и он так и не восстановился. Ранним утром 25 августа 1934 года пятидесяти девяти-летний третий сын короля водки умер в своей квартире над антикварным магазином. Прошел почти ровно год после того, как он заключил договор с Kunett, перевозя название Smirnoff и напитки в Америку.


Его уход, в отличие от ухода его отца и братьев, прошел почти незамеченным. Маловероятно, что члены его семьи в России даже слышали об этом. Об этом не упоминалось в тамошних новостях, в которых тогда доминировала сталинская пропаганда. Только русские во Франции получили известие благодаря короткому объявлению, опубликованному в газете для éмигрантов éс. Конец для Владимира наступил как шепот — без церемоний, без фанфар, без престижа. Его простая могила на русском православном кладбище в Ницце была общинной, надгробие было общим в своих воспоминаниях. Это было свидетельством того, как далеко жизнь Владимира отклонилась от некогда могущественной династии Смирновых. Он не был похоронен с ними, и ничто не указывало на место его последнего упокоения в течение почти шестидесяти лет.


Это был печальный, странный вывод для человека, который прожил такую шумную и яркую жизнь, но Владимир, хотя он, возможно, и не знал этого, прошел полный круг. Незадолго до своей смерти сын необразованного крепостного, ставшего богатым капиталистом, посеял семена, которые вернут ему индивидуальность. Благодаря настойчивости Владимира Петр Арсеньевич Смирнов тоже вернул бы свое наследие. В одном из последних писем Владимира Кунетту он поделился своими искренними эмоциями и волнением от перспективы сохранить дело рук своего отца. “Ваш бизнес дорог мне, - писал он, “ потому что я вижу реконструкцию нашей старой компании Smirnov…Я смотрю на вас с большой надеждой. Я уверен в вашем успехе”.


Владимир и представить себе не мог, насколько он был прав.


Эпилог


Успех пришел к нам не быстро. Кунетт, настойчивый продавец, продвигал водку Smirnoff всеми известными ему способами. Он следил за заводом и его продукцией, часто надевая халат, чтобы не испачкать костюм. Проблема, однако, заключалась в том, что убедить американцев отказаться от своих любимых сортов пива, джина и виски в пользу неизвестной российской альтернативы оказалось сложнее, чем предполагал Кюнетт. За свой первый год в бизнесе он продал всего 1200 ящиков, в каждом из которых было по двенадцать бутылок. К пятому году он увеличил продажи примерно до 5000 ящиков, что составило общее количество водки, произведенной в Америке, но этого было и близко недостаточно.1 К 1939 году Kunett был на грани банкротства.


Имея небольшой выбор, он обошел весь водочный бренд в надежде найти не только покупателя, но и партнера. Кюнетт по-прежнему верил, что Smirnoff сможет расположить к себе американцев. Однако у него было мало желающих, пока он не обратился к Джону Мартину, приветливому англичанину в очках, управляющему семейным предприятием G. F. Heublein & Bros. в соседнем Хартфорде, штат Коннектикут, которое начиналось как производитель предварительно смешанных напитков. Из-за затянувшихся последствий сухого закона компания Heublein также испытывала трудности, полагаясь на свой единственный известный пищевой продукт - соус для стейков A-1 , приносящий большую часть выручки. Кюнетт предложил продать свое предприятие Smirnoff Мартину за 50 000 долларов, вспоминал Мартин в видеозаписи интервью. Мартин отказался, хотя и был заинтригован. Он увидел что-то многообещающее и потенциально прибыльное в нейтральном вкусе. Мартин откликнулся на предложение Кунетта, согласившись купить оборудование Кунетта и название Smirnoff за 14 000 долларов. Он также назначил Кунетта президентом недавно созданной дочерней компании Smirnoff и выделил ему 5-процентный роялти с каждого ящика водки, проданного в течение следующего десятилетия.2 Финансовые аналитики и инсайдеры компании назвали покупку глупой, окрестив соглашение Martin's Folly.


Однако в течение двух лет продажи водки Smirnoff выросли до более чем 22 660 ящиков. Рынок Южной Каролины был особенно плодотворным, главным образом потому, что дистрибьютор в Колумбии придумал оригинальный, высокоэффективный слоган: “Виски Smirnoff White — без запаха, без вкуса”. Дистрибьютора, по-видимому, вдохновил колпачок Heublein, использовавшийся на первых партиях водки Smirnoff, поставляемых в штат. На нем было написано “виски”, потому что у компании не было колпачка с надписью “водка”.3 Когда началась Вторая мировая война, медленный, но неуклонный подъем спиртного застопорился, поскольку производство всего алкоголя было резко сокращено, и Мартин пошел в армию США. Водка Smirnoff по-настоящему вышла из безвестности в Америке примерно в 1946 году.


Послушать Мартина, так ему и его старому другу Джеку Моргану можно приписать большую часть заслуг. Морган был владельцем ресторана Cock ’n Bull на бульваре Сансет в Лос-Анджелесе, излюбленного места отдыха голливудских старлеток. Два друга встретились в Нью-Йорке, когда Морган пытался разгрузить ящики с имбирным пивом, а Мартин пытался подстегнуть спрос на водку. По словам Мартина, они придумали новый коктейль, в котором водка Smirnoff сочеталась с имбирным пивом и лаймом. Напиток подали в медной кружке с гравировкой и назвали "Московский мул". “Я полагаю, что [название] было связано с ударом”, - сказал Мартин.4


Для продвижения коктейля Мартин использовал массовую маркетинговую стратегию, напоминающую тезку его водки Петра Арсеньевича Смирнова, которая, по сообщениям, использовалась в России десятилетиями ранее. Согласно преданиям компании, Мартин вылетел в Лос-Анджелес с одной из первых моделей фотоаппарата Polaroid. Он зашел в бары и сделал две фотографии бармена, обслуживающего the Moscow Mule. Одну фотографию он подарил бармену на память, а другую отнес в другой бар, рассказав следующему бармену о продвижении водки Smirnoff и нового коктейля, сделанного его конкурентом. Уловка сработала. Продажи водки Smirnoff резко возросли, к 1955 году превысив миллион ящиков ежегодно.42


Затем компания Heublein запустила серию агрессивных кампаний, демонстрирующих американским потребителям, как смешивать водку с различными жидкостями, от соков до чая и говяжьего бульона. Яркие печатные рекламные объявления в течение следующих трех десятилетий также привлекали внимание, демонстрируя парад таких ведущих звезд, как Вуди Аллен, Граучо Маркс, Ева Габор, Винсент Прайс и Марсель Марсо. В 1962 году Смирнофф также начал долгое и громкое партнерство с франшизой фильмов о Джеймсе Бонде. В первом фильме о Бонде "Доктор Но" Шон Коннери пьет мартини, известный как “взбитый без размешивания”, приготовленный из водки Smirnoff. С тех пор бутылки Smirnoff были показаны в двадцати одном из двадцати двух фильмов о Бонде.


Эти маркетинговые инициативы превратили Smirnoff из малоизвестного иностранного товара в мощный бренд, который в конечном итоге превзошел по продажам все другие спиртные напитки премиум-класса в Америке. Более того, это помогло водке превзойти джин и бурбон в качестве самого продаваемого ликера в Америке, позиции, которую она в значительной степени сохраняет с 1970-х годов. “Американцы, вы знаете, были не информированы о России, но они были неправильно информированы о водке”, - объяснил Кунетт в интервью 1955 года The New Yorker .5 Однако, как только американцев перевоспитали, восходящая спираль водки продолжалась почти без перерыва. Сегодня более 23 миллионов девятилитровых ящиков водки Smirnoff продаются ежегодно примерно в 130 странах, и Smirnoff, спустя почти 150 лет после своего основания, является самым продаваемым спиртным премиум-класса в мире, опережая занявшую второе место Bacardi примерно на 4 миллиона ящиков.6 Что касается самого бренда, то исследование 2008 года оценило его стоимость в 4,7 миллиарда долларов.7


По мере ТОГО, как популярность SMIRNOFF РОСЛА на Западе, политические реалии советского государства при Иосифе Сталине сказывались на Смирновых и других семьях, находящихся в аналогичном положении. Известные судьбы потомков Смирнова различались в зависимости от того, насколько тесно они были связаны с павшей водочной империей и бывшей аристократией. Арсений, сын Петра Петровича и внук патриарха, например, ужасно пострадал. Согласно интервью, взятому в начале 1990-х годов у его сына Петра,43-летний Арсений после революции работал уборщиком улиц. Он был арестован и приговорен к смертной казни через расстрел в 1920-х годах из-за капиталистического происхождения его семьи, но жена Арсения спасла его от казни, передав тюремным властям все, что было у пары. Тем не менее, жизнь продолжала быть недоброй к Арсению; после развода с женой несколько лет спустя он переехал в Поволжье и работал смотрителем кладбища. Он пытался бежать из России, но был пойман и избит солдатами Красной Армии. Позже он снова женился, и у них родилось трое детей. Семья с трудом сводила концы с концами. В 1943 году Арсений умер, похороненный только в нижнем белье, потому что его одежду продали за еду.


Сын Владимира, Владимир Владимирович, также столкнулся с трудностями при советском режиме. Он продолжил прекрасное образование, начатое его отцом, окончив с ученой степенью престижный институт имени Плеханова. Он говорил на нескольких языках, включая английский и французский. До Второй мировой войны он работал старшим преподавателем физической металлургии в Московском институте станкостроения. Согласно архивным документам,44-летний Владимир был арестован 10 сентября 1941 года. В доме, который он делил со своей матерью Александрой, своей женой и двумя дочерьми, был проведен обыск. Владимир был обвинен и осужден за “антисоветские взгляды и выражение недовольства существующим общественным строем в СССР”.8 На его допросе, в ходе которого он отрицал выдвинутые против него обвинения, было отмечено, что он происходил из семьи купцов первой гильдии.


За свои преступления Владимир был приговорен к пяти годам исправительно-трудового лагеря. Власти надеялись, что его антисоветские взгляды можно будет реабилитировать, и что позже он сможет вернуться в общество более продуктивным образом. Его мать Александра подала протест, сославшись на его невиновность, ее слабое здоровье и преклонный возраст, а также на отсутствие средств к существованию у его дочерей в качестве причин для возобновления его дела. Правосудие не спешило свершаться, но после пяти лет тюремного заключения и почти пятнадцати лет после ареста в 1956 году с Владимира были сняты выдвинутые против него обвинения за “недостатком доказательств”.9 Он покинул Москву и переехал в Тверь, где преподавал в местном политехническом институте. Он умер в 1969 году в возрасте шестидесяти семи лет, всего через восемь лет после смерти своей матери.


Другая Александра, непокорная дочь Смирнова, вышедшая замуж за Борисовского, умерла в 1950 году. В то время она жила в бедности в маленькой темной комнате коммунальной квартиры.10 Ее сыну Вадиму повезло больше как опытному музыканту, который основал советскую школу игры на альте. Что касается Евгении, то последние годы своей жизни она провела в скромном доме престарелых в Ницце. За три года до своей смерти в 1961 году в возрасте девяноста двух лет она передала своей дочери Татьяне свои права на поместье Смирновых. По словам внука Евгении, Бориса, его бабушка все еще надеялась, что однажды ее права могут быть восстановлены. “Моя бабушка дала полную доверенность моей матери на то, чтобы она сделала все, что могла, чтобы доказать, что она была единственным владельцем всех активов [Смирновых]”, - сказал Борис.11


У членов семьи Бахрушиных были такие же неоднозначные результаты. Эти потомки стали известными врачами, учеными и учителями. Петр Бахрушин, например, работал в психиатрической больнице в Москве. Другим, однако, повезло меньше. Нина Бахрушина, учительница иностранного языка, вышла замуж за известного химика. Они были сосланы в Сибирь после того, как одна из студенток ее мужа обвинила его в непатриотическом поведении.12


Опять же, маловероятно, что кто-либо из Смирновых, оставшихся в России, за возможным исключением Николая, вплоть до его смерти, знал об усилиях Владимира возродить семейный бизнес в Европе или о его соглашении с Рудольфом Кунеттом. Однако годы спустя, когда престиж и известность бренда Smirnoff возросли, они, как и другие потомки некогда выдающихся купеческих династий, заинтересовались. Они задумались о своих корнях и попытались собрать воедино свое забытое или скрытое наследие. Олег Сергеевич Смирнов, сын Сергея и московский юрист на пенсии, в 1970-х годах возглавлял деятельность семьи Смирновых. Возмущенный тем, как имя его деда использовалось на Западе, он просмотрел груды архивной информации, собрав трехтомную монографию об истории бизнеса патриарха и его обширной семье. Он обнаружил родственников, которых не знал, и глобального бизнес-гиганта, которого не понимал. Главный вопрос, начал размышлять Олег, заключался в том, смогут ли Смирновы вернуть это.


ПЕРВОЕ НАСТУПЛЕНИЕ было начато в начале 1980-х годов в Кельне, Германия. Plodymex, совместная российско–восточногерманская компания по экспорту спиртных напитков, подала в суд на немецкого импортера Smirnoff. Компания Plodymex заявила, что этикетки Smirnoff, на которых были нанесены кириллические надписи и изображения наград, которые Смирнов получил столетием ранее, вводили потребителей в заблуждение относительно ее российского происхождения. Опираясь на исследования Олега, истец далее утверждал, что Владимир не имел права продавать торговые марки и авторские права своей семьи компании Kunett в 1933 году, поскольку он уже продал свои доли в бизнесе своему брату Петру в 1905 году. Обвинение было потенциально взрывоопасным. Будущее — и прошлое — Смирноффа могло зависеть от действий, которые Владимир предпринял почти пятью десятилетиями ранее, тех самых действий, которые спасли наследие его отца.


Две компании урегулировали дело в Кельне. Heublein согласилась изменить свои этикетки, удалив кириллицу и ссылки на Россию или Москву. Кроме того, стало бы ясно, что продаваемая им водка произведена не в России. Это урегулирование, которое затронуло торговлю только в Германии, было далеко от завершения дела. В этой битве был проблеск надежды, что, возможно, в ней была какая-то заслуга. Более того, Россия стояла на пороге драматических перемен, точно так же, как это было, когда Смирнов запустил свое предприятие в девятнадцатом веке. Михаил Горбачев приходил к власти.


Россия в 1985 году переживала период глубокого застоя, экономического, политического и социального. Подобно царю Александру II, усвоившему болезненные уроки Крымской войны, Горбачев осознал, что ключевые аспекты коммунизма устарели и неэффективны в глобально интегрированном мире. Проблемы, варьирующиеся от коррупции до алкоголизма и апатии, способствовали резкому снижению производительности труда в промышленности. Он поклялся провести всеобъемлющую реформу посредством перестройки (реструктуризации) и гласности (открытости). Горбачев надеялся, что эти инициативы подтолкнут предпринимательство, технологические инновации и корпоративное развитие.


Первая крупная кампания Горбачева, однако, не была направлена непосредственно против экономики. Она была направлена против алкоголизма. Водка все еще была неотъемлемой частью жизни в России, и, подобно Витте и другим до него, Горбачев связывал пьянство с плохим экономическим и моральным состоянием России. Несмотря на то, что государство потеряло миллионы рублей доходов от своей водочной монополии, он полагал, что если удастся контролировать пьянство людей, то другие проблемы можно будет решить проще. Правительство Горбачева в 1985 году объявило о “всеобъемлющей программе по предотвращению и преодолению пьянство и алкоголизм”.13 Производство и продажа водки и других крепких напитков теперь были ограничены, и предпринимались усилия по поощрению умеренности. Русские отреагировали почти так же, как и всегда, — с гневом и неудовлетворенностью. У магазинов, торгующих алкоголем, образовались длинные очереди. Было подсчитано, что некоторые москвичи проводили в среднем до девяноста часов в год в ожидании покупки алкоголя.14 Цены на водку и другие спиртные напитки резко выросли, и черный рынок самогона процветал. В конце концов, стремление Горбачева к трезвости потерпело неудачу, и ограничения были смягчены всего через несколько лет.


Другие инициативы оказали более длительное воздействие. Горбачев хотел преобразовать старую централизованную советскую систему в более прочную рыночно ориентированную экономику. Он, как и Александр II, верил, что модернизация финансовой инфраструктуры страны ослабит существующее общественное давление. Он отметил, что “только рынок в сочетании с гуманистической ориентацией всего общества сможет удовлетворить потребности людей, обеспечить справедливое распределение богатства, защитить социальные права и гарантии и укрепить такие ценности, как свобода и демократия”.15 Риторика Горбачева была такой же новаторской, как и реформы, которые он разработал. Частная собственность на ориентированные на прибыль предприятия и кооперативы была не только легализована, но и поощрялась. Закон также разрешал создание корпораций. Большая свобода слова, более независимые СМИ и усиление демократического политического процесса также были неотъемлемыми частями программы Горбачева.


Эта политика, хотя и приветствовалась на Западе, для большинства россиян внедрялась слишком медленно и была слишком ограничительной, чтобы быть эффективной. Перед Горбачевым стояла трудная задача сбалансировать свои коммунистические корни и преданность социализму с концепциями капитализма и демократии двадцатого века. Более того, его экономический порыв столкнулся с укоренившимися в российском обществе предрассудками против капитализма западного образца и его зарубежных институтов. Экономика не улучшалась, и повседневная жизнь большинства россиян становилась все хуже и хуже, поскольку нехватка продовольствия и других предметов первой необходимости усиливалась. Горбачева сменил в 1991 году более радикальный Борис Ельцин, но мало кто сомневается в том, что именно смелые реформы Горбачева привели к распаду Советского Союза к концу того года. Что касается Смирновых, то Горбачев и его политика также обеспечили им необходимую открытость.


В 1985 году, в год вступления Горбачева в должность, Смирновы устроили семейную встречу в доме брата Олега, Виктора. Присутствовали двоюродные братья, происходящие от нескольких детей Смирнова, некоторые из которых никогда раньше не встречались. На этом собрании, согласно книге, написанной несколькими потомками Смирновых, некоторые из Смирновых начали обсуждать возможность возрождения династии Смирновых.16 Горбачев пообещал быть более гостеприимным к частным предприятиям, и Россия, вероятно, будет рада шансу вернуть один из своих самых легендарных брендов. Однако за пять лет был достигнут незначительный прогресс. Во-первых, Олег умер в 1986 году. Во-вторых, непрочность экономических и правовых реформ Горбачева затрудняла формулирование согласованного плана нападения.


К 1991 году возможности стали яснее. Борис Смирнов, правнук младшего сына Смирнова Алексея и бывший офицер КГБ, возглавил дело. Он зарегистрировал торговые марки своей семьи в России. Одним из них был “Торговый дом Петра Смирнова и его потомков в Москве”, а другим - “П. А. Смирнов и его потомки в Москве”. Месяц спустя новый владелец Heublein, International Distillers and Vintners (IDV), ныне дочерняя компания британского ликеро-водочного гиганта Diageo, подал документы на свою торговую марку Smirnoff. Оба готовились к отмене водочной монополии в России, которая состоялась в 1992 году при Ельцине. Российское патентное ведомство отклонило претензии IDV на продажу водки Smirnoff, тем самым разрешив это Борису Смирнову.17


Это решение положило начало тому, что впоследствии стало затяжной международной правовой борьбой за контроль над названием Smirnoff. Эти дела основывались главным образом на тех же аргументах, что и в немецком деле — были ли потребители введены в заблуждение относительно происхождения водки Smirnoff и незаконно ли Владимир продал имя своей семьи и авторские права после революции. Борис и его родственник Андрей Смирнов начали производство водки в Крымске, небольшом городке на юге России. Они также арендовали дом у Чугунного моста в Москве в качестве своей штаб-квартиры, частично отремонтировав величественную старую резиденцию до ее первоначального состояния девятнадцатого века. Они надеялись возродить традиции Петра Смирнова, прибыль и все такое. Поначалу казалось, что они могут преуспеть. Российский суд в 1995 году признал недействительными товарные знаки IDV и запретил компании утверждать, что ее водка связана с первоначальным основателем спиртного.


Хотя IDV подала апелляцию на это решение, на горизонте маячило более масштабное противостояние. Борис стремился получить доступ не только к российскому рынку водки. У него были планы на прибыльный рынок США. Борис сотрудничал с внуком Евгении во Франции, также по имени Борис, пытаясь доказать, что француз Смирнов имел законное право на товарный знак, потому что Евгения завещала его своей матери. Затем русский Борис вместе с американским партнером основал русско-американскую спиртную компанию и подал в суд штата Делавэр на Diageo за мошенничество и обман потребителей. Они утверждали, что этикетка Smirnoff, на которой были изображены корона, щит, красные саваны российского императорского двора, государственные гербы и ссылка на титул царского поставщика, заставила людей сделать вывод, что американский Smirnoff был тем же самым, который поставлялся царям до революции. Борис дополнительно утверждал, что ему и его партнерам задолжали почти 1,3 миллиарда долларов, или примерно 2 процента прибыли, которую, по его подсчетам, он получил от водки Smirnoff с 1939 года.18


В судебных исках Diageo заявила, что приобрела бренд добросовестно, спасая его от почти неминуемого исчезновения, и потратила более 700 миллионов долларов на продвижение Smirnoff с 1939 года.19 Все, чего Борис и его союзники пытались добиться, утверждала компания, - это получить прибыль от значительных инвестиций Diageo и десятилетий напряженной работы. Более того, среди потомков Смирнова произошел раскол. Более тридцати Смирновых появились на пресс-конференции в Москве, подвергая сомнению аргументы Бориса и обвиняя его в том, что его действия угрожали доброму имени семьи.20


В 1999 году суд США отклонил претензии Бориса, а апелляционный суд подтвердил это решение два года спустя. Британская коллегия, также рассматривавшая этот вопрос, пришла к почти такому же выводу. В это же время партнер Бориса, Андрей, продал свою долю в их предприятии по производству русской водки "Альфа Групп", гигантскому частному российскому консорциуму. Борис был в ярости и не признавал новых акционеров. Когда в 2000 году в офис в доме у Чугунного моста пришел новый директор, ни Борис, ни охрана его не впустили . Представители "Альфы" вернулись позже, на этот раз в сопровождении вооруженного спецназа в черных масках. Запечатленный на российском телевидении инцидент напоминал что-то из боевика. Полиция взломала двери и разбила окна, в то время как рабочие внутри бросали в них бутылки с водкой. По сообщениям прессы, на протяжении всей драки Борис отказывался уходить, даже после того, как его жена получила травму головы.


Последовали другие судебные процессы по поводу истинного владения брендом до 2006 года, когда Diageo и Alfa заключили соглашение. Они создали совместное предприятие по продаже и дистрибуции спиртных напитков в России, включая водку Smirnoff и линейку других спиртных напитков Diageo. Diageo заплатила Alfa 50 миллионов долларов и получила 75-процентную долю в предприятии.21


ВОДКА ПРОДОЛЖАЕТ занимать ключевое место в российском обществе. Владимир Путин рассматривал возможность возрождения водочной монополии в 2005 году не столько для сокращения потребления, сколько для борьбы с разрушительным характером некачественного нелегального производства алкоголя. По последним официальным оценкам, более трети и почти две трети продаваемой в России водки может поступать от нелегальных производителей. В то время, когда население страны сокращается, а показатели ожидаемой продолжительности жизни снижаются, экономические и человеческие потери от употребления алкоголя для граждан России являются еще более удручающими. Согласно последним данным штата, около тридцати трех тысяч россиян умерли в 2006 году из-за отравления алкоголем, и многие другие стали жертвами болезней, связанных с употреблением алкоголя.22 Тем не менее, призыв Путина к созданию еще одной водочной монополии взамен высокого акцизного налога потерпел неудачу в 2007 году, гарантируя, что поиски долгосрочного решения этой многовековой головоломки будут продолжаться. Как это было во времена царей, нынешний экономический, политический и социальный ландшафт России не может избежать длинной тени водки.


Однако решение, в некотором смысле, пришло по крайней мере к одному из Смирновых. Владимир Петрович Смирнов, сын, наиболее ответственный за сохранение наследия семьи во время революции и после нее, обрел меру справедливости и мира. В 1993 году его внучки приехали в Ниццу из Москвы, чтобы найти его безымянную могилу. Они установили на этом месте надгробный камень. Эпитафия гласит: В ЧЕСТЬ ВЛАДИМИРА ПЕТРОВИЧА СМИРНОВА 1875-1934. ПРОИЗВОДИТЕЛЯ ВОДКИ, ГРАЖДАНИНА РОССИИ. Наконец-то все было так, как и должно было быть.


Благодарность


Я написал эту книгу, потому что должен был. У меня не было выбора. Как только этот маленький уголок России девятнадцатого века захватил меня, я был потерян для него. Однако у многих других был выбор, и они все равно присоединились ко мне. Я всегда буду им благодарен. Мой умелый редактор Бен Лоэнен с самого начала предложил непоколебимую поддержку. Он демонстрировал превосходную интуицию во всем, что касалось его, и, что еще более удивительно, ему удавалось держать мой невроз в узде. Он также оказался очень милым парнем. Также спасибо Мэтту Инману за его быстрые ответы на мои многочисленные запросы и Ричарду Льюнсу за его несравненное художественное чутье. Мой невозмутимый агент Дэвид Блэк заслуживает всяческих похвал за его суждения, лояльность и неустанное стремление к редакторскому совершенству. У автора не может быть лучшего защитника.


Исследование, связанное с этой книгой, было масштабным мероприятием. Многие замечательные библиотекари в Соединенных Штатах и России давали важные рекомендации на протяжении всего процесса, в том числе Кэрол Лиденхэм и Молли Моллой из Института Гувера; Таня Чеботарева из Архива Бахметьева Колумбийского университета; Аллан Урбаник из Калифорнийского университета в Беркли; и Сью Сыпко из библиотеки Фунга Гарварда. Я также в долгу перед сотрудниками Центрального исторического архива Москвы и Государственного архива Ярославской области, Угличского филиала. Эксперты из самых разных областей сыграли важную роль, помогая мне разобраться во многих сложностях этой истории. В России я хотел бы поблагодарить Ольгу Бимман, Валентина Скурлова, Владимира Гречухина, Андрея Кузьмичева, Ольгу Савельеву, Михаила Золотарева и Андрея Кокорева. В Соединенных Штатах Патриция Херлихи заслуживает особого упоминания за ее сокровищницу знаний, за то, что позволила мне приставать к ней, и за ее добрую душу. Кейт Траншель, Томас Оуэн, Стефан Хедлунд и Анита Фридман также оказали столь необходимую помощь.


Учитывая историю, потомки семьи Смирновых по понятным причинам не решались участвовать в написании этой книги. Тем не менее, я хочу выразить свою искреннюю признательность Кире Смирновой и Татьяне Фоминой за то, что они преодолели свои опасения и поделились некоторыми своими историями. Благодаря этому книга стала богаче. Вадим Макшеев и Альфонсина Мехединская, родственники Татьяны Смирновой-Макшеевой, заслуживают признания за их помощь и добрые сердца. Я также благодарен сотрудникам Diageo за их помощь с этой книгой.


Особого признания заслуживает горстка людей, чей вклад вышел далеко за рамки того, что мог ожидать любой разумный человек. Антон Валдин, опытный исследователь и специалист по генеалогии из Москвы, неизменно щедро делился своими документами, временем и огромными знаниями. Алина Поклонская также неустанно и умело работала от имени этого проекта, раскопав множество важных крупиц информации. Затем есть Татьяна Глезер, единственный человек, без которого эта книга была бы невозможна. Я каждый день считаю, что мне повезло, что я нашел такого умного, скрупулезного исследователя. Настойчивость, честность и природные инстинкты Татьяны сделали ее идеальным партнером в этом начинании. Она начинала как исследователь за тысячи миль отсюда. Теперь для меня большая честь называть ее своим дорогим другом.


Я также в огромном долгу перед теми, кто был рядом со мной, кто пережил четыре года этой одиссеи. Мои друзья были бесценным активом, поддерживали меня в писательском тупике и в худшем. Я, возможно, не смогу перечислить их всех, хотя они знают, кто они такие. Ли Спиро верила в эту идею с самого начала. Бетси Коркоран дала бесценный совет и ободрила. Элисон Росс одолжила мне свои немалые умственные способности. Джулия Флинн Сайлер щедро поделилась проницательным пониманием этого сумасшедшего процесса.


Наконец, я не могу закончить, не воздав должное моей замечательной семье. Они были моими величайшими чемпионами, а я — их. Я посвящаю эту книгу им за их безоговорочную поддержку, вдохновение и любовь. Моя сестра Лиза прочитала каждое написанное мной слово, критикуя и восхваляя, как того требовал материал. Она была необходимым ингредиентом в этом процессе, постоянным, нежным напоминанием о том, что все возможно. Мой брат также никогда не переставал подбадривать меня. Я благодарен за необыкновенные писательские гены моей матери и за энтузиазм моего отца, который был чистым и мощным, позволившим мне превзойти мои собственные, не незначительные сомнения. Его хорошее настроение, когда я больше всего в нем нуждался, помогло мне не забыть посмеяться, за что я особенно благодарен. Моему замечательному мужу Майклу, который самоотверженно согласился собрать двух наших маленьких детей и отправиться со мной в Россию, благодарности недостаточно. Он неизменно поддерживал этот проект всеми возможными способами, доказывая таким количеством способов, что я и сосчитать не могу, какой мудрый выбор я сделала, выйдя за него замуж много лет назад. И драгоценностям моей жизни, моим детям, которые предпочли бы, чтобы их мама написала детскую книжку о животных с красочными иллюстрациями, спасибо вам за ваше терпение, гибкость и сердечные объятия. Благодаря тебе все это стоит того.


Фотографическая вставка


Портрет Петра Арсеньевича Смирнова, выпущенный в память о его смерти в 1898 году. Надпись под фотографией гласит: П. А. Смирнов, коммерц-советник, 29 ноября 1898 года. Источник: The Moscow Sheet.


Мария Николаевна Смирнова, третья жена Петра Смирнова. Она умерла примерно через четыре месяца после своего мужа. Источник: М. Золотарев.


Дом у Чугунного моста был резиденцией Смирновых с 1860-х годов вплоть до революции. Семья жила на верхнем этаже, в то время как внизу действовали фабрика, офис и магазин. Источник: М. Золотарев.


Вид на Пятницкую улицу. Дом Смирнова слева. Изображенная колокольня является частью церкви Святого Иоанна Крестителя, где в 1898 году состоялось отпевание Смирнова. Источник: М. Золотарев.


Петр Петрович Смирнов, старший сын короля водки. Он управлял ликеро-водочным бизнесом после смерти своего отца. Источник: М. Золотарев.


Николай Петрович Смирнов, второй по старшинству сын Смирнова. На фотографии, которая появилась в книге на эту тему в начале двадцатого века, он идентифицирован как коневод. Источник: М. Золотарев.


Владимир Петрович Смирнов, третий по старшинству сын Смирнова. На фотографии, которая появилась в книге на эту тему, он идентифицирован как коневод. Проведя некоторое время в большевистской тюрьме, Владимир бежал из России после революции и возродил бизнес своего отца в Европе. Источник: М. Золотарев.


Выставка Смирнова на Всероссийской промышленной и художественной выставке 1896 года в Нижнем Новгороде. Представители российской знати высоко оценили выставку Смирнова, на которой были представлены сверкающие бутылки с ликером в национальных цветах России. Источник: каталог участников ярмарки.


Александра Петровна Смирнова, младшая дочь Смирнова. Красавица в свое время, переписка Александры со своим возлюбленным была ценным ресурсом в воссоздании жизни Смирновых. Источник: вдова Вадима Борисовского, сына Александры/М. Золотарев.


Алексей Петрович Смирнов, младший сын Смирнова, и его жена Татьяна. Алексею было всего девять лет, когда умер его отец, и он имел мало общего с водочным бизнесом. Источник: М. Золотарев.


Сергей Петрович Смирнов, четвертый по старшинству сын Смирнова. Он ушел из семьи после смерти Смирнова. Катализатором послужила вражда с его братьями из-за водочного бизнеса и распределения активов его отца. Источник: М. Золотарев.


День закрытия водочного завода Смирнова после введения государственной монополии на водку в Москве в 1901 году. Эта фотография была опубликована в местной газете. Источник: The Moscow Sheet.


Грандиозные конюшни Владимира Смирнова в Москве. Он был заядлым коневодом и активно участвовал в скачках. Источник: М. Золотарев.


Александра Смирнова, вторая жена Владимира, с их единственным ребенком Владимиром. Источник: М. Золотарев.


Семейное фото Смирновых, дата неизвестна. Владимир стоит вторым слева, его жена Александра стоит на качелях. Петр Петрович стоит третьим справа. Источник: М. Золотарев.


Евгения Смирнова, жена Петра Петровича. Она вторично вышла замуж и бежала из России после революции, переселившись в Ниццу, Франция. Источник: М. Золотарев.


Царя Николая II, последнего российского царя, встречают на военном корабле маленькой рюмкой водки во время обычного визита. Источник: М. Золотарев.


Раненые солдаты, за которыми ухаживали на даче Смирнова во время Первой мировой войны. Во время войны несколько домов Смирнова были превращены во временные госпитали. Источник: М. Золотарев.


Валентина Пионтковская, известная звезда оперетты, которая была любовницей и компаньонкой Владимира Смирнова до и после революции. Вместе с Владимиром она бежала из России в 1919 году. Источник: Музей Бахрушина.


Владимир Смирнов и его третья жена Татьяна Макшеева в костюмах бояр. Татьяна отправила фотографию своему брату в Эстонию 29 декабря 1926 года. Записка на обратной стороне фотографии описывает трудности жизни во Франции. Источник: Вадим Макшеев.


Рудольф Кунетт, русский éэмигрант é, который в 1933 году купил у Владимира Смирнова лицензию на продажу водки Smirnoff в Соединенных Штатах. Он изображен здесь перед собором Василия Блаженного на Красной площади во время визита в 1978 году. Источник: Diageo.


Рудольф Кунетт, сидящий, продал свою долю во франшизе Smirnoff в 1939 году Джону Мартину, тогдашнему президенту Heublein, компании, базирующейся в Хартфорде, штат Коннектикут. Источник: Diageo.


Избранная библиография


Блэкуэлл, Уильям Л. Индустриализация России: историческая перспектива. Арлингтон-Хайтс, Иллинойс: Harlan Davidson, Inc., 1970.


Бородкин Л. И., изд. Экономическая история, “Вековые курсы, связанные с Россией, 1814-1914 гг.”, Обозрение /Выпуск 11. Москва: Издательство Московского университета, 2005, 84-87.


Кристиан, Дэвид. Живая вода: водка и российское общество накануне эмансипации. Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1990.


Дэниелс, Роберт В. Красный Октябрь: большевистская революция 1917 года . Нью-Йорк: Сыновья Чарльза Скрибнера, 1967.


Доул, Натан Х. Жизнь Льва Н. Толстого. Нью-Йорк: Сыновья Чарльза Скрибнера, 1923.


Элкхоф, Бен, Джон Бушнелл и Лариса Захарова. Великие реформы России, 1855-1881. Блумингтон: Издательство Университета Индианы, 1994.


Эрисман Ф. Ф. Отчет за первый год работы Московской станции гигиены при Институте гигиены Императорского Московского университета. Москва: Городская типография, 1892.


Файджес, Орландо. Танец Наташи: история культуры России . Нью-Йорк: Генри Холт и Ко., 2002.


Файджес, Орландо. Народная трагедия: история русской революции. Нью-Йорк: Penguin Group, 1996.


Флойд, Дэвид. Россия в состоянии восстания: 1905 год: первая трещина в царской власти. Macdonald & Co., 1969.


Замри, Грегори. Россия: история . Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1997.


Фридман М. И. Винная монополия в России. Москва: Общество купцов и промышленников России, 2005.


Галаган А. А. История российского предпринимательства: от купца до банкира. Москва: Ос-89, 1997.


Голдстон, Роберт. Русская революция . Нью-Йорк: The Bobbs-Merrill Co. Inc., 1966.


Григорьева В. З. Известная и неизвестная водка: 14-20 вв. Москва: Эннеагон Пресс, 2007.


Гиляровский В. Москва и москвичи. Москва: Полиграфресурсы, 1999.


Харкейв, Сидни. Мемуары графа Витте . Армонк, Нью-Йорк: M. E. Sharpe Inc., 1990.


Херлихи, Патриция. Алкогольная империя: водка и политика в позднеимперской России. Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2002.


Ишеев П. П. Осколки прошлого. Нью-Йорк, 1959.


Джонсон, Уильям Э. Проблема алкоголя в России. Вестервилл, Огайо: Издательство American Issue Publishing Co., 1915.


Кокорев А. и Руга В. Повседневная Москва. Москва: ОЛМА-Пресс, 2005.


Кршижановский В. Ю. Чистота государственного спирта. Тверь: Типо-литография Н. М. Родионовой, 1906.


Курукин И. и Никулина Е.. Царский пивной бизнес: очерки алкогольной политики и традиций в России. Москва: АСТ, 2005.


Макгрю, Родерик Э. Россия и холера 1823-1832. Мэдисон, WI: Издательство Висконсинского университета, 1965.


Оуэн, Томас К. Российский корпоративный капитализм от Петра Великого до перестройки. Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1995.


Пайпс, Ричард. Краткая история русской революции . Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1995.


Похлебкин, Уильям. История водки. London: Verso, 1991.


Радзинский, Эдвард. Александр II, последний великий царь . Нью-Йорк: Свободная пресса, 2006.


Рашин А. Г. Статистические очерки численности населения России за 100 лет (1811-1913). Москва: Государственное статистическое издание, 1956.


Разгонов С. Честь превыше прибыли: рассказ о Петре Арсеньевиче Смирнове. Москва: Инкомбук, 2000.


Рибер, Альфред Дж. Торговцы и предприниматели в императорской России. Чапел-Хилл, Северная Каролина: Издательство Университета Северной Каролины, 1982.


Ракман, Джо Энн. Московская деловая элита. Декалб, Иллинойс: Издательство Университета Северного Иллинойса, 1984.


Савельева О. Живая история российской рекламы. Москва: Гелла-принт, 2004.


Сигал, Борис М., Русское пьянство: употребление и злоупотребление алкоголем в дореволюционной России . Нью-Брансуик, Нью-Джерси: Центр исследований алкоголя Рутгерса, 1987.


Скурлов В. В. и А. Н. Иванов. Поставщики Высшего суда. Санкт-Петербург: 2002.


Слонов И. А. Из московской торговой жизни. Москва: Типография русского товарища печатного и издательского дела, 1914.


Смирнова К. В., Г. В. Чиняева, В. О. Смирнов и М. И. Гоголашвили. Водочный король Петр Арсеньевич Смирнов и его потомки. Москва: ОАО “Издательство ”Радуга", 1999.


Смит, Роберт и Дэвид Кристиан. Хлеб и соль: социальная и экономическая история еды и напитков в России. Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 1984.


Такала И. Радость России: история алкогольной проблемы в России. Санкт-Петербург: Журнал "Нева", 2002.


Траншель, Кейт. Под влиянием: пьянство рабочего класса, воздержание и культурная революция в России, 1895-1932. Питтсбург: Издательство Питтсбургского университета, 2006.


Труайя, Генри. Повседневная жизнь в России при последнем царе. Стэнфорд, Калифорния: Издательство Стэнфордского университета, 1959.


Ульянова Г. Н. Спонсорство московских предпринимателей: 1860-1914. Москва: Издательство объединения “Мосгорархив”, 1999.


Villari, Luigi. Россия, Россия сегодняшнего дня. Бостон: J. B. Millet Co., 1911.


Фон Лауэ, Теодор Х. Сергей Витте и индустриализация России. Нью-Йорк: Издательство Колумбийского университета, 1963.


Von Jurgen, Schneider, hrsg. Wahrungen der Welt: Europaische und nordamerikanische Devisenkurse 1777-1914 . Stuttgart: Steiner 1., Teilbd. 1., 1991, 320-325.


Верстайн, Ирвинг. Десять дней в ноябре: Русская революция . Филадельфия: Macrae Smith Co., 1967.


Уэст, Джеймс Л. и Юрий А. Петров. Торговая Москва: образы исчезнувшей российской буржуазии. Принстон, Нью-Джерси: Издательство Принстонского университета, 1998.


Вествуд Дж. Н. Россия 1917-1964: история современной России от революции 1917 года до падения Хрущева. Нью-Йорк: Harper & Row, 1966.


Уайт, Стивен. Россия выходит сухая: алкоголь, государство и общество. Нью-Йорк: Издательство Кембриджского университета, 1996.


Уильямсон, Сэмюэл Х. “Шесть способов вычисления относительной стоимости суммы в долларах США с 1774 по настоящее время”, Measuring Worth, 2008. http://www.measuringworth.com/uscompare /.


Янжул И. И. Из воспоминаний и переписки фабричного инспектора. Санкт-Петербург: А.О. Брокгауз-Ефрон, 1907.


Ярон Г. О любимом жанре. М.: Искусство, 1960.


Зайцева Л. И. С. Ю. Витте и Россия. Москва: Институт экономики РАН, 2000.


Жуков Н. Н. Из записок. Москва: Советская Россия, 1976.


Доступные для поиска термины


Примечание: Записи в этом указателе, дословно перенесенные из печатного издания этого издания, вряд ли соответствуют нумерации страниц любого конкретного устройства для чтения электронных книг. Однако записи в этом указателе и другие термины можно легко найти, воспользовавшись функцией поиска вашего устройства для чтения электронных книг.


(Определение членов семьи Смирновых относится к Петру Арсеньевичу, если не указано иное.)


Семья Абрикосовых, 56, 123, 180


Александр I, царь, 11


Александр II, царь, 32-33, 47, 50-52, 54-56, 106, 123, 235, 333, 334


убийство, 111, 114-15, 116, 120


Смотрите также Великие реформы


Александр III, царь, 115-17, 127-36, 159, 166, 168


антиалкогольная кампания и, xxviii, 142


авторитаризм, 116-17, 127-28, 144


дефицит бюджета и, 138-39, 151


смерть, 167


водочная монополия и, 147-52, 154-55


Александра Федоровна, императрица, 176, 272, 280, 289


Александр Михайлович, герцог, 310


Алексей Александрович, великий князь, 176


Всероссийские промышленные и художественные выставки, 172-78


антиалкогольное движение, XIX, XXV, 24, 93, 169, 192, 268


Большевики и, 289, 295


Чехов и, xxvi, 111, 125-26


духовенство и, 24-25, 155


Горбачев и, 333-34


рост, 247-48, 258-59, 263-64


клятвы трезвости и, 46-47


государственные меры и, xxvi, 128, 150-51, 248, 259, 273-74


Толстой и, xxvi–xxvii, 140-41, 258, 263-64


как обоснование водочной монополии, 139-40, 142, 147-52, 156, 168-69, 170, 206, 236-37


Смотри также сухой закон


антисемитизм, 144-45


Арсентьев, Григорий, 197


Бакарди, 330


Бахрушин Алексей, 102


Бахрушин, Константин


Петрович, 180, 197, 209, 223-24


Бахрушин, Петр, 332


Бахрушина, Нина, 332


Семья Бахрушиных, 73


Бароновски, Ладислас, 307, 308, 309, 313, 314


пиво, 24, 169, 249, 276, 278


Боголепов, Николай, 218


Кровавое воскресенье (1905), 238-39, 242, 250


Большевистская революция, 55, 285-93


гражданская война и, 293-301


éмигранты из, 301-2, 303-16


Большевики, 233, 283, 284-85


Бонд, Джеймс (вымышленный), 329


Борисовский, Мартемьян, 180-86, 191, 210-11, 232, 331


Борисовский, Вадим, 210, 290, 331


Бостанжогло, Василий, 210-11, 290


брендинг, XXVI, 69, 109, 118, 122, 322-23, 328-30


Болгария, 306-8, 309


Бунин, Иван, 301


Бурышкин, Павел, 52, 101


Особняк на чугунном мосту, XVIII, 59-60, 102, 134, 192, 197, 205, 207, 220, 228, 278


Аренда праправнука Смирнова, 336


Советское употребление, 319-20


Столетняя выставка (Филадельфия, 1876), 103-4, 128, 130


Центральное бюро вина и


Пивная промышленность и торговля, 249, 251, 254, 265, 266-67


ЧК, 289, 290, 296-99


Чехов, Антон, 38, 132, 136, 152, 209, 258, 286


о водочных войнах, xxvi, 111, 123-26


Челышев, Михаил, 258-59


Чертова, Варвара, 96-97


Четвериков Сергей, 292


Кристиан, Дэвид, 54


Христианское православие. См. Русская православная церковь


классовая структура


размывание линий в, 138


Большевистский демонтаж, 287, 290-92


вкусы напитков и, 78-80


образование и, 97


гильдии и, 37, 40, 44, 73


межклассовый брак и, 28-30, 38-39


обиды и, 105-6, 114, 204, 239-41


табель о рангах и, 72, 73


Первая мировая война и, 281-82


коньяки, xxviii, 77, 215, 249, 260, 265


Комиссия по борьбе


Против пьянства, 248, 264


Константинополь, 301-2, 303-6


авторские права, 69, 119, 336


Крымская война, 31-32, 41, 113, 140, 235, 333


Депрéс, Камилл, 64


Diageo, 329n, 335, 336, 337


Конгресс дистилляторов, 123, 148-49, 150


Дмитрий Павлович, великий князь, 310


Достоевский, Федор, xxv, 38, 61, 114


Дрейфус, Альфред, XIX–XX


Доктор Но (фильм), 329


пьянство, xxii, 54, 289-90


беспробудное пьянство и, 126, 142


преступление и, 140-41, 276-77


снижение в, 276


литературные изображения, xxv


популярная неприязнь к, 258


о русских солдатах, 276, 277, 279-80


государственная водочная монополия и, 168, 170, 217-18, 248, 273-74


Смотрите также антиалкогольное движение


Дума, 159, 245-46, 248, 249, 250, 258, 272-75, 281


освобождение крепостных. Смотрите в разделе крепостные


Прокламация об освобождении (США), 113


Эрисман, Федор Федорович, 149, 150


Научно-исследовательский институт гигиены имени Эрисмана, 319-20


Фабергé, Питер Карл, 63, 104, 130-31, 160


ароматизированные водки, 58-59, 77, 92


опасные добавки к, 148-49


как освобожденный от сухого закона, 278


продвижение, 249


Смирнов строчка из, 58-59, 98-100, 170, 174, 175, 265, 268


государственный налог на, 168-69


разбавление, 117, 123


Флойд, Дэвид, 204


Франция, 126, 140, 203, 305


Русский éмигрант éы в, 310-24


Символы российского статуса и, 64


Замри, Грегори, 204


Фридман, Михаил, 147


Гапон, отец Георгий, 238


Герцен, Александр, 6


Гиляровский, Владимир, 75


Гоголь, Николай, 38


Горбачев, Михаил, 333-35


Горбачевский, Степан, 63


Горький, Максим, 173, 238, 290, 299


виноградные вина. См. вина


Великие реформы (1861-74), 106


влияние, 51-52, 54-56, 60-61, 101-2, 113-14, 120, 123


стимул для, 32, 113, 235


опровержение, 115-16, 127-28


Смотрите также крепостные, освобождение


гильдии, 37, 40, 44, 52, 73, 130


Heublein, 327–28, 329, 333, 335


постоялые дворы. Посмотреть таверны


Международные дистилляторы и


Виноделы, 335-36


международные выставки, 80, 81-92, 103-4, 116, 118, 128, 130, 131, 165-66, 172-78


Ишеев, Петр, 305, 306-7, 316


Япония. Смотри русско-японскую войну


Евреи, XIX, XX, 3, 23, 38, 44, 144-45, 233


Катя (цыганская певица), 162, 163, 164-65, 209


Коковцов, Владимир, 237, 273, 294


Комиссаров, Михаил, 180


Семья Коноваловых, 56, 57, 191


Котельников М. Г., 147


Кувалдин, Василий, 206


Кшесинская, Матильда, 294


Кюнетт, Рудольф П., 320-24, 325, 327, 330, 332


Семья Кунетченских, 320


Кузьминский, Александр, 169


Ленин, Владимир, 74, 155, 169, 232-33, 242, 283-84, 285, 299


смерть, 309


изгнание, 188


поглощение, 287-88, 289, 291, 292, 293, 295


Лермонтов, Михаил, 286


Лондонская международная выставка (1862), 82


Лорис-Меликов, граф, 114


Львов, 308, 309


Семья Мамонтовых, 176


Мартин, Джон, 327-28


коктейль "мартини", 329


Мехединская, Альфонсина


Францевна, 313


Менделеев, Дмитрий, 166, 173


торговцы


Захват власти большевиками и, 291-92


как церковные старосты, 144, 166


бывшие крепостные как, 56-57, 62, 191


гильдии и, 37, 40, 44


высшая награда за, 143


важность наследников, 61, 135, 189-90


как цель повстанцев, 239-42


недоверие к, 37-38


филантропия, ожидаемая от, 70-71, 96, 143


сила и влияние, 101-2, 138, 176-77


как стать королем, 35-36, 39-44


повышение статуса, 52


Торговый клуб, 102


монополия. См. Государственная водка


Монопольный самогон, 12, 26, 118, 216-17, 281, 334


Морган, Джек, 328-29


Морозов, Арсений Иванович, 292


Морозов, Иван, 227


Семья Морозовых, 56, 57, 62, 101, 107-8, 176


Москва, 16, 17-22, 38, 45-46, 144-45, 166


крепостные иммигранты в, 14, 41


ликеро-водочная промышленность и, 24-25, 99-100


власть торговцев в, 101


модернизация, 51-52, 60-61


жесткие законы в, 22-23, 24


забастовки и насилие в, 239


водочная монополия в, 208, 214


Московское городское общество, 40-44, 52


Московский комитет помощи нищим, 71-72, 132-33, 145, 189


Начальное училище Московского двора, 143


Московский английский клуб, 79-80


Московский биржевой комитет, 189, 190


Московское купеческое общество, 40, 44, 70-71, 130, 189


Московский мул (коктейль), 329


Московский Совет крестьянских и рабочих депутатов, 291


Московская казенная палата, 39-40, 41


Московский университет, 148


Народническое движение, 105-6


настойки . Смотрите ароматизированные водки


Ницца, 311-24, 338


Никитина, Александра, 210, 228, 231, 257-58


Никитина, Мария, 210


Николаевна (отчество), Елизавета, 252


Николай I, царь, 1, 2, 4, 32


Николай II, царь, 167-68, 170, 172, 175-78, 187-88, 209


отречение от престола, 283


казнь, 289


сухой закон и, 276


общественные беспорядки и, 218, 219-20, 235, 237-38, 272-74


реформы, 245-46


репрессивные указы 188, 218, 250, 272


государственная монополия на водку и, 217-18, 248, 273-74


Увольнение Витте, 233-34


Первая мировая война и, 27-81, 275


Нижегородские ярмарки, 171-78, 179, 180, 184, 215-16, 220


Нобель, Людвиг, 104


благородство, 26, 38, 45, 71, 114, 139, 143, 177


вкусы ликера, 78-80, 87, 118, 120


Октябрьский манифест (1905), 245-46


Охрана, 281, 283


Островский, Александр, 37-38


Панина, Варя, 209


Париж, 310-11


Всемирные выставки, 82, 104, 128


Пастернак, Борис, 134


крестьяне, 114, 144, 204, 233


голод и, 151-52 1905


восстание от, 239


радикалы и, 105-6


кампания за трезвость и, 155, 237


Смотри также крепостные


Семья Перловых, 73


Перов Василий, 83


Петр Великий, XXI, 11, 28, 143, 280, 283


Петроград. Увидеть Санкт-Петербург


Пионтковская, Валентина, 270, 272, 279, 322


Большевистский переворот и, 286, 293, 294-306


разрыв с Владимиром by, 307-8, 309, 312


Любовь Владимира к, 255-57, 259, 307-8, 313, 314


Плехановский институт, 319, 331


Плеве, Вячеслав, 218


Пол, Андрей Андреевич, 192


Попов А. С., 173


Попова (производитель водки), 122


Поповская водка, xxv, 64, 125, 150, 206, 266


Потаповский кафедральный собор, 185, 186


сухой закон (Россия), 263, 274, 283, 301, 320


окончание, 308


посвящение, 218, 276-77


лазейки в, 278, 281


сухой закон (США), 320, 321, 322


пабы, xxii, xxvi, 25 ком., 27, 54, 76-77, 128 ком.


Пушкин, Александр, 2-3, 40, 72, 286


Путин, Владимир, 338


Распутин, Григорий, 272-73, 280, 310


Расторгуев, Петр, 180


Репин, Илья, xxvii, 83, 114


революционеры, 105-6, 111, 116, 204, 252, 272, 281-85


Программа Ленина и, 232-33, 284


бойкоты спиртных напитков и, 237


подавление, 188, 218, 250


Смотри также Большевистская революция


революция в 1905, 239-41, 245, 250, 252, 258, 270


Руже, Эмиль, 64


Рубинштейн, Николай, 61


Russian American Spirits Company, 336


Российская фабрика и завод


Профсоюз рабочих, 238


Русская православная церковь, XXII, 6, 143-44, 145, 155, 166-67, 184-85, 186, 219, 311


антиалкогольные законы и, 24-25


ритуалы смерти и, xxiv, 87, 88, 90


самое святое место, 19-20


статус торговца и, 27, 35-36, 44


филантропия и, 70-71, 251


Русско-японская война, 235-36, 237, 242, 276


Семья Рябушинских, 73, 101, 176, 310


Церковь Святого Иоанна Крестителя, xviii, xxiii–xxiv, 49, 61, 189


Санкт-Петербург, 3-4, 14, 24, 118, 124, 131, 144, 264, 310


художественная сцена в, 60-61


Захват власти большевиками, 285-86, 289-90


сухой закон и, 277


переименован в Ленинград, 309


переименован в Петроград, 275-76


Операции Смирнова в, 157-58


беспорядки в, 237-38, 269-70, 272, 281-85


Новая жизнь Владимира в, 254-60


водочная монополия и, 170, 206


освобождение крепостных от, 32-33, 51, 54, 55, 71-72, 113, 114, 138, 235


самодельные магнаты в роли бывших, 56-57, 191


самопогашение, xxii, 8, 9, 11, 14


Предыстория Смирнова как, xix, XX, 5, 56


статус и жизнь, xix, xx, 5-9, 14, 17, 29


бойкот водки от, 46-47


Сергей Александрович, великий князь, 239


Сергиев Посад, 19-20


Осколки (журнал), xxvi, 124-26


Щукин, Петр, 101


Щукин, Сергей, 102, 310


Шехобалов Алексей, 57


Шехтель, Федор, 207


Шереметев Дмитрий, 30


Шереметев, Николай, 28-30


Шкуро, Андрей, 300


Штрайтер, Александр, 64, 68, 122


Шухов, Владимир, 173


Водка Шустова, xxv, 124, 267, 268


Сипягин Дмитрий, 218


Семья Скрипицыных, 7


Скриптизин, Михаил, 9-10


Водка "Смирнофф", 309, 313, 316, 318-25


годовой объем продаж, 330


этикетка, 322, 323, 333, 336


Потомки Смирнова и, 332-33, 335-37


Права США на, 321-24, 327-30


Смирнов, Алексей Петрович (сын), xxix, 192, 207-8, 220, 232, 252-53, 278, 301, 335


Большевистский режим и, 290


смерть, 308


хранитель, 209, 223-24


Смирнов, Андрей, 336, 337


Смирнов, Арсений (отец), 7-8, 11-16, 27-28, 58, 68, 88, 91


смерть, 104-5


торговая лицензия и, 35-36, 39-44, 47-50, 52, 53


религиозная икона, 143-44


самопогашение, 33


Смирнов, Арсений Петрович (сын Петра Петровича), 265, 266, 267, 268-69, 279, 330


Смирнов, Борис (правнук Алексея), 86, 335-37


Смирнов, Борис (внук Петра Петровича), 288, 290, 293, 314, 315, 332, 336


Смирнов, Дмитрий Венедиктович (двоюродный брат), 206, 228-29, 230


Смирнов, Григорий (дядя), 9-15, 26, 43, 61, 86


Смирнов, Иван (дядя), 14, 16, 22-27, 36, 43, 48, 68, 73, 82, 90, 91, 93


Смирнов, Николай Петрович (сын), xxiv, 135, 221


рождение, 86-87


Захват власти большевиками и, 301, 308-9


воля отца и, 192, 197, 208n, 219-20


опекунство, 229-30, 253-54, 279


стиль жизни, xxix, 207, 209-10, 255-60


браки, 190, 208, 226, 253-54


проблемы, 160-61, 207, 225-30, 232, 243-44


Бизнес Смирнова и, 190, 205-6, 223-24, 225, 244, 322, 332


Смирнов, Николай Венедиктович (двоюродный брат), 61, 160, 197, 206, 230, 253


Смирнов, Олег (сын Сергея), 211, 252, 277, 332, 333, 335


Смирнов, Петр (сын Арсения Петровича), 330


Смирнов, Петр Арсеньевич достижения, xxiii, 129-32, 178


выдержка, 156-57, 191


амбиции, 14-15, 27, 56-57, 62-65


аристократический образ жизни, 102


награды и почести XXIII, 72, 92, 103-4, 128, 129, 130, 131-32, 143, 159, 175, 187, 251, 266


предыстория, xix, xx, xxii, 5-6, 7


рождение и юность, xx, xxii, 4-6, 11-22, 56


деловые инстинкты, xxii–xxiii, xxvi, 13, 59-61, 69-70, 74-78, 159-60, 163-64


дети из. Смотрите конкретные названия


празднования, 196-97


смерть и похороны, XVII–xix, xxiii–xxiv, xxix, 49, 195-97, 204


смерти в семье и, 30, 48-49, 78, 87-91, 104-5


первый винный погреб, 49-50


коллекция икон, XXII, 143-44, 295


создание имиджа с помощью, 50, 70-71, 73, 79, 142-43


наследие, 179, 192, 325


особняк из. Смотри Чугун


Торговая лицензия особняка Бридж оф, 52


переезд в Москву к 17-31


личные качества, xx, 25, 27, 36, 61, 71, 88, 102, 142, 158


благотворительность, 70-72, 90, 96, 128, 132-33, 143, 166-67, 179, 180, 189


Поставщик придворного титула и, xxiii, 62-65, 68, 70, 128, 129-36, 142, 159-60, 175, 187-88, 267, 336


религиозная преданность, xxii, xxiv, 6, 49, 61, 142, 143-44, 145, 166-67, 184-85


респектабельность XIX, XXVIII, 50, 67-68, 102, 106, 126


социальные волнения и, 106-8


фамилия, приобретенная, 6


водочная империя. См. Смирнов


Торговый дом wealth of, xxii–xxiii, 78, 93, 129, 159-60, 191-92, 197, 220


завещание и имущество, xxviii–xxix, 191-93, 196-97, 208 ком.


жены. Смотрите конкретные названия


Смирнов, Петр Петрович (сын), xxiv, 184, 225, 278


рождение, 61-62


брат Николай и, 227-29, 230, 243-44, 254


брат Сергей и, 209, 221, 222-23, 251


брат Владимир и, 244-45


деловой склад ума, xxix, 134, 145, 247, 248-51, 259-60


смерть, 261-64


как преемник отца, 145, 157-59, 160, 189-90, 205-6, 223-24, 225


воля отца и, 192, 197, 208n, 219-20


роскошный образ жизни, 207


женитьба на, 158


единоличный контроль над бизнесом by, 244-45, 315, 333


Смирнов, Сергей Петрович (сын), xxix, 52, 192, 207-8, 211, 232


отрыв от семьи из, 220-23, 251-52


смерть, 252, 253


хранитель, 209, 221


Смирнов, Венедикт (дядя), 18-22


Смирнов, Виктор (сын Сергея), 211, 252, 277, 335


Смирнов, Владимир (сын Владимира), 210, 231, 301, 309


опека, 257-58, 270-72


жизнь в Советской России из, 319-20, 330-31


Смирнов, Владимир Петрович (сын), xxiv, 161-65, 254-60, 269-72, 301-25


рождение, 102-3


Большевистский переворот и, 286, 287, 293, 294-98


брат Николай и, 226-28, 243-44, 254, 308-9


брат Петр и, 244-45


брат Сергей и, 221, 222-23


смерть, 324-25


как éмигрантé в Ницце, 311-16, 317-25


побег из России, 301-2, 303-10


воля отца и, 197, 208n, 219-20


стиль жизни, xxix, 161-65, 207, 209, 210, 226, 228, 231, 239-44, 255, 256, 258, 270, 279


любовь к Валентине из, 255-57, 259, 307-8, 313, 314


браки из, 190, 208, 230-33, 257-58, 312-16


воспоминания о. Смотрите под


Смирнова-Макшеева, Татьяна личность из, 135, 160, 161


Возрождение бренда Smirnov путем, 306-9, 315, 316, 317, 318-25, 333, 336


Бизнес Смирнова и, 190, 206, 215-16, 223-24, 225, 244-45


надгробная плита для, 338


Смирнов, Яков (брат), 6, 11-12, 13-14, 16, 22, 36


Смирнова, Александра (дочь), 48-49, 158, 176, 179-86, 191, 210-11, 261, 277


семейная собственность и, 219-20


судьба в Советской России из, 331


Смирнова, Александра (вторая жена Владимира), 210, 220, 238, 257-58, 270-72, 301, 309, 321


Смирнова Анна (дочь), 78


Смирнова, Дарья Николаевна (первая жена Николая), 190, 226


Смирнова, Евгения Ильинична (жена Петра Петровича), 261, 288, 290, 292-93


интрижка и женитьба на, 158


смерть, 331-32


как éмигрантé в Ницце, 314-16


Владение компанией Смирнова и, 245, 264-69, 278-79, 336


Смирнова, Глафира (дочь), 180


Смирнова, Кира (внучка Владимира), 163


Смирнова, Мария (дочь), 192


браки из, 180


Смирнова, Мария Гавриловна (первая жена Владимира), 190, 209, 230-33


Смирнова, Мария Ивановна (вторая жена Николая), 253-54


Смирнова, Мария Николаевна (третья жена), xxiv, xxix, 95-98, 100-101, 109, 157, 176


дочь, 179-86


смерть, 197-99, 204


смерть мужа и, 196


воля мужа и, 192, 208 ком.


Доска Смирнова и, 160, 190


общественная жизнь, 100, 102, 134


сыновья, xxix, 102-3, 161-65


Смирнова, Матрена (мать), 5, 78


Смирнова, Надежда (первая жена), 27, 28, 29


Смирнова, Наталья (дочь), 180, 192, 197


Смирнова, Наталья (вторая жена), 48, 49, 53, 58, 68, 78, 100


роды смерть, 84, 86-88, 89-91, 98, 160


Смирнова, Ольга (дочь), 78, 192


Смирнова, Татьяна Муханова (жена Алексея), 253


Смирнова, Татьяна Петровна (дочь Петра Петровича), 158, 288, 314, 315, 332


Смирнова, Вера (дочь), 98, 180, 192


Смирнова-Макшеева, Татьяна (третья жена Владимира), 312-17


Воспоминания Владимира и, 95, 99, 109-12, 120, 134, 144, 161-62, 164, 195-96, 209, 215-16, 239-40, 286, 294, 295, 296-99, 307


Торговый дом Смирнова


реклама и, xxvi, 119-22, 126-27


совет директоров, 160, 190, 205-8


Захват власти большевиками, 290-91, 308


конкуренция и, 57, 68, 118, 121-22


доминирование /успех, 59-60, 77-78, 83, 92-93, 99-100, 118, 137-38, 149-50, 174-75, 206, 265-66


сотрудники, 100, 108-11, 118, 145-46, 188, 265, 268


заведение, 49-50, 53-65


финансовые трудности (1914), 278


дальнейшая судьба, 274


наследники и, xxix, 135, 157-59, 189-90, 192-93, 205-8, 219-24, 244, 279, 333


этикетка, 266-68


потери, 216, 232, 268


маркетинг от, xvi, 68-70, 74-80, 91-92, 104, 109, 119-21, 173-75, 187, 215-16, 267


зарубежные рынки, 163-64


цены и, 77-78, 83


ассортимент продукции, xxviii, 77, 170, 215, 265


процесс производства, 57-59


влияние сухого закона на, 278, 281


производство чистой водки из, 174


репутация за качество и вкус, xxviii, 57, 58, 59, 119, 149-50, 186, 187


реструктуризация, 159, 160, 208, 224, 232


доходы, 138, 174, 265, 268


единственный владелец, 245-46, 247-51, 265-66


привилегия государственного герба для, 104


влияние государственной водочной монополии на, xxviii, 141, 142-46, 155-56, 165, 169-70, 186-88, 189, 206, 208, 214-15, 216, 244, 260


слава водки №21, xxviii, 122, 124, 125, 150, 169-70


рецепт водки от, 59, 186


стоит, xxii–xxiii, 93, 129, 139, 160


Марка водки "Смирнов", xxvi, 69, 109, 118, 122


Возрождение Владимиром, 304-10, 311, 315-16, 318, 321-24


Смотрите также водку Smirnoff


Sociét é Сын Пьера Смирноффа, 309, 322-24


Соловьев, Александр, 111


Сталин, Иосиф, 283, 285, 309, 310n, 324, 330


Станиславский, Константин, 211


Государственная водочная монополия, xxviii, 106, 139-52, 154-56, 165, 167-70, 192, 208, 213-20, 244, 258-59


ускоренное внедрение, 186-88, 206, 208


аргументы "за", 139-41, 147-51, 186, 236-37


бутлегерство и, 216-17, 281


бойкоты и бунты против, 237


критики лицемерия из, 169, 237


финансовые мотивы для, 148, 156


финансовые доходы от, 169, 170, 186, 217-18, 236, 237, 247, 259, 273, 334


правительство ограничивает, 274


запуск, 168-70


лоббирование против, 249-50, 262-63


негативные последствия, 186, 206, 213-18, 236-37, 247-48, 273


публичное противодействие, 247, 248, 260


восстановление в правах (1925) из, 308


отмена (1992) из, 336


отмена (1914), 274


возрождение (2005) рассмотрено для, 338


Столыпин, Петр, 259


фамилии, 5-6


таверны, xxii, 10-12, 47, 74, 118, 128


правила для, 25n


Маркетинг Смирнова, 76-77


закрытие водочной монополии, 204, 213, 214, 217


сбор налогов, 45-47


отмена, 51, 54, 55, 113


Чайковский, Петр, 39, 61, 114


чайные домики, 217


Группы трезвости. Смотри антиалкогольное движение


Тимирязев К. А., 173


Толстой, Лев, 31, 38, 44 года Н.Э., 57, 61, 79, 114, 169, 209, 286


антиалкогольный крестовый поход, xxvi–xxvii, 140-41, 258, 263-64


критика tsar by, 219


романы, xxvii, 67, 79, 102-3


помощь крестьянам и, 152


торговые марки, 69, 119, 268


Смирнофф, 321, 333, 335, 336


Траншель, Кейт, 217


Третьяков, Павел, 38-39, 101


Третьяков Сергей, 310


Третьякова, Вера, 38, 39


Семья Третьяковых, 62, 83, 101, 108, 191


Третьяковский музей, 38, 101


Троцкий, Леон, 250, 283, 285, 293


Труханова, Наталья, 226-30


Тургенев, Иван, 38, 61, 114, 116


Uglich, xxii, 9, 10, 11, 14–15, 18


Союз против пьянства, xxvii, 141


Соединенные Штаты, 85, 103-4, 105, 113, 165-66


Рынок водки Смирнофф и, 320-24, 327-30, 336, 337


Valle Ricci, Umberto de la, 269, 279, 292–93, 315


Венская выставка (1873), 80, 81-89, 91-92, 103, 105, 132


Винторг (Vintorgpravleniye), 308


Владимир, великий князь, 238


Vladimir, Metropolitan, xxiii


Владимир Александрович, великий князь, 177


культура водки, XIX, xxv, xxviii, 24, 54, 103, 116, 126, 127, 150, 248, 258, 263, 273-74, 338


водочные бунты, 47


водочные войны, xxvi, 111, 120-28


Волков, Иван, 253-54


Вороноцов-Дашков, Илларион


Иванович, 131, 136


Вышнеградский, Иван, 138-39, 151-52


Уэст, Джеймс Л., 292


винные погреба, 49-50, 54


правила для, 25n


винные погромы, 289-90


вина, xxii, xxviii, 14, 15, 24, 77-78, 103, 126, 169, 170, 249


Захват власти большевиками и, 291


норма прибыли на, 150


сухой закон и, 278


Смирнов строчка из, 92, 103, 104, 175, 215, 260, 265


Витте, Сергей, 152, 153-54, 156, 165, 166, 167, 172, 177, 190, 204, 224, 273, 334


отстранение от должности, 233-34


водочная монополия и, 168-70, 186, 236-37


Всемирная Колумбийская выставка (Чикаго, 1893), 165-66


Первая мировая война, 274, 275-85, 288, 293


Вторая мировая война, 328


Яковлев, Александр, 14


Ярон, Григорий, 255, 257


Ярон, Марк, 257


Ярославская губерния, 7, 8, 14, 15, 33, 48, 49, 184-85, 186


Ельцин, Борис, 335, 336


Юсупов, Феликс, принц, 280


земство (гражданские группы), 55


Жемчугова, Прасковья, 29-30


Жуков, Николай Николаевич, 74-75, 77


Зилоти, Александр, 38-39


Зимина, Авдотья, 122, 124


Семья Зиминых, 10, 124


Золя, Éмиля, XIX–XX


Об авторе


ЛИНДА ХИМЕЛЬШТЕЙН начала свою карьеру в вашингтонском бюро Wall Street Journal, а затем работала в San Francisco Recorder и Legal Times. В 1993 году она присоединилась к BusinessWeek в качестве редактора по правовым вопросам, пишущего на широкий спектр тем, включая табачную промышленность и Уолл-стрит. Одна из ее статей на обложке помогла BusinessWeek выиграть Национальную премию журнала. Позже, будучи главой бюро журнала в Силиконовой долине, она писала о зарождении eBay, Yahoo! и других компаний. Она живет со своей семьей в Северной Калифорнии.


Посетите www.AuthorTracker.com для получения эксклюзивной информации о вашем любимом авторе HarperCollins.


Реквизиты


Дизайн куртки от TheDesignWorksGroup, Чарльз Брок


Авторские права


КОРОЛЬ ВОДКИ. Авторское право No 2009 Линды Химельштейн. Все права защищены в соответствии с международными и Панамериканскими конвенциями об авторском праве. Оплатив требуемые сборы, вы получаете неисключительное, не подлежащее передаче право доступа к тексту этой электронной книги и чтения его на экране. Никакая часть этого текста не может быть воспроизведена, передана, загружена, декомпилирована, реконструирована или сохранена в любой системе хранения и поиска информации или введена в нее в любой форме или любыми средствами, будь то электронными или механическими, известными в настоящее время или изобретенными в дальнейшем, без явно выраженного письменного разрешения HarperCollins e-books.


Adobe Digital Edition Апрель 2009 ISBN 978-0-06-187616-5


10 9 8 7 6 5 4 3 2 1


Об издателе


Австралия


Издательство HarperCollins Publishers (Австралия), Сша. LTD.


Райд-роуд, 25 (почтовый ящик 321)


Пимбл, Новый Южный Уэльс, 2073, Австралия


http://www.harpercollinsebooks.com.au


Канада


Издательство HarperCollins Ltd.


55 Avenue Road, люкс 2900


Торонто, Онтарио, M5R, 3L2, Канада


http://www.harpercollinsebooks.ca


Новая Зеландия


HarperCollinsPublishers (Новая Зеландия) Limited


Почтовый ящик 1


Окленд, Новая Зеландия


http://www.harpercollins.co.nz


Великобритания


Издательство HarperCollins Ltd.


Фулхэм Пэлас Роуд, 77-85


Лондон, W6 8JB, Великобритания


http://www.harpercollinsebooks.co.uk


США


HarperCollins Publishers Inc.


Восточная 53-я улица, 10


Нью-Йорк, Нью-Йорк 10022


http://www.harpercollinsebooks.com


Примечания


ПРОЛОГ


1. “Победы П. А. Смирновой”, Московский листок , 3 декабря 1898 года.


2. Там же.


3. Дэвид Кристиан, Живая вода: водка и российское общество накануне эмансипации (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1990), 27.


4. Там же, 45.


5. Государственный архив Ярославской губернии, филиал в Угличе, Фонд 1, Инв. 1, дело 2604, стр. 21.


6. Там же, Фонд 56,

## Глава 1, Дело 1053, 11/Глава 1, дело 1076, 25.


7. Центральный исторический архив Москвы, Фонд 3, Инв. 3, Дело 419 (далее ЦАМ).


8. Вестник финансов, промышленности и торговли, Указ правительственных распоряжений по министерству финансов. 1899. Отчеты кредитных учреждений, торговых и промышленных предприятий (Санкт-Петербург: Типография министерства финансов В. Киршбаума, 1899), 755.


9. ЧАМ, Фонд 142, Инв. 5, Дело 809, 2 и 34-49.


10. “Победы П. А. Смирновой”, Московский листок , 3 декабря 1898 года.


11. Патриция Херлихи, Алкогольная империя: водка и политика в позднеимперской России (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2002), 7.


12. А. П. Чехов, Полное собрание сочинений (Москва-Ленинград: Государственное издательство художественной литературы, 1932), т. 11:194-95.


13. Херлихи, Алкогольная империя, 113.


14. Уильям Э. Джонсон, Проблема алкоголя в России (Вестервилл, Огайо: Издательство American Issue Publishing Co., 1915), 154-57.


15. Альбом участников всероссийской промышленной и художественной выставки в Нижнем Новгороде 1896 г. (Санкт-Петербург: Типография Министерства путей сообщения, 1896), Часть 2, Отдел. “ж”, 47-48.


16. Центральный государственный архив Москвы, Фонд 142, инв. 5, Дело 809, 76-77 (далее CSAM).


ГЛАВА 1: ПРИВЕТ


1. Родерик Э. Макгрю, Россия и холера 1823-1832 (Madison: University of Wisconsin Press, 1965), 51-52.


2. П. Каратыгин. Холера 1830-31 годов (Санкт-Петербург: М. М. Стасюлевич, 1887), 13.


3. Макгрю, Россия и холера.


4. Ф. А. Брокгауз, И. А. Эфрон. Энциклопедический словарь . Том Т. XXVA (50) (Санкт-Петербург: типо-литография И.А. Эфрона, 1898), 841.


5. Холера 1830 года. Рассказ автора Афони-Богатыря, (Москва, 1875), 6.


6. Макгрю, Россия и холера 1823-1832 годов (Madison: University of Wisconsin Press, 1965), 111.


7. Там же., 111-13.


8. М. Ш. Шафеев, Л. М. Зорина, И. К. Хасанова и др., Особо опасные заболевания: эпидемиология и профилактика (Казань: КГМУ, 2001), 26.


9. Государственный архив Ярославской губернии, филиал в Угличе, Фонд 43, инв. 1, дела 904, 321.


10. “Лицо русской нации”. Власть, 26 сентября 2005 года.


11. Государственный архив Ярославской губернии, филиал в Угличе, Фонд 43, Инв. 1, Дела 904, 395-а, 336-а и 346.


12. В. А. Пушкин и Б. А. Костин, Как причина единой любви к Родине (Москва: Молодая гвардия, 1998), 101, http://militera.lib.ru/bio/pushkin_kostin/index.html.


13. А. А. Галаган, История предпринимательства российского: от покупки до банкира (Москва: Ос-89, 1997), 61.


14. Государственный архив Ярославской губернии, филиал в Угличе, Фонд 1, Инв. 1, дело 2604. 20.


15. Там же, 23.


16. Там же, 22.


17. Уильям Л. Блэкуэлл, Индустриализация России (Арлингтон-Хайтс, Иллинойс: Harlan Davidson Inc., 1982), 20-23.


18. Государственный архив Ярославской губернии, филиал в Угличе, Фонд 1, Инв. 1, Дело 2672, 37-38.


19. Русские ведомости, № 105, суббота, 19 мая 1873 г., 1.


ГЛАВА 2: МОСКВА


1. А. Г. Рашин, “Население России за 100 лет (1811-1913)”, в статистических очерках, под ред. С. Ф. Струмилина (Москва, 1956), 124-25.


2. Герман Штрумпх, 1871, цитируется после http://saturday.ng.ru/time/2000-04-08/1_cloakamaxima.html, Субботник 25 (72), 30 июня 2001 года.


3. Орландо Файджес, Танец Наташи: история культуры России (Нью-Йорк: Henry Holt & Co., 2002), 27-36.


4. Там же, 36.


5. Там же., 144.


ГЛАВА 3: СТРАНА ТЬМЫ


1. ЧАМ, Фонд 2, Инв. 1, Дело 5665, 4.


2. Федеральная архивная служба России. Всероссийский научно-исследовательский институт документоведения и архивного дела. Генеалогическая информация в государственных архивах России. Справочное пособие (Москва, 1996), 126.


3. Достоевский Ф. М., “Дневник писателя за 1876 год бога”. Полное собрание сочинений в 30 томах. (Ленинград: Наука, 1981), том 23, 158.


4. Там же.


5. Надежда фон Мекк П. И. Чайковскому, Белэйр, 2 марта 1887 г., Переписка с Н.Ф. Мекком, том 3, 1882-90 (Москва-Ленинград: Academia, 1936), 467.


6. ЧАМ, Фонд 2, Инв. 1, Дело 5665, 4.


7. В. А. Федоров, Крестьянское движение за трезвость в 1858-1860–е годы, том 2, Революционная ситуация в России 1859-1861 гг. (Москва, 1962), 110.


8. Уильям Э. Джонсон, Проблема алкоголя в России (Вестервилл, Огайо: издательство American Issue Publishing Company, 1915), 117.


9. Там же.


10. Дэвид Кристиан, Живая вода: водка и российское общество накануне эмансипации (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1990), 300-302.


11 Там же, 311.


12. Там же., 302-3.


13. Федоров, Крестьянское движение за трезвость в 1858-1859 годах , 122.


14. ЧАМ, Фонд 1264, Инв. 1, Дело 29, 4.


15. Там же, случай 34.


16. Томас Оуэн, Российский корпоративный капитализм от Петра Великого до перестройки (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1995), 20.


17. Н. В. Давыдов, Описания Москвы 1850-1860-х годов (Москва: Московский рабочий, 1964), 22.


18. С. И. Чупрынин, Москва и москвичи в творчестве Петра Дмитриевича Боборыкина//Боборыкин П. Д., Китай-город (Москва, 1985), 6.


ГЛАВА 4: ПРОИЗВОДИТЕЛЬ ВОДКИ


1. Московские ведомости, 9 января 1863, 3.


2. Игорь Курукин и Елена Никулина, Царский пивной бизнес: очерки алкогольной политики и традиций в России (Москва: Издательство АСТ, 2005), 129.


3. Дэвид Кристиан, Живая вода: водка и российское общество накануне эмансипации (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1990), 377-78.


4. И. Г. Прыж, История нищенства, содержаний пабов и истерик в России, онлайн-источник: http://pryzhov.narod.ru/kabak.html.


5. И. Г. Прыж, История кабаков в России в связи с историей русского народа (Санкт-Петербург-Москва: М. О. Вольф, 1868), 318-19.


6. Бен Эклоф, Великие реформы России, 1855-1881 (Блумингтон, Издательство Университета Индианы, 1994), 200.


7. Секреты и указания водочному торговцу по разнообразию и водочным складам и действующие законы по этому предмету (Москва, 1876), 67.


8. Джеймс Л. Уэст и Юрий А. Петров, "Купеческая Москва: образы исчезнувшей буржуазии России" (Принстон, Нью-Джерси: Издательство Принстонского университета, 1998), 46.


9. С. В. Бахрушин, изд. История Москвы в шести томах (Москва: Издательство Академии наук СССР, 1952-1959), том 4, 673.


10. Там же., 721-22.


11. В. В. Скурлов и А. Н. Иванов, Поставщики самого высокого двора (Санкт-Петербург, 2002), 10-38.


12. Там же, 4-8.


13. Российский государственный исторический архив, фонд 472, Инв. 23 (253/1269), Дело 9, 29-36 (далее RSHA).


ГЛАВА 5: “ПОТРЕБУЙТЕ ВОДКУ СМИРНОВА”


1. “К 150-летию фирмы “Петра Смирнова Сына” (Из воспоминаний и рассказов моего покойного мужа В. П. Смирнова, умершего в 1934 году)” Родные перезвоны", №202, 1969, Bruzzels, 10.


2. Джеймс Л. Уэст и Юрий А. Петров, "Купеческая Москва: образы исчезнувшей буржуазии России" (Принстон, Нью-Джерси: Издательство Принстонского университета, 1998), 63.


3. RSHA, Фонд 472, Инв. 23 (253/1269), Дело 9, 29-36.


4. Статистические этюды//Библиотека для чтения, Санкт-Петербург, 1864, 31 октября–ноября.


5. Л. Е. Шепелев, Титулы, Мундиры, Ордена в Российской империи (Москва: Издательство "Наука", 1991), 112-142.


6. Альфред Дж. Рибер, Торговцы и предприниматели в имперской России (Чапел Хилл, Северная Каролина: Издательство Университета Северной Каролины, 1982), 124.


7. ЧАМ, Фонд 3, Инв. 2, Дело 405, последняя страница, 1.


8. В. Гиляровский, Москва и москвичи (Москва: Полиграфресурсы, 1999), http://www.booksite.ru/fulltext/gui/lya/rov/sky/4/index.htm .


9. Н. Н. Жуков, Из записных книг (Москва: Советская Россия, 1976), 131-32.


10. Указ русского отделения венской всемирной выставки 1873 года (Санкт-Петербург, 1873), 50.11. ЧАМ, Фонд 203, Инв. 764, Дело 173, 293-94.


ГЛАВА 6: В ВЕНУ И ОБРАТНО


1. Е. Триго, Бизнес: литературно-политический журнал (Санкт-Петербург: Издательство В. Тушнова, 1873), 107.


2. "Нью-Йорк Таймс", 30 мая 1873 года.


3. Е. Триго, Бизнес: литературно-политический журнал , 119.


4. С. Разгонов, Честь превыше прибыли: документальная история о Петре Арсеньевиче Смирнове, Крепостном, ставшем князем русской водки и потомственным дворянином (Москва: Инкомбук, 2000), 59.


5. Е. Триго, Бизнес, 107.


6. Русские ведомости, №105, 19 мая 1873 г., 1.


7. "Нью-Йорк Таймс", 10 августа 1873 года.


8. Гражданин , 12 ноября 1873, 1229.


ГЛАВА 7: МАРИЯ


1. Мемуары Владимира Смирнова, рассказанные его жене Татьяне Смирновой-Макшеевой, полученные из Бахметьевского архива русской и восточноевропейской культуры Колумбийского университета, перевод предоставлен Беллой Грегорян (далее обозначаются как мемуары Владимира Смирнова).


2. Свод законов о женских институтах ведения учреждений императрицы Марии (Санкт-Петербург: Государственная типография, 1903), 9.


3. Московский государственный исторический архив, Фонд 3, Инв. 3, Дело 419.


4. К 150-летию фирмы “Петра Смирнова Сына” (Из воспоминаний и рассказов моего покойного мужа В. П. Смирнова, умершего в 1934 году), Родные перезвоны, #202, Bruzzels, 11.


5. ЧАМ, Фонд 46, Инв. 6, Кейс 26, 21.


6. “К 150-летию фирмы “Петра Смирнова Сына” (Из воспоминаний и рассказов моего покойного мужа В. П. Смирнова, умершего в 1934 году)” Родные перезвоны", №202, 1969, Bruzzels, 11.


7. Джеймс Л. Уэст и Юрий А. Петров, "Купеческая Москва: образы исчезнувшей буржуазии России" (Принстон, Нью-Джерси: Издательство Принстонского университета, 1998), 142.


8. Павел А. Бурышкин, Купеческая Москва (Нью-Йорк: Издательство Чехова, 1954), http://museum.micex.ru/annals/02?start=31 .


9. New York Times , 9 июля 1876, 2.


10. Альбом участников Всероссийской промышленной и художественной выставки в Нижнем Новгороде за 1896 г (Санкт-Петербург: Типография Министерства путей сообщения, 1896), Часть 2, отдел “g”, 47.


11. Рабочее движение в России в XIX веке (Москва-Ленинград: Государственное издание политической литературы, 1951), том 2, часть 2, 644-76.


12. А. Сахаров, Л. Милов, П. Зырянов и А. Боханов, История России с начала 18 века до конца 19 века (Москва: АСТ, 2001).


13. Н. Флеровский, Положение рабочего класса в России (Санкт-Петербург, 1869).


14. Рабочее движение в России в XIX веке, том 2, часть 2, 302-3.


15. К 150-летию фирмы “Петра Смирнова Синовья”, 10-11.


16 Московский фабричный округ. Отчет за 1884 г.фабричного инспектора московского округа профессора И. И. Янжулы. Санкт-Петербург 1886. Приложения, таблицы 1, 7, 9.


17. “К 150-летию фирмы “Петра Смирнова Сына” (Из воспоминаний и рассказов моего покойного мужа В. П. Смирнова, умершего в 1934 году)” Родные перезвоны", №202, 1969, Bruzzels, 10.


18. Там же., 11-12.


ГЛАВА 8: ВОДОЧНЫЕ ВОЙНЫ


1. Эдвард Радзинский, Александр II: последний великий царь (Нью-Йорк: Свободная пресса, 2005), xi.


2. Там же., 410.


3. Там же., 426.


4. Отчет о всероссийской выставке 1882 года в Москве под редакцией В. П. Безобразова (Санкт-Петербург: В. Безобразов и компания, 1883), том 3, класс 44 (Напитки), 17.


5. Уильям Э. Джонсон, Проблема алкоголя в России (Вестервилл, Огайо: Издательство American Issue Publishing Co., 1915), 142.


6. Р. Э. Ф. Смит и Дэвид Кристиан, Хлеб и соль: социальная и экономическая история еды и напитков в России (Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 1984), 304.


7. Там же., 301.


8. Вестник Европы, Питейное дело и кабацкий вопрос в России (Санкт-Петербург, сентябрь 1876), книга 9, 215.


9. Труды съезда винокуренных заводчиков и спиртопромышленников, состоявшегося в Москве в июне 1892 года, том. 2 Приложения (Санкт-Петербург: В. Киршбаум, 1893), 312.


10. Отчет о всероссийской выставке 1882 года в Москве, том 3, Класс 37, 21.


11. Новое русское слово, №16346, 30 марта 1958, 7.


12. Московские ведомости , 25 декабря 1882 года.


13. Русский курьер, 1885, №179, 4.


14. Новости дня, 1885, №37, 4.


15. Там же, 1884, №300, 4.


16. Там же, 4.


17. Труды съезда, том 2, приложение, 317.


18. А. П. Чехов, Полное собрание сочинений (Москва-Ленинград: Государственное издательство художественной литературы, 1932), т. 11, 194-95.


19. "Осколки", №15, 14 апреля 1884 г., 5.


20. Международный исторический журнал, №7 (январь/февраль 2000 г.), (Первая монография: Н. Х. Бунге: судьба реформатора. Глава III: министр-либерал, 3. Международные налоги и гербовые сборы, http://history.machaon.ru/all/number_07/pervajmo/bunge/part3/p3/index.html.


21. Смит и Кристиан, Хлеб-соль , 309.


ГЛАВА 9: КОРОЛЬ ВОДКИ


1. RSHA, Фонд 472, Инв. 38 (415/1935), Дело 42. 1.


2. Там же, 2.


3. ЧАМ, Фонд 16, Инв. 27, Дело 905.


4. Воспоминания Владимира Смирнова.


5. ЧАМ, Фонд 149, Инв. 1, Кейс 17, 7-8, 21


6. RSHA, Дело 472, Inv. 38 (415/1935), Дело 42, 5-6.


7. Московский листок, №352, 1886.


ГЛАВА 10: ОТ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ К СОХРАНЕНИЮ


1. Указ фабрик и заводов Европейской России и Царства Польского. Составил по официальным сведениям департамента торговли и мануфактуры П.А. Орлова. Издание второе, исправленное и значительно дополненное (Санкт-Петербург: Издательство Р. Голике, 1887), 563.


2. История предпринимательства в России. Онлайн-источник: http://www.rus-lib.ru/book/35/52/343-416.html.


3. Алкоголизм и борьба с ним. Особое приложение к трудам комиссии по вопросу алкоголизма, под редакцией М. Н. Нижегородцевой, №1, Издание общества “Российского общества охраны народного здоровья” (Санкт-Петербург: издательство П. П. Сойкина, 1909), 49.


4. Патриция Херлихи, Алкогольная империя: водка и политика в позднеимперской России (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2002), 113-14.


5. Алкоголизм и борьба с ним , 58.


6. Борис М. Сигал, Русское пьянство: употребление и злоупотребление алкоголем в дореволюционной России (Нью-Брансуик, Нью-Джерси: Центр исследований алкоголя Рутгерса. 1987), 158.


7. ЧАМ, Фонд 3, Инв. 3, Дело 419.


8. RSHA, Фонд 472, Инв. 23 (253/1269), Дело 9, 29-36 (2)


9. Новое русское слово, 30 марта 1958, 5.


10. Московский государственный исторический архив, Фонд 3, Инв. 3, Дело 419.


11. Г. Н. Ульянова, Благотворительность московских предпринимателей: 1860-1914 гг. (Москва: Издательство объединения “Мосгорархив”, 1999), 164.


12. Краткая еврейская энциклопедия, том 5, Колонки 472-83.


13. М. И. Фридман, Винная монополия в России (Москва: Общество купцов и промышленников России, 2005), 159.


14. Там же., 152.


15. Труды съезда винокуренных заводчиков и спиртопромышленников (Санкт-Петербург: В. Киршбаум, 1893), том 2, 314.


16. Первый годовой отчет Московской городской санитарной станции при гигиеническом институте Императорского Московского университета. Март 1891–май 1892, Под редакцией Ф. Ф. Эрисмана (Москва: Городская типография, 1892), 79.


17. Труды съезда, том 2, приложение, 318.


18. Там же.


19. Фридман, Винная монополия, 144.


20. Там же, 145.


21. Отечественная история, №4 (Москва: Наука, 1993), 111.


22. Орландо Файджес, Народная трагедия: история русской революции (Нью-Йорк: Penguin Books, 1997), 160.


ГЛАВА 11: МОНОПОЛИСТИЧЕСКИЙ КАПИТАЛИЗМ


1. Константин Плешаков, Последняя армада царя: эпическое путешествие в битву при Цусиме (Нью-Йорк: Basic Books, 2003), 14.


2. Русский рубль. Два века истории. XIX–XX вв. (Москва: Прогресс-Академия, 1994), 116-17, Российский государственный архив литературы и искусства, Фонд 1208, стр. 24, 1-4.


3. Теодор Х. Фон Лауэ, Сергей Витте и индустриализация России (Нью-Йорк: Издательство Колумбийского университета, 1963), 50.


4. Сидни Харкейв, Мемуары графа Витте (Армонк, Нью-Йорк: M. E. Sharpe Inc., 1990), 187.


5. Уильям Э. Джонсон, Проблема алкоголя в России (Вестервилл, Огайо: Издательство American Issue Publishing Co., 1915), 120.


6. Л. И. Зайцева, Часть I: Казенная винная монополия (1894-1914)/ С. Ю. Витте и Россия (Москва: Институт экономики РАН, 2000), 36-37.


7. К. В. Смирнова, Г. В. Чиняева, В. О. Смирнов, М. И. Гоголашвили, Водочный король Петр Арсеньевич Смирнов и его потомки (Москва: ОАО “Издательство ”Радуга", 1999), 24; письмо от 6 февраля 1896.


8. ЧАМ, Фонд 16, Инв. 235, Дело 4361.


9. Справочная книга о лицах Санкт-Петербургского купечества и других званий на 1894 год, Санкт-Петербург, 1895, “2-я гильдия”, 549; Адресная книга г. Санкт-Петербург на 1893 год бог, Раздел 3, 256; на 1895 год бог, раздел 2, кол. 1268; Раздел 3, 372; Весь Петербург на 1894 год бог, Санкт-Петербург, А. С. Суворин, раздел 3, 217.


10. Российский государственный архив древних актов, Фонд 1468, Инв. 1, Дело 496, №57.


11. Доверенность от Смирнова Петру Петровичу, из исследования Олега Смирнова, PSC009149.


12. Л. Е. Шепелев, Акционерные компании в России (Ленинград: Наука, 1973) 134-35.


13. CSAM, Фонд 16, Инв. 237, Дело 19, 47.


14. Воспоминания Владимира Смирнова.


15. Там же.


16. Там же.


17. Там же.


18. Там же.


19. Список российских экспонентов на выставке, Всемирная колумбова выставка 1893 года в Чикаго. Указ русского отделения (Санкт-Петербург: Евдокимов, 1893), 52.


20. Альбом участников Всероссийской промышленной художественной выставки в Нижнем Новгороде 1896 г (Санкт-Петербург: Типография Министерства путей сообщения, 1896), Часть 2, Отдел. “g” 47.


21. Московский листок, 17 октября 1894, 2, кол. 4.


22. New York Times , 4 ноября 1894. 1.


23. Харкейв, Мемуары графа Витте, 213.


24. Р. Э. Ф. Смит и Дэвид Кристиан, Хлеб и соль: социальная и экономическая история еды и напитков в России (Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 1984), 315.


25. Приложение к отчету главного управления неокладных сборов и казенной продажи питей за 1895 год богу (Санкт-Петербург: Евдокимов, 1897), 155.


26. Джонсон, Проблема алкоголизма в России, 120.


27. Дэвид Кристиан, Живая вода: водка и российское общество накануне эмансипации (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1990), 381.


28. Патриция Херлихи, Алкогольная империя: водка и политика в позднеимперской России (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2002), 15.


29. Всероссийская художественно-промышленная выставка 1896 года в Нижнем Новгороде (Санкт-Петербург: Герман Гоппе, 1896), 199.


30. Зайцева, Часть I: Казенная винная монополия, 57-59.


ГЛАВА 12: ЦАРЬ И 3000 СВЕРКАЮЩИХ БУТЫЛОК


1. Джеймс Л. Уэст и Юрий А. Петров, "Merchant Moscow" (Издательство Принстонского университета, 1998), 38.


2. Теодор Х. Фон Лауэ, Сергей Витте и индустриализация России (Нью-Йорк: Издательство Колумбийского университета, 1963), 131.


3. Нижний Новгород, 1896 , Ярмарка. Выставка. Путешественник Нижнего Новгорода, Нижегородский гуманитарный центр, 1996, из Всероссийской выставки 1896 года в Нижнем Новгороде, 24.


4. Известия всероссийской промышленно-художественной выставки , 12 июля 1896 г., 3.


5. Новости дня, №4705, 14 июля, 2.


6. Альбом участников Всероссийской промышленной художественной выставки в Нижнем Новгороде 1896 г (Санкт-Петербург: Типография Министерства путей сообщения, 1896), Часть 2, отдел “g”, 47.


7. Очерк деятельности Министерства Императорского двора по проведению торжеств, связанных со Священной коронацией их Императорских Величеств в 1896 году, т. 3, 292.


8. Фон Лауэ, Сергей Витте и индустриализация России , 132.


9. Московский листок, 26 августа 1896 года, 3.


10. Сергей Шумилкин, Нижегородская ярмарка (Нижний Новгород: Понедельник. Волго-Вятское книжное издание, 1996), 174.


ГЛАВА 13: СУМЕРКИ


1. ЧАМ, Фонд 16, Инв. 235, Дело 4361, 8.


2. Н. А. Варенцов, Россия в воспоминаниях (Москва: NLO, 1999), 133.


3. Там же.


4. Российский государственный архив древних актов, Фонд 1468, Инв. 1, дело 496. Борисовское письмо от 6 апреля 1896 года.


5. Там же, Фонд 1468, Инв. 1, №21, Дело 497, №24, 1 мая, 11:45 вечера.


6. “П. А. Смирнов (скорбный список)”, Московский листок, 30 ноября 1898 года.


7. Труды технического комитета главного управления неокладных сборов и казенной продажи напитков, том 14, 1901 (Санкт-Петербург, 1903), 100-102; и Кршижановский В. Ю. Старший лаборант центральной химической лаборатории министерства финансов в г. Одессе; Чистота казенных напитков, способы их изготовления и качество основных материалов (сыр и ректификационные спирты, древесный уголь и прочее) при этих применяемых (Тверь, 1906), 94-102.


8. Там же, Труды технического, 102


9. Там же, 100.


10. Вера Григорьева, Водка известная и неизвестная: XIV–XX века, из РГИА (Санкт-Петербург), Фонд 476, инв. 1, дело 2239, том. 7, 20-22, 40-41, 60-73, 78.


11. Всероссийская художественно-промышленная выставка 1896 года в Нижнем Новгороде (Санкт-Петербург: Герман Гоппе, 1896), 198-200; также, Альбом участников Всероссийской промышленной и художественной выставки в Нижнем Новгороде 1896 г Типография Министерства путей сообщения, 1896), (Санкт-Петербург: Часть 2, отдел “г ,” 47.


12. ЧАМ, Фонд 51,

## глава 5, Дело 122.


13. Там же.


14. “Об изменении положения Компании П. А. Смирнова о водочном заводе, винно-спиртовых складах и о российском и иностранном виноградном вине в Москве”, Собрание законов и распоряжений правительства, 4096, издано правительствующим сенатом, 16 сентября 1897 г., №1292.


15. CSAM, Фонд 16, Инв. 237, Дела 19, 17.


16. Российский государственный архив древних актов, Фонд 1468, Инв. 1, дело 497, 3 декабря 1897.


17. Там же, Фонд 1239, Инв. 3, Дело 25310.


18. Владимир Гаков, Forbes (русская редакция), май 2005, 172.


19. Джо Энн Ракман, Московская бизнес-элита (ДеКалб, Иллинойс: Издательство Университета Северного Иллинойса, 1984), 18.


20. CSAM, Фонд 142, Инв. 5, Дело 728, 67-71 (перевод из архива Smirnoff Vodka в коллекции Центра Дэвиса Гарвардского университета в библиотеке Фунга).


ГЛАВА 14: ДВА МЕРТВЫХ ТЕЛА


1. Воспоминания Владимира Смирнова.


2. CSAM, Фонд 142, Инв. 5, Дело 728, 67-71.


3. Там же, Дело 809, 5.


4. Там же, Дело 809, 76-77.


5. Московский листок, 10 марта 1899, 3.


ГЛАВА 15: НОВЫЙ ВЕК, НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ


1. Грегори Фриз, ред. Россия: история (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1997), 206.


2. Дэвид Флойд, Россия в состоянии восстания: 1905 год: первая трещина в царской власти (MacDonald & Co., 1968), 37.


3. Вестник финансов, промышленности и торговли. Указ правительственных распоряжений по министерству финансов. 1899. Отчеты кредитных учреждений, торговых и промышленных предприятий (Санкт-Петербург: В. Киршбаум, 1899), 756.


4. Там же, 755.


5. Андрей Кокорев и Владимир Руга, Москва ежедневная (Москва: ОЛМА-Пресс, 2005), 39.


6. К. В. Смирнова и Т. И. Вознесенская, “Семейная хроника подмосковной шелковки Смирновых”, Русская усадьба №12 [28] (Москва: Жираф, 2006), 239.


7. Вестник финансов, промышленности и торговли, 755.


8. Журнал "Искры", Москва, 1901, №25, 6, в сборнике А. Кокорева и В. Руга, Москва ежедневная, 2005, 39.


9. Вестник финансов, промышленности и торговли (Санкт-Петербург: В. Киршбаум, 1901), 741.


10. CSAM, Фонд 16, стр. 237, Дело 19, Журнал Управления правительства Москвы, 1-4.


11. Воспоминания Владимира Смирнова.


12. CSAM, Фонд 16, Инв. 237, Дело 19, 1-4.


ГЛАВА 16: БЕЗУМИЕ МОНОПОЛИИ


1. А. Кокорев и В. Руга, Москва ежедневная (Москва: ОЛМА-Пресс, 2005), 39.


2. Московский листок, 5 сентября 1900 г., 3.


3. Там же, 2 сентября 1901, 1.


4. Там же, приложение, 5 июля 1901 г., 4.


5. Там же, 16 июля 1901, 1.


6. “К 150-летию фирмы “Петра Смирнова Сына” (Из воспоминаний и рассказов моего покойного мужа В. П. Смирнова, умершего в 1934 году)” Родные перезвоны", №202, 1969, Bruzzels, 11.


7. Там же, 13-14.


8. Там же, 14.


9. Вестник финансов, промышленности и торговли. Указ правительственных распоряжений по министерству финансов, 1902. Отчеты кредитных учреждений, торговых и промышленных предприятий (Санкт-Петербург: В. Киршбаум, 1902). 1339.


10. “За неделю”, журнал "Искры", №25, 1901, 13.


11. Патриция Херлихи, Алкогольная империя: водка и политика в позднеимперской России (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2002), 6.


12. Кейт Траншелъ, Под влиянием: пьянство рабочего класса, воздержание и культурная революция в России, 1895-1932 (Питтсбург, Пенсильвания: Издательство Питтсбургского университета, 2006), 32.


13. “Российская ликеро-водочная реформа”, Нью-Йорк Таймс, 2 февраля 1902 года.


14. Дэвид Кристиан, Живая вода: водка и российское общество накануне эмансипации (Нью-Йорк; Издательство Оксфордского университета, 1990), 390.


15. Уильям Э. Джонсон, Проблема алкоголя в России (Вестервилл, Огайо: Издательство American Issue Publishing Co., 1915).


16. Краткий очерк пятидесятилетия акцизной системы взимания налогов с крепких напитков и пятидесятилетия деятельности учреждений, ведущих неокладными сборами (Санкт-Петербург: В. Киршбаум, 1913), 38.


17. К. В. Смирнова, Г. В. Чиняева, В. О. Смирнов и М. И. Гоголашвили, Водочный король Петр Арсеньевич Смирнов и его потомки (Москва: ОАО “Издательство ”Радуга", 1999), 198-201.


18. CSAM, Фонд 16, Инв. 237, Дело 19, 4.


19. Там же., 1-4.


20. Архив водки Смирнова в коллекции Центра Дэвиса Гарвардского университета в библиотеке Фунга, исследование Олега Смирнова, PSC009272–PSC009274, 136-38.


21. Там же., PSC009276-PSC009283, 140-47.


ГЛАВА 17: ОТ ПЛОХОГО К СТРАННОМУ


1. Центральный государственный архив Москвы (ЦГАМ), Фонд 16, стр. 237, 24-25, (далее цитируется по тексту).


2. Московский листок, 31 июля 1903 г., стр. 3, в ХАМЕ, фонд 131, Инв. 5, Дело 926.


3. Теодор фон Лауэ, Сергей Витте и индустриализация России (Нью-Йорк: Издательство Колумбийского университета, 1963), 258.


ГЛАВА 18: ВОЙНА, ВОССТАНИЯ, А ПОТОМ БЫЛО ОДНО


1. Грегори Фриз, ред., Россия: история (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1997), 212.


2. Борис М. Сигал, Русское пьянство: употребление и злоупотребление алкоголем в дореволюционной России (Нью-Брансуик, Нью-Джерси: Центр исследований алкоголя Рутгерса, 1987), 104.


3. Стивен Уайт, Россия выходит сухая: алкоголь, государство и общество (Издательство Кембриджского университета, 1996), 20-21.


4. Траншель, Под влиянием: пьянство рабочего класса, воздержание и культурная революция в России, 1895-1932 (Питтсбург, Пенсильвания: Издательство Питтсбургского университета, 2006), 36.


5. Русское слово, 7 ноября 1905 года.


6. Дэвид Флойд, Россия в состоянии восстания: 1905 год: первая трещина в царской власти (Macdonald & Co., 1969), 61.


7. Максим Горький [Алексей Максимович Пешков], Полное собрание сочинений в тридцати томах , (Москва: ГИХЛ, 1949-56), том 7, http://home.mts-nn.ru /~gorky/TEXTS/OCHST/PRIM/9jan_pr.htm.


8. Ирвинг Верштейн, Десять дней в ноябре: Русская революция (Филадельфия: Macrae Smith Co., 1967), 76.


9. Воспоминания Владимира Смирнова.


10. Там же.


11. Там же.


12. Джо Энн Ракман, Московская бизнес-элита (ДеКалб, Иллинойс: Northern Illinois Press, 1984), 66-67.


13. Русское слово, 17 ноября 1905 года, http://starosti.ru/archive.php?m=11&y=1905 .


14. Воспоминания Владимира Смирнова.


15. С. П. Урусов, Книга о лошадях (Санкт-Петербург: Русское книжное товарищество “Деятель”, 1911), 480, http://www.cnshb.ru/AKDiL/0005/base/480.shtm .


16. Список частных конских заводов в России (Санкт-Петербург: Ю. Я. Римана, 1904), 374.


17. Центральный государственный архив Москвы (CSAM), Фонд 16, инв. 237, Дело 19, 56.


18. ЧАМ, Фонд 87, Инв. 2, Дело 1037, 27-32 (исследование Олега Смирнова: PSC009083).


19. Там же. (Исследование Олега Смирнова: PSC 009084).


20. Там же. (Исследование Олега Смирнова: PSC 009085).


21. Ричард Пайпс, Краткая история русской революции (Нью-Йорк: Альфред Кнопф, 1995), 43.


ГЛАВА 19: ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ, ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ


1. И. Р. Такала, Веселые руси. История алкогольной проблемы в России (Санкт-Петербург: Журнал "Нева", 2002), 166.


2. Краткий очерк пятидесятилетия акцизной системы взимания налогов с крепких напитков и пятидесятилетия деятельности учреждений, ведущих неокладными сборами (Санкт-Петербург: В. Киршбаум, 1913), 38.


3. Кейт Траншель, Под влиянием: пьянство рабочего класса, воздержание и культурная революция в России, 1895-1932 (Питтсбург, Пенсильвания: Издательство Питтсбургского университета, 2006), 62.


4. “Война России с водкой”, "Нью-Йорк Таймс", 16 февраля 1908 года.


5. Борис М. Сигал, Русское пьянство: употребление и злоупотребление алкоголем в дореволюционной России (Нью-Брансуик, Нью-Джерси: Центр исследований алкоголя Рутгерса, 1987), 334.


6. Вестник винной, пивоваренной промышленности и торговли, Москва, №26, 20 августа 1911 г., 5.


7. Там же, №32, 25 февраля 1912, 3.


8. Там же, №10, 22 мая 1910, 5.


9. ЧАМ, Фонд 126, Инв. 2, Дело 84, 216-17.


10. Новости утра и вечера, 20 апреля 1907, 3.


11. "Русское слово", 17 ноября 1907, 1.


12. Воспоминания Владимира Смирнова.


13. Центральный государственный архив Москвы (CSAM), Фонд 16, опись 237, Дело 19, 67-73.


14. Там же., 67-68.


15. С. П. Урусов, Книга о лошадях (Санкт-Петербург: Русское книжное товарищество “Деятель”, 1911), 480, http://www.cnshb.ru/AKDiL/0005/base/480.shtm .


16. Григорий Ярон О любимом жанре (Москва: Искусство, 1960), 29.


17. М. Янковский, Советский театр оперетты: Очерк истории (Москва: Искусство, 1962), 32.


18. Владимирская вечеринка 1 ноября 1910 года, меню и список развлечений из архива Smirnoff Vodka в коллекции Davis Center Гарвардского университета в библиотеке Фунга.


19. П. П. Ишеев, Осколки прошлого, воспоминания 1889 –1959 (Нью-Йорк, 142).


20. Ярон, О любимом жанре, 40.


21. А. Мендельсон, Итоги принудительной деятельности и новые формы пьянства. Доклад противоалкогольному совету общества русских врачей в память Н. И. Пирогова в Москве (Петроград: Государственная типография, 1916), 3.


22. Патриция Херлихи, Алкогольная империя: водка и политика в позднеимперской России (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2002), 116.


23. Л. Н. Толстой. Полное собрание сочинений, 3-я серия, Письма, том 80 (Москва: ГИХЛ, 1955), 291-92.


24. Траншель, В нетрезвом состоянии, 63.


ГЛАВА 20: ВНЕЗАПНЫЙ ХАОС


1. "Московские ведомости", 27 апреля 1910 г. Статья и перевод получены из архива водки "Смирнофф" в коллекции Центра Дэвиса Гарвардского университета в библиотеке Фунга.


2. Бюллетень виноделия, водки, пива, закусочных и бакалейных лавок, Год 1, № 10, 22 мая 1910 г., из архива водки Smirnoff в коллекции Центра Дэвиса Гарвардского университета в библиотеке Фунга.


3. Новое время, Санкт-Петербург, №13124, 1912, 3.


4. Там же, 13113, 1912, 5.


5. Патриция Херлихи, Алкогольная империя: водка и политика в позднеимперской России (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2002), 8.


6. Там же., 117.


7. Свидетельство Бориса Александровича Смирнова, 12 февраля 1998 г., стр. 163-64, из архива Smirnoff Vodka в коллекции Центра Дэвиса Гарвардского университета в библиотеке Фунга.


8. Там же, 11 февраля 1998, с. 69.


9. Исследование, составленное Олегом Смирновым, получено из архива Smirnoff Vodka в Гарвардском университете. Документ #PSC009365.


10. Л. К. Езоранский, Фабрично-заводские предприятия Российской империи под наблюдением редакции Комитета, состоящего из членов Совета выезжающих представителей промышленности и торговли, Санкт-Петербург, 1909, №7092.


11. Вестник вина, водки, пива, Год 11, №28, 29 октября 1911.


12. Торговый дом П. А. Смирнова (Москва) при Управлении полиции, 1-й отдел, Пятницкий район, 1911 год, из архива водки Smirnoff, #EC000754.


13. Р. Атжанов, “Повесть о поставщиках”, Огонек, Москва, №8, 25 февраля 2002 г., http://www.ogoniok.com/archive/2002/4734/08-61-61 .


14. Список фабрик и заводов Российской империи с включением Сибири, Средней Азии и Кавказа. Составлено по официальным сведениям отдела промышленности Министерства торговли и промышленности под ред. В. Е. Варзара (Санкт-Петербург: В. Киршбаум, 1912), стр. 2, 205.


15. Московский листок, 1 сентября 1912, 201, 4.


16. Исследование, составленное Олегом Смирновым, получено из Гарварда. Документ #PSC008996.


17. CSAM, Фонд 83, Инв. 2, Дело 1037, 78-79.


18. Там же.


19. Д. А. Засосов и В. И. Пызин, Ежедневная жизнь Петербурга на рубеже XIX–XX веков (Москва: Молодая гвардия, 2003).


20. Государственный архив Российской Федерации, Фонд 102,

## Глава 67, Дело 42, пункты 1, 51, 54.


21. Петербургская газета, 21 марта 1912 г., 4.


22. Московский листок , 21 марта 1912, 3.


23. Борис М. Сигал, Русское пьянство: употребление и злоупотребление алкоголем в дореволюционной России (Нью-Брансуик, Нью-Джерси: Центр исследований алкоголя Рутгерса, 1987), 118.


24. Уильям Э. Джонсон, Проблема алкоголя в России (Вестервилл, Огайо: Издательство American Issue Publishing Co., 1915), 191.


ГЛАВА 21: РЕВОЛЮЦИЯ


1. Ирвинг Верштейн, Десять дней в ноябре: Русская революция (Филадельфия: Macrae Smith Co., 1967), 114.


2. А. Кокорев и В. Руга, Война и москвичи. Очерки городского быта 1914-1917 гг. (Москва: Олма Медиа Групп, 2008), 142.


3. "Нью-Йорк Таймс", 25 июля 1915 года.


4. Уильям Э. Джонсон, Проблема алкоголя в России (Вестервилл, Огайо: Издательство American Issue Publishing Co., 1915), 207.


5. "Нью-Йорк Таймс", 25 июля 1915 года.


6. Патриция Херлихи, Алкогольная империя: водка и политика в позднеимперской России (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2002), 67.


7. Список фабрик и заводов Российской империи с включением Сибири, Средней Азии и Кавказа. Составлено по официальным сведениям отдела промышленности Министерства торговли и промышленности под ред. В. Е. Варзара (Санкт-Петербург: В. Киршбаум, 1912), Часть 2, 92.


8. Документ № EC 000711 из архива Smirnoff Vodka в коллекции Davis Center Гарвардского университета в библиотеке Фунга.


9. Роберт Голдстон, Русская революция (Нью-Йорк: Bobbs-Merrill Co., Inc., 1966), 92.


10. Борис М. Сигал, Русское пьянство: употребление и злоупотребление алкоголем в дореволюционной России, (Нью-Брансуик, Нью-Джерси: Центр исследований алкоголя Рутгерса. 1987), 120.


11. Верштейн, Десять дней в ноябре, 128-29.


12. Московский листок , 30 октября 1915, 3.


13. Верштейн, Десять дней в ноябре, 122.


14. Э. Радзинский, Сталин (Москва: АСТ, 2006), 99.


15. Верштейн, Десять дней в ноябре, 156.


16. Воспоминания Владимира Смирнова.


ГЛАВА 22: ПОБЕГ


1. Дж. Н. Вествуд, Россия 1917-1964: история современной России от революции 1917 года до падения Хрущева (Нью-Йорк: Harper & Row, 1966), 51.


2. Свидетельство, Борис Александрович Смирнов, 12 февраля 1998, 160.


3. Кейт Траншелъ, Под влиянием: пьянство рабочего класса, воздержание и культурная революция в России, 1895-1932 (Питтсбург, Пенсильвания: Издательство Питтсбургского университета, 2006), 75.


4. “Несвоевременные мысли. Заметки о русской революции и культуре”, http://antology.igrunov.ru/authors/gorky/mysli.html .


5. Свидетельство, Борис Александрович Смирнов, 11 февраля 1998, 123.


6. К. В. Смирнова, Г. В. Чиняева, В. О. Смирнов и М. И. Гоголашвили, Водочный король Петр Арсеньевич Смирнов и его потомки (Москва: ОАО “Издательство ”Радуга", 1999), 159.


7. Орландо Файджес, Танец Наташи: история культуры России (Нью-Йорк: Henry Holt & Co., 2002), 437.


8. Документ #TH001151, перевод из архива Smirnoff Vodka в коллекции Центра Дэвиса Гарвардского университета в библиотеке Фунга.


9. Джеймс Л. Уэст и Юрий Петров, "Купеческая Москва: образы исчезнувшей буржуазии России" (Принстон, Нью-Джерси: Издательство Принстонского университета, 1998), 176.


10. Свидетельство, Борис Александрович Смирнов, 12 февраля 1998, стр. 161-63.


11. Воспоминания Владимира Смирнова.


12. Известия, 4 сентября 1918 года.


13. Воспоминания Владимира Смирнова.


14. Там же.


15. Орландо Файджес, “Народная трагедия: история русской революции” (Нью-Йорк: Викинг, 1996), 645.


16. Государственный архив Российской Федерации, П-470, Инв. 1, Дело 1, 19-20.


17. Красный террор в годы гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков. Delo #1. Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков, существующая при главнокомандующем вооруженными силами на Юге России. Акт расследования по делу об аресте и убийстве заложников в Пятигорске в октябре 1918 года. Под ред. Докторов исторических наук Ю. Г. Фелтишинского и Г.И. Чернявского, Государственный архив Российской Федерации, Стр.470, Инв. 1, Дело 2, 230-32.


18. Там же.


19. Файджес, Народная трагедия, 648.


20. А. Г. Шкуро, Записки белого партизана, гл. 19, http://militera.lib.ru/memo/russian/shkuro_ag/19.html.


21. Вествуд, Россия, 1917-1964, 51.


ГЛАВА 23: СМИРНОВ С двойкой


1. Письмо редактору, New York Times , 23 сентября 1921 года.


2. Документ и перевод из архива Smirnoff Vodka в коллекции Центра Дэвиса Гарвардского университета в библиотеке Фунга.


3. П. П. Ишеев. Осколки прошлого , Воспоминания 1889-1959, 139.


4. Там же, 140.


5. Там же.


6. К. В. Смирнова и др., Водочный король Петр Арсеньевич Смирнов и его потомки (Москва: ОАО “Издательство ”Радуга"), 77.


7. Документы #PSC009001, PSC009008 из исследования Олега Смирнова.


8. К. В. Смирнова и др., Водочный король Петр Арсеньевич Смирнов и его потомки (Москва: ОАО “Издательство ”Радуга"), 134.


9. К. К. Парчевский, По русским углам (Москва: Наследники К. К. Парчевского. Институт всеобщей истории РАН, 2002), 176.


10. Воспоминания Владимира Смирнова.


11. Там же.


12. Свидетельство, Борис Александрович Смирнофф, 11 февраля 1998, 122.


13. Там же, 91.


14. Там же, 12 февраля 1998, 180.


ГЛАВА 24: КОНЕЦ - ЭТО НАЧАЛО


1. Воспоминания Владимира Смирнова.


2. К. В. Смирнова и др., Водочный король Петр Арсеньевич Смирнов и его потомки (Москва: ОАО “Издательство "Радуга”), 204-5.


3. Последние новости, Париж, 10 декабря 1933, 6.


4. Там же, 24 декабря 1933, 5.


5. Некролог Рудольфа П. Кунетта, “Нью-Йорк Таймс”, 6 мая 1979; "Рудольф Кунетт из Хойблейна умирает", "Хартфорд Курант", 5 мая 1979.


6. Ричард Лемон, “Разговоры в городе”, "Житель Нью-Йорка", 24 сентября 1955 года.


7. Соглашение между Владимиром Смирновым и Рудольфом Кунеттом, 21 августа 1933 г., 1, Экспонат Е из архива водки Smirnoff в коллекции Центра Дэвиса Гарвардского университета в библиотеке Фунга.


8. “Русскую водку теперь делают здесь”, Danbury News-Times , 19 апреля 1934 года.


9. Реклама, полученная из архива водки Smirnoff в Гарвардском университете.


10. К. В. Смирнова и др., Водочный король, 202-3.


11. “Русскую водку теперь делают здесь”, Danbury News-Times , 19 апреля 1934 года.


12. К. В. Смирнова и др., Водочный король, 204-5.


13. Там же.


ЭПИЛОГ


1. http://www.brandrepublic.com/News/159590/Superbrands-case-studies-Smirnoff.


2. “Виски Smirnoff White — без запаха, без вкуса”, New York Times , 19 февраля 1995.


3. Там же.


4. Джон Мартин, интервью, видео Smirnoff Heritage, н.д.


5. Ричард Лемон, “Немного воды”, "Житель Нью-Йорка", 24 сентября 1955 года.


6. http://www.diageo.com/en-row/ourbrands/ourglobalbrands/smirnoff, Impact Databank, март 2007, рейтинг ведущих брендов спиртных напитков премиум-класса.


7. Millward Brown's Top 100 самых мощных брендов 2008, 23, http://www.millwardbrown.com/Sites/optimor/Media/Pdfs/en/BrandZ/BrandZ-2008-Report.pdf.


8. Постановление о предъявлении обвинения Смирнову Владимиру Владимировичу, 18 сентября 1941 года, в Москве.


9. Протест по делу В. В. Смирнова, 31 августа 1956 года.


10. К. В. Смирнова и др., Водочный король Петр Арсеньевич Смирнов и его потомки (Москва: ОАО “Издательство ”Радуга"), 128.


11. Свидетельство, Борис Александрович Смирнов, 12 февраля 1998, 194.


12. Н. А. Филаткина, Поколенная роспись московской ветви Алексея Федоровича Бахрушина (Москва: 1997), 262.


13. Стивен Уайт, Russia Goes Dry: Алкоголь, государство и общество (Cambridge: Cambridge University Press, 1996), 71.


14. Там же., 140.


15. Томас К. Оуэн, Российский корпоративный капитализм от Петра Великого до перестройки (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1995), 84.


16. К. В. Смирнова и др., Водочный король, 155.


17. А. Соковнин, “Конфликт вокруг товарного знака Smirnoff”, Коммерсантъ, №49 (517), 19 марта 1994 г., http://kommersant.ru/doc.aspx?fromsearch=dfae45ba-5df9-45f6-ad94-51b2c302aae9&docsid=73940.


18. "Деловая пресса", 8, 20 мая 1999 г., http://www.businesspress.ru/newspaper/article_mId_44_aId_17227.html.


19. Решение Апелляционного суда Третьего округа США по делу акционерного общества “Торговый дом потомков Питера Смирноффа, официального поставщика при Императорском дворе” и Russian American Spirits Co. против UDV North America, Inc. и Pierre Smirnoff Company, 14 сентября 2001 года.


20. С. Муравьев и Ф. Погодин, “Бориса на царство”, Власть 2 (161), 30 января 1996, http://www.kommersant.ru/doc.aspx ?DocsID=11970.


21. “Diageo и A-1, компания "Альфа Групп", создают стратегическое партнерство для расширения в России”, пресс-релиз Diageo, 27 февраля 2006 года.


22. Российский статистический ежегодник, 2007. http://www.gks.ru/bgd/regl/B07_13/IssWWW.exe/Stg/d01/04-27.htm.


1 Существует мало независимых или первичных свидетельств, подробно описывающих раннее детство Смирнова. Эта реконструкция основана на имеющихся данных о крепостных крестьянах и информации, предоставленной Владимиром Гречухиным, директором Народного этнографического музея в Мышкине, в котором находится небольшой музей, посвященный Смирнову.


2 Возраст Марии рассчитан по церковным записям на момент ее смерти. Никаких записей о ее рождении найти не удалось.


3 Подробности деревенской жизни Смирнова почерпнуты из региональных музеев и архивов с помощью Владимира Гречухина. Они отражают наиболее распространенные местные обычаи того времени.


4 Стоимость рубля в 1821 году составляла около двадцати одного цента.


5 История бизнеса Григория взята со страниц государственного архива Углича.


6 Список местных предприятий подтверждает, что Арсений приехал в Углич работать с Григорием. Предполагается, что Петр и его брат поступили так же, поскольку мальчики обычно оставались со своими отцами.


7 Время прибытия Ивана в Москву указано на основании уведомления о его смерти.


8 Путешествие в Москву было воссоздано на основе доступных записей и типичных историй крепостных, отправляющихся в Москву на сезонные работы.


9 Современный адрес приведен здесь. В девятнадцатом веке все было по-другому.


10 Боярин - это старый термин, обозначающий члена российской аристократии.


11 Пабы, таверны, винные погреба и другие заведения, торгующие спиртными напитками, должны были соблюдать строгие правила. Тавернам, например, разрешалось подавать клиентам еду вместе с ликером, в то время как многие винные погреба этого не могли. В некоторых магазинах можно было заказать напитки только на вынос, в то время как другим разрешалось подавать напитки на своей территории.


12 Это реконструкция, основанная на имеющихся свидетельствах.


13 Диалог и сцена были созданы для демонстрации типичного обмена мнениями во времена Смирнова.


14 1,30 доллара в 1858 году (36 долларов сегодня).


15 Сегодня около 46 768 долларов.


16 Духоборы были религиозной сектой, которая не признавала церкви как места для молитвы. В конце девятнадцатого века их поддерживал Толстой. Молокане были религиозной сектой, выступавшей против Русской православной церкви и ее ритуалов.


17 Крепостные по-прежнему сталкивались с трудностями при выезде из своих деревень и часто не могли позволить себе купить предлагаемую им землю из-за высоких затрат.


18 В России используется другой способ измерения содержания алкоголя, чем в Соединенных Штатах. Градусы и проценты эквивалентны, но пробная ценность алкоголя отличается.


19 Имя Смирнова никогда не появляется в отчетах о посещаемости этих мероприятий или в воспоминаниях других торговцев того времени.


20 Средняя стоимость бутылки вина была рассчитана на основе розничных цен, указанных участниками Российской выставки 1870 года.


21 Доказательств, касающихся подготовки Смирнова к ярмарке и поездки на нее, мало. Этот рассказ является вероятным сценарием, основанным на доступных архивах, документах и семейных свидетельствах.


22 Анекдот взят из перевода воспоминаний Владимира Смирнова, хранящихся в Бахметьевском архиве Колумбийского университета, Нью-Йорк.


23 Вывод об изменении коммерческой рекламы сделан на основе анализа шести ведущих газет Москвы.


24 В России водку называли вином.


25 Реклама и ее перевод были получены из коллекции архива водки Smirnoff в Центре российских исследований Дэвиса в библиотеке Фунга Гарвардского университета.


26 На самом деле закон поощрял большее количество производителей входить в бизнес нелегально. Они не хотели платить более высокие сборы и поэтому начали свою деятельность вне закона.


27 Пабы были местами, где подавались только напитки.


28 Планы дизайна интерьера Смирнова основаны на поэтажных планах, полученных от Московского комитета по наследию.


29 Анекдот предоставлен Антоном Валдиным, специалистом по генеалогии, который работал с потомками Смирнова. Анекдот также появляется в Король водки книга, опубликованная в 1999 году и написанная потомками Смирнова.


30 До запроса Смирнова титул поставщика водки для царя мог принадлежать только частному лицу.


31 Кира Смирнова рассказала эту историю во время интервью в Москве в июле 2005 года и в октябре 2007 года.


32 Сегодня это эквивалентно примерно 5 миллиардам долларов.


33 Описание основано на личном интервью от 12 ноября 2005 года с Варварой Николаевной Петуховой, местной жительницей, которая видела собор. Его больше не существует.


34 Каждому из пятерых сыновей и Марии было оставлено по 260 000 рублей наличными. После смерти Марии ее доля, насколько кому-либо известно, была разделена поровну между сыновьями.


35 Эта информация взята из обширного исследования, проведенного сыном Сергея Олегом в 1970-х годах.


36 Выплата в 500 000 рублей является предположением, основанным на сумме, которую Владимир официально получил за свою долю в семейном бизнесе, хотя она могла быть и больше. Кроме того, в апреле 1905 года соглашение было изменено и теперь рассчитано на восемь лет.


37 Основано на воспоминаниях П. Ишеева, близкого друга пары.


38 Документы, объясняющие последствия этих решений, найти не удалось. Вероятно, Смирновы обжаловали эти решения. На рекламе компании с 1914 по 1917 год изображены все четыре герба и упоминается название поставщика.


39 Вклад семьи Смирновых в военное время основан на исследованиях, проведенных Антоном Валдиным.


40 Останки всех жертв, кроме двух, были обнаружены в 1991 году. Последние две, включая единственного сына Николая II Алексея, были найдены в 2007 году.


41 Во время правления Сталина эти картины были спрятаны, потому что Сталин считал их декадентскими. Только после его смерти, в 1950-х годах, их начали показывать публично.


42 В разгар холодной войны популярность the Moscow Mule пошла на убыль. Однако летом 2008 года Diageo, крупнейшая компания по производству спиртных напитков в мире, вновь представила классический коктейль с помощью многомиллионной рекламной кампании.


43 Интервью с Антоном Валдиным.


44 Перевел архивные документы, полученные из Центра российских исследований Дэвиса, коллекции Smirnoff Vodka Archives в библиотеке Фунга Гарвардского университета.