# Хронология воды

Лидия Юкнавич

Лидия Юкнавич


Хронология воды


Эта книга предназначена для Энди и Майлза Минго и написана их устами.


Благодарности


ЕСЛИ ВЫ КОГДА-НИБУДЬ ОБЛАЖАЛИСЬ В СВОЕЙ ЖИЗНИ Или ЕСЛИ вас коснулась великая река печали, которая протекает через всех нас, тогда эта книга для вас. Так что спасибо вам за коллективную энергию, необходимую для того, чтобы писать перед лицом культуры. Я чувствую вас.


Энергия никогда не умирает. Она просто меняет формы. Мои любимые друзья и наставники Кен Кизи и Кэти Акер находятся в космической пыли, ДНК и словах.


Спасибо Ронде Хьюз, редактору extrodinaire, а также всем сотрудникам Hawthorne Books за веру в мои работы. Смелые пловцы.


Спасибо Лансу и Энди Олсенам, героям моего арт-сердца. А также Райану Смиту и Вирджинии Патерсон за пройденные мили.


Диане Абу Джабер, спасибо, что сказала мне двадцать лет назад об одной истории: “Я думаю, это могло бы стать книгой”. Просто мне потребовалось очень много времени, чтобы получить ее.


Спасибо менее чем Веселым шутникам, особенно Беннетту Хаффману: покойся с миром, Беннетт, ты был лучшим среди нас, хаотичный, прекрасный стардаст.


Огромный водопад благодарностей Майклу Коннорсу, ну, в общем, за все, и Дину Харту, за то, что он сделал все возможным. Спасибо вам за милосердную любовь ко всем мне, которых я привел к вашему порогу.


Спасибо величайшей писательской группе в истории ever: Челси Кейн, Монике Дрейк, Шерил Стрейд, Мэри Вайсонг, Диане Джордан, Эрин Леонард, Сьюзи Вителло и Чаку Паланику. И Джима Фроста.


Особая благодарность Челси за написание введения, и Чаку за приглашение, и Чаку и Челси за чтение ранних версий этой рукописи и за то, что помогли мне не растеряться. Ну, по крайней мере, иногда.


Меня бы не было рядом, чтобы написать эту книгу, если бы моя сестра не шла впереди меня. Бригид, которая была Клаудией: как отблагодарить вас за спасательный круг вашей непреходящей любви. Ты хорошо нес меня. Сестра. Друг. Другая мать. Поэт самого нежного грома.


И хотя слова внезапно кажутся удивительно скудными, мое бьющееся сердце принадлежит Энди и Майлзу — вы даете мне возможность быть. Писать. Эта любовь. Жизнь. Я не знал.


Вступление Челси Кейн


МЫ С ЛИДИЕЙ ВМЕСТЕ ПРОХОДИМ ТЕРАПИЮ.


Так она это называет. Технически это скорее семинар по написанию текстов, по крайней мере, так хотелось бы думать остальным из нас. Работает это так. Мы встречаемся раз в неделю. Некоторые из нас приносят работу. Мы все ее критикуем. Затем кто-то идет в ванную и плачет.


Лидия присоединилась к нам два года назад.


Чак Паланик выдвинул идею пригласить ее. “Она пишет эту литературную прозу”, - сказал он нам. “Но она такая пышногрудая блондинка из Техаса, раньше была стриптизершей и употребляла героин”. Само собой разумеется, мы были впечатлены.


Я уже хотел, чтобы она села рядом со мной.


Это было еще не все. Чак рассказал нам, что какая-то действительно известная острая писательница - я не узнал ее имени, но притворился, что знаю, - выступила на конференции с докладом о состоянии сексуальных сцен в литературе, и она сказала, что все сексуальные сцены - дерьмо, за исключением секса, написанного Лидией Юкнавич. Возможно, Чак не сказал нам этого. Но кто-то в группе сказал. Я не помню. Думаю, я все еще думал о стриптизерах. Настоящая бывшая стриптизерша в нашей писательской группе! Такая гламурная.


Да, мы сказали, пригласите ее. Пожалуйста.


Она появилась несколько недель спустя, одетая в длинное черное пальто. Я не мог видеть ее грудь. Она была тихой. Она не смотрела в глаза. Ее голос звучал так, будто она не из Техаса.


Честно говоря, я был немного разочарован.


Где были пышные волосы, каблуки на платформе Lucite? Следы от следов?


Неужели Чак все это выдумал? (Он иногда так делает.)


Как он описывал меня людям?


У Лидии были страницы. В ту первую ночь, когда она пришла. Она поделилась работой. Если вы писатель или вообще человек, вы поймете, насколько это ужасно. Ты приходишь, садишься с группой незнакомцев и делишься своим искусством, понятия не имея, как они отреагируют, эти придурки помечают твои страницы своими ручками, осуждают тебя, пялятся на твои сиськи.


Она прочитала нам первую главу своего романа "Корешки детства" (должен выйти в издательстве "Хоторн Букс" в следующем году), а мы все последовали за ней с экземплярами, которые она раздала. Говорят, что алкоголики помнят свой первый глоток, это ощущение легкости в теле, которое говорит: "да-да-давай-чувствовать-так-все-время" - что ж, я всегда буду помнить, когда впервые услышал чтение Лидии Юкнавич.


Я подумал, вот каким должно быть писательство. Я подумал, блин, блин, она хороша. Я подумал, я хочу этого.


Буквально. Я хотел эту главу.


Смотрите, протокол семинара заключается в том, что мы приносим страницы, раздаем их, читаем вслух, а затем обходим стол для комментариев. После этого мы собираем страницы, которые к тому времени теоретически покрываются очень полезными заметками. Работа не выходит за пределы комнаты. Мы никогда не забираем домой ничьи страницы. Они не позволяют ученым уносить домой уран в карманах после дня, проведенного в Лос-Аламосе. Таков уговор.


Но я хотел эту главу. Я хотел взять ее домой, чтобы перечитывать снова и снова. Я никогда не испытывал такого чувства по поводу чьей-либо другой работы, никогда.


Я подумывал о том, чтобы украсть ее.


Я могла бы притвориться, что кладу ее в стопку, когда страницы будут собраны, но затем положила бы ее со стола себе на колени и сунула на пол в свою открытую сумочку. Я не хотела просить ее об этом. Она уже думала, что мы все извращенцы, из-за того, как мы продолжали пялиться на ее грудь.


Я решил вести себя хладнокровно. Мы обошли стол, все мы делились впечатлениями, счастливые, измученные, восхищенные тем, что она не отстой.


Я старался не болтать, рассчитывая на то, что будет больше, больше надписей, больше Лидий.


Это сработало. Она вернулась. На следующей неделе. Удивительно!


Она доработала эту книгу и эти мемуары. И чем больше я узнавал о ней, тем больше испытывал благоговейный трепет.


Начнем с того, что на самом деле она не из Техаса. Она только что поступила там в колледж, а это совсем другое дело. У нее действительно красивые сиськи. Что касается остального, вам придется прочитать книгу.


Я просто с нетерпением жду получения экземпляра, который смогу оставить себе.


Хронология воды


Скажи всю правду, но скажи ее уклончиво -


— ЭМИЛИ ДИКИНСОН


Счастье? Счастье создает дерьмовые истории.


— КЕН КИЗИ


Здесь покоится тот, чье имя было начертано в воде.


— ДЖОН КИТС


I. Задержка дыхания


Хронология воды


В ТОТ ДЕНЬ, КОГДА МОЯ ДОЧЬ РОДИЛАСЬ МЕРТВОЙ, ПОСЛЕ ТОГО, КАК я ДЕРЖАЛА будущую розовую с розовыми губками в своих дрожащих руках, безжизненно нежную, покрывая ее лицо слезами и поцелуями, после того, как они передали мою мертвую девочку моей сестре, которая поцеловала ее, затем моему первому мужу, который поцеловал ее, затем моей матери, которая не смогла вынести ее объятий, затем из дверей больничной палаты, крошечное безжизненное спеленутое существо, медсестра дала мне транквилизаторы, мыло и губку. Она отвела меня в специальный душ. В душе было кресло, и струи падали легкими, теплыми. Она сказала, что это приятно, не так ли. Вода. Она сказала, что у тебя все еще идет сильное кровотечение. Просто позволь этому. Разорвано от влагалища до прямой кишки, зашито. Капающая вода на тело.


Я сел на табурет и задернул маленькую пластиковую занавеску. Я слышал, как она напевает. У меня текла кровь, я плакал, я мочился и меня рвало. Я стал водой.


В конце концов ей пришлось вернуться внутрь и “Спасти меня от утопления там”. Это была шутка. Это заставило меня улыбнуться.


В маленьких трагедиях трудно разобраться. Они набухают и ныряют то в одну, то в другую сторону между огромными провалами мозга. Трудно понять, что думать о жизни, когда ты оказываешься по колено в воде. Ты хочешь выбраться, ты хочешь объяснить, что, должно быть, произошла какая-то ошибка. В конце концов, ты пловец. И затем вы видите волны без рисунка, подхватывающие всех, разбрасывающие их вокруг, как множество плавающих голов, и вы можете только смеяться сквозь рыдания над всеми этими глупыми покачиваниями голов. Смех может вывести вас из бреда горя.


Когда мы впервые узнали, что жизнь во мне умерла, мне сказали, что лучшее, что можно сделать, это рожать вагинально в любом случае. Это сохранит мое тело настолько сильным и здоровым, насколько это возможно в будущем. Моя матка. Моя матка. Мой вагинальный канал. Поскольку я онемела от горя, я сделала то, что они сказали.


Роды длились 38 часов. Когда ваш ребенок не шевелится внутри вас, нормальный процесс застопорился. Ничто не двигало моего ребенка внутри. Не часы и не капли питоцина. Не мой первый муж, который заснул во время своей смены со мной, не моя сестра, которая вошла и чуть не вытащила его за волосы.


В самый разгар всего этого я сидел на краю кровати, и моя сестра держала меня за плечи, а когда начиналась боль, она притягивала меня к себе и говорила: “Да. Дыши”. Я почувствовала силу, которой никогда больше в ней не видела. Я почувствовала прилив материнской силы от моей сестры.


Такая длительная боль истощает организм. Даже 25 лет плавания было недостаточно.


Когда она, наконец, появилась, маленькая мертвая рыбка, они положили ее мне на грудь, совсем как живого младенца.


Я целовал ее, обнимал и разговаривал с ней, как с живым младенцем.


Ее ресницы такие длинные.


Ее щеки все еще красные. Как, я не знаю. Я думал, они будут синими.


Ее губы - бутон розы.


Когда они, наконец, забрали ее у меня, последняя моя осмысленная мысль, легкомыслие, которое продлится несколько месяцев: так это и есть смерть. Тогда я выбираю жизнь после смерти.


Когда меня привезли домой из больницы, я попала в незнакомое место. Я могла слышать их и видеть, но если кто-то прикасался ко мне, я отшатывалась и ничего не говорила. Я проводила целые дни одна в своей постели, плача, который перешел в долгий стон. Я думаю, что мои глаза выдавали что-то от этого - потому что, когда люди смотрели на меня, они говорили: Лидия? Лидия?


Однажды, когда они присматривали за мной - я думаю, кто-то кормил меня, - я выглянул из кухонного окна и увидел женщину, ворующую почту из почтовых ящиков на нашей улице. Она была крадущейся, как лесной житель. То, как она смотрела по сторонам — переводила взгляд туда—сюда - то, как она переходила от коробки к коробке, брала одни вещи, а другие нет, — это заставляло меня смеяться. Когда она добралась до моего почтового ящика, я увидел, что она положила в карман часть моей почты. Я от души расхохотался. Я выплюнул полный рот яичницы, но никто не знал почему. Они просто смотрели, переживали, что ой-ой способ. Они выглядели как карикатуры на самих себя. Однако я ничего не сказал об этом.


Я никогда не чувствовала себя сумасшедшей, я просто чувствовала себя покинутой. Когда я взяла всю детскую одежду, которую мне дали для новорожденного, и разложила ее рядами на темно-синем ковре с камнями между ними, это показалось мне правильным. Но опять же это беспокоило тех, кто меня окружал. Моя сестра. Мой муж Филипп. Мои родители, которые остались на неделю. Незнакомые люди.


Когда я спокойно сидел на полу продуктового магазина и мочился, я чувствовал, что сделал что-то верное для тела. Реакцию чекеров я плохо помню. Я просто помню их синие вельветовые фартуки с надписью Albertson's на них. У одной из женщин была прическа "улей" и губы, красные, как старая банка из-под кока-колы. Помню, я подумал, что попал в другое время.


Позже, когда я ходила по разным местам со своей сестрой, с которой мы жили в Юджине, ходила по магазинам, или купалась, или в университет О, люди спрашивали меня о моем ребенке. Я лгал, не колеблясь ни секунды. Я бы сказал: “О, она самая красивая малышка! У нее такие длинные ресницы!” Даже два года спустя, когда моя знакомая женщина остановила меня в библиотеке, чтобы спросить о моей новой дочери, я сказала: “Она такая замечательная — она мой свет. В детском саду она уже рисует картинки!”


Я никогда не думал "перестань лгать". У меня не было никакого ощущения, что я лгу. Что касается меня, я следил за историей. Цепляясь за нее всю жизнь.


Я думал начать эту книгу с моего детства, с начала моей жизни. Но я помню это не так. Я помню все как вспышки на сетчатке глаза. Без порядка. Ваша жизнь не происходит ни в каком порядке. События не имеют причинно-следственных связей так, как вам хотелось бы. Все это серия фрагментов, повторений и закономерных образований. Язык и вода имеют это общее.


Все события моей жизни вплывают друг в друга. Без хронологии. Как во снах. Итак, если я думаю о воспоминании об отношениях, или о езде на велосипеде, или о моей любви к литературе и искусству, или о том, когда я впервые прикоснулся губами к алкоголю, или о том, как сильно я обожал свою сестру, или о том дне, когда мой отец впервые прикоснулся ко мне, — линейного смысла нет. Язык - это метафора опыта. Он так же произволен, как масса хаотичных образов, которые мы называем памятью, но мы можем облечь его в строки, чтобы рассказать о страхе.


ПОСЛЕ МЕРТВОРОЖДЕНИЯ слова “родился мертвым” жили во мне месяцами. Для окружающих меня людей я просто выглядел ... более печальным, чем кто-либо мог вынести. Люди не знают, как себя вести, когда горе входит в дом. Она повсюду сопровождала меня, как дочь. Никому не удавалось быть рядом с нами. Они случайно говорили мне глупости, вроде “Я уверен, что у тебя скоро будет еще одна”, или разговаривали со мной, слегка глядя поверх моей головы. Все, что угодно, лишь бы не чувствовать грусти на моей коже.


Однажды утром моя сестра услышала, как я рыдаю в душе. Она отдернула занавеску, посмотрела, как я держусь за пустой выпотрошенный живот, и вошла внутрь, чтобы обнять меня. Полностью одетая. Мы оставались так около 20 минут, я думаю.


Возможно, это самая нежная вещь, которую кто-либо когда-либо делал для меня за всю мою жизнь.


Я родилась с помощью кесарева сечения. Поскольку одна нога моей матери была на шесть дюймов короче другой, ее бедра были наклонены. Серьезно.


Врачи сказали ей, что она не может иметь детей. Я не знаю, восхищаться ли свирепостью ее воли за то, что она решила иметь мою сестру и меня, или задаваться вопросом, что это за женщина, которая рискнула бы убить своих собственных младенцев — головы, раздавленные наклоненным тазом, — прежде чем они смогли появиться на свет. Моя мать никогда не верила, что она “калека”. Моя мать привела нас с сестрой в мир моего отца.


Когда обычные врачи высказали моей матери свои медицинские опасения, она обратилась к врачу другого типа. Акушер-гинеколог, который практиковал альтернативные подходы к здоровью. Доктор Дэвид Чик был наиболее известен своей работой по использованию гипноза на пациентах, использующих свои пальцы, чтобы сообщить ему подсознательные причины эмоциональных или физических заболеваний. Этот процесс называется “идеомоторный”. Определенные пальцы обозначают (врачом или пациентом) “да”, “нет” и “не хочу отвечать".” Когда врач задает вопросы загипнотизированному пациенту, соответствующий палец поднимается в ответ — даже когда пациент сознательно думает иначе или не осознает ответа.


В случае моей матери эта техника использовалась, чтобы помочь ей пережить кесарево сечение. Доктор Чик говорил моей матери во время родов такие вещи, как: “Дороти, тебе больно?” И она отвечала пальцем. Он спрашивал: “Это здесь?” И стимулировал область. Она отвечала. Он спрашивал: “Дороти, ты можешь расслабить шейку матки на 30 секунд?” Она спрашивала. “Дороти, мне нужно, чтобы ты уменьшила кровотечение ... здесь”. И она спрашивала.


Моя мать была важным примером для подражания.


Доктор Чик считал, что на нас накладываются определенные эмоции, даже находясь в утробе матери. Он утверждал, что научил сотни женщин телепатически общаться со своими нерожденными детьми.


Когда моя мать рассказывала историю моего рождения, ее голос приобрел особую ауру. Как будто произошло что-то близкое к волшебству. Я верю, что это то, во что она верила. Рассказ моего отца об этой истории был в равной степени наполнен благоговением. Как будто мое рождение было чем-то потусторонним.


В то утро, когда у меня начались роды с моей дочерью, солнце еще не взошло. Я проснулась, потому что не чувствовала, как во мне что-то движется. Я провел руками по всему миру своего живота, и ничего, ничего, ничего, кроме странной округлости. Я пошел в ванную, помочился, и по моей шее прошел электрический разряд. Когда я вытирала, там была ярко-красная кровь. Я разбудила свою сестру. В ее глазах было беспокойство. Я позвонила своему врачу. Она сказала мне, что, вероятно, все в порядке и чтобы я приходила утром, когда откроется клиника. В моем животе была неподвижная тяжесть.


Я помню, как плакал в огромных волнах. Я помню, как у меня перехватило горло. Я не мог говорить. Мои руки немели. Детские выходки.


Когда наступило утро, даже солнце выглядело неправильно.


В моем теле рождение произошло последним.


Метафора


Я СОБИРАЮСЬ РАССКАЗАТЬ ВАМ КОЕ-ЧТО, ЧТО ПОМОЖЕТ. НЕ обычным способом; этого нет ни в каких учебниках или путеводителях. Это не имеет ничего общего ни с самопомощью, ни с дыханием, ни со стременами, ни с зеркалами - видит бог, эта территория загублена до смерти своими терминологиями и системами — первый, второй, третий триместр, учащение, облегчение, роды, ожидание, сердцебиение плода, матка, эмбрион, утроба, схватки, венчание, расширение шейки матки, вагинальный канал, дыхание — вот и все, маленькие короткие вдохи, переход, толчок.


Но то, что я хочу вам рассказать, не относится к этой истории. Правда в том, что история о женщине, рожающей ребенка, - это вымысел, который мы создаем. Точнее, женщина с бурлящей жизнью в животе олицетворяет — это метафора для создания истории. История, с которой мы все можем жить. Оплодотворение, вынашивание, сдерживание, создание истории.


Итак, позвольте мне дать вам совет. Что-то, что вы можете использовать в связи с этим грандиозным повествованием, этим эпическим статусом, с чем вы сможете жить, когда придет время.


Собирайте камни.


Вот и все. Но не просто какие-то камни. Вы умная женщина, поэтому ищете невообразимое в обычном. Отправляйтесь туда, куда обычно не ходили бы в одиночку, — на берега рек. Густые леса. Часть океанского берега, где исчезают взгляды людей. Переходите вброд все воды. Когда вы находите группу камней, вы должны долго смотреть на них, прежде чем сделать выбор, дайте своим глазам привыкнуть, используйте то, что вы знаете о долгом ожидании. Позвольте своему воображению изменить то, что вы знаете. Внезапно серая скала становится пепельной или затуманивается сном. Кольцо вокруг скалы - удача. Найти красный камень - значит открыть для себя кровь земли. Синие камни заставляют поверить в них. Узоры и вкрапления на камнях - это частички разных стран и ландшафтов, пестрые вопросы. Конгломераты - это движение суши на свободе воды, сглаженное до размеров маленькой вещицы, которую можно держать в руке, тереть лицом. Песчаник успокаивает и прозрачен. Сланцы, конечно, рациональны. Найдите удовольствие в этих обычных пальмовых мирах. Помогите себе подготовиться к жизни. Осознайте, что когда нет слов для боли, когда нет слов для радости, есть камни. Наполните камнями все прозрачные стаканы для питья в вашем доме, независимо от того, что думает ваш муж или любовник. Соберите камни небольшими кучками на прилавках, столах, подоконниках. Разделите камни по цвету, текстуре, размеру, форме. Соберите несколько камней покрупнее, разложите их по полу вашей гостиной, не обращая внимания на то, что подумают гости, постройте запутанный лабиринт из неодушевленных предметов. Перемещайтесь по своим камням, как завиток воды. Начните различать запахи и звуки различных пород. Дайте некоторым названия, не геологические, а вашего собственного сочинения. Запомните их присутствие, знайте, если один из них отсутствует или находится не на своем месте. Купайте их в воде раз в неделю. Каждый день носите в кармане другой. Отойдите от нормы, но не замечайте этого. Двигайтесь к избытку, но не заботьтесь. Владейте большим количеством камней, чем одежды, чем посуды, чем книг. Ложитесь рядом с ними на пол, время от времени кладите в рот те, что поменьше. Иногда вместо усталости, раздражительности, депрессии ощущайте себя каменным, или окаменевшим, или разрушенным. Ночью, в одиночестве, голышом, нанесите один зеленый, один красный, один пепельный на разные части своего тела. Никому не говорите.


Итак.


После месяцев сбора, когда ваш дом полон и раздут, когда вы начинаете испытывать сокращения и дилатацию, после того, как вы проверяете цвет слишком красной крови, после того, как вы используете часы для записи секунд, минут, после того, как вы начинаете регулировать свое дыхание и отвлекаетесь от мыслей об истории, которую вам рассказали по этому поводу, и после того, как утром ваш ребенок рождается мертвым — чего вы не можете найти в истории, которую вам рассказали, — после того, как вы думаете о словах “родился” и “умер” рядом друг с другом, повернитесь к камням. Повернитесь к скалам и услышьте, как эхо моря доносится так далеко , как Украина. Понюхайте водоросли и попробуйте соль; почувствуйте, что подводные животные касались вас. Помните, что части вашего тела разбросаны в воде по всей земле. Знайте, что земля сделана из вас. Разложите все детские вещи, которые были даны вам в качестве сценариев или подарков, рядами на полу. Сядьте с крошечной одеждой и вашими камешками и вообще ни о чем не думайте. Сопровождайте свою бездумность бесконечными шаблонами и повторениями, как бы говоря: "отпусти эту другую, более линейную историю, с ее началом, серединой и концом, с ее трансцендентным концом, отпусти, мы - поэма, мы прошли многие мили жизни, мы выжили так далеко, чтобы сказать тебе: "продолжай, продолжай".


Вы увидите, что у вас есть основной тон и сюжет вашей жизни, лежащий в основе того, что вам рассказали. Круговой и связанный с изображением. Что-то почти трагическое, почти невыносимое, но сдерживаемое твоим неуемным воображением — кто бы мог подумать об этом, кроме тебя — твоей способности превращаться подобно органическому материалу в контакте с меняющимися элементами. Камни. Они несут хронологию воды. Все вещи, одновременно живые и мертвые, в ваших руках.


О звуке и речи


В МОЕМ ДОМЕ ОДИН ИЗ УГЛОВ ГОСТИНОЙ назывался уголком плаксы. Когда ты плакал, ты должен был идти и стоять там лицом к углу. Принцип был один из принципов стыда. Моя сестра рассказывает мне, что, когда ее отправляли в уголок плаксы, она почти сразу переставала плакать. Я могу представить, как она покидает стену со стоическим лицом, как у монахини. Почти как взрослая.


К тому времени, когда я появилась в семье, через восемь лет после моей сестры, законы дома уже действовали. Но ни один из них, казалось, не действовал на меня. К тому времени, когда мне было четыре, когда я плакала, я выла. Эпично. И я плакала все время. Я плакала, когда мне нужно было ложиться спать. Я плакала по ночам. Я плакал, когда люди, которых я не знал, смотрели на меня. Я плакал, когда люди, которых я знал, разговаривали со мной. Я плакал, когда кто-то пытался меня сфотографировать. Я плакал, когда меня высаживали из школы. Я плакала, когда мне подарили новую еду. Я плакала, когда играла грустная музыка. Я плакала , когда мы украшали наши рождественские елки. Когда люди открывали дверь для моего “сладости” на Хэллоуин. Я плакала каждый раз, когда мне приходилось ходить в общественный туалет. Или в ванные комнаты в чьем-нибудь доме. Или в школьные туалеты. Пока я не пошел в седьмой класс.


Я плакал, когда ко мне приближались пчелы. Я плакал, когда мочился в штаны — в детском саду, в первом, втором, третьем и шестом классах. Когда у меня появлялся какой-нибудь синяк, царапина или порез. Я плакала, когда меня укладывали спать в темноте. Когда незнакомые люди заговаривали со мной. Когда дети были злыми, когда мои волосы были спутаны, или от мороженого болела голова, или мое нижнее белье было вывернуто наизнанку, или мне приходилось носить галоши. Я плакала, когда меня бросили в озеро Вашингтон на мой первый урок плавания. Когда мне сделали уколы. У дантиста. Когда я заблудилась в продуктовых магазинах. Когда я ходил в кино со своей семьей — на самом деле, одна из самых известных моих плачущих историй произошла, когда меня повели смотреть "Унесенные ветром" . Когда с маленькой девочкой произошел несчастный случай с пони и Ретт ушел от Скарлетт, мое горе было безутешным. Около недели.


Я плакала, когда мой отец кричал, но иногда я плакала и тогда, когда он входил в комнату.


Когда мою мать или сестру послали за мной, победы были небольшими. Размером примерно с ребенка.


Это был мой голос, который ушел.


В моем доме звук кожи о голую задницу моей сестры на долгие годы лишил меня дара речи. Великий удар сестры, которая идет впереди тебя. Забирая все до твоего рождения. Звук ремня по ее коже заставил меня прикусить собственную губу. Я закрывал глаза, сжимал колени и раскачивался в углу своей комнаты. Иногда я ритмично бился головой о стену.


Я все еще не могу выносить ее молчания во время порки. Ей, должно быть, было одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Прежде чем это прекратилось. Оставшись одна в своей комнате, я накрываю голову подушкой. Оставшись один в своей комнате, я достал из шкафа свою парку и зарыл в нее свой череп. Оставшись одна в своей комнате, я рисовала на стенах, зная о наказании, изо всех сил прижимая восковую краску к стене. Пока она не сломалась. Пока я не услышала, как она остановилась. Пока я не услышала, как моя сестра идет в ванную. Я прокрадывалась внутрь и обнимала ее колени. Моя молчаливая мать-призрак готовила ванну с пеной . Мы с сестрой сидели в ней вместе. Безмолвно мыли спины друг друга и делали рисунки на коже ногтями. Если рисунок был у тебя на спине, ты должен был угадать, что это такое. Я нарисовал цветок. Я нарисовал смайлик. Я нарисовал рождественскую елку, которая заставила мою сестру заплакать — но только в ее руки. Никто не мог ее услышать. Двигались только ее плечи и спина. Красные следы от ногтей ребенка, остающиеся даже после смывания мыла.


Когда моя сестра ушла из дома, мне было 10.


Я не разговаривал ни с кем, кроме моей ближайшей семьи, пока мне не исполнилось примерно 13. Даже когда меня вызывали в школу. Я поднимал взгляд, мое горло было размером с соломинку, глаза слезились. Ничего. Ничего. Или вот что: если взрослый требовал, чтобы я заговорил, я поднимал одну ногу вверх, как аист, одной рукой, а другую руку закидывал за голову в форме буквы “L” и раскачивался, пока не терял равновесие. Вместо того, чтобы говорить. Балет "Маленькая птичка". Маленькая девочка делает рукой букву ”Л" для Лидии. Что угодно, только не речь. Все эти годы, когда передо мной была моя сестра, я молчал. И после того, как она ушла. Ужас, крадущий голос девушки.


Иногда мне кажется, что мой голос зазвучал на бумаге. У меня был дневник, который я прятала под кроватью. Я не знала, что такое дневник. Это был просто красный блокнот, в который я записывала картинки, правдивые вещи и ложь. Взаимозаменяемо. Это заставило меня почувствовать себя кем-то другим. Я написал о сердитом громком голосе моего отца. Как я это ненавидел. Как я хотел бы избавиться от этого. Я написал о плавании. Как мне это нравилось. О том, как от девочек у меня горела кожа. О парнях и о том, как от их присутствия у меня болела голова. О песнях на радио и в фильмах, о моей лучшей подруге Кристи и о том, как я ревновал к Кэти, но также хотел лизнуть ее, и как сильно я любил своего тренера по плаванию Рона Коха.


Я писал о своей матери ... о ее затылке, который водил меня на тренировку по плаванию и обратно. О ее хромоте и ноге. О ее волосах. Какой она была не в себе, продавала дома, выигрывала награды по ночам. Я писал письма своей ушедшей сестре, которые так и не отправил.


И я написала мечту маленькой девочки. Я хотела поехать на Олимпийские игры, как и мои товарищи по команде.


Когда мне было 11, я написала стихотворение в своей красной тетради, которое гласило: "В доме / одна в своей постели / у меня болят руки". Моя сестра ушла / моя мать ушла / мой отец проектирует здания / в комнате рядом с моей / он курит. Я жду 5 утра / Я молюсь, чтобы выйти из дома / Я молюсь, чтобы поплавать.


Мой голос, она приближалась. Что-то о доме моего отца. Что-то об одиночестве и воде.


Лучший друг


КОГДА мне БЫЛО 15, МОЙ ОТЕЦ СКАЗАЛ МНЕ, что МЫ переезжаем из штата Вашингтон в Гейнсвилл, штат Флорида, потому что там был лучший тренер по плаванию в стране — Рэнди Риз, тренер команды Флориды по водному плаванию.


Я помню, как сидел в своей комнате один и думал о чем? Почему мы должны ни с того ни с сего покидать наш дом ради чего-то под названием F.A.S.T.? Почему мы должны оставлять деревья, горы, дождь и зелень Северо-Запада ради полосы песка и аллигаторов? Мы никого не знали во Флориде. Я никогда там не был. Единственные вещи, которые имели для меня значение, были в бассейне — единственные люди, которым я доверяла или которых любила, единственное время в моей жизни, когда я чувствовала себя нормально, единственное место, где я чувствовала себя кем-то, кроме дочери. И почему он сказал мне, что мы переезжаем из-за меня? Я не просил об этом. Зачем мне это?


Я любила своего тренера по плаванию. Он был единственным человеком, которого я знала, который был добр ко мне. Он - человек, который объяснил мне, почему у меня по ноге текла кровь на тренировке по плаванию и что с этим делать, когда я думал, что умираю от рака. Он человек, с которым я тренировался по шесть часов в день шесть дней в неделю, чтобы побеждать. Он исправил мой удар. Он толкал меня, когда я уставал. Он поднял меня на руки, когда я выиграл, и обнял одной рукой и накрыл полотенцем, когда я проиграл. Когда я спросил: “А как насчет Рона Коха?” Мой отец, он сказал: “Никто не знает Рона Коха”.


Когда я спросила свою маму, ее лицо исказилось от беспокойства. Она похлопала одной рукой, а другой по бедру и сказала: “Ну, Белль, твоего папу повысили. Это большие деньги”.


Когда я спросил ее, не хочет ли она переехать во Флориду, она ответила: “Он говорит, что ты заслуживаешь лучшего. Кроме Белль, здесь солнечно!”


На самом деле моего отца повысили до ведущего архитектора юго-восточного побережья. Но это не то, что он мне сказал. Это была, как он выразился, жертва, на которую они шли ради меня.


В нашем доме всегда пахло сигаретами. Вернувшись в постель, я подумала о своей лучшей подруге Кристи. Которую я знала с пяти лет. С кем я каждый день обедал в раздевалках средней школы. Рядом с кем я сидел на уроке рисования, желая, чтобы каждый урок был художественным. С чьей семьей я проводил отпуск, желая, чтобы они были моими. Я плакала так сильно, что грызла наволочку, пока она не порвалась.


И вот я покинул воду одного бассейна и скользнул в другой. Вода, можно подумать, везде одинакова. Но это не так. Водопроводная вода во Флориде на вкус как болотное дерьмо. Вода, которая выходит из душа, странно скользкая. Вода, которая падает с неба, теплая и оставляет после себя густой пар, который душит людей, которые к нему не привыкли. Температура воды в океане равна температуре мочи, а вода в бассейне чуть теплая даже в декабре. Как будто гигантская ванна потускнела. Ураганы доносятся до Флориды.


Я ненавидел это.


Рэнди Риз едва взглянул на меня. В его команде были олимпийцы. Я пытался догнать их, не отставать от них, и иногда мне это удавалось, но независимо от того, как усердно я плавал, или какое у меня было время, или мой вес, или место на подиуме, я никогда не чувствовал, что я ... его. Когда я справлялась хорошо, он показывал мне мой шпагат на планшете. Цифры. Я стояла там немая и мокрая, ожидая объятий. Но он был не таким человеком. Перед важными соревнованиями по плаванию? Он заставил бы всех женщин-пловчих взвешиваться. Если бы ты не набрала свой вес? Тебя бы “облизали”. Удар пенопластовой доской по задней части твоих бедер и задницы. Один лизок за каждый фунт плоти. Таким образом, бассейн превратился в место позора, и больше ничто не отличало его от моего дома.


Какое бы обещание я ни несла в своей шкуре пловца, какая бы надежда ни была у меня в воде, она начала тонуть. Дома от тяжести и ярости отца в комнатах стало нечем дышать. У бассейна мужчина кричал на бортике и бил нас досками для ног, и ни разу не улыбнулся.


На чемпионате штата по плаванию в моем выпускном классе наша смешанная эстафета на 200 ярдов показала лучшее время в стране. Я стояла на пьедестале почета с тремя другими девочками и смотрела на трибуны. Моего отца нигде не было. От моей матери пахло водкой — казалось, я чувствовала ее запах по всему бассейну. Рэнди Риз даже не взглянул на меня. Затем Джимми Картер бойкотировал все наши девичьи мечты о славе пловца — в том числе знаменитый бассейн Рэнди, полный победителей. Не осталось ни одного слова, которому можно было бы принадлежать. Не спортсменка, не дочь.


Я ненавидел Рэнди Риза. Я ненавидел Джимми Картера. Я ненавидел бога. Также моего учителя математики, мистера Гроша. Больше всего я ненавидел своего отца, ненависть, которая никогда не уходила, а просто меняла формы. Моя жизнь была разрушена мужчинами. Теперь даже вода, казалось, покинула меня.


Но в воде я встретила мальчика, не похожего ни на кого другого.


В бассейне со мной. За те мучительные три года в Хогтауне. Красивый мальчик. С длинным телом, длинными руками и длинными ногами, длинными ресницами и длинными волосами. И темной загорелой кожей. И темные глаза. И у него тоже был секрет в его коже — правда, не об отцах.


Этот мальчик, мой друг, был самым талантливым художником в средней школе. Это идиотский способ сказать это — он был талантливее любого из учеников ЛЮБОЙ средней школы; на самом деле, он был талантливее любого во Флориде, кто называл себя “художниками”, примерно на 500 миль в длину и 160 миль в ширину. Он рисовал. Он ваял. Он рисовал. Когда он это делал, из его рук не выходило ничего, что не было бы удивительным.


Когда я только переехал в адскую дыру Гейнсвилла, он позвонил нам домой в первую неделю и пригласил меня сплавать по реке Итчитакни на внутренней трубе. Что за странный язык, доносящийся через телефонные отверстия. Ишь ты, Такни? Я понятия не имел, о чем он говорит, но я сказал "да".


Вода в Ичетакни холодна, как кубик льда. А река не широка, но она глубока, и у нее есть течение. С реки можно увидеть белохвостых оленей, енотов, диких индеек, лесных уток и больших голубых цапель. И там есть ... ну, змеи. Но в этом есть своя красота. Кристально-голубой Ичетакни течет шесть миль по тенистым гамакам и водно-болотным угодьям, прежде чем впадает в реку Санта-Фе. Я плавал рядом с моим другом художником в течение трех часов. Он задавал мне вопросы о моей жизни. Я спрашивал о его. Мы смеялись. Мы грелись на солнце, как рептилии. Мы плыли, как пловцы, освободившиеся от кругов. В конце заплыва я почувствовала, что знаю его много лет.


Я думаю, это может быть правдой, что мы проводили вместе каждый божий день, кроме воскресенья, почти три года. Большую часть времени мы встречались в школе, и я ходила на английский и французский, а он ходил в художественную лабораторию, а потом мы уходили около обеда. Или мы проводили весь день в художественной лаборатории вместе. Или мы ходили к нему домой, ели бутерброды и слушали Пэта Бенатара в перерывах между тренировками по плаванию. Или дремали вместе. На его коже почти не было волос, и она была мягкой, как бархат.


Я не совсем знаю, как описать, как сильно я любила его. Но это была любовь, с которой я понятия не имела, что делать. Я флиртовала так сильно, как могла, но он, казалось, не интересовался мной сексуально. Другие парни из Хогтауна, казалось, регулярно хотели залезть ко мне в штаны, даже в 7-Eleven, но он? Никогда. Итак, у меня был секс с мужчинами из Хогтауна. И я продолжал развлекаться с девушками-пловчихами. Но между мной и художником ничего не было.


И все же он сшил мне самое великолепное бордовое шелковое платье для выпускного вечера, которое вы можете себе представить, с ниспадающей спинкой и крошечными перекрещивающимися бретельками спереди и возле моей задницы — НИ у КОГО не было платья круче. Возможно, этого никто никогда не делал. В любом состоянии.


И он сшил мне очаровательный женский блейзер 1950-х годов с короткой талией и широкими плечами из мужского пиджака, от которого все в школе пускали слюни.


И он подстриг мои волосы в боб, от которого кружились головы.


И он нанес макияж на мое лицо (единственный макияж, который я когда-либо носила) и сделал мои модные фотографии.


Итак, моя любовь к этому мужчине становилась все глубже и глубже, но ее некуда было девать. Она просто накапливалась во мне, как должна накапливаться сперма у мужчин, которые ее не получают. Иногда мне казалось, что я могу упасть в обморок в его присутствии, но он что-нибудь испекет, и это будет так вкусно. Ради всего святого, он мог испечь чизкейк. Все, чего я хотела, это быть рядом с ним. Все время. Его кожа пахла маслом какао.


Дни, и дни, и дни, и дни, и дни, и дни. Возможно, это был самый счастливый момент в моей жизни на тот момент. В глубине души я так сильно ненавидел Флориду.


И вот однажды моя пьяная мать, растягивая слова, сказала матери Джимми Хини в проходе продуктового магазина Publix, что она слышала, что мой художник гей. Я хочу сказать, что моя тупоголовая мать раскрыла моего художника раньше, чем он раскрыл себя. Он гомосексуалист. С южным акцентом.


И он остановился.


Он перестал звонить мне. Он перестал встречаться со мной. Я вообще перестала быть в его жизни.


Ты знаешь, каково это - чувствовать, что красивый гей разлюбил меня?


Как быть мертвым.


Чемодан


ИНОГДА мне КАЖЕТСЯ, что я ВСЕГДА БЫЛ ПЛОВЦОМ. Все, что накопилось в моей памяти, подобно воде обволакивает события моей жизни. Или, может быть, все, что когда-либо происходило со мной, я пойму лучше, если представлю это в большом, наполненном водой хлорированном бассейне. Даже Флорида не смогла убить во мне пловца.


На выпускном вечере во Флориде я боролся на руках с пятью мальчиками, которые собирались стать мужчинами. Однажды я проиграл. После танцев мы все напились и перелезли через ограду бассейна в Гейнсвилле, Флорида. Мы купались нагишом в 50-метровом бассейне для соревнований — в том же бассейне, в котором я плавал два часа каждое утро и два часа каждый вечер. Мое тело было сильнее, чем когда-либо в моей жизни. Я выглядел как чей-то сын. Бицепсы сына. Челюсть. Плечи. Мои волосы оттеняли пол. Без груди. Когда пришло время всем целоваться, я сделал несколько кругов.


То лето для меня было долгим и дождливым иначе, чем для других людей. Воздух стал густым не только от жары. В июне в наш почтовый ящик начали приходить письма. Это были предложения о стипендии. Для плавания. Выездные визы.


По вечерам я выходил к почтовому ящику. Дыхание перехватывало в легких как раз перед тем, как я открывал коробку, и я перебирал нашу идиотскую почту, ожидая ощутить тяжесть чего-то другого. Ожидание моего ухода.


Пришло пять писем.


Первое письмо о стипендии было прохладным и тяжелым в моих руках. Оно было от Брауна. Красно-черный логотип Университета Брауна на конверте показался мне королевским. Я провела по нему кончиками пальцев. Конверт на ощупь был гладким — бумага сообщала о его отличии. Я понюхал его. Я закрыл глаза. Я прижал его к сердцу. Я донес его до дома, почти веря во что-то.


Внутри я поставила ее на кухонный стол. Она простояла там весь ужин, который мы ели в гостиной, смотря телевизор. Барни Миллер . Я чувствовал, как кровь стучит у меня в ушах.


После ужина, после такси, после того, как мой отец выкурил три сигареты, он, наконец, пошел на кухню. И моя мать. И я.


Мы сидели за кухонным столом, как, я думаю, делают семьи. Мы с мамой дышали. Он открыл письмо медленнее, чем умственно отсталый человек. Он прочитал его молча. Я наблюдала за его глазами. Голубая, как у меня. В голове я плыл кругами. Моя мать сидела сбоку от меня, как пьяная глыба, похлопывая одной рукой по другой. Я пытался не откусить себе язык.


Наконец, он заговорил. Поездка верхом. В школе снобов. Школа снобов для девочек с серебряной ложкой и богатых придурков. Моя мать смотрела в окно на флоридскую ночь. Я уставился на бумажку с коричневым логотипом. И на свое имя. Я знал, что это не деньги. У нас были деньги. Это было то, что вылетело у него изо рта следующим, дым от его сигареты, заставляющий стыд кружиться вокруг моего лица. Думала ли я, что я особенная? Как будто кто-то сжимал мою шею. В горле у меня застрял язык.


Второе письмо пришло из Нотр-Дама. Мы снова сидели за кухонным столом, мать, отец, дочь. Сигаретный дым был почти кинематографическим. Я сидел в тишине, самой кожей ощущая тиранию разговоров. Моя мать накручивала прядь волос до тех пор, пока я не подумал, что она упадет с ее головы. Почему он сказал "нет"? Потому что он мог.


Третье письмо пришло из Корнелла.


Четвертая от Пердью.


Нет.


За кухонным столом во Флориде.


Все комнаты нашего дома несли на себе тяжесть отца. Все, кроме одной. В моей спальне было влажно и темно от моего тела. Там пахло моей кожей, хлоркой и травкой. Два окна напротив долгое время были моими порталами в ночную жизнь сбежавших девушек. В июле, ночью, настолько пропитанной потом, что девушки поменьше задохнулись бы, одна в своей постели, я решила уйти. Я уезжал, и мне было все равно как. Той ночью я мастурбировал так усердно, что до крови расцарапал кожу. Перед тем, как лечь спать, я представил чемодан. Самая большая, которая у нас была. Она тихо покоилась в гараже за сумкой для гольфа моего отца и коробками из прошлых жизней. Черная и большая, как немецкая овчарка. Достаточно большая, чтобы вместить ярость девушки.


На отборочных соревнованиях штата в том году я сидел в раздевалке с Сиенной Торрес, прикончив пятую бутылку водки. Если бы мы были сыновьями, собирающимися стать мужчинами, держу пари, мы бы взяли одну из машин нашего отца и отправились в Канаду. Или получили бы первые удары от властей, не обращая внимания на подбитый глаз. Вместо этого мы сидели на бетоне под презрительными взглядами выбритых и ухоженных девушек-спортсменок и пили.


Несмотря на нагрузку, я квалифицировалась пятой в финал по плаванию брассом. На финале ко мне подошла незнакомая женщина с жидкими светлыми волосами и в очках толщиной с бутылку флоридской колы, после того как я заняла второе место на дистанции 100 метров на груди. Я проплыл 1:07.9. Она выглядела как обкуренная. Она сказала, что была тренером в Texas Tech, и что, хотя она не могла говорить об этом, стоя вот так, со мной, истекающим водой и яростью несовершеннолетних, она позвонит мне на следующий день, чтобы поговорить о полноценной поездке. Я ничего не сказал. Когда мое дыхание выровнялось, я посмотрел на свою пьяную мать на трибунах. Она вроде как раскачивалась. Я надеялся, что она останется там. Моя мать: единственное, что я знал о Техасе, сидела на трибунах, невнятно произнося свою речь.


Когда тренер Texas Tech позвонил мне домой, мой отец был на работе. Я разговаривал по телефону с женщиной с жидкими волосами и в очках с толстыми стеклами. Был голос моей матери, его сладкая южная протяжность обволакивала мои плечи — как мед обволакивает пчел, — и был голос этой женщины, и был я. Говорю "да". ДА.


Разве не было бы здорово, если бы это было все, что нужно? Голос матери, успокаивающий ее дочь перед отъездом. Светловолосая пловчиха садится в самолет, всем пока.


Неделю спустя, когда бумаги пришли на подпись, мой отец был на работе. Моя мать подписала их. Я помню, как смотрел на ее руку, немного ошеломленный. У нее был красивый почерк. Затем она положила их в конверт, схватила ключи от машины и сказала мне До рассвета . Своим южным, тягучим от алкоголя голосом. В ее универсале недвижимости. По дороге с ней на почту и наблюдая, как она опускает мою свободу в синюю металлическую пасть почтового ящика, я почти полюбил ее.


Весь остаток июля он бушевал. И август. Каждый день, когда он приходил домой с работы, он находил другой способ наполнить дом яростью, сотрясти стены от стыда, в то время как маленькие женщины брали это и брали. Иногда я думала, что он может убить одного из нас. Но я не боялся. Как на ладони в моей спальне, я чувствовал, как пульсируют стены.


Однажды тем летом во время яростной пробежки мой отец швырнул тарелку в раздвижную стеклянную дверь. Я ждал, что она разобьется, но ничего не произошло. Другой ночью он разорвал мою сумку для плавания в клочья, мой костюм и защитные очки взлетели в воздух. Однажды он последовал за мной до самой двери моей спальни. Я чувствовала его слова на своих пылающих плечах. Он остановился в дверном проеме. Когда я повернулась к нему лицом, он дрожал от гнева. Затем он сказал: “Это контроль. Я контролирую себя. Ты не знаешь, как далеко я могу зайти”. Мы уставились друг на друга.


Я подумал: это твоя дочь уходит, ублюдок.


Но в другие ночи он становился мужчиной, чье желание скручивало его изнутри. Чем ближе мы подходили к моему выходу. Августовской ночью, когда дождь лил как из ведра, он усадил меня на диван в нашей гостиной. Он обнял меня за плечи. Большим пальцем он описывал жуткие круги на моем предплечье. Его голос был спокойнее, чем это возможно изобразить голосом. Затем он рассказал, что парни хотели бы со мной сделать, как они засовывали свои грязные руки мне под юбку, раздвигали ноги и трахали меня пальцами. Как они залезали мне под рубашку, ласкали мои сиськи и хватали меня за грудки. Отсоси им. Какими отвратительными были бы парни, их руки, их горячие бедра и дыхание, их желание войти и подняться. И что они делали со своими членами, я сидела рядом с ним на диване, чувствуя жар от его прикосновений к своему члену, даже не глядя, моя кожа покрывалась мурашками, я сжимала зубы во рту, и он говорил, как я должна сказать "нет", и как я могла найти в себе силы сказать "нет", вспомнив, что я его дочь, что он был единственным мужчиной для меня.


В моей голове: вот откуда ты знаешь, что он сумасшедший. Вот почему нужно уйти сейчас.


Я думал об уходе и раньше. В "Путях бегства", но также в тот год, когда моя мать пыталась покончить с собой, моя сестра отважно вернулась из убежища аспирантуры, чтобы узнать, хочу ли я пойти с ней. Мне было 16. Ее приход и расспросы обо мне — каким-то образом этого было достаточно, чтобы я прожил еще два года.


Я подумала о секретах, которые хранила внутри своего тела. Сколько раз я вылезала из окна своей спальни, чтобы сесть в машину. Неудержимый огонь у меня между ног. Огонь, который не принадлежал ему. Я подумала о водке. Чуть не утонула. К тому времени, когда он усадил меня на диван, чтобы сказать, что я его, я была за много миль от дочери. Черный чемодан, обретающий форму и историю в моих снах. Я чувствовала, что между нами был мускул. Мускул был моей сексуальностью. Не его.


Наша сыновняя разборка произошла в нашем гараже за неделю до моего отъезда, рядом с универсалом моей матери и Камаро Берлинеттой моего отца. Я пошел туда той ночью, чтобы забрать черный чемодан из гаража. Я планировал отнести ее в свою комнату и наполнять снова и снова. Когда я нашел ее, я расстегнул молнию у нее на горловине. Она пахла сигаретным дымом. Я открыла его, и внутри оказались две рубашки моего отца из какой-то поездки. Я смотрела на рубашки, пока мою шею не покалывало от гнева. Я взял у одного из них комок ткани, сунул его в рот и откусил изо всех сил — так сильно, что у меня затряслась голова. Затем я вынул их и выбросил в мусорное ведро.


Когда я вернулся, я исследовал каждое отделение чемодана. Тюбик с сертификатами. Часть обертки от пачки сигарет. Расческа. Два презерватива. Я подняла его и встряхнула. Наконец он освободился. Я застегнула молнию на его горловине. Я встала, чтобы отнести черный чемодан в свою комнату, и тут появился мой отец. Я услышал его прежде, чем увидел, и когда я повернулся к нему лицом, он стоял прямо под одиноко свисающей лампочкой в гараже, его голова была странно освещена. Затем он начал кричать, сначала медленно, бессмысленно перекатываясь, но быстро переходя в рев. Как это делают двигатели на Камаро Берлинетта. Он назвал меня шлюхой, он назвал мои грехи, он перечислил все мои ошибки, недостатки и постыдное поведение — все те выходки, которые произошли благодаря мне, чтобы привести меня к этому моменту дочери.


Может быть, все это было правдой. Может быть, он был прав. Может быть, я стал бы той долбаной шлюхой, о которой он говорил. Но я также был очень хорошим пловцом. А он - нет.


В какой-то момент он схватил меня за руку, и хотя я чувствовала, как образуется синяк, я так и не выпустила ручку чемодана. Я чувствовала, что могу ударить его по голове в любой момент, когда захочу. Каким-то образом в ту ночь моего девичьего стыда и страха не было нигде в комнате. Я подумала о чьем-то сыне. Ты не знаешь, как далеко я зайду, ублюдок.


Я посмотрела ему в глаза. Синее на синем.


Я почувствовал ширину своих плеч и квадрат собственной челюсти. Мой адреналин подскочил, как перед гонкой. Ничто из того, что он говорил, не сбивало меня с ног. Я думаю, возможно, он увидел это, потому что переключил передачу и начал бушевать из—за того, что я делал со своей матерью - сделало ли меня счастливым то, что это убьет ее? Мой уход? Прямо как моя дерьмовая эгоистичная сестра? Неужели я была таким человеком? Эгоистичной сукой, которая хотела убить мою мать? Ты и твоя сестра — такие высокомерные засранцы — вы думаете, что вы намного лучше, чем кто-либо другой?


Моя сестра и я, мы были эгоистичны. Мы хотели быть самими собой. Не было ни ярости, ни любви, которые могли бы остановить нас. Это то, что открыло мой рот.


Черт.


Ты.


Ублюдок.


Я повторил это снова, громче и снова, пока не начал кричать, кричать легкими пловца. Затем я сказал, убирайся нахуй с моей дороги, ты, гребаный садист, и я замахнулся своим чемоданом назад, и он выпрямился во весь свой отцовский рост, отвел руку назад и сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев, и его лицо покраснело, и он стиснул зубы, и эти глаза, эти наполненные яростью отцовские глаза ... так что я сделал то, для чего был рожден. Я наклонилась как можно ближе к его лицу и сказала: "Сделай это". Чемодан готов.


Я использовал его голос.


Казалось, в тот момент мы умрем. Но все, что потребовалось, чтобы покинуть ту комнату, - это мое тело. Хотя я слышала, как он дышит — запыхавшись — за моей могучей спиной. И я действительно подумал о том, каково это - получить удар кулаком в затылок. Я верил, что смогу это вынести.


Я отнес чемодан в свою спальню. Я вошел. Я закрыл за собой дверь. Я снял одежду. Моя кожа пахла хлоркой и потом. Летняя жара проникала сквозь сетку моего окна. Я опустил голову на подушку. Я ждал. Я услышал, как проехала машина. Я услышал лай собаки. Я слышал шелест ветра в кустах за моим окном. И цикад. И лягушек. Я ждал и ждал. А потом не дождался. Я сунул руку между ног. Я приоткрыла губы. Влага скользила по моим пальцам все вокруг и вокруг, быстро и сильно. Я закрыла глаза. Я подумал о Сиенне Торрес, засовывающей пальцы в мою широко раскрытую пизду, открытую, как рот кричащего ублюдка. Я кончил так сильно, что это вырвалось из меня. До той ночи я не знал, что женское тело способно на такое. Стреляй спермой.


Первыми вещами, которые я положила в черный чемодан, были фляжка и коробка с тем, что раньше было волосами моей матери.


Избавление


РОЖДЕНИЕ ИМЕЕТ МНОГО ЗНАЧЕНИЙ. СКОЛЬКО РАЗ МЫ покидаем жизнь, вступая в новую. Что я чувствовал, вылетая из аэропорта вдали от дома моей семьи в 18 лет: наблюдал, как аэропорт становится крошечным, а затем земля становится меньше, а затем полоса дерьмового песка, которая является Флоридой, отступает и исчезает. Девушка в небе, невесомая, как вода.


Я направлялся в Лаббок, штат Техас. Когда я добрался до Лаббока, каким бы ни был Лаббок, я почувствовал себя уверенно освобожденным. Моя собственная комната, мои собственные друзья, моя собственная еда, мой собственный алкоголь, моя собственная музыка, мой собственный секс, мои собственные деньги, мои собственные мысли, мое собственное тело, моя моя моя свобода быть кем угодно и где угодно, однако, поднялась во мне подобно вулкану — как нечто, что было так глубоко подавлено в теле, что должно было взорваться. Что чувствуют все учащиеся колледжа. Хотя лишь некоторые из нас кожей и костями хранят секреты дочерней ярости. Когда самолет приземлился в Лаббоке, мой тренер по плаванию встретил меня в аэропорту. Женщина, которая заплатила за меня.


Потребовалось около двух недель, чтобы наступил Лаббокнесс.


До мая 2009 года Лаббок, друзья мои, был сухим. Не засушливым. Хотя это тоже так — достаточно сухо, чтобы подавиться. Но в нем не было алкоголя. За исключением баров и ресторанов в определенное время. Чтобы купить “упакованную” выпивку, вам нужно было ехать 25 минут или больше до проходящего через алко-бар типа alcohol hut. Загрузиться. Ехать обратно. Незаметно пронесите свой груз ночью через боковые двери в женское общежитие — поднимитесь с гигантскими чемоданами пива на несколько лестничных пролетов или засуньте бутылки в штаны.


Экстремальные условия окружающей среды в Лаббоке - это запах коровьего дерьма на скотном дворе, такой резкий, что у вас слезятся глаза, а также вызывающий особый рвотный рефлекс, и горячие оранжевые пыльные бури, такие густые, что вы даже не видите руки перед своим лицом, а также ощущение, что на вас нападают маленькие лаббокские дьявольские булавки, если вы рискнете выйти на улицу.


Авеню Кью, Бадди Холли Плаза. Большая бронзовая статуя Бадди Холли. Погуглите. Бадди, его окружает аллея славы, включающая таких великих людей, как Уэйлон Дженнингс и достопочтенный Мак Дэвис. Budfest проходит в первую неделю сентября, в день рождения Бадди Холли. Во время Budfest пьяные жители Западного Техаса наряжаются как Бадди и его женщина и ... орут.


Городок луговых собачек. Представьте себе очень большую грязную территорию, окруженную цементным забором у черта на куличках. Цементный забор высотой примерно по колено. А внутри цементного забора? Огромное количество ям в земле. А в норах? Луговые собачки. Итак, если бы вы были пьяны и под кайфом и сидели на цементной стене посреди ночи, то, что нужно было бы сделать, это посветить фонариком, а затем бросить камни всем в головы. Как у взрослого чокнутого крота. Что здесь не нравится?


Да. И когда я говорю "плоская"? Я имею в виду, что если вы прыгнете, то сможете увидеть Даллас.


Лаббок. Отличное место. Честно говоря, вам следует сэкономить.


Днем я ходил на тренировку по плаванию в 5: 30 утра, завтрак в 7: 00 утра, занятия с 10:00 до 15: 00, силовые тренировки в 15: 30, тренировки по плаванию в 16: 30 и ужин в 19: 00 каждый день, кроме воскресенья, с группой горячих пловчих, а затем ночи были наши.


Всю ночь. Каждую ночь. Столько ночи, сколько вы сможете влить в себя до 5:30 утра.


Я был влюблен или что-то вроде этого в свою соседку по комнате в течение месяца после знакомства с ней. Может быть, дело было в ее способности пить, или в ее способности сквернословить, или в ее рок-н-ролле, или в ее колонках Bose и обалденной стереосистеме, или в том, что она была из Чикаго и считала жителей Западного Техаса кретинами, или в ее плечах-бабочках, или в ее больших сиськах, или в ее бандане, или в ее рваных джинсах, или в ее одноразовой трубке. Может быть, это было просто ее имя. Эми. Эми, что ты хочешь сделать. Я думаю, я мог бы влюбиться в тебя, на некоторое время, может быть, дольше, если влюблюсь.


Я не знаю, много ли вы знаете о вечеринках пловцов, но, что ж, это потрясающе. Почти все пловцы из колледжа получают какую-то стипендию. Это деньги. Там были две британские близняшки с торчащими обесцвеченными волосами. Там были бесконечные техасские Барби с лаком для волос и протяжными движениями. Там была фантастическая старшая дайка и удивительно красивая азиатка с мальчишеским телосложением и мистическая. Румынка. Среди тех, у кого были клювы, был высокий долговязый блондин с волосами такими же белыми, как у меня, по фамилии Сливочник, в которого я влюбился, как в светлый кирпичный дом, был серфер Со Кэл Кинг из Брюса Спрингстина, Элвиса Костелло и пивного чувака, был двухступенчатый хорн дог из Далласа, был парень из родного города Эми, который организовывал вечеринки mandorm, и целая свора парней-пловцов с ракетами в карманах и выбритой кожей в местах, о которых обычные парни не знали.


Когда я говорю, что мы веселились, я имею в виду эпическую поэму.


Примерно в середине года мои дни превратились в тренировку по плаванию в 5: 30 утра, тяжелое похмелье с головой дыни, и я пропускал завтрак из дерьмовых яиц быстрого приготовления в богом забытом кафетерии в 7: 00 утра и пропускал занятия в 10:00 с 11:00 до 12:00, пил пиво hair of the dog, ел холодную пиццу и мороженое Haagen Dazs, слушал Zeppelin get high, сдавал тест примерно раз в неделю и тренировался с отягощениями в 15: 30, а в 16: 30 тренировался по плаванию. и нахуй ужины в общежитии, они дерьмовые на вкус, и тебе приходится сидеть с кучей западнотехасских долбоебов, давай выйдем пораньше и выпьем, давай ударим по рок-н-роллу и будем танцевать, и танцевать, и танцевать, и пить, и блевать, и трахаться каждый день, каждую ночь.


Я потерял стипендию на втором курсе. Я завалил третий.


Любовная граната Я


Я ВСЕГДА ХОТЕЛА БЫТЬ ТАКОЙ ЖЕНЩИНОЙ, О КОТОРОЙ пел бы ДЖЕЙМС Тейлор: Я чувствую себя прекрасно в любое время, когда она сейчас рядом со мной. “Что-то в том, как она движется”. Ты знаешь эту песню. Разве ты не хотел бы, чтобы кто-нибудь захотел спеть тебе эту песню?


Увы, моей песней была бы Кровь на ее коже, Пропитанная грехом, Сделай это снова, Живая мертвая девушка. Да. Автор: Роб Зомби. Потому что в колледже я была живой мертвой девушкой.


Мой первый муж, красавчик Бойман, напомнил мне Джеймса Тейлора. О том, как точно похожи его руки, точно его голос, точно его длинное поджарое тело. В точности его гений акустической гитары-интроверта, в точности его глаза художника, в точности его эго под всем этим худым человеком. Я должен был быть с Робом Зомби, но меня не было. В течение нескольких лет в Лаббоке, штат Техас, куда я приехал по стипендии по плаванию, я жил с человеком из JT по имени Филипп.


Я: Армейские ботинки Doc. Цвет кожи - МНОГО — поражает мои глаза. Рваные колготки, клетчатая юбка девушки-католички и черная кожаная байкерская куртка. Ни лака для волос, ни лака для ногтей, ни сумочки. Совершенно неуместно в Лаббоке, штат Техас.


Те годы были заполнены тем, что он рисовал и играл на гитаре, а я слушала, ловила кайф, занималась любовью и, о да, ходила в школу. Из которой на третий год я вылетела. Единственные оценки, которые я получила, были по философии. И это потому, что профессор был на высоком уровне на каждом занятии, поэтому мы просто сидели и болтали философскую чушь, пока все мы тоже не начали ходить на высший уровень. Ходила в школу, спала с Филлипом. Пытаюсь не влюбиться в свою соседку по комнате Эми. И плаваю — хотя каждый месяц каждого года пловец во мне все больше тонул в алкоголе и океанах секса.


В ночь первого расставания в Лаббоке шел снег. Снег в Лаббоке выглядит странно тупым — Лаббок настолько плоский, насколько это вообще возможно. Никаких гор. Никаких деревьев. Холмов нет. Когда в Лаббоке идет снег, нужно напиваться и разъезжать по округе. Не думай обо мне плохо. Помни, что я тебе говорил — Лаббок сухой. Итак, женщина испытывает ... жажду. И не так уж много мест, куда можно “попасть” глубокой ночью, а даже если бы и было, вы бы увидели это за милю.


Итак, это была ночная поездка. Через некоторое время мы остановились. И я был пьян как обезьяна, и я взобрался на плечи статуи Бадди Холли в парке, похожем на кладбище.


Статуя Бадди Холли, кстати, не такая уж и высокая. Но я вел себя так, словно был королем мира.


Главным событием был Филипп. Филипп вырезал кончики пальцев из своих перчаток и играл на гитаре у подножия статуи Бадди Холли. Он сыграл акустическое вступление к “Wish You Were Here”. Которую он подобрал с неба на слух. Он сыграл “Милого малыша Джеймса”. Затем он сыграл ”Сюзанну". У ног Бадди Холли. С пьяной блондинкой в жопу, задирающей футболку к 30-градусному ночному небу и кричащей “ДА ПОШЛИ вы ВСЕ нахуй. СЪЕШЬТЕ МЕНЯ. УОООООООООО.” Никому конкретно, кроме Лаббока.


Я была с Филиппом около года. Я влюбилась в него так, что услышала его голос у себя над головой сразу после того, как прошла мимо него в коридоре общежития. У него был самый глубокий голос, который я когда-либо слышала у белого мальчика. Это был тот голос, который обволакивал верхнюю часть позвоночника и челюсти и заставлял ваш рот открыться в желании. В моей голове было: "Я так далек от своего отца, я так далек от своего отца, я из далеких предков, из далеких отцов".


Когда я обернулся, там был он. С прядями волос до плеч, густыми, как дерьмо, ресницами, в мокасинах и с гитарой.


В ту ночь он был там, внизу, на снегу, играл “Сюзанну”. Распахивая ночь настежь. Я взгромоздился на Бадди Холли, немного скосив глаза, смотрю на звезды и пускаю слюни на бронзовую голову Бадди. Даже сердитые девушки могут быть растроганы до слез.


Есть две причины, по которым мы разоряемся.


Причина первая: я потратил целый год на то, чтобы заставить бедного прекрасного Филиппа врываться ночью в дома незнакомцев, чтобы потрахаться на полу. Я не знаю почему. Это произвело на него настоящее впечатление, могу вам сказать. Он приходил в ужас, но делал это, и я бежал и включал свет, а он чуть не впадал в ишемическую болезнь сердца со своим 6’ 3 ” долговязым телом, чтобы выключить его обратно. Я разливала любой ликер, который могла найти, а он пытался снова наполнить бутылки водой, заменить крышки и вернуть им их неприкосновенность. Я рылась в аптечках, а он гонялся за мной в темноте, пытаясь спасти маленькие белые таблетки.


И когда мы трахались, я забиралась на него сверху и скакала на его члене так сильно, как только могла, желая быть его гитарой, а не какой-нибудь ебанутой испорченной девчонкой, чтобы его пальцы заиграли на мне до смерти, заиграли чисто, заиграли спокойно, заиграли так, чтобы я стала женщиной, для которой он написал бы песню. Я сняла рубашку, и мои сиськи превратились в белые луны, и моя голова откинулась назад, и мои волосы растрепались. И он кончал так сильно, что я думала, что мой позвоночник может сломаться — потому что у этих длинных и худощавых парней огромные члены, — а потом мы дышали и смотрели друг на друга в темноте дома, в который мы вломились, и тогда он снова приходил в ужас, вскакивал и застегивал молнию быстрее скорости света, оставляя меня, как липкий осадок на полу кинотеатра. Смеющийся смех сломленных девушек.


Боже. Бедный Филипп. Хотел бы я вернуться и извиниться. Он никогда не был создан для такой женщины, как я, с яростью, бушующей в ней сильнее, чем в Техасе. Хотя с тех пор я узнал, что крайняя пассивность имеет свою собственную силу.


Причина вторая: он был слишком красив. Намного красивее меня и намного красивее красивой женщины. Ты встречала этих мужчин? Его слишком красивый голос, и его красивые руки, и его красивый член. Но у красавчика внутри все пошло наперекосяк, потому что он думал, что он дерьмо. И это мышление, что он дерьмо? Это превратило его в полную противоположность мне — самого пассивного человека на планете. Особенно вокруг любого вида высокой энергии или конфликта. Которым, по сути, был я, во плоти.


И когда я приходил в ярость, он ... ну, он засыпал.


Он единственный человек, которого я когда-либо встречал, который мог заснуть посреди спора, подперев подбородок рукой, закрыв глаза как раз в тот момент, когда вы приближаетесь к моменту победы. Я никогда не видел, чтобы кто-то делал это, кроме него. Сводил меня с ума. Всю мою могучую энергию некуда было девать. Я десятки раз чуть не взрывался или самопроизвольно воспламенялся.


Филипп происходил из большой баптистской христианской семьи юга, все из которой пели. Таким образом, было очень много семейных христианских гимнов, которые пели в одиночку на семейных передних верандах, с семейной гармонией, поднимающейся и опускающейся в их голосах. И его отец был гласом Божьим, однажды удаленным, и его старший брат был гласом Божьим, удаленным дважды, а остальные три человека, кроме Филиппа, были сестрами, так что третий удаленный божий голос лег на его хрупкие плечи. Я имею в виду, сколько, черт возьми, раз ты можешь спеть “Я улетаю” или ужасную “Удивительную грацию”? Неудивительно, что он так устал.


И вот почему микродвижения в сексуальной истории девушки-женщины имеют значение. Старший брат Филиппа уже прошел через то, чтобы отвергнуть бога, уйти из дома, стать музыкантом, курящим травку, завести семью, вернуться в лоно церкви и возглавить главы "мантии человека". Но Филипп только что ударил отвергнутого бога, ушел из дома, стал художником, курящим травку, и повсюду носил вину большую, чем в Техасе. Он был сыном-изгоем, неспособным присоединиться к песнопениям на крыльце.


И я, это был тайный позор, который я носил с собой.


Когда Филипп хотел подрочить вместо траха, а я не могла этого сделать, и я не могла этого сделать, и я не могла этого сделать, и когда я хотела отсосать его член, а он не позволял мне, не позволял мне, не позволял мне, мы встретили наши раны в телах друг друга. Вина в виде красивого нежного мужчины и стыд в виде сердитой девушки стали нашей сексуальностью.


В ту ночь, когда он наконец позволил мне прикоснуться к нему ртом, мы слушали “Comfortable Numb”, которую он сначала играл сам, пока мы не накурились слишком сильно. Его член во рту заставил меня почувствовать себя прощенной. Я не знаю почему. Но как только я обратила его, он пошел туда, куда я попросила его пойти со мной.


Вот так мы расстались той ночью в снегу. Кадр пьяной ярости, взирающей сверху вниз на нежную красоту. Ну, я немного сошел с ума, что в то время случалось часто, и я затеял с ним драку. Я не знаю почему. Я помню, как посмотрел на его макушку и подумал: смотри, это ангел, и моей следующей мыслью было плюнуть ему на голову. Я уже говорил тебе, я не знаю почему. Почему я ел бумагу в детстве, когда был напуган? Мои трусики намокли, и у меня кружилась голова, и было холодно и жарко одновременно, и это было так красиво там, в снегу, и плоско, и тихо, и музыка.


Итак, я пошел на убийство. Я имею в виду, что я выхватил это из холодного темного воздуха так же легко, как он извлекал песни с неба, и обернул это вытесненной яростью и дыханием водки, и швырнул это на макушку его ничего не подозревающей головы, пока его шея почти не сломалась. То, как поступают двадцатилетние женщины, которые изливают свое "ой" на всех, кого встречают. Девушки с открытыми ранами. Девушки, размахивающие кулаками.


И мы спорили — или я, во всяком случае, спорил — Филипп как бы пригибался и рычал — всю дорогу до машины, блевотно-желтого универсала beater mobile Pinto с панелями из искусственного дерева, и я поддерживал это внутри машины, и ему приходилось ехать с опущенным стеклом, потому что мы были слишком разорены, чтобы починить дворники, а на ветровом стекле шел снег. В перерывах между попытками защититься он высовывал голову из окна, чтобы видеть дорогу, но это меня не остановило, не так ли, я просто стала громче, крупнее, возбужденнее и еще более ужасно хаотично светловолосой. Гнев и посягательство моего отца в моем голосе и руках, в самой моей коже.


Филипп. Что означает любитель лошадей. Или братство. Его голос никогда не предназначался для того, чтобы кричать.


Вот когда это произошло.


В крещендо моей оперы о гневе. В тупой заднице Пинто. Рядом с моим оргазмом от гнева.


Он заснул.


Машина вроде как замедлилась и сделала плавную дугу к бордюру, пока не остановилась, и его голова мягко упала вперед на руль.


Я помню, как с минуту смотрела на него, ошеломленная моментом, видя — действительно видя — насколько чертовски красиво его лицо, его рот, его гипнотизирующие руки с длинными пальцами ... зная, что я никогда, никогда не смогу удержать такого парня, потому что скорость моего гнева и замешательства съела бы его заживо ... и чувствуя себя такой грустной, как может чувствовать девушка, у которой никогда не будет такого парня… плач… длинная миля зеленовато-желтых уличных фонарей освещает нас ... а затем я прихожу в себя и ору во всю глотку: “ПРОСНИСЬ, УБЛЮДОК!!!!!!!!!! ТЫ, БЛЯДЬ, ЗАСНУЛ, ТЫ МОГ УБИТЬ НАС!”


Затем я выскочил из машины, захлопнул дверцу "Пинто" и побежал по снежной аллее за снежным домом незнакомца в своих армейских ботинках Doc. Бежал и бежал, топая ногами, как ты это делаешь по снегу, и вроде как плакал, так что краска для век растекалась по моим щекам, и вроде как смеялся, и доставал из-под черной кожаной куртки фляжку с водкой, и никогда не оглядывался на него в его "Пинто-универсал" с деревянными панелями beater mobile, спящего, или он пел…


Отличная фраза, не так ли?


Это отличный финал.


Но lives - это не песни Джеймса Тейлора, и такие девушки, как я, просто не убегают в снег и не уходят.


Я не порвала с ним той ночью.


Когда мы действительно расстались, ну, давайте просто скажем, что это была не песня Джеймса Тейлора. И то, что мы создали между rage, love и fall asleep — то, что жило и умерло между нами — преследует меня до сих пор.


Этот драматический финал был только началом.


В конце концов, я заставила этого парня жениться на мне.


Другой Лаббок


ОДИН ИЗ ПАРНЕЙ-ПЛОВЦОВ ИЗ RED RAIDER БЫЛ ДИЛЕРОМ. Не думаю, что я когда-либо видел Монти невысоким. Его кожа выглядела пепельно—бледной - даже натянутой на мускулах спортсмена. Вокруг его глаз всегда были круги. На его лице были маленькие дырочки. Он не жил в общежитии. Он жил с двумя другими парнями, не умеющими плавать, в одном доме. В его доме был подвал. На двери подвала был лист марихуаны со смайликом в центре. И она была заперта. Чтобы войти, нужно было знать, кто стучит.


Два.


Три.


Один.


В первый раз, когда я спустилась в подвал Монти, я была с Эми. Когда он открылся, мы вошли — мы были единственными женщинами в ту ночь. Мы искали небольшую опасность. На мгновение я почувствовал себя странно. Затем, как ни странно, я этого не почувствовал. Кроме нас, там было, может быть, четверо парней. Один из этих четверых тоже был пловцом. Когда я посмотрел на него, я не мог сказать, были ли его глаза открыты или закрыты, но он улыбнулся, кивнул и помахал рукой.


В комнате было темно - и не только потому, что стены были выкрашены в черный цвет со всевозможными отсветами в темноте и неоновым дерьмом повсюду. Ковер был темно-красным из ворса. Один старый диван дерьмово-коричневого цвета, три лавовые лампы, три плаката: Че, Джими и Малкольм. Аквариум с кучей тетр и гигантской рыбой-ангелом светился сине-зеленым в углу. Маленький холодильник, набор стеклянных бонгов и здоровенный кофейный столик, на котором было множество предметов, которые трудно назвать. Одна любовь в наших ушах.


Монти подошел с таблетками в руке и сказал: “Выбери одну, и я скажу тебе, что она делает”. Я выбрала капсулу с красной крышкой с одной стороны и желтой - с другой.


Эми прошла мимо, качая головой, говоря “Не-а, капитан фантастика”, потянувшись за бонгом.


Монти посмотрел на меня и засмеялся классическим смехом наркомана — huhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhuhu как насчет ”дубль два"?"


“Что она делает?”


“Разве ты не хочешь знать, что это такое?”


“Я просто хочу знать, что она делает”, - сказала я, изображая непреклонность.


К тому времени в моей спортивной карьере в колледже мне было наплевать на хорошую гражданскую позицию. Когда я соревновался, я даже не попал на доску. Никто в бассейне не повернул головы на финише, чтобы увидеть меня. Мне повезло, что я не утонула. Я стала такой женщиной, у которой рот застыл в постоянной форме “да”. Все, чего я хотел, это испытать — особенно если это до чертиков затуманило бы мой мозг. Мой Я не знаю, кто я, блядь, такой. Мой Я не знаю, что со мной не так. Боже, неужели кто-нибудь, пожалуйста, кто угодно, не мог бы полюбить меня? Я бы положил в рот что угодно.


“ Ну, эта конкретная маленькая красотка успокоит твою задницу и сделает тебя мечтательной”.


Я открыл рот и съел это мгновенно.


Он был прав, мне захотелось спать, но не совсем мечтательно, поэтому я попросила другую. Появились еще две женщины. Они не были похожи на пловчих. Слишком худые. Длинные вьющиеся волосы. Блестящий лак для ногтей. Они носили топы-трубки, джинсы Levis и шлепанцы и хихикали. Они ели таблетки с кислотой и танцевали.


Эми пыталась уговорить меня вернуться домой той ночью, но Монти отговорил меня от этого. “Я провожу ее обратно, я провожу ее”, - продолжал он повторять.


Обратная дорога была одной из самых веселых ночей в моей жизни. Странно, но я помню это. 3:00, может быть, 4:00 ночи, черная ночь. Тепло. Мы сделали пит-стоп в зеркальном бассейне на территории кампуса, где я легла прямо в одежде, смеясь, смеясь. Я сказала: “Посмотри на меня! Я Офелия!”


Монти спросил: “Я Гамлет?”


“дааааааааааааааааааааааааааа!!!!!!!!!!!!” Я закричал и покатился по воде глубиной 10 дюймов, освещенный подводными фонарями. Появились полицейские кампуса, написали что-то на маленьких кусочках бумаги "Я на самом деле не полицейский", вручили их нам и сказали идти домой. После того, как они ушли, мы их съели. Потом мы неуклюже трахались на земле под деревом — мои собственные штаны сбивали меня с толку, и я был слишком возбужден, чтобы по-настоящему надеть их, но Монти, казалось, не возражал. Затем мы сыграли в игру, в которой мы должны были бежать так быстро, как только могли, и нырять в кустарник. На следующий день на тренировке по плаванию я был весь в царапинах от кустарника, а моя голова была словно ватная.


Снова.


Я хотел сделать это снова.


Я хотел съесть все цвета и увидеть, что я чувствую. Нет. Я хотела съесть все цвета, чтобы добраться до неощутимости. Но даже этого было недостаточно для жгучей девушки.


Однажды ночью, когда я вошла, на зеркалах были белые линии, готовые для меня. “Смотрите, ” сказала я, смеясь, - я Дороти из “Волшебника страны Оз"! Маки!” Вдыхая белое, выдыхая понимание и эмоции.


То, что я узнал о Лаббоке от людей в том подвале, было другим уровнем образования. Чей-то отец был похищен и убит. Полиция нашла его на скотном дворе под копытами и коровьим дерьмом. Чей-то брат перенес передозировку и убил свою подругу по пути под воду осколком зеркала. Чья-то мать убила его брата и сестру — семи и 12 лет — потому что так велел ей Иисус. Они были нечестивыми, сказал Иисус ей на ухо. Дядя одной женщины был педофилом, но никто в семье не хотел отправлять его в тюрьму, поэтому ему выделили квартиру на чердаке. Брат другой женщины переправлял кокаин через границу. Лучшего мексиканского друга одного парня нашли с отрезанными руками и членом рядом с железнодорожными путями — отрезанные предметы в пакете Glad. Сводный брат Монти попал в больницу штата за неоднократное изнасилование умственно отсталой соседской девочки.


Я не знаю, как еще рассказать об этом, но прямо не преследую. Эти драмы ... эти сверхъестественные истории ужасов, изобилующие кровью и безнравственностью … они заставили меня почувствовать себя лучше. Как это делает телевидение. Меньше похожа на испорченную дочь. Студентка-неудачница. Шлюха. Спортсменка, опустившаяся до посева. И то, что было в подвале, помогло чувствам полностью покинуть мое тело, так что мне не нужно было знать, кто я, или почему, или вообще что-либо.


Два.


Три.


Один.


Когда я заходил в подвал на втором курсе, я почти всегда был один. Мне было все равно, кто еще там был. Мне было все равно, как выглядит комната. Какие плакаты были на стенах. Чем был завален этот дерьмовый коричневый диван. Что меня действительно заинтересовало, так это сервировка на столе. Там лежали ложка и поднос с ватой, зажигалка и шприц. Я взял ложку и отправил ее в рот. Монти сказал: “Хух-хух-хух-хух-хух-хух-хух, ха-ха, куда ты хочешь?”


Я сказал “Здесь” и хлопнул себя по руке достаточно сильно, чтобы вздулась вена.


Зомби


ЧАСТЬ МОЕЙ ЖИЗНИ В ЛАББОКЕ я БЫЛ ЗОМБИ. Не из тех, кто питается плотью. Отвратительно. Я не каннибал. Нет, я принадлежал к высокофункциональному типу, как и многие люди вокруг вас, верно. Это. Второе. Мы повсюду.


В зомбиленде однажды ночью в клубе я встретил доктора медицины, который фыркнул так, что свалил бы слона. На его номерном знаке значилось “ДОКТОР НАХОДИТСЯ ВНУТРИ”. Я встретил полицейского с хронической болью в спине из-за огнестрельного ранения, который курил ее, скрученную в маленькие коричневые сигаретки. Я встретил мексиканского скульптора, который приготовил ее с пейотом. Я встретил женщину, которая днем заботилась о малышах, каждую ночь уходила из реальности и возвращалась, чтобы ухаживать за детьми утром с опущенными веками. Мой учитель творческого письма, два пловца, звезда футбола, владелец популярного ресторана, музыканты, художники и, о да. Зомби-наркоманы.


Мне понравился острый конец иглы. Мне понравилось преследовать дракона. Мне все еще нравится наблюдать за действием шприца в руке. От этого у меня действительно текут слюнки. Даже в фильмах.


30 секунд от бытия до небытия.


И мне понравилось, как моя жизнь, и какой она была, и какой не была, просто ушла.


Когда вы попадаете в зомбилэнд, все выглядит немного так, как будто находится под водой. Замедленная съемка и насыщенная. Другие люди выглядят немного мультяшно — их движения слишком быстрые, их рты и глаза иногда принимают странные формы, их руки и ноги иногда превращаются в змей или головы животных. Иногда вы ловите себя на том, что хихикаете в неподходящее время. Кроме того, вас клонит в сон. Как в осознанном сновидении.


На самом деле, это в точности похоже на осознанное сновидение. Согласно нейробиологии, в осознанном сновидении первое, что происходит, это то, что спящий осознает, что он видит сон. Когда активируется область мозга, которая обычно отключена во время сна, происходит распознавание сновидений, спящий должен быть осторожен, чтобы не допустить продолжения иллюзий во сне, но быть достаточно сознательным, чтобы распознать их. Это процесс, который некоторые люди теоретизируют как промежуток между разумом и эмоциями.


Зомби также находится в подобном пространстве между разумом и эмоциями — и не только. Спросите любого зомби с высокой функциональностью — или выздоровевшего зомби — и они сразу скажут вам, что жизнь была похожа на сон наяву. Привет, мальчик. Хотя для некоторых это невыразимый кошмар.


В общем, для меня в зомбиленде было круто. Например, я мог сидеть на одном месте весь день и зачарованно наблюдать за изменениями освещения на стене до наступления ночи. В другой раз я снова и снова макал руку в синюю краску и покрывал руками белую стену своей квартиры. Хотя я признаю, что в какой-то момент руки стали угрожающими и угрожали поглотить меня, позже они снова стали мягкими, даже смогли усыпить меня песней через маленькие ротики на своих ладонях.


Думаю, теперь, когда я думаю об этом, состояние зомби также во многом похоже на гипноз или медитацию. В гипнозе или медитации вы переносите осознание из физического мира в более глубокий мир подсознания. Иногда это заставляет ваше обычное тело неметь. Ни зомби, ни людей, занимающихся гипнозом / медитацией, это не пугает. В зомбиленде, когда вы настолько расслаблены, что ваш рот кажется мягким, как вода, а мышцы погружаются в теплый прилив, вы направляетесь к чему-то важному для ума. Вниз и вглубь. В мир грез.


Но еще одна хитрость зомбиленда заключается в том, что в измерении снов вы можете испытывать искажения тела, вибрации или странную дрожь. Главное было не паниковать. Это не означало, что вы превращались в квакера. Это было нормально. Это означало, что ваше тело было готово “идти” туда, куда велел ваш разум. Это означало, что вы шли по ноду.


И нет такой вещи, как время. Ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Или же они все есть одновременно. Итак, замедление и заплетание языка, тяжесть в ногах, странное превращение ваших рук в гигантские свинцовые шары, которые медленно свисают с ваших рук, большой комок наволочки во рту - все это модификации тела, необходимые для того, чтобы идти туда, куда вы идете. Хотя я отчетливо помню, что дела шли лучше, когда я не выходила из квартиры. У меня была, за неимением лучшего выражения, куриная слепота и глупая девчонка, отправившаяся в мир иной. Плюс была проблема с ногами и руками.


Или, может быть, я видела мир таким, каким он был, в нем не было места для такой девушки, как я. Почему бы не … уйти?


Были и другие, не самые крутые времена. Например, в тот раз, когда я проснулся под эстакадой лицом к асфальту в луже собственной рвоты со спущенными до лодыжек штанами. Или о том, как я проснулся в постели какого-то светловолосого и голубоглазого каратиста с кожаной бечевкой на шее. Или о том, как я упал с балкона второго этажа и разбил голову, а женщина в латексных перчатках дотронулась до моего лба в машине скорой помощи и сказала: “Лидия, ты все еще видишь меня? Не спи ради меня, Лидия. Хорошая девочка ”. Она была похожа на подводную леди-белого осьминога. Хотя и симпатичная.


Я человек с сильным телом. И дело в том, что вещи, которые, как я думал, убьют меня в моей жизни, возможно, даже то, что я хотел бы иметь, не произошло. Я отчетливо помню, как подумал, что мне осталось терять? Преодоление гематоэнцефалического барьера. Барьер разума и тела. Барьер реальности и мечты. Вся эта эйфория заполняет пустоту во мне. Никакой боли. Никаких мыслей. Просто образы для подражания.


Какое-то время я был зомби в Лаббоке. В Остине. В Юджине.


Это не было эпично по сравнению с другими ранами в моей жизни.


Реабилитация и рецидив и помните, все начинаются с буквы R.


Чем она не является


ЭТО НЕ ОЧЕРЕДНАЯ ИСТОРИЯ О ЗАВИСИМОСТИ.


Это не Героиновые дневники, и это не Трейнспоттинг, и это не Уильям Берроуз, и это не миллион гребаных маленьких кусочков, ясно? Я не собираюсь выступать в программе Опры, и у меня нет серии значимых эпизодов, которые могли бы составить конкуренцию миллиону других историй о жизни наркоманов. Это не рукоятка, и это не хитрость, и это не привкус . Независимо от того, насколько популярной стала история зависимости, это не та история. Моя жизнь более обычная. Больше похожа ... больше похожа на жизнь каждого.


Зависимость, она во мне, конечно же. Но я хочу описать вам кое-что еще. Поменьше. Слово поменьше, вещь поменьше. Такая маленькая, что может перемещаться по кровотоку.


Когда моя мать впервые попыталась покончить с собой, мне было 16. Она долгое время заходила в свободную спальню нашего дома во Флориде. Я постучал в дверь. Она сказала: “Уходи, Белль”.


Позже она вышла и села в гостиной. Я пошел в свободную спальню и нашел пузырек со снотворным — большая часть которого исчезла. Оставшись с ней наедине в доме, я набрал полную охапку бутылок из-под водки и таблеток и принес их ей в гостиную, мои глаза были полны слез и страха, мой разум лихорадочно работал. Она посмотрела на меня острее, чем я когда-либо помнил, и более сосредоточенно, чем я когда-либо видел ее. Ее голос был странно суровым и на две октавы ниже, чем жизнерадостный южный тягучий говор, к которому я привык. Она сказала: “Держись подальше; это ничего не для тебя. Я ни о чем не говорю.” И она перевела взгляд на телевизор. Показывали программу "Больница общего назначения".


Я пошла прямо в ванную, села на унитаз и съела комок туалетной бумаги. Мое лицо горело так, что могло воспламениться. Я сильно плакала. Тот резкий крик, который напоминает скорее гортанное хрюканье, чем рыдание. Я напряг бицепс и ударил кулаком по стене ванной. От этого осталась небольшая трещина. Моя рука сразу же заболела. Я чувствовала себя одинокой. Как будто у меня не было матери. Или отца. По крайней мере, не тех, кого я хотела. Когда я вышел из ванной, я чувствовал себя немного человеком, который мог бы убить ее.


Это напугало меня до чертиков. Я не позвонил своему отцу. Я не вызвал скорую помощь. Я позвонила своей сестре, которая жила в Бостоне, где она была занята получением докторской степени, пытаясь стереть свое происхождение. Моя сестра сказала мне вызвать скорую помощь, а затем позвонить нашему отцу. Моя мама в гостиной смотрит мыльные оперы.


Я еще не знал, как желание умереть может быть кровавой песней в твоем теле, которая живет с тобой всю твою жизнь. Тогда я не знал, как глубоко песня моей матери запала в мою сестру и в меня. Я не знала, что нечто вроде желания умереть может оформиться в одной дочери как способность тихо сдаться, а в другой как способность идти навстречу смерти лоб в лоб. Я не знала, что мы, в конце концов, дочери нашей матери.


Моя мать не умерла. По крайней мере, не в тот день. В конце концов я вызвал скорую помощь, и она отправилась в больницу, где ей откачали кишечник. У нее была диагностирована тяжелая маниакально-депрессивная форма, и ее врач назначил разговорную терапию как часть ее выздоровления. Она посещала психотерапевта пять раз. Затем однажды она пришла домой и сказала: “С меня хватит”. Но когда она вернулась домой, она была мертвой женщиной, маскирующейся под живую. Пила. Медленно. Уверенно. Что она сделала дальше, ну, иногда трудно отличить ярость от любви.


Когда мне было 17, моя мать записала меня в центр амбулаторного лечения подростков от наркозависимости. Однажды, когда я стирал, она обнаружила наркотики в кармане моих брюк. Местом, куда мне приходилось ходить каждый день в течение восьми недель, были мягкие красные кхмеры. Мне сказали, что “поведенческое здравоохранение” - это ваша “дверь к выбору и надежде”. Таков был девиз. Я не нашел выбора и надежды через дверной проем. Я нашел библии и христиан с толстым, как у аллигатора, ртом, которые растягивали слова, и людей с загаром от рака кожи, которые консультировали меня по вопросам самооценки и целеустремленной жизни. Они накормили меня отрывками из Библии. Я принесла книгу Мэри Шелли Франкенштейн со мной каждый день для моральной поддержки. Они всегда заставляли меня класть книгу на прилавок, но я знал, что она там. Я знал, что она прикрывает мою спину. Не такая, как у моей матери.


Через дверь к выбору и надежде прошли самые грустные девушки, которых я когда-либо встречал. Не потому, что кто-то бил их, или потому, что кто-то приставал к ним, или потому, что они были бедны или беременны, или даже потому, что они втыкали иголки себе в руки, или таблетки в рот, или травку в легкие, или алкоголь в свое вечно сжимающееся горло. Они были самыми грустными девушками, которых я когда-либо встречал, потому что каждая из них была способна потерять шанс на самореализацию и стать своей матерью.


Моя ярость стала ядерной. Но я отсидел свое. Я вышел из программы с сертификатом. Мне хотелось ударить свою мать — мою мать, надутую лицемерку, женщину, которая в настоящее время выпивает пятую порцию водки в день, — по лицу. Но она была той же женщиной, которая год спустя поставит подпись на моих документах на получение стипендии. Поэтому я не ударила маму кулаком по лицу. Я просто подумала вот о чем: убирайся. Задержи дыхание, пока не сможешь уйти. У тебя это хорошо получается. Возможно, лучше всего. Боль этой женщины может убить тебя.


Позже в жизни, после того, как я вылетел из колледжа, я жил один в Остине в дерьмовой развалюхе недалеко от автострады. У меня возникли новые проблемы с самостоятельной жизнью, которые привели к очередному раунду обязательного консультирования по наркотикам и алкоголю в течение шести недель в очень странном подвале медицинской клиники, обслуживающей обездоленных людей. Бедные люди, мексиканцы, незамужние матери, афроамериканцы и я.


Там я должен был “найти смысл в движении жизни, преодолев духовные барьеры”. Другой лозунг исцеления. Больше самодовольных лицемерных христиан. На моих сеансах была даже женщина по имени Дороти. Имя моей матери. Или Волшебник страны Оз . Я тоже там отсидел и ушел с еще одним сертификатом. Поверьте мне, когда я говорю, что определенно нашел “смысл в движении жизни”. В конце концов.


Так что тогда это не история о зависимости.


Просто у меня есть сестра, которая почти два года, когда ей было 17, ходила с бритвенными лезвиями в сумочке, проверяя, сможет ли она пережить долгое ожидание ухода из семьи.


Ее первый раунд.


Просто у меня была мать, которая в среднем возрасте съела целую бутылку снотворного, и только ее дочь-пловчиха была дома, чтобы засвидетельствовать результат.


Ее первый раунд.


Я знаю, что теперь это будет хорошо. Такова воля некоторых матерей и дочерей. Это происходит от жизни в телах, которые могут нести жизнь или убивать ее.


Это воля к концу.


Кривая песня о любви


ФИЛИПП ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НАПИСАЛ МНЕ ПЕСНЮ. ОН НАПИСАЛ. И ЭТО БЫЛО НЕ о том, как моя жизнь по спирали удалялась от смелого пловца к комфортному оцепенению. Дело было не в трех абортах, которые я сделала до того, как мне исполнился 21. Дело было даже не в том, сколько денег я выиграла, распивая техасцев под столами. Или все ночи, когда я заставлял его вламываться в дома других людей так же, как мой отец вломился в меня.


Песня, которую он написал для меня, была в основном инструментальной. Но вы должны понять, и мой архангел и его возлюбленная поддержат меня в этом — он мог играть на акустической гитаре лучше, чем ... ну, вы знаете, Джеймс Тейлор. Таким образом, песня приобрела довольно эпический характер. Задолго до Windham Hill. Но был один, маленький, нежный припев, который возник из ниоткуда, или, скорее, он шел из самого сердца музыки, глубже всего, что я знал, и звучал он так: у детей есть свои мечты, за которые нужно держаться. Как они летают и уносят нас на Луну. Они вытекают из тебя. Они вытекают из тебя.


Когда я впервые это услышала? Сидя на плавучем бревне на нашей свадьбе, которая была на пляже Корпус-Кристи, штат Техас. И не только я не мог дышать из—за гребаного узла Иисуса - Христа в моем горле и соленой воды, льющейся из моих глаз, соперничающей с океаном. Вся толпа людей там орала. Ничто, ничто, ничто во мне не заслуживало этого. Но очень глубоко во мне, очень маленькой, очень напуганной, была девочка, которая улыбалась из похожего на пещеру места, где я ее спрятал.


Это любовь? Была ли это? Я до сих пор не знаю. Это возможно. Но никто из нас не умеет давать этому названия. Это приходит, а потом уходит. Как это бывает в песнях. Я знаю одно: это то, что случается в историях.


Мы с Филиппом пытались представить это как нечто, называемое “женитьбой”. В Остине, штат Техас. Я не знаю, как объяснить, почему мы разорились. Ладно, это большая жирная ложь. Я точно знаю, почему мы разорились, но я не хочу этого говорить. Послушай, я расскажу тебе позже. ХОРОШО?


Пока мы пытались пожениться в Остине, он устроился на работу — единственную работу, которую смог найти, — в компанию по изготовлению вывесок. Вот что случается с такими художниками, как он — человек с талантом самых почитаемых художников в истории искусства должен пойти работать на фабрику вывесок. Я получил работу в ACORN. Да, тот ЖЕЛУДЬ. Но мне было насрать на человечество, на общее дело или на корни народа. К тому времени мне было насрать не на что. В тот момент я была настолько неудачливой спортсменкой / студенткой / женой / женщиной, что чувствовала себя чем-то вроде животного, которого вырвало. Человеческим меховым комочком.


Это то, что я знаю: испорченные женщины? Мы не думаем, что заслуживаем доброты. На самом деле, когда с нами случается доброта, мы впадаем в неистовство. Это угрожает. Глубоко. Потому что, если я должен признать, как глубоко я нуждаюсь в доброте? Я должен признать, что я спрятал себя, которая этого заслуживает, в колодце печали. Серьезно. Это все равно, что бросить ребенка на дно колодца, потому что это лучше, чем жизнь, с которой она сталкивается. Не совсем убивает мою маленькую девочку меня, но чертовски близко.


Итак, я приступил к уничтожению вещей.


Первое, что я сделал, это напился однажды ночью и ударил Филиппа по лицу. Да, я ударила самого красивого талантливого музыканта и художника, которого я когда-либо встречала в своей жизни, а также самого пассивного и мягкого мужчину, которого я когда-либо встречала, прямо в лицо. Так сильно, как только могла. Хочешь знать, что я сказал? Я сказал: “Ты ничего не хочешь. Ты убиваешь меня своим нежеланием чего-либо”. Классный. Проницательный. Зрелые. Эмоционально ошеломляющий. Я дочь своего отца.


Вторая вещь, которую я сделал, это то, что меня уволили из ACORN. Что трудно сделать. Но я ненавидел это. Я ненавидел выходить на жаркое техасское солнце и стучать в дверь за дверью, выпрашивая у придурков денег, когда все, что их заботило, это их следующий латте и какую пару джинсов, которые стоят больше моей арендной платы, они собирались купить. Я заходил, может быть, в 10 домов или около того, достаточно домов, чтобы заработать денег на пиво. Затем я сидел на бордюрах, курил травку и пил пиво. Затем я заполнял свои агитационные листы выдуманными адресами и именами.


Третья вещь, которая произошла, это то, что я забеременела. Я до сих пор не уверена почему, я регулярно принимала противозачаточные таблетки. И все чаще и чаще мы с Джей Ти не занимались шокирующей любовью. Но семя взошло вопреки всему, в. Разбив мое гребаное сердце.


Смотри сюда, это прям никакой охоты. Какой я была, если не вмешивать в это Филиппа? Аборт. Но что-то в нем и что-то еще глубже внутри меня — как спрятанный голубой гладкий камень — все это сделало для меня невозможным выбор. И все же, не было никакого способа продолжать притворяться, что наша совместная жизнь была чем-то иным, кроме грустной песни в стиле кантри, поэтому, когда мой живот превратился в холм, я сделала единственное, что могла сделать, учитывая жизнь, которую я превратила во франкенштейна. Я позвонила своей сестре в Юджин, где она работала профессором английского языка в Университете штата Орегон, и спросила, могу ли я жить с ней. Через то, что она бросила меня ребенком, через воды нашей разницы в возрасте, через ее жизнь успешного академика и мою жизнь безрассудного огненного шара. Факт был в том, что теперь мы обе были взрослыми женщинами. Жизнь взрослых женщин. Это означает, что у нас было нечто очень общее: тирания культуры, указывающей женщинам, кем они должны быть.


Невозможно объяснить вам, как быстро и глубоко она сказала "да". Может быть, она ждала, что я вернусь к ней. Прихватив с собой свой большой, как дом, живот. Родить и растить ребенка вместе, создать семью за пределами границ. Потому что это была единственная история, о которой я мог подумать, которая могла бы выжить. И хотя она оставила меня, чтобы спасти свою жизнь, она каким-то образом знала, как освободить место для сестры, ребенка, себя. Но я также знаю, что это была жертва - вернуть дочь с холода.


Филипп в конце концов последовал за мной в Юджин. Он жил на другом конце города. Мы почти не виделись. Он работал в книжном магазине семьи Смит, я ходила в школу на английском. Иногда мы сталкивались друг с другом и смотрели друг другу в глаза, и я не могла дышать. Я клала руку на живот, чтобы почувствовать, что было между нами. Это было все, что я мог ему дать.


Вот она. То, чего я не хотел говорить раньше. Это я. Из-за меня мы разорились. Я не мог принять его нежную доброту. Но и не мог убить это.


Семейная драма


КОГДА МОЕЙ СЕСТРЕ БЫЛО 16, А мне ВОСЕМЬ, ОНА ЗАСТАВЛЯЛА меня “делать” разные вещи.


Вот так: просто подержите это яблоко во рту, частично откусив от него. Да, вот так. Теперь держи, держи ... Она вынимает яблоко у меня из зубов, отправляя его через всю комнату, в то время как моя маленькая белокурая головка по инерции дернулась влево, и мои зубы сомкнулись на нижней губе.


Или вот это: видите эту пепельницу? Сделайте это. Просто подуйте в нее. Раз, два, три.


Пепел попадает мне в нос и по всему лицу.


Или это: разве сосульки, свисающие с дома, не классные? Иди сюда. Прикоснись языком к этой. Она красивая!


Я бы сделал что угодно.


Позвольте мне сказать с самого начала — в детстве я обожал свою сестру до того, что у нее начинали косить глаза и она падала в обморок. Я думал, что она была мифической. Во-первых, у нее были самые густые, длинные и красивые каштановые волосы, о которых я когда-либо слышала, лучше, чем у идиотских кукол, которых моя мама постоянно покупала мне с волосами, которые можно было выдергивать из макушек — у Крисси были рыжевато-каштановые волосы, а у более коротких - платиново-светлые бархатные. В то время как у меня было что-то вроде ... ватной палочки вместо головы. Пушок на голове, обесцвеченный хлором. Как я ни старалась, я не смогла вырвать ни одного волоска с макушки.


Во-вторых, она могла читать и декламировать сцены из Шекспира наизусть. Она смотрела “Ромео и Джульетту” с рейтингом R - у нее был альбом. Она могла рисовать настоящие картины, которые можно было повесить на стены. У нее был черный портфель почти такого же размера, как у меня (я был втайне убежден, что его можно использовать как санки). Она могла писать стихи, говорить по-французски, она могла играть на гитаре, магнитофоне, она могла петь, она могла кататься на коньках. Я имею в виду, действительно, очень хорошо. Я? на восемь лет моложе, если не считать плавания, лучшее, что я мог сделать, это одеться самостоятельно. Это был знаменательный день, если я не плакала, не писала и не раскачивалась взад вперед, как маленькая обезьянка.


И у нее были сиськи.


Сиськи были волшебной вещью, которая была у женщин. Белые, полные и необъяснимо аппетитные.


Но когда я говорю, что сделала бы что угодно, это не совсем так. Что это такое: я получала наивное удовольствие от маленьких актов унижения и придавала им женственную форму. От того, что она заставляла меня делать, моя кожа становилась горячей и покалывающей. Ее красота была суровой и повелевающей.


Когда моя сестра приблизилась к совершеннолетию, мой отец проявил живой интерес к ее многочисленным талантам. Он хвастался. И развешивал ее фотографии в своем кабинете. Только она.


Ее учитель рисования все больше и больше знакомил ее с миром. Ее акварельные картины — гигантские, сексуально выглядящие цветы, немного похожие на картины Джорджии О'Киф, ее учитель рисования помог ей оформить их в рамки и выставить на местных художественных выставках.


Она играла на гитаре и пела в своей комнате, за дверью которой было написано "семья", но в мире ее учитель рисования помогал ей и другу выступать с микрофонами на местных площадках за деньги. Когда она научилась делать гигантские цветы из бумаги, ее учитель рисования помог ей продать и их. Ее искусством было прокладывание дорожки.


Я не говорю, что поняла все это в восемь. В восемь лет все, что я видела, это то, как он смотрел на ее волосы. Все, что я слышала, это его крики каждый год о ее превращении из девочки в молодую женщину, подобно серии землетрясений, выбивающих жизнь из вещей, сотрясающих полы "дочери".


И вообще, может быть, я ошибся возрастом. Может быть, мне было 10. Может быть, мне было 6. Может быть, мне было 35, и я во второй раз развелся. Я не знаю, сколько нам было лет в детстве. Я знаю только, что дом был построен из-за гнева моего отца.


Однажды в прихожей, когда она направлялась в школу, он крикнул: “Господи, ты выглядишь как бомж в этих джинсах и мешковатой рубашке — ты пытаешься выглядеть как мужчина? Ты выглядишь, черт возьми, как мужчина ”. Выглянув из-за двери моей спальни, я увидела, что его лицо было близко к ее лицу. Я увидела, что она смотрит в землю под завесой каштановых волос. Затем я увидел, как она подняла голову и встретилась с ним взглядом, прижимая к груди книги по литературе и искусству, как щит. Они были почти точь-в-точь похожи друг на друга. Тот факт, что мне захотелось пописать, причинил боль.


Когда моя сестра стала старше, она начала носить в школу это длинное, вылинявшее серо-фиолетовое старинное платье. И она иногда встречалась с мужчинами по имени Виктор и Парк, оба намного старше ее, мужчинами, которые часами увозили ее из нашего дома, оставляя моего отца устраивать в нашей гостиной камин для заядлых курильщиков. Наблюдаю за всей семьей . Стучу кулаком по подлокотнику мягкого кресла-дивана.


Но большим событием для меня стало то, что она переехала в подвал дома, в какую-то жуткую спальню, которой мы там никогда не пользовались. Моему отцу ничего не оставалось делать, кроме как наблюдать, потому что моя мать делала это за его спиной. Моя сестра была умнее, чем моя мать, никогда не ходившая в колледж, к тому времени, когда она училась в средней школе, но моя мать обладала сообразительностью выжившего. Как сообразительное животное.


Переезд, на мой взгляд, был невероятным — моя сестра переехала в чрево дома с привидениями. Она хотела. Я даже не мог добраться до незаконченных цементных полов прачечной в подвале без сопровождения взрослых. Вниз по ужасной лестнице, покрытой синим ковром, вниз по предательски темным и незаконченным буфетам в коридоре подвала. Сквозь эти безымянные запахи. Эти жуткие звуки подземелья - стук труб и скрип дерева. Всю дорогу до другого конца дома, в комнату, в которую, я была уверена, упаду в обморок, пытаясь добраться. Я помню, как спрашивал свою мать, может ли кто-нибудь умереть от “гипповентации”.


Иногда я просто стоял наверху лестницы, покрытой голубым ковром, и смотрел вниз, в их глотку, желая увидеть ее, и я поднимал ногу, чтобы сделать шаг, и сразу же чувствовал головокружение, а затем с легким тоскливым вздохом и комом в горле я сдавался. Даже если бы я отважился спуститься по лестнице в одиночку, у меня бы закружилась голова и кожа на груди загорелась. Я бы изо всех сил держался за перила и произносил ее имя в пространство. Надеясь, что она придет и заберет меня.


Если бы я спустился по лестнице один до начала коридора ужасов — коридора без СВЕТА, — единственный способ добраться до нее - это закрыть глаза так крепко, как сжимаются кулаки, задержать дыхание и бежать. . всегда прибываю на свет ее двери, издавая этот грустный хриплый звук МААААРРРР. Как мне удалось не врезаться в стену, я не знаю.


Но в ее комнате. Находиться в ее комнате было все равно что находиться внутри картины. На кровати нашей бабушки были расстелены сшитые вручную стеганые одеяла в цветах времен года. Музыка, книги, свечи и деревянные шкатулки с украшениями, ракушками или перьями внутри. Благовония, кисточки, гребни и сухие цветы. Кисти для рисования, большие листы бумаги и карандаши для рисования. Бархатные платья, кожаные мокасины и джинсы с ножками размером с. Гитара. Магнитофон. Проигрыватель. С динамиками.


В ее комнате вы бы никогда не узнали, что пыточная яма прачечной находится в трех футах от нее.


Она позволяла мне лечь с ней в постель, и мы двигались под одеялом, тепло наших тел переделывало утробу. “Акварельные покрытия”, - говорила она, и я чуть не гиппократничал от удовольствия. Иногда я задерживал дыхание или делал маленькие повторяющиеся круги между пальцами. Улыбаюсь, как маленький легкомысленный тролль. Запах женской кожи возбуждает меня.


Возвращение наверх было пустяком, потому что она сопровождала меня, и я возвращался в верхний мир вещей.


Какой творческий скачок она совершила, покинув нас и поселившись там, внизу, в том году. Насколько я не понимал, где таилась опасность.


Когда моя сестра училась в старших классах, нам позвонили. Моя сестра была под столом в Художественной лаборатории и очень спокойно, но с полной уверенностью говорила своей учительнице рисования Бодетт, что она не пойдет домой.


Когда-либо.


Моим родителям пришлось встретиться с чиновниками в школе, и учительница рисования Бодетт, которую моя сестра превратила в свою лучшую семью, объяснила моей тупоголовой матери, что моя сестра не может находиться рядом с моим отцом. Что будут проводиться обязательные консультации. Я думал, что имена ее учителей волшебные. Мистер Фубер. Мистер Саари. Бодетт. Я сидела в углу школьного кабинета и ела маленький листок бумаги, пытаясь не заплакать.


Я до сих пор помню имя консультанта. Доктор Акудагава. Я помню, как мне пришлось остаться с друзьями моих родителей, когда они втроем бросили меня на сеансы. Как мой отец никогда не спускался в подвал. Как она редко всплывала.


Как моя сестра подбиралась все ближе и ближе к финальному акту отъезда в колледж: бывшая дочь, сцена оставлена.


Как гнев моего отца поселился в доме навсегда.


Как я буду тем, что осталось от нее, когда она подарит мне прядь своих волос на память.


Как бы повернулись глаза моего отца.


Это не о моей сестре


ЭТА КНИГА НЕ О МОЕЙ СЕСТРЕ. НО ЕСЛИ БЫ ЭТО БЫЛО ТАК, я бы еще раз сказал вам, что в течение двух лет, прежде чем она смогла покинуть наш эдипов дом, она носила в сумочке бритвенные лезвия.


Я бы рассказал вам, как ее толстая кишка была безвозвратно испорчена — как в детстве я сидел с ней в ванной и держал ее за руку каждый раз, когда она пыталась какать. Как она так крепко сжала мою маленькую девичью ручку, что я подумала, что она может быть раздавлена. Потому что это было так больно, что хотелось посрать.


Я бы рассказала вам, как она родилась с блуждающим взглядом, и что доктор, который позже принимал у меня роды, написал о том, что это может означать для таких младенцев, как она, — как следить за этим как за признаком опасности у ребенка. Как отцы, дяди или дедушки могли приложить руку к этому конкретному виду расстройства зрения — в определенных случаях сексуального насилия — когда пенис приближается слишком близко к все еще развивающимся глазам ребенка.


Я бы рассказала вам, как, в конце концов, моя сестра заменила мне мать и отца в моем разуме и сердце, как мы создали союз выживания, который означает, что мы оба все еще живы.


Если бы эта книга была о моей сестре, я бы рассказала вам, как она жила после дочери.


И я бы показал вам картинку.


Универсал Simca. Может быть, белый. Может быть, деревянные панели.


Мой отец любил Северо-запад. Он любил исследовать горы, реки и озера. Он любил рыбачить, разбивать лагеря и ходить в походы. Но у его жены была деформированная нога, которая не годилась для ходьбы, и у него было две дочери вместо сыновей, поэтому его разочарование всегда сопровождало нас, куда бы мы ни пошли. Мы никогда не могли ходить достаточно далеко. Никогда не переносили достаточно веса. Никогда не заходите так глубоко в дикую местность. Мы не могли правильно ловить рыбу. Нам приходилось мочиться сидя, и нам нужна была туалетная бумага. Жена-калека и две дочери. Мы даже не могли нормально дышать. Когда-либо.


На Рождество, когда мне было четыре, а моей сестре 12, мы ехали и ехали. От I-5 до Пуяллапа. Мимо Энумклава. На восток по шоссе 7 к Эльбе. Выезжаем на шоссе 706 на восток через Эшфорд к Александерз. Затем начинается въезд в национальный парк Маунт-Рейнир. Я много раз проезжал по нему, будучи взрослым. Вот каким я запомнил этот путь. По крайней мере, так я говорю себе.


Но что я помню тогда, так это то, как ярко солнце освещало белизну — как будто повсюду переэкспонированная зима. Как мы вышли из машины и слепили снеговика — моя сестра, мой отец и я. Как мы украсили снеговика пластиковыми пасхальными яйцами, которые были в машине. Как моя мать смеялась, надела солнечные очки и сидела на задней двери.


Но также я помню голос моего отца, когда мы поехали дальше, и я заснул, а моя сестра начала читать книгу: “Что вы двое делаете, играете сами с собой? Я провожу тебя по самым красивым пейзажам в мире, а ты играешь в "хватай за задницу"? ПОСМОТРИ В ЧЕРТОВО ОКНО ”. Так мы и сделали. Молча. Сторона лица моей сестры выглядела так, словно была сделана из камня. У меня горели уши.


Мы были одеты для нашего палисадника — возможно, для игры в снежки с соседскими детьми или катания на санках. Забежали внутрь за новыми носками и горячим шоколадом. У нас не было ни еды, ни воды, ни одеял, ни радио, ничего. За исключением недопитого термоса с кофе в клетку. И спичек. Оба моих родителя постоянно курили. Мы с сестрой к этому моменту привыкли ездить в машине, как заключенные. Наш отец отвез нас на гору Рейнир за деревом. Чертово дерево. На прекрасном, черт возьми, северо-западе.


Место, где мы остановились, чтобы забрать дерево, показалось мне глухоманью. “Дорогу” все больше и больше засыпало снегом. Поездка стала крутой — откаты назад и постоянный наклон к универсалу Simca, из-за которого моя голова была прижата к заднему сиденью. Обогреватель в машине работал на полную мощность. По сторонам едва заметной дороги высились огромные вечнозеленые растения и ели, похожие на гигантских заснеженных часовых. Красиво, но смутно зловеще. По крайней мере, для меня. Я не могла вытянуть шею достаточно сильно, чтобы увидеть верхушки. Там, где он останавливался, деревья были огромными. Помню, я задавалась вопросом, как мы дотащим одно из них до нашего дома … с помощью гигантской веревки?


Когда мой отец съехал на обочину и остановил машину, моя мать спросила: “Майк?”


Мой отец ничего не сказал. Он просто приготовился выйти из машины. И маленькие женщины последовали за ним.


На моей матери был длинный серый плащ на шерстяной подкладке с воротником из искусственного меха енота и золотыми металлическими застежками. Заостренные солнцезащитные очки кинозвезды. Ее волосы были собраны в пучок и уложены на голове. Красная помада. Моя сестра была одета в легкую лыжную куртку, красные брюки, белую шапку из искусственного меха с завязками для снежков, хлопчатобумажные лайковые перчатки и черные резиновые ботинки K-Mart. На мне были красные вельветовые брюки и уменьшенная коричневая версия шляпы моей сестры с помпонами, красные галоши и черные хлопчатобумажные перчатки — я помню наши красные брюки, потому что они так выделялись на снегу. Как кровь и моча. И моя мама приготовила их. Мой отец был одет в джинсы, замшевую куртку на флисовой подкладке и светлые кожаные перчатки. Он достал ручную пилу из багажника универсала. И веревку. И руку моей сестры.


Мы с мамой сразу же отстали при подъеме на заснеженный холм. Подумайте об этом — неровные шаги моей матери, ковыляющей все выше и выше. Мне всего четыре года. В течение пяти минут снег доходил мне до бедер. В течение 20 минут доходил до подбородка. Моя мать снова и снова вытаскивала меня из снежной ямы, пока я не проваливался в следующую. Единственный способ, которым я ощутил, насколько это было холодно, - это голос моей матери, когда она прокричала так, что точки моего отца и сестры становились все меньше и дальше вверх по холму: “Майк! Лидия голубая!” Это и мои зубы, стучащие.


Я помню, как он повернулся и посмотрел на нас сверху вниз. Я помню, как он прокричал что-то, чего я не мог понять, а затем отвернулся от нас. Я помню, как он схватил мою сестру за руку, и хотя тогда я не могла этого знать, теперь я знаю, что он потянул ее еще выше вместе с собой.


“ Ну и дерьмо”. Протяжный голос моей матери заставил меня рассмеяться. Но я дрожал и чувствовал себя мокрым. Весь.


Каким-то образом мы с мамой спустились с холма к машине, хотя я помню, что пару раз чуть не утонул в снегу с головой, и мама вытаскивала меня обратно на воздух и небо. Так много солнца, что я едва мог держать открытыми свои маленькие голубые глазки.


В машине моя мама сказала: “Белль, сними всю свою одежду”. Но я просто сидел, оцепенев, как детское мороженое. Поэтому она сняла с меня всю одежду. Она промокла насквозь. Она разложила красную утяжеленную одежду поверх сидений. Она завела машину. Она включила обогреватель и заставила меня лечь на пол, куда ступают твои ноги. Она сняла это странное пальто с енотовым воротником и укутала меня в него, как в палатку. Когда я поднял на нее глаза, она сказала то, что я никогда не забуду до конца своей жизни. Она сказала: “Лидабель. Представь, что я Бекки Бун, а ты Израэль Бун, и это наше приключение!”


Я немедленно притворился. Я не только все время смотрел Дэниела Буна и мне это нравилось, но и выглядел точь-в-точь как Израэль. Я смеялся и улыбался и забыл о том, как мне было холодно. Я забыл, что мой отец был моим отцом. Где-то там был Дэниел Бун. Мужчина. Крупный мужчина.


Моя мама порылась в кармане своего пальто и нашла ириски, и мы их съели. Она приготовила мне кофе из клетчатого термоса. На вкус он был как горячая жидкая грязь. Но она сказала: “Помни, ты - Израэль Бун! Ты можешь все! Когда мы вернемся домой, я сошью тебе рубашку из оленьей кожи!”


Это была ложь. Красивая, потрясающе креативная, спасающая жизнь ложь.


Когда я почувствовал себя лучше, я выглянул из переднего окна машины, чтобы посмотреть, вижу ли я своего отца и сестру. Все, что я увидел, было ослепительно голубым небом — все солнце и белизна заставляли меня щуриться. Плюс окна продолжали запотевать, так что мне приходилось постоянно протирать прозрачный круг рукой. Моя мама заставляла меня петь с ней песни. Я вижу луну. Ты мое солнышко. Медведь переваливает через гору.


Я знаю, что я чувствовала сначала. Я была в экстазе. Быть наедине со своей матерью. Петь. Завернутая в ее южный говор, в ее енотовидную шубу, в ее историю о нас как о Бекки и Израэле Буне. Но даже в четыре года у меня через некоторое время сжалось в груди. Я не прожил и дня без объятий сестры в моем сердце. Где. Был. Она.


Когда моя мать выглянула из окна машины на холм, у нее дернулся глаз.


Даже в том возрасте я знал, каким будет Рождество. Мой отец сидел в глубоком кресле на диване, курил и молчал. Председательствовал. Моя сестра открывала подарки с видом девочки, занимающейся домашними делами. Я открывал подарки с ничего не знающим ликованием ребенка и оглядывал их всех. Моя мама хлопала в ладоши и смеялась. Затем что—нибудь — почти что угодно - случалось, и гнев моего отца подавлял даже самую слабую нежность, и мы с сестрой оставались одни в гостиной с кипами оберточной бумаги, которую нужно было убрать. Запах свежесрубленной ели и сигарет.


К тому времени, когда я увидел размытые фигуры крупного мужчины и девушки, спускающихся с горы, мне хотелось спать. Поэтому они казались мне людьми из сна. Моя мать сказала: “О, слава богу”, - когда они подошли к машине, но я услышала что-то еще в ее голосе.


Это фотография, которую я бы показал вам — то, как моя сестра смотрела в окно универсала Simca. Ее щеки были как яблоки. Ее глаза опухли. Мой отец держал ее за руку. Она выглядела так, словно ее ноги не слушались. Моя мать опустила окно, и я увидел сопли под носом у моей сестры. Она плакала? Она не издавала ни звука. Но она дрожала. Затем моя сестра посмотрела прямо на меня. Я прикусил губу. Ее глаза были холоднее снега. Вот такая картина.


Я помню поездку домой. Долгое молчание. Насколько мне известно, мы не привезли домой дерево. Но мы привезли домой все, что было нашей семьей, нагруженными. Такими нагруженными.


Пепел


МЕРТВЫЕ МЛАДЕНЦЫ НЕ ПОЛУЧАЮТ УРНЫ, ЕСЛИ ВЫ ЗА них НЕ ЗАПЛАТИТЕ — и тогда они набивают туда всякую дрянь, кроме пепла, чтобы скрыть малость. Столько лет назад? Прах моей дочери был в маленькой розовой коробочке — розовой для девочек — коробочке размером с бумажный мячик, который помещается у вас на ладони


Я взяла свою коробку на Хесета-Хед. Побережье на Хесета-Хед в декабре просто эпическое. Я, мой первый муж, моя сестра и, как ни странно, мои родители. Почти незнакомые люди.


Притворяясь семьей, мы, спотыкаясь, спустились по камням к кромке воды. Шум океанских волн достаточно велик, чтобы заставить вас задуматься. Моя мать закрыла глаза и прочла молитву с южным акцентом. Филипп спел "Я вижу Луну" — колыбельную, которую моя мама пела мне в детстве, — от которой я почувствовала, что вот-вот упаду в обморок. Моя сестра прочитала “Достаточно заправить эту кровать” Эмили Дикинсон, чуть не убив нас всех. Затем мой отец, архитектор, вытащил что-то из кармана. Сложенный листок бумаги. На эту тему он написал стихотворение. Вроде того. Оно рифмовалось. Когда он читал его, его голос дрожал. Единственный раз в жизни я это слышал.


Шел холодный дождь. Ветрено. Как в Орегоне.


После этого мы с Филиппом взяли маленькую розовую коробочку, которую я сжимала в руке так сильно, что чуть не раздавила ее, и пошли туда, где река впадает в океан. Вот почему я выбрала это место. Я мог видеть речные камни, ведущие в море, и песок, и я чувствовал запах и вкус соленой воды. Я не знаю, плакал ли я — мое лицо было мокрым от океана и дождя. Маяк стоял на страже. Все воды жизни встретились в этом крошечном узле.


Затем я протянул ему хрупкую коробочку. Он взял ее в руку. Я сказал, брось ее как можно дальше. Так что он — другого способа сказать это нет. Он выбросил ее.


Да, так дело в том, что эта маленькая речка, которая ведет к морю? Прямо там, у Хесета-хед? У нее среднее поперечное течение. Итак, пока мы с Филиппом стояли там и смотрели, как маленькая коробочка уплывает почти из поля зрения, мы также стояли и смотрели, как она ... возвращается, черт возьми. Почти к самым нашим ногам. Стукнувшись о его ботинок.


Я оглянулся через плечо туда, где стоял отряд печали, который был моей идиотской семьей — они были далеко, почти точки. Я посмотрел на Филиппа. Затем я сказал, попробуй выбросить это. Нет, я не знаю, почему я это сказал.


Итак, он, эм, пнул ее.


На этот раз она вообще не ушла далеко, она просто взмыла в воздух, намокшая, плюхнулась обратно и по кругу вернулась к нам, только на этот раз медленнее. Не будучи в состоянии остановиться, я начал смеяться. И он начал смеяться. Я имею в виду жестко. Я сказал, иди и возьми это, черт возьми. Что он и сделал.


К тому времени маленькая коробочка начала распадаться. Дешевый розовый дерьмовый картон. Когда я отодрал дурацкую бумагу, я увидел, что пепел на самом деле был внутри маленького пластикового пакетика. Почти как пакетик для марихуаны. Я пыталась не рассмеяться, но ничего не смогла с собой поделать, и Филипп спросил: "что?" И заглянул мне через плечо. Мы хихикали, мы не могли остановиться.


Я сказал, черт возьми, что мне нужно перестать смеяться. Это не смешно. Это чертовски далеко не смешно. Он согласился, но тоже не мог остановиться. У меня все лицо было в соплях. Я смеялся так сильно, что у меня заболел живот — бывший мир —. Наконец-то я знал, что делать.


Я осторожно открыла зубами маленькую искусственную банку, полную золы. Как это делают животные. Затем я вышла в океан по-настоящему. На мне было винтажное красное шерстяное пальто. И ковбойские сапоги из вычищенной кожи. Филипп пытался последовать за мной, но я сказала "нет". Я шла, пока не добралась до живота. Вода на моих швах была ледяной. Боль там притупилась. Я высыпала почти невесомое содержимое моей дочери в правую руку. Часть пепла унесло в воздух, но большую его часть нет. Он был влажным. Как песок. И затем я позволил своей правой руке опуститься в воду, и я отпустил. Я закрыл глаза.


Мой отец сказал мне позже, что это был самый смелый поступок, который он когда-либо видел. Я никогда не знал, как к этому отнестись.


Когда я вышла из воды обратно к своему первому мужу, он крепко прижал меня к себе — к тому времени мы уже были порознь, — но все равно сделал это. Затем я почувствовала, как его плечи затряслись, и я подумала, что он плачет, но нет, он снова смеялся, поэтому я спросила, что? И он указал на бок моего винтажного красного пальто на пятно пепельного цвета там. Я тоже снова засмеялась и сказала: "Я знаю". "Я знаю". Обнимая друг друга.


Моя сестра сказала, что с того места, где они были, мы выглядели так, будто рыдали.


Может быть, мы рыдали.


Я не знаю.


Я годами хранил пластик в кармане в таком виде. У меня все еще есть красная куртка — хотя, если на ней и остались какие-то следы пепла, вы их не увидите.


II. Под синим


Крещение


СЕМЬЯ НА ПЛЯЖЕ, КАК БУДТО МЫ КОГДА-ЛИБО Были СЕМЬЕЙ на пляже.


Когда мы с сестрой были взрослыми, мы навестили моих маму и папу во Флориде. Мы посетили их из-за чувства вины. Мы посетили их из-за стыда. Мы посетили их из-за заблуждения. Мы посетили их, потому что взрослые женщины - идиотки. Я не знаю, зачем мы посетили их. Я не могу вспомнить. Я думаю, моя мать умоляла разрешить ей увидеть своих дочерей. Мне 26. Моей сестре 34.


Моя мать стояла, опустив свою короткую ногу на песок. Отец и две его дочери вошли вброд в океан на пляже в Сент-Огастине. Августин. Когда мы играли в океане, мы забыли самих себя: сестру, себя, отца, потерю памяти. Вода во Флориде имеет температуру тела. Волны, если нет погоды, спокойны. Они мягко перекатывают тело. Я услышал звук с берега. Я увидел, как моя мать бежит, пошатываясь. Я проследил за ее рукой и пальцем до отца, лежащего лицом в море. Я почувствовал вкус соли на своих губах. Когда я, наконец, добрался до него, я смог разглядеть родинки на его спине на поверхности воды глубиной по колено. Бегать в воде - все равно что бегать в желе. Почти забавно. Когда я перевернул его, его лицо было искажено гримасой — стиснутые зубы, выпученные глаза, фиолетово-белые пятна на лице. Тогда там была моя сестра. Мы вытаскиваем его 220 фунтов мертвого груза на берег, оба кричим ему: “Папа”. Образ моей матери: крошечный кричащий пингвин с тростью на берегу, слишком далеко от ее дочерей.


Между годами бывают моменты, которые всплывают с огромной силой, когда вы этого не ожидаете. Мой отец чуть не умер у меня на глазах. Я собираюсь сказать это прямо: я мог бы убить его. Я посмотрела вниз, на теряющую цвет плоть, вытаращенные голубые глаза, похожие на мои, на звериные зубы. Его лицо было таким знакомым, что я не могла его узнать. Я зажала ему нос. Я прижалась ртом к его рту. Я чувствовала его язык, его зубы, слюну. Его губы были теплыми, но не реагировали. Моя сестра ударила кулаками его в грудь. Его плавки были наполовину сняты. Его половой орган был безвреден. Я прижалась губами к его губам. Я вдыхала воздух ему в рот, пока не приехала скорая помощь.


Гипоксия - это удушье в воде, которое не приводит к смерти. Оно может включать повреждение головного мозга и полиорганную недостаточность. Мой отец потерял память из-за гипоксии.


Я не убивал его. Я не спасал его. Как вы живете на суше?


Плавание с любителями


ВЫ МОЖЕТЕ МНОГОЕ РАССКАЗАТЬ О ЧЕЛОВЕКЕ, УВИДЕВ его в воде. Некоторые люди пугаются и шныряют вокруг, как гигантские насекомые, другие скользят, как тюлени, переворачиваются, ныряют без усилий. Некоторые люди как бы ступают по воде с широкими глупыми улыбками, другие выглядят слегка переломанными руками и ногами или так, как будто они испытывают какую-то серьезную боль.


Однажды я плавал с Кеном Кизи. В искусственном водохранилище неподалеку от Фолл-Крик. Опухший от выпитого, его тело округлилось и выпирало из-за его прежней репутации. Это было ночное плавание. Я думаю, пять человек. Полностью, безоговорочно, без извинений, ракета взлетела высоко.


Луна то появлялась, то теряла фокус из-за движения облаков. И вода была еще теплой, так что, должно быть, был конец лета, но в моем сознании она почему-то обладает хрустящей ясностью осени. Если бы это была осень, мы бы отморозили себе сиськи. Итак, где-то в конце лета, менее чем за десять лет до его смерти, мы вошли в воду. Искусственные водоемы пахнут грязью и бетоном, смешанным с водорослями.


Я нырнул в черноту и открыл глаза. Смотреть в озерную воду ночью - все равно что смотреть в глубокий космос пьяным. Чернота и расплывчатость. Я вынырнул на поверхность и, сильно вооружившись, перешел в скольжение, опустился, снова вынырнул, затем оглянулся назад и увидел его безошибочно узнаваемую голову и бугристые широкие плечи. “Чертова девчонка, ты что, что-то вроде русалки?” - сказал он. Выплевывая струю воды. Да.


В черной воде водохранилища мы плавали друг вокруг друга, глядя в небо, ступая по воде, плывя на спине и позволяя ногам касаться поверхности. Иногда живот Кизи вздымался, как остров. Мы снимали дерьмо, в основном он рассказывал истории …


Это наглая ложь. Только что я произнес это так, будто мы случайно выплеснули это дерьмо, но на самом деле мой мозг был онемевшим, как комок ваты, и я не мог придумать ничего интересного, чтобы сказать, поэтому я просто позволил ему говорить, и я даже не помню, что он сказал, потому что моя голова расширялась и сжималась, как у идиота.


И на самом деле он не был со мной в воде.


Он был на берегу.


Но потом он, должно быть, сказал что-то, что откуда-то проникло, потому что я открыла рот, и это были пустые, ничего не значащие слова, пока это больше не было ничем, и я перечисляла все ужасные вещи, которые люди говорили мне с тех пор, как умер мой ребенок.


Что-то вроде: “Знаешь, наверное, лучше, что она умерла до того, как ты узнал ее получше”. Или: “Ну, чего ты действительно хочешь в свои 20 лет, так это свободы веселиться”. Или мое любимое, от сестры моего отца, католички-фашистки: “Самое печальное, что она попадет в ад, не так ли, поскольку она не была крещена”.


Затем он сказал: “Когда умер Джед, все, кто разговаривал со мной, говорили что-то глупое. Это была самая безумная чушь, которую вы можете себе представить. Никто больше не понимает смерть. Раньше смерть была священна. Посмотри на Упанишады. Проклятая религия убила смерть ”.


Я прочитал письмо, которое он написал друзьям Уэнделлу Берри, Ларри Макмертри, Эду Маккланахану, Бобу Стоуну и Гурни Норману летом 1984 года в журнале CoEvolution Quarterly, когда Джед умер. Как они сами соорудили ящик для его тела. Как он бросил в могилу серебряный свисток с впаянным в него крестом хопи. Как первые лопаты земли прозвучали как “Раскаты грома Откровения”.


Я затаил дыхание. Я думал о воде. Я думал о прахе моей дочери, плавающем в океане у побережья штата Орегон. Смерти наших детей плавали в воде вместе с нами, обвивались вокруг нас, удерживая нас как близнецов на плаву.


Итак, если Кен сказал мне все это, действительно ли имеет значение, был он в воде или нет? Если встреча с Кеном так близко к смерти привела к тому, что в мои руки попало письмо, и если я отброшу это как мечтательную сцену на берегу озера, кому какое дело, был ли он в воде? Его тело борца с большим сердцем. Его непочтительный рот. Его мертвый сын. Мой выпотрошенный живот. Я в моем лучшем мире. Из воды я мог видеть его на берегу, маленького миниатюрного Кизи, делающего свое прежнее дело Кизи, маленького человечка внутри человека, похожего на русскую куклу.


Той ночью я переплыл озеро и обратно, пытаясь заглушить голоса.


Отец


ДО ТОГО, как РУКИ МОЕГО ОТЦА ПОДНЯЛИСЬ ПРОТИВ НАС, ОН был архитектором; любителем искусства.


До того, как мой отец стал архитектором, он был штурманом на Корейской войне.


До того, как мой отец стал мореплавателем, он был художником.


До того, как мой отец стал художником, он был спортсменом.


До того, как мой отец стал спортсменом, он был несчастным служкой при алтаре.


Это лучшее, что я могу сделать. Я думаю.


Черт возьми.


Позвольте мне попробовать еще раз.


До того, как руки моего отца поднялись против нас, он был архитектором; любителем искусства.


Его руки. Я помню его руки, работающие над огромными белыми листами бумаги, рядами ручек, карандашей и сложных ластиков, Т-образный квадрат, скользящий вверх и вниз по проволоке на чертежном столе, его высокую фигуру, склонившуюся над территорией своих проектов. Я помню звуки классической музыки, доносящиеся из его комнаты, оркестровые аранжировки, пробегающие мурашками по моему позвоночнику, имена композиторов, всплывающие в моей голове. Я все еще вижу на кофейном столике большие журналы по архитектуре и искусству на толстых страницах. Этот поразительный человек учит меня рисовать, что такое тень, что такое свет, композиция, перспектива. Я прогулялся с ним по помещениям других мужских зданий, и вместо историй на ночь я услышал о Ле Корбюзье, Антонио Гауди í, Карло Скарпа, Фумихико Маки. Красота того, как он говорит об искусстве, медленно, сигарета направлена к небесам, завитки дыма, подобные водяным завиткам, окружают святость его речи. Я гулял со своим отцом по Фоллингуотер.


До того, как мой отец стал архитектором, он был штурманом на Корейской войне .


Здесь я могу перейти только к черно-белым фотографиям. Когда я беру их в руки, мне внезапно приходится столкнуться с фактом реальной войны и его телом на ней. На фотографиях есть казармы, винтовки и униформа. На фотографиях есть джипы и вертолеты и военный пейзаж. На фотографиях мой отец с мужчинами, которых я никогда не встречала и никогда не увижу, мужчинами, которые, возможно, уже мертвы, мужчинами, которые ушли на войну до моего рождения, до Вьетнама.


Есть два вида фотографий. В первом виде каждый кадр заполнен необычной архитектурой — корейскими буддийскими храмами и святынями.


Ко второму виду относятся мужчины. На нескольких фотографиях снова появляется чернокожий мужчина. Когда я держу фотографии, мой отец не является жестоким ублюдком. Он становится другой историей, той, которую он, моя мать, дядя и тетя рассказывали и пересказывали о том, на что он пошел ради своего лучшего друга — чернокожего мужчины, имени которого я никогда не узнаю. Я не могу его вспомнить. Я был ребенком, когда рассказывали эти истории.


Но все истории о том, как мой отец сидел в машине с этим парнем, когда другие парни выходили поесть, выпить или потанцевать, когда они были в отпуске. Как он заходил за едой или пивом и выносил это к машине, или на обочину, или на какую-нибудь пустую стоянку возле любого заведения, и они садились и делили это вместе.


Я смотрю на чернокожего мужчину на фотографии. Жаль, что я не могу поговорить с ним. Задайте ему вопросы о моем отце тогда. Был ли он забавным? Был ли он добрым? Он когда-нибудь рисовал для вас? Что его пугало, причиняло боль или делало счастливым? Каким был мой отец во время войны? Что такое мужчина?


Мой отец был красив.


Прежде чем стать солдатом, он был художником.


Иногда, когда мы были одни, я задавал матери вопросы о моем отце, когда они впервые встретились. Она почти всегда заходила в спальню для гостей, доставала из шкафа коробку из-под обуви, садилась рядом со мной и разворачивала лист бумаги для рисования. На бумаге была красная птица. Прекрасно нарисованная — я имею в виду художественно потрясающую редберд. Она улыбалась, не поднимая глаз, и говорила своим мягким южным акцентом, почти девичьим голосом: “Твой отец получил художественную премию за этот рисунок”. В той же коробке она разворачивала пожелтевшую пачку страниц, исписанных красивым почерком. “Я получил приз за этот рассказ”.


А затем она аккуратно складывала все это обратно, убирала обратно в коробку, возвращала в шкаф.


Когда я держу в руках фотографии их двоих, у меня болит сердце. Мой отец похож на Джеймса Дина в своих джинсах с закатанными манжетами, белой футболке muscle, с сигаретами, засунутыми в рукав, и зеркальных солнцезащитных очках. Моя мать в своих платьях 50-х годов с широкими юбками и волосами, завязанными сзади, ее губы, красные, как банка из-под кока-колы, казались черными на черно-белых фотографиях. Они были великолепны. Голливуд. Она улыбалась. Он выглядел как человек, в которого могла бы влюбиться женщина.


Есть еще одна фотография, на которой он сидит за столом для пикника. На нем брюки цвета хаки и белая рубашка. Как он сидит? Его скрещенные ноги, неправильная осанка и длинные пальцы, запускаемые в его густые волосы? Его другая рука обвилась вокруг шеи так, что его локоть мягко согнулся? У него язык тела художника. Я знаю. Я был женат три раза подряд.


До того, как мой отец стал художником, он был спортсменом.


Я знаю, как рассказать эту историю. Я знаю, как рассказывать о вещах.


Его выпускной год. Загруженные базы в католической школе. Кливленд, штат Огайо, серый асфальт и зима, вершащие судьбы. Монахини и отцы в черном, черные пальто, ботинки и шляпы на телах членов семьи. Мальчики на поле так же прекрасны, как и мальчики на поле; странные ангелы. Изо рта вырывается туман от дыхания. Глаза сосредоточены на играх, движениях и острие событий. Вершина девятого. На доске выставлены оценки, хотя никому не нужно смотреть. В этот момент на его верхней губе выступает пот, и как раз в тот момент, когда его руки разжимаются, чтобы нанести мощный удар и вышвырнуть маленький мир из парка, в этот момент все монахини и все отцы поднимают глаза, как фейт. Именно тогда конец вещей звучит в мальчике, как надежда. Он видит колледж. Он видит, как уходит из дома. Он видит шанс поселиться в слове спортсмен. Его руки сдаются. Его тело дрожит. Приветствия звучат хором. Все - единый голос. Кроме одного. В этот момент мужчина уходит. Его спина останавливает действие.


Хоумран. Отец ушел. Мальчик, превращающийся в мужчину — он, должно быть, выглядел ... красиво.


Вот и все.


Это все, на что я могу пойти.


Продолжая его историю, скажу, что у меня из легких выбивает воздух, как будто я плавал всю ночь.


Я знаю, что ему отрезали язык. Когда я смотрю на своего сына и думаю об этом, я думаю, что мог бы убить женщину, которая отрезала язык мальчику.


До того, как мой отец стал моим отцом, он был мальчиком.


Просто мальчик.


Прежде чем я возненавидела его, я любила его.


Как ездить на велосипеде


КОГДА мне БЫЛО 10, ЧТОБЫ ПОДБОДРИТЬ МЕНЯ после ОТЧАЯНИЯ ИЗ-за ухода сестры, мой отец привез домой ярко-розовый Schwinn с сиденьем-бананом и серпантинами, торчащими из руля. Я видел, как он вытаскивал ее из багажника универсала. Я видел, как он подкатил ее к парадному крыльцу. Я видел, как он пнул подножку и дал ей отдохнуть. Окно превратилось в перегородку между нами.


Я подумал, что это, пожалуй, самая красивая вещь, которую я когда—либо видел - за исключением моего игрушечного армейского джипа из зеленого металла. И все же. Его ярко-розовое великолепие. Его ленты похожи на волосы. Это большое белое сиденье-банан. Я ахнула.


Дело было, однако, в том, что я не умел ездить на велосипеде. Вроде бы вообще. Боясь большинства вещей, которые требовали от меня “делать” что-то помимо плавания, я даже отказался от мотодельтапланов, их трехколесной опасности, которую я никогда не осваивал. С мотодельтапланами я бы не справился, моя неудача вызвала у моего отца такое отвращение, что он спрятал его в гараже. Итак, когда я вышел наружу, чтобы прикоснуться к ярко-розовому аттракциону, каким бы красивым он ни был, все, что я почувствовал, был ужас. Когда мой отец сказал: “Пора учиться ездить на велосипеде”, у меня задрожали ноги и заболело горло.


Он имел в виду прямо тогда. Он имел в виду, что я должен был приступить и попробовать прямо в ту же секунду.


Моя мать стояла в дверях и говорила: “Майк, она не знает, как...” - своим южным акцентом, но мой отец не шутил.


“Пошли”, - сказал он и развернул велосипед лицом к улице.


Я немедленно почувствовала укол слез, но все равно последовала за ним. Между ужасом и вызовом его ярости я выбрала ужас.


Мой отец поднял подножку, взялся за руль и сказал мне садиться. Я сел. Он медленно подтолкнул нас вперед и велел мне поставить ноги на педали. Но педали казались мне гигантскими помехами, и они вращались непонятным для меня образом, так что мои ноги время от времени прерывали их, как человеческие дубинки.


“Черт возьми, я сказал, поставь ноги на педали”.


Страх сжал мою маленькую грудь, но страх перед его гневом снова победил. Я поставила ноги на педали и попыталась следовать за ними по кругу, глядя прямо вниз.


Все еще держа руль и ведя нас вперед, мой отец сказал: “Теперь посмотри вверх и положи руки на поручни. Я положила свои руки рядом с его — они выглядели как руки куклы рядом с мясом отца. “Я сказал, посмотри вверх, черт возьми, если ты не будешь смотреть, куда идешь, ты разобьешься”.


Тренировочные колеса. Разве не было такой штуки? Разве я их не видел?


Я положил руки на руль. Я посмотрел вверх. Мои ноги чувствовали себя заторможенными — как тяжелые камни, поднимающиеся и опускающиеся. Затем он отпустил руль и ухватился за заднюю часть велосипеда. На мгновение я пошатнулся, отпустил его и опрокинулся. Я упала коленом вниз, но он схватил меня за рубашку и поднял вверх. “Не плачь, ради христа”, - сказал он. “Тебе лучше не плакать”.


Не плача, я едва могла дышать.


Мы ходили по этой рутине взад и вперед по улице, пока не село солнце. Я помню, как благодарил бога за то, что он опустил солнце. Скоро стемнеет, наступит время обеда, моя мама расставит тарелки. Я знал, как правильно ужинать.


Но это было не то, чего хотел мой отец.


На перевале недалеко от дома он развернул меня и сказал: “Теперь попробуем подняться на холм”.


Холм находился в квартале от нашего тупика. Я понятия не имею, какой был истинный уклон, но в машине, возвращаясь домой с тренировки по плаванию, моя мать нажала на тормоза. На вершине холма был мой любимый пустырь. Внизу был правильный поворот, который нужно было сделать, чтобы добраться до нашего дома.


Моему отцу пришлось толкать меня в гору. “Не могли бы вы, пожалуйста, крутить педали? Ради христа”.


Когда я говорю, что меня тошнило, я хочу, чтобы вы поняли. Рвота, в которой я был почти уверен, вот-вот вырвется, была такой, словно, если бы это случилось, все мое тело просто вывернулось бы наизнанку. Что меня вырвет так сильно, что я вырву самого себя. По сей день я не знаю, почему я не плакал в тот момент. Я молчал. Просто дыхание девушки, едущей на велосипеде вверх по склону.


На вершине холма он развернул меня на моем прекрасном велосипеде и придержал за спинку сиденья. Я помню, как дрожала и смотрела вниз, что было очень похоже на тот момент на американских горках перед погружением.


Он сказал: “Ты нажимаешь на педаль заднего хода, чтобы постепенно снижать ее по мере того, как набираешь скорость”.


Он сказал: “Внизу ты обрываешься достаточно, чтобы сделать поворот, и ты поворачиваешь. Налево”.


Непостижимо мало слов для меня, девушки.


Затем я совершил немыслимое. “Папа, я не могу этого сделать”.


У моего малыша дрожит нижняя губа.


“Ты чертовски уверен, что сможешь”, - сказал он и толкнул.


Психоделические наркотики переносят вас в сферы, где язык не в состоянии описать эмоции. Я знаю это как взрослый. То, что вы думаете, что вы чувствуете, что происходит с вашим телом — вашей головой, вашими руками и ногами, вашими кистями — переходит в чуждый сон. Ваше тело развоплощается. Твой разум сворачивается внутрь, к неизведанной географии мозга. Это лучший способ, которым я могу описать то состояние, в котором я была, когда он столкнул меня с того холма. Эндорфины моего ужаса вызвали измененное состояние.


Сначала я так сильно вцепился в руль, что у меня заныли ладони. Я кричал всю дорогу. Я дал задний ход, но мне не показалось, что что-то замедляется. Возможность остановиться казалась ложью. Возможность повернуть направо казалась попыткой доехать до Китая.


Ветер на моем лице, мои ладони жалит, колени болят, нажимаю назад, скорость и разгон, разгон, разгон, задерживаю дыхание, и моя кожа покалывает, как на деревьях, ужасные пауки ползают по моей коже, как высоко в большом каньоне, голове слишком жарко, поворот, поворот, поворот, поворот, я поворачиваю, я торможу, я не чувствую своих ног, я не чувствую своих ног, я не чувствую своих рук, я не чувствую своих рук, головы, сердца, голоса моего отца, кричащего "хорошая девочка", моего отца, бегущего вниз по склону, моего отца, который сделал это, который толкнул меня, моего глаза закрываются, мои конечности обмякают, я отпускаю, я отпускаю, такой сонный, такой легкий, парящий. скорость плавающих объектов с закрытыми глазами сильные удары по объектам, ничего не разбивающимся.


Я пришел в себя на руках моего отца — он отнес меня в наш дом. Я услышал беспокойство в голосе моей матери, говорящей “Майк? Майк?” Он отнес меня в мою спальню. Она последовала за мной. Он крикнул “Принеси фонарик”. Она закричала “Зачем? Что случилось?” Он закричал “Убери это, черт возьми. Я думаю, ей там больно”. Она сделала. Он уложил меня на мою кровать princess с балдахином. Я посмотрела на белое кружево. Мои руки между ног. Вернулась мама с фонариком. Отец отвел мои руки в сторону, а затем стянул с меня штаны. Моя мать спросила: “Майк?” Я начал плакать. Болело там, где живет моча. Мой отец стянул с меня нижнее белье. Моя мать сказала “Майк”. Мой отец раздвинул мне ноги, включил фонарик и сказал: “У нее идет кровь”. Моя мать плачет, мой отец говорит: “Дороти, выйди на улицу, у тебя истерика”, моя мать уходит. Мой отец говорит: "Закрой дверь, черт возьми".


Разве не было существ, называемых врачами? Больницы?


Я врезался на велосипеде в ряд почтовых ящиков.


У меня порвалась девственная плева.


Руки моего отца.


Фонарик.


Кровь.


Девушка.


На следующий день он заставил меня снова сесть на велосипед после работы. Он заставил меня вернуться на вершину холма. Сидеть на велосипеде было так больно, что я прикусила внутреннюю сторону щеки. Но я не плакала. Он сказал: “Ты должна снова надеть костюм и победить свой страх. Ты должна”. Он снова толкнул меня. Маленькая девочка, недостаточно взрослая, чтобы познать свой гнев, свой страх, ее тело, плывущее вниз по склону на своем ярко-розовом "Швинне", с развевающимися серпантинами.


Между ужасом и яростью я выбрал ярость.


На полпути вниз по склону я подумал о своем отце и о том, как я ненавидел запах его кожи, похожий на пепел, желтые пятна от сигарет на его пальцах, и его большие архитектурные руки, и то, как он подталкивал меня, и я закрыл глаза… Я закрыл их, я так и сделал, я отпустил руль и развел руки в стороны от своего тела. Я почувствовал ветер на своих ладонях и пальцах. На своем лице. На своей груди. Может быть, дует прямо в мое сердце. Меня перестало ломать. Мои ноги стали невесомыми.


Я вытерся, не поворачивая к нашему дому. Хотя кости не были сломаны, я был весь исцарапан. Мое лицо. Мои локти и кисти. Мои колени и голени. Мои сильные плечи мальчика-пловца. Все, чем я был, - это мое тело. Кровотечение. Кровотечение.


Но не плача.


В течение многих лет, после этого.


Чем меньше веселых проказников


Беннетт Хаффман


Джефф Форестер


Роберт Блюхер


Ben Bochner


Джеймс Финли


Линн Джеффресс


Нил Лидстром


Хэл Пауэрс


Джейн Сатер


Чарльз Варани


Мередит Уодли


Кен Циммерман


Лидия


Двенадцать учеников последнего рвения и я.


Когда я переступил порог семинара по совместному написанию романов 1988-89 годов с Кеном Кизи, моя подруга-писательница Мередит Уодли схватила меня за руку и повела в класс без чьего-либо разрешения. Мередит казалась мне чем-то средним между великолепным и сложным персонажем Фолкнера с едва заметным южным акцентом и богатой английской чемпионкой по конному спорту. У Мередит была грива темных волос и еще более темные глаза. В ее глазах были электрические искры. В день, когда должен был начаться “урок”, мы пили пиво в ее квартире. Я признаю это. Я ревновал. Чуть не подавилась пивом от ревности. Когда ей пришло время идти на урок, она сказала: “С тобой и так случилось достаточно дерьмовых вещей. Пойдем со мной”.


Я сказал: “Что? Это безумие. Я не участвую в программе MFA. Я даже не аспирант. Они не позволят мне записаться”.


Если вы посмотрите на нас в Википедии, там говорится, что книга, которую мы написали, была написана совместно Кизи и “13 аспирантами”. Я не был студентом МИД. Я была студенткой, занималась английским троллингом, спала с кучей людей, ездила на поезде с наркотиками и пила, пила, пила. Мое тело спортсмена исчезло. У меня выросли большие сиськи и что-то под названием “бедра”.


У меня была огромная копна светлых волос с химической завивкой. Я не была опытным писателем. Я ничего не достигла. Единственное, в чем я был хорош, это быть пьяным или дразнить накачанный член, насколько я мог судить. Почему они пустили меня в свою группу? Почему Кизи?


“Чушь собачья”, - сказала Мередит, - “Кизи полюбит тебя. Поверь мне. К тому же ты хороший писатель. Ты уже знаешь половину людей в классе. И в любом случае, ты думаешь, Кизи не наплевать на правила U of O?”


Краснея, как идиотка, я позволила ей провести меня по дороге между университетом О и домом Кизи, который будет служить классной комнатой в течение года, и через парадную дверь.


За огромным столом сидели ученики.


Мое горло сжалось до размеров соломинки. Я подумал, что меня сейчас стошнит.


Все, это Лидия, - сказала Мередит.


Отлично. Теперь я должен стоять здесь как идиот и объясняться. Я просто стоял там с маленькой бегущей лентой, бегущей внутри моего черепа: этоискенкесей, этоискенкесей. Книги, которые дал мне мой отец. Сижу с отцом в темном кинотеатре и смотрю фильмы. Пол Ньюман в "Понятии". "Гнездо кукушки" .


Кизи, который был в дальнем конце комнаты, подошел своим бочкообразным телом прямо ко мне, выдвинул стул для меня и сказал: “Ну, ПРИВЕТ. Что у нас здесь? Тройной тутси. ” Это был первый раз, когда я увидел его не на фотографии или на каком-нибудь литературном мероприятии в Орегоне. Чем ближе он подходил, тем сильнее меня подташнивало. Но когда он подошел прямо ко мне, я смог разглядеть бывшего борца в его плечах и груди. Его лицо было круглым, как лунный пирог, щеки с ярко выраженными венами и румянцем, опухшие от выпитого. Его волосы казались ватой, приклеенной в странных местах на голове. Его улыбка: эпическая. Его глаза были прозрачно-голубыми. Как у меня.


Моему лицу стало жарко, а макушка зачесалась, и все остальные в комнате выглядели как писатели со специальными значками МИД, в то время как я чувствовал себя живой спичкой. Как будто я мог вспыхнуть слабым оранжевым пламенем. Пока все смеялись над замечанием о тутси, он наклонился и прошептал мне на ухо: “Я знаю, что с тобой случилось. Смерть - это ублюдок”.


В 1984 году сын Кизи Джед, рестлер Орегонского университета, погиб по дороге на турнир по рестлингу, когда разбился фургон команды "Лысый усталый". В том же году умерла моя малышка. Рядом с моим ухом от него пахло водкой. Знакомо.


Он протянул мне фляжку, и мы быстро поладили и сблизились, как это могут сделать незнакомцы, видевшие инопланетян. Этого было достаточно. Никто никогда не задавал мне вопросов, и меньше всего Кизи. Это было для меня совершенно непостижимо. Мне это понравилось.


Мне было 25.


В первый день совместного семинара по написанию романов Кизи достал коричневую коробку из-под сигар и попросил Джеффа Форестера скрутить косячок. У Джеффа Форестера были красивые обесцвеченные светло-коричневые вьющиеся волосы, прозрачные глаза и загорелая кожа. Мне он показался серфером. Но со скверным словарным запасом и большим умением обращаться со словами. Джефф, казалось, и глазом не моргнул, он просто изобразил идеального толстяка, и Кизи начал свою Кизи-речь, которая начиналась так: “Я всегда ненавидел сидеть в комнате с писателями”.


Беннетт Хаффман сделал большую затяжку из крестильного косяка и передал его. Беннетт Хаффман был высоким, худым и светлокожим. Его спокойствие загипнотизировало меня. Пока мы курили по кругу, Беннетт закрыл глаза, лицо его побледнело, и он упал на землю — почти в замедленной съемке. Потерял сознание от холода. Я не помню, кто выразил тревогу. Возможно, это была женщина. Например, может быть, нам следует позвонить кому-нибудь или что-то сделать. Прекрасная Беннетт там, на полу.


Кизи просто перешагнул через тело нашего товарища и продолжал говорить, сделав паузу только для того, чтобы сказать: “С ним все будет в порядке”, глядя на нас так: "Разве вы этого не знаете?" Это происходит постоянно. Расстояние между 60-ми и 1988-м годами было таким же широким, как океан. Это было видно по нашей одежде, пиву, которое мы пили, выражению "Я из тех, кто любит утку" на наших лицах. На поверхности нашей кожи не было псилоцибина, мескалина или ЛСД. Не было финансируемого ЦРУ исследования воздействия психоактивных веществ. Насколько мне известно, только один из нас побывал в реабилитационном центре или тюрьме, и я промолчал.


Мысленно я хохотал до упаду, пока сидел и пытался писать странные предложения, чтобы не поставить себя в неловкое положение. Я никогда в жизни не был ни на одном подобном “занятии”. Но я провалил несколько занятий, и меня выгнали из колледжа раньше, и я уже попадал в исправительные учреждения за плохое поведение или нестабильность к тому времени в моей жизни, так что этот дом казался мне, по крайней мере, безопасным по сравнению с тиранией других.


В тот первый день, когда мы писали бесплатно дома, кто—то — возможно, Бохнер - неубедительно сказал: “Я не могу писать вот так, на месте”. Бочнер был чем—то вроде агрессивного хиппи - любителя обниматься с деревьями и оружием. Кизи сказал: “Тогда напиши, как будто террорист только что ворвался и угрожал убить вас всех — как будто у твоего черепа полуавтоматический пулемет”. И посмотрел на нас так, как будто мы уже должны были это знать.


Кизи установил два правила: во-первых, мы не могли обсуждать сюжет романа ни с кем за пределами класса; во-вторых, Кизи составлял 50 процентов класса. Позже материализовалось третье правило: нельзя писать вне класса. Почему? Потому что мы делали бы то, что делают писатели штата Орегон, и были бы очарованы нашими индивидуальными голосами.


Как и у всех культовых знаменитостей, каждый на занятиях по написанию совместных романов хотел быть тем, кто нравился Кизи больше всего. Но поскольку мы провели с ним целый год, эта энергия хотя бы немного рассеялась. Мы видели все лекарства, которые он принимал по рецепту. Мы видели истинный размер его кишечника. Мы видели, насколько сильной могла стать его аллергия. Мы видели, как много он спал. Как от него пахло. Как мало энергии, казалось, у него было. Как его глаза, когда он пил, а пил он всегда, были похожи на разбухшие шарики от водки.


Тем не менее, его аура наполняла комнату, независимо от того, что это была за комната. На чтении в университете О в течение того года он стоял на столе и кричал в микрофон “Пошел ты, боже, пошел ты!” Толпа из примерно 500 человек разразилась радостными возгласами. Он верил в зрелища. В то, что нужно показывать людям шоу.


Осенью года Кизи я большую часть времени чувствовал себя неуклюжим придурком. Когда мы собирались всей группой, моим ушам постоянно становилось жарко, и у меня появлялись потные дорожки между ног и потные чашечки под каждой грудью. Я не знал, как чувствовать себя ближе к группе. Моей единственной моделью группового взаимодействия был мой страшный Эдипов семейный дом смерти. И команды по плаванию. Ты ни с кем не разговариваешь, когда находишься под водой. Мои отличительные черты характера ощущались как сиськи, задница и блондинка. Сексуальные штучки. Все, что у меня было.


Я не чувствовал, что террорист собирался ворваться и убить меня, но я чувствовал, что какая-то полиция академической достоверности собиралась ворваться, надеть на меня наручники и сказать, что тебе здесь не место. Вы не зарегистрированы. Вы даже не участвуете в программе написания. Посмотрите на все это … Волосы. Но этого не произошло. Я просто записал все на клочках бумаги, как это делали все остальные.


Я оказался ближе всех к Джеффу и Беннетту. Возможно, эта вступительная сцена каким—то образом запечатлелась на мне - Джефф осторожно сворачивает косяк. Беннетт теряет сознание, как обратное чудо.


То, что я помню обо всех остальных, — это вспышки на сетчатке глаза: какими белыми были волосы Хэла. Какой гибкой была походка Роберта. Как меня пугали ум Джейн и острый зеленый взгляд. Как бы я хотела, чтобы Линн была моей матерью — лучшей, более великолепной любительницей выпить, чем моя собственная. Как небесная задница Мередит, как Бочнер стал нашим Иудой, как Чарльз стал полицейским, а у Джеймса был впечатляющий словарный запас в сочетании с его ярко-рыжими волосами, как Циммерман появляется в других местах этой книги.


Зимой года Кизи мы все вместе отправились в его дом на побережье недалеко от Яхатса. Обветшалое старое помещение с деревянными панелями, дрянной душевой кабиной, столом с несколькими стульями и отсутствием отопления. Но окна на фасаде выходили на океан. И, конечно, комнаты были заполнены Кизи. Мы пили, мы гуляли по пляжу, мы слушали истории Кизи. Послушайте, я бы рассказал вам истории, но вы их уже знаете. И он повторял одни и те же слова снова и снова. Проще говоря, мы были кучей новых ушей. В the coast house мы слушали истории о Тиме Лири, Мейсоне Уильямсе, Джерри Гарсии и Ниле Кэссиди. В доме на побережье мы накуривались, кто-то из нас трахал кого-то из нас, мы писали в маленьких блокнотиках. Мы спали на полу в спальных мешках. Мы ждали, когда что-нибудь произойдет.


Я не уверен, правда ли это; мне пришлось бы позвонить всем 12 из них и провести опрос. Но я думаю, что у нас была глупая надежда весь год. Наша надежда не имела ничего общего с не очень хорошей книгой, которую мы писали совместно. Я думаю, мы надеялись, что Кен Кизи напишет еще одну идеальную книгу. Что она все еще была в нем и что мы могли бы как-то ее вытащить. Но все, что он продолжал делать, это пить. Сколько бы мы с ним ни кайфовали, ни гуляли с ним по пляжу, ни слушали его истории, ничто не могло воскресить человека внутри человека.


Иногда "Отличная идея" и "Пролетая над гнездом кукушки" стоят на моей книжной полке рядом с "Пока я умирал", "Звук и ярость" и "Авессалом, Авессалом" . От некоторых книг захватывает дух. Это из-за книг или из-за писателей? Когда я держу книги Кизи в руках, когда я открываю их, я слышу его голос. Я вижу его. Почувствуй его. Почувствуй его. Но от этих слов у меня перехватывает дыхание. Разве этого недостаточно?


Весной года Кизи, на Пасху, мы поднялись на гору Фасга к месту упокоения Джеда. Кто-то из нас был под кайфом от марихуаны, кто-то употреблял кислоту, а кто-то ел грибы. И всегда Кизи пил из фляжки. Наверху ветер трепал листья деревьев. Холмик травы возвышался, как одно из плеч Кизи. Мне нравилось быть там, наверху. Джед под нами. В любом случае, я чувствовал себя наиболее живым рядом со смертью. Я просто мало говорил об этом. За исключением нескольких раз с Кизи. В какой-то момент мы там обнялись.


Ближе к концу года Кизи в своем доме в Плезант-Хилл показал всем нам 13 видеоклипов Нила Кэссиди. Я думаю, что Бэббс принес их сюда. Кто-то из нас был под кайфом от марихуаны, кто-то употреблял кислоту, а кто-то ел грибы. И всегда Кизи пила. Фэй была на кухне, потом она пошла в церковь. Мы сидели на полу, мы сидели на старых мягких стульях, мы сидели на продавленном диване.


Когда на экране появился Нил Кэссиди, в моей груди запорхали бабочки. Он выглядел и действовал в точности как фраза из Керуака. Лицо Нила Кэссиди крупным планом ... вся эта случайная донкихотская фантастическая тарабарщина, бегающие глаза, покачивание головой и мимические подергивания ... это было прекрасно. И все же, хотя это казалось нереальным или сюрреалистичным. Перед лицом истории мы были ничем иным, как стаей ожидающих уток. Кто-нибудь мог бы забрать нас по одному в пруду. Я сидел там и желал, чтобы наше наблюдение значило больше.


Я повернулся, чтобы посмотреть на Кизи, наблюдающего за Нилом Кэссиди. Выражение его лица. Сидящий там в темноте с the last ditch disciples. Его улыбка была кривой — улыбка, похожая на внутреннюю шутку. Его глаза сузились. Он усмехнулся раз или два. Затем я увидел, как он потирает лоб — без сомнения, у него мигрень, — но в свете Нила Кэссиди это больше походило на человека, пытающегося стереть время.


Весь этот опыт заставил меня почувствовать себя Алисой в Стране чудес. Как это было - снова оказаться в комнате с Кеном Кизи и смотреть видео Нила Кэссиди с группой людей, которые были “сценаристами”? Кем мы были? После видео Кен немного поговорил, и мы задали ему несколько вопросов. Затем ему нужно было идти спать. Было 4:30 вечера, я чувствовал, что мы в чем-то потерпели неудачу, но я понятия не имел, в чем.


Кульминацией окончания года Кизи стало чтение книги и прием в честь выхода в свет в Gerlinger Lounge в университете О. Мы все были одеты в винтажную одежду 1930-х годов, чтобы подражать персонажам книги. Мы пили мятный шнапс по очереди из фляжки Кизи, которая возвышалась на подиуме, как флаг его расположения. У нас брали интервью люди . У нас была фотография в Rolling Stone . После этого было несколько вечеринок. Я едва их помню.


Мой отец действительно прилетел в Юджин из Флориды, чтобы присутствовать на чтении. Он сидел в аудитории в сером саржевом костюме стоимостью 400 долларов. Он выглядел гордым. Чем-то. В присутствии Кизи. Когда я родился, мы жили в доме на холмах над Стинсон-Бич. 1963 год. Достаточно близко, чтобы доехать на велосипеде до Ла-Хонды, где в том же году Кизи начал свои вечеринки и кислотные тесты.


Когда настала моя очередь читать, я отпил из фляжки и посмотрел на аудиторию. Стальной архитектурный взгляд моего отца. Его незабываемые руки. Затем я посмотрел на Кизи. Он ущипнул себя за соски, улыбнулся и рассмешил меня. В конце чтения мой отец пожал Кизи руку и сказал: “Я твой большой поклонник”. Я знал, что это правда. Я наблюдал, как их руки сжимаются вместе.


Когда он встретил Кизи, голос моего отца дрожал. На прощание Кизи сказал моему отцу: “Знаешь, Лидия может поразить цель на выезде”. Дойдя до пробы с "Кливленд Индианс", это кое-что значило для моего отца. Я имею в виду фразу.


Относительно дерьмовый роман "Пещеры", который вышел в издательстве us, был вдохновлен фактической газетной вырезкой, статьей Associated Press от 31 октября 1964 года, озаглавленной “Чарльз Освальд Лоуч, доктор теософии и первооткрыватель так называемой "ТАЙНОЙ ПЕЩЕРЫ ДРЕВНИХ АМЕРИКАНЦЕВ", которая вызвала археологические споры в 1928 году”. Действие происходит в 1930-х годах, Лоуч представлен в роли осужденного убийцы, которого освобождают из тюрьмы Сан-Квентин под надзором священника, чтобы возглавить экспедицию по повторному открытию пещеры.


Это не очень хороший роман. Во что бы мы ни вошли, это был не роман. И если мы последовали за бывшим заключенным священником в пещеру, все, что мы нашли, были экскременты морского льва.


Я не знаю, согласится ли отряд со мной в этом, но мне показалось, что то, к чему мы пришли в том году, было концовкой. Самая экстремальная часть или точка чего-то. Или маленький кусочек чего-то, что остается после того, как оно было использовано. Или, возможно, это был просто последний поступок Кизи — для достижения его собственной цели.


У каждого орегонского писателя есть история Кизи. Я серьезно — сходите на литературные чтения в Орегоне, и в 85 процентах случаев всплывет его имя, независимо от того, знал его выступающий или нет. Иногда это о его доме в Плезант-Хилл. Иногда это об автобусе. Иногда это о писательстве. Иногда это о его “необузданном духе”. Часто, когда я нахожусь в аудитории, у меня болит живот, когда я слышу, как его имя используется таким ... мягким и бессильным образом.


Я думаю, что все, кто знал Кизи, знали его по—разному. Может быть, это верно в отношении всех людей, превосходящих жизнь, или, может быть, на самом деле их вообще никто никогда не знает — мы просто имеем опыт рядом с ними и заявляем о нем как о своем собственном. Мы произносим их имена и желаем, чтобы из наших уст вырвалось что-то интимное. Но близость не такая, как в книгах или фильмах.


Только на следующий год, год, в котором не было занятий по совместному писательству, год после выхода не очень хорошей книги, которую мы написали, заставил меня почувствовать, что мы полностью подвели Кизи, год после того, как он попал в клинику Майо из-за романа со своей любовницей водкой, мы встретились однажды в его доме на побережье одни.


В тот вечер он вскипятил воду, приготовил макароны и вылил на них банку рагу, и мы ели его старыми погнутыми вилками. Мы пили виски из жестяных стаканчиков. Он рассказывал истории из жизни. Это то, в чем он был лучшим. Я? У меня не было никаких историй. Правда? Когда стемнело, он зажег несколько дрянно выглядящих древних свечей. Мы сидели на двух деревянных стульях рядом друг с другом, глядя на залитую лунным светом воду. Я отчетливо помню, как пыталась сидеть в кресле постарше, как будто я была частью истории. Что сводилось к тому, что я вытянула ноги, закинула одну лодыжку на другую и скрестила руки на груди. Я был похож на Эйба Линкольна.


Затем он сказал: “Что самое лучшее, что когда-либо случалось с тобой в твоей жизни?”


Я сидел там, как комок, пытаясь вызвать в воображении лучшее, что когда-либо случалось со мной. Мы оба уже знали, что было худшим. Ничего лучшего со мной не случилось. Так ведь? Я мог ответить только худшее. Я посмотрел на океан.


Наконец я сказал: “Плавание”.


“ Почему плавание?” спросил он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня.


“Потому что это единственное, в чем я когда-либо был хорош”, - вырвалось у меня изо рта.


“Это не единственное, в чем ты хорош”. И он обнял меня своей огромной рукой писателя-рестлера.


Черт. Вот оно. Вот оно. Его кожа пахла ... ну, это пахло кожей чьего-то отца. Лосьон после бритья, пот, виски и рагу. Он собирается сказать мне, что я хорош в трахании. Он собирается сказать мне, что я “тутси” — прозвище, которое он использовал для меня в год выпуска. А потом я собираюсь раздвинуть ноги для Кена Кизи, потому что это то, что делают невежественные идиоты-блондинки. Я закрыла глаза и ждала, когда мужские руки сделают то, что они делали с женщинами вроде меня.


Но он не сказал ничего из этого. Он сказал: “Я видел, как приходило и уходило много писателей. У тебя есть материал. Это в твоих руках. Что ты собираешься делать дальше?”


Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они выглядели крайне глупо. “Следующий?” - Спросил я.


“Ты знаешь, в твоей жизни. Что дальше?”


У меня не было плана. У меня было горе. У меня была ярость. У меня была моя сексуальность. Книги мне нравились больше, чем люди. Мне нравилось быть пьяным, под кайфом и трахаться, поэтому мне не приходилось отвечать на подобные вопросы.


Рассказывая это, я понимаю, что есть другой способ рассказать об этом. Нежно. Тихо и ненавязчиво. Вопрос, который он задал мне. Это то, что должен задать любящий отец.


Или я мог бы солгать. Я мог бы изобразить эпическую психоделическую любовную интригу. Или сексуальные сцены с горячими пожилыми мужчинами и молодыми женщинами. Я мог бы написать что угодно. Возможно, есть миллион способов рассказать об этом.


Кизи был лучшим лжецом, которого я когда-либо встречал в своей жизни.


Когда я вернулась домой, я обрезала все волосы с левой стороны головы, оставив двух разных женщин смотреть на меня в зеркало. У одной из них длинная светлая прядь до середины спины. Другая - женщина с коротко подстриженными волосами и костной структурой красивого мужчины на лице.


Кто.


Утра.


Я.


Вернувшись в университет О, я пошел на занятия. Однажды в отделе креативного письма мимо меня прошел мужчина ростом с борца, уставился на мои неровные волосы на голове и вроде как толкнул меня в плечо. Должно быть, писатель. Кому какое дело до писателей. Не мне. Продолжай идти. Но мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди.


Я больше никогда не видел Кизи. У него отказала печень, и он заразился гепатитом С. В 1997 году у него случился инсульт. Позже он заболел раком и умер. Но я придерживаюсь мнения, что он утонул.


Есть много способов утонуть.


III. Влажный


Счастливое детство


Мне ШЕСТЬ.


Моя подруга Кэти в воде, моя подруга Кристи в воде, Ванна на призрачном озере и теннисный клуб, а лето - это каждый божий день, каждый божий день в воде, мы плаваем утром, мы плаваем днем, мы плаваем днем, мы плаваем ночью, мы плаваем каждый день, мы едим радужное фруктовое мороженое, мы едим помадку, сливочное мороженое, мы ходим и ходим под водой, задерживаем дыхание, взад и вперед, и снова три раза, никаких мальчиков— мы остаемся под водой, очки для плавания, смотрим друг на друга, выдыхаем воздух, сидим на дне, мы ныряем с низкого уровня, мы ныряем с ныряние с высоты, мы находим гроши на дне, мы смеемся, мы участвуем в вечерних соревнованиях по плаванию, мы участвуем в гонках, мы выигрываем и выигрываем маленькие золотые медали, красивые голубые ленточки, мы ныряем со стартовых площадок, мы летаем в воздухе, мы входим в воду с ликованием плещущихся девушек.


Мне ВОСЕМЬ.


Моя сестра, мое обожание, моя сестра, мой трепет, комната моей сестры, мир искусства, мир музыки, мир поэзии, сухих цветов, акварельных обложек и длинных каштановых волос.


Мне 10.


Отдыхаю в Салишане. Мой отец спокоен, сигаретный дым клубится вокруг его головы, когда он смотрит на океан штата Орегон. Моя мать напевает. Мы с сестрой плаваем в бассейне курортного отеля, смеясь, как дети других людей.


Мне 11.


Я играю на кларнете со своим другом Броуди, и мы отбиваем ногами ритм в три четверти, наши рты обхватывают инструменты, наши пальцы между борьбой за обучение и танцем музыки, наши колени, наши жизни почти соприкасаются.


Мне 13.


Семья моей подруги Кристи, моей лучшей подруги, моего мира, чудесным образом берет меня с собой в поход на своем большом “Виннебаго”, ночью на маленьком чердаке "Виннебаго", где мы спали в наших спальных мешках, Я смотрю на нее, пока она спит, моя кожа горит и чешется, мне хочется пописать, я засовываю руки между ног, как встревоженная маленькая обезьянка, я ложусь спать, я описываюсь, прячу пижаму в один из шкафов в "Виннебаго" и весь день слушаю, как ее родители удивляются: "Что пахнет рыбой?" и Кристи улыбается, и мы бегаем и играем с лягушками в водорослях по колено в воде нашей жизни.


Мне 15.


В женской раздевалке после тренировки по плаванию и кожа и мокрая. Маленькие девочки, держащиеся в юности за V-образные торсы. Почти женщины бреют ноги. Тела женщин и девочек в безопасности в комнате с жаром и паром и распущенными волосами. Моя голова кружится, кружится. Я хочу остаться. Я хочу принадлежать к чему-то помимо семьи.


Болезнь как метафора


ПОЦЕЛОВАЛ ДЕВУШКУ И ЗАСТАВИЛ МЕНЯ ПЛАКАТЬ.


Когда я поцеловал Энни Ван Леван и заболел мононуклеозом, мне было 11 лет. Моя кожа приобрела желтовато-бледный цвет, а голубые вены на моих собственных руках выглядели так, как будто я раскрасила их одним из архитектурных фломастеров моего отца с фетровыми наконечниками. Я похудела на 10 фунтов за первые полторы недели. Мое зрение слегка затуманилось. У меня не было моей силы пловца — я помню, как удивлялся, куда она делась — почему я не мог поднять свои руки? Что случилось с моими ногами? Я не мог встать с кровати или встать без обморока. Я не мог есть, или ходить, или ходить в ванную, или одеваться, раздеваться самостоятельно. Я не мог мыться. Я не мог дотянуться до воды.


Моя мать в то время была в расцвете своей славы в сфере недвижимости. Мой отец в то время решил попытать счастья в качестве внештатного архитектора. Его кабинет, спальня рядом с моей — комната, которая принадлежала моей сестре. До того, как она ушла. Другими словами, дома со мной был мой отец. В течение четырех недель.


Я пытаюсь придумать, как рассказать вам, что четыре недели могут быть годами. Я знаю, это невозможно. Но это произошло. Это язык, который позволяет мне сказать, что дни тянулись, как будто само солнце и луна покинули меня. Это повествование, которое заставляет вещи открываться, чтобы я мог рассказать об этом. Это податливое пространство белой страницы.


Когда я была больна, отец снял с меня пропитанную потом одежду. Отец переодел меня в нижнее белье и красивые ночные рубашки. Отец гладил меня по волосам. Целовал мою кожу. Мой отец отнес меня в ванну, уложил и вымыл. Повсюду. Мой отец вытер меня на руках, переодел и отнес обратно в кровать. Его кожа пахнет сигаретами и одеколоном Old Spice. Его пожелтевшие пальцы. Огромная мозоль на среднем пальце от всех лет, проведенных за ручкой или карандашом. Его стальные голубые глаза. Мои близнецы. Слово “Малыш”.


Поздно ночью моя мать возвращалась домой после продажи красивых домов другим людям. Она заходила в мою комнату и пела "Я вижу луну". И целовала меня. И скажи: “Не плачь, Белль, все наладится. Вот увидишь”. И уходи рано утром следующего дня.


В моей жизни был только один раз, когда я испытал бред, в который впал в те недели. Потому что бывают моменты, когда душа должна покинуть тело, времена, которые не являются смертью. Некоторые люди знают это как гимн. Я знал, что она — мое тело — все еще там, но я оставил ее бездыханной на руках отца.


Я вошел в белое. Внутри белого были подсолнухи. И стекло цвета лазурита. И глубокие бассейны с водой. Повсюду были красивые камни — но их нужно было найти. Маленькие и изысканные путешествия, которые занимали весь день. Как в очень хорошем сне. Внутри белого тоже были истории. Как будто написанные на стенах, полах или белом небе. Слова. Вы могли видеть их. Протяни руку и прикоснись к ним. Точно так же, как к камням. Вы могли подбирать камни или слова и нести их. Иногда словорубы пели. Через некоторое время я поверил в них больше, чем в собственную жизнь. Я думал, что умереть было бы возможно, даже красиво.


Но даже девочек, чьи силы оставили их, заставляют возвращаться. И поэтому я снова начала есть. Взяв вилку или ложку из рук моего отца. Я начала вставать со своей кровати и ходить — задаваясь вопросом, неужели так чувствовала себя моя мать после всех тех месяцев, когда девочка в гипсе наконец-то коснулась пола и пошевелила ногами, вдохнув нечто, называемое волей? И к счастью. Я снова вошла в воду. Чтобы поплавать. Вдали от дома моего отца, каждый день, когда я плавала, возвращалась крошечная частичка себя. И сила... сила девушки.


Все, что касалось его, было в его руках.


Горящий


КОГДА мне БЫЛО 13, я ПРИЗНАЛСЯ В СЕКРЕТАХ МОЕГО ОТЦА В "Черном ящике католика" другому отцу в доме нашего отца, который сказал мне, что я не должен лгать.


Почитай своего отца.


Произнесите семь "Аве Мария".


Выдумывать истории - это безнравственно.


Три дня и три ночи я молился тому, что называется богом, так усердно, что подавился слюной во рту. Я сжимал руки, пока они не покраснели. Я так сильно вонзил ногти в плоть, что появились маленькие алые луны. Я так крепко зажмурился, что подумал, что из моего лба пойдет кровь. Моя голова, мое сердце, все внутри горело.


Независимо от того, сколько раз я входил в прохладные воды бассейна, я выходил мокрым с огнем внутри.


Милосердие пришло не от бога-отца. Милосердие пришло из книги. В том году я прочитал святую Жанну д'Арк Виты Саквилл-Уэст. Моя сестра подарила мне эту книгу, когда покидала дом нашего отца.


В 13 лет большая часть книги показалась мне ужасающей. И мне пришлось пропустить много слов и страниц, которые я не понимала. Но я уже знала, кто такая Жанна д'Арк, потому что моя сестра объяснила мне это. Девушка-женщина с войной внутри. Голос отца в ее голове. И поэтому я знал, что если продолжу читать, то приду к ней сгорая. Я не хотел и не мог не.


Сцена сожжения Жанны д'Арк приведена на странице 341. Вместо тернового венца ей на голову надели высокий бумажный колпак. Она не умерла, пока огонь не добрался до ее головы. Люди видели всевозможные вещи — один человек видел голубку, покидающую свой череп. Несмотря на использованную нефть, серу и топливо, ее внутренности и сердце не превратились в пепел. Палачу пришлось бросить их в Сену.


Я мог видеть ее. Как это выглядело. Как это пахло. Как ее волосы вспыхнули. Как появилась костяная форма ее черепа, пока не показались челюсть и зубы, ужасная улыбка или крик, прежде чем она сгорела дотла.


Мне 13 лет, когда я это читаю. Почитай своего отца. Нечестиво выдумывать истории.


Я всю оставшуюся жизнь буду горящей девушкой.


Этот образ Жанны д'Арк, сгорающей в огне, горел во мне, как новая религия. Ее лицо, обращенное к небу. Ее вера усилилась, как священная война. И всегда голос отца в ее голове. Как я. Иисус. Что это за худой мужчина, приколотый к дереву рядом с изображением пылающей женщины-воина? Я взяла образ пылающей женщины в свое сердце и навсегда оставила веру дому отца.


Я не ненавидел огонь. Я ненавидел людей, которые не верили ей. И я ненавидел отца, который позволил ей сгореть. И я ненавидел мужчин, которые… Я думаю, что я ненавидел мужчин. Чем больше я был рядом с ними, тем больше приближался к самопроизвольному возгоранию. Подтаскивая их в опасной близости к пламени.


Волосатые девушки


ДЕВУШКИ-ПЛОВЧИХИ ВОЛОСАТЫЕ.


Я не знаю, много ли вы знаете об этих вещах, но участники соревнований по плаванию не бреют ноги, если только они не готовятся к большим соревнованиям, например, региональным, государственным, для пожилых людей. Итак, когда я была девочкой, у которой почти не было волос, и смотрела на возвышающееся тело Нэнси Хогсхед с жалкой точки обзора бассейна, их волосы на ногах были совершенно пугающими. И у них были пушковые волосы, торчащие из-под их костюмов до верхней части бедер и идущие в их бизнес. Мальчик. Поговорим об ужасающем.


Ладно, это ложь. Это не было пугающим. Это было завораживающе. Я не мог оторвать глаз. Это превратило меня в любителя подышать ртом.


Когда Джо Харшбергер принимала душ в раздевалке, все, что я видела, это ее ноги, которые мне хотелось погладить, и ее вещи, как маленькое пушистое особое место, особенно с тех пор, как девочкой я боялась смотреть на сиськи, или пизды, или даже лица.


Это тоже ложь. Я пялился на сиськи и пизду так пристально, как пьяный, выпивший пятую бутылку водки.


Эти волосатые женщины — они были — они были мифическими. В детстве я понятия не имела, кем они были в реальной жизни — студентками, кем-то вроде подружек, женщинами, которые пользовались ручными фенами, людьми, которые делали покупки в торговом центре с сумочками и разъезжали на машинах, — но у бассейна и в раздевалках они были мифическими. Думаю, именно поэтому я помню так много их имен, этих женщин, для которых жизнь важнее, чем ребенок, — Джо Харшбергер, Иви Косенкраниус, и Карен Мо, и Ширли Бабашофф.


Линн Коллелла Белл.


Раньше я прогуливался по раздевалкам и мечтательно ковылял к маминой машине, глядя в небо, а Линн Коллабелл-Беллинн Коллабелл-Беллинн Коллабелл-Белл заводила песенные циклы у меня в голове. Линн Колллейбелл с самыми широкими плечами и самыми маленькими бедрами, которые я когда-либо видел. Заставляя меня гипповентилировать.


Стоит ли удивляться, что к тому времени, когда мне было 12, я едва мог удержаться, чтобы не укусить одного из них? Все это мясистое и влажное. Я вечно стою под горячим душем, пялясь и пялясь, и я почти уверен, что пускаю слюни ... Удивительно, что я не потерял сознание во всем этом сказочном парах и не раскроил себе череп.


Долгое время я думал, что со мной что-то не так, что я хотел наброситься на одного из них и трахнуть его, как маленькую обезьянку. Дома, в постели, в одиночестве, я ложился на живот и баттерфляй пинал свою кровать до смерти. Или колотил подушкой, стискивая бедра и обхватывая ее коленями. В конце концов, это стало так расстраивать — что бы это ни было во мне — что бы это ни было, мне пришлось прибегнуть к средствам по уходу за волосами, таким как щетки, расчески и резинки. Щелчок.


Да? Ты когда-нибудь пробовал это? Тогда заткнись.


Знаете, сейчас, когда я думаю об этом, мне даже в голову не приходило что-то туда добавлять. У меня не было месячных, пока я не стала намного старше из-за моего спортивного телосложения, и никто, ни моя мать, ни моя сестра, ни кто-либо из моих друзей, ни мой тренер по плаванию, не потрудились объяснить мне, что такое секс с мужчиной и женщиной. Я имею в виду, конечно, что я понял это позже, благодаря телевидению, фильмам и так далее, и моей распутной подруге Келли Гейтс, которая объяснила мне это, пока меня немного тошнило в собственный рот, но довольно долго, и вы знаете, даже сегодня, если я сяду слишком близко к одной из них, я думал, что могу умереть от желания натереться до крови о девушку.


Послушай, я пытаюсь сказать, что у меня не было увлечений маленькой девочкой, как ты себе представляешь. И у меня не было клише &# 233; все пловчихи — лесбиянки, хотя многие девушки—пловчихи регулярно шлепали твинки, как мне предстояло узнать позже, - нет, все было гораздо серьезнее. Я имею в виду, что мне было больно. Какими бы ни были синие шарики, я был почти уверен, что они у меня были. Каждый день на тренировке, в душе, со всеми этими девчачьими штучками прямо перед моим лицом. Все намыленные торсы и сиськи, все беспрепятственное мытье сами знаете чего, пузырьки, стекающие по их задницам и ногам. Если бы у ребенка мог случиться сердечный приступ от нужды, я была бы мертвой женщиной.


Нет, я не хотела устраивать пижамную вечеринку. Я не хотела идти в торговый центр.


Я хотела использовать свою щетку для волос и резиновые ленты и заставить кого-нибудь… захныкать.


Я действительно рассматривал девочек моего возраста. У Эви Косенкраниус была младшая сестра моего возраста. Тина Косенкраниус. Я ... господи. Вы только посмотрите на эти имена? Сегодня я даже не могу смотреть на эти имена без того, чтобы у меня в голове не прокручивалось порно — эй, у Эви Косенкраниус есть сестра. Я имею в виду, боже мой, почему я не мог просто быть 16-летним светловолосым парнем с бушующими гормонами и шикарным новым флагштоком, на котором все хотят сидеть?


Но я не была. Я была собой, болезненно застенчивой девочкой со спрятанной бомбой в трусиках, не знающей, что, черт возьми, с ней делать, которая действительно, действительно хотела ... кого-нибудь съесть.


КОНЕЧНО, я пробовала общаться с соседскими девочками моего возраста. Я приглашала их в свою комнату поиграть в доктора, и они просто лежали там, позволяя мне делать все, что угодно, иногда хихикая, пока не поджимали ноги. Лучшее, что я мог получить от сделки, это накрыть нас одеялом, чтобы запах усилился. Что-то вроде сена и яблок. Затем они одевались и хотели пойти сделать что-нибудь глупое, что обычно делают девушки. Как катание на коньках, разговоры по телефону или чушь в торговом центре.


Что мне было нужно, так это девушка, которая была бы старше меня. Крупнее.


Сиенна Торрес была молодой женщиной-нарушительницей спокойствия из неблагополучной семьи, создававшей проблемы, куда бы она ни пошла. Она нарушала правила в школе, она нарушала их дома, она нарушала их у Альбертсона, Нордстрома и 7-Eleven, и она нарушала их на тренировке по плаванию. Она опоздала, она пропустила круги, ее шлепнули доской для кикбординга, что было извращенно известно как “облизывание” за ее бунтарство.


Я был в ужасе от нее. Недостающий ингредиент.


Сиенна Торрес всегда опаздывала на тренировку, но гораздо важнее было то, что она всегда одевалась последней. Как бы медленно я ни одевалась, как бы ни пыталась расчесать и высушить феном свои пушистые белые волосы (что занимало около 20 секунд), я всегда одевалась на световые годы раньше нее. Это означало, что все, что я увидела, это Сиенну Торрес в зеркале заднего вида моей мамы, неторопливо выходящую из здания, где слонялась пара парней. Сиенна Торрес становилась все меньше и меньше в зеркале заднего вида, пока не исчезла, а я был просто глупым ребенком на заднем сиденье машины, которую не мог водить. Мои руки засунуты между ног. Мое лицо красное.


Сиенне Торрес было 17 лет, и она пришла на тренировку с запахом водки в дыхании. Я знал, что это водка, потому что ее лицо и кожа пахли как у моей матери, только без аромата Est ée Lauder. Плюс я иногда видел фляжку в ее сумке для плавания. А также черные кружевные трусики и черный шелковый бюстгальтер, и щипцы для завивки, и тушь, и ключи от машины, и сигареты, и диетическая пепси, и тампоны, и блеск для губ, и плеер, и сертификаты, и очень большая ... расческа. Мне было 12. Мне было 13. Мне было 15. Мне было 35. Видите? Я даже не могу вспомнить, просто потому, что писал о ней. От нее у меня перехватывало дыхание каждый раз, когда я оказывался где-нибудь рядом с ней. От нее у меня текли слюнки. У меня от нее закружилась голова.


Затем произошло чудо. Однажды вечером, выходя из бассейна и направляясь в раздевалку, я поскользнулся и упал на задницу, вывихнув лодыжку. Недостаточно плохо, чтобы насторожить медиков, но достаточно плохо, чтобы привлечь внимание. Много. Подумайте об этом. Мало того, что все девушки-пловчихи в раздевалке heaven заботились обо мне, помогая мне принять душ и одеться, но когда они наконец поверили, что я могу справиться с остальным самостоятельно, во всей раздевалке нас осталось только двое.


Ага, верно. Я и Сиенна Торрес.


Сиенна Торрес все еще была в душе, и все, что у меня осталось, - это мои туфли. Итак, пока я завязывал самый медленный, как у дебила, самый аккуратный бант с гигантской петлей на одном из своих кроссовок, снова и снова я наблюдал, как Сиенна Торрес бреет свою киску в душе.


Намыливаю треугольник, ее рука рисует круги там, где я хотел коснуться лица. Одна нога на подставке для душа, пальцы ног обхватили кран, между ног выглядывает персик размером с ладонь. Бритва, прокладывающая дорожки в белых слоях пены, затем ничего, кроме кожи, сворачивающейся внутрь к этому темному и дерзкому другому рту.


Я почти уверен, что в какой-то момент у меня закосило в глазах.


Ужас принимает странную форму у похотливой девушки. Он распространяется по ее мальчишеской заднице, V-образной части туловища и оседает в плечах и челюсти, так что она не может вести себя правильно или говорить, не подергиваясь. После того, как Сиенна закончила, вытерлась и надела большую часть своей одежды, высушила волосы феном и надела кольца обратно на пальцы, когда я закончил завязывать один ботинок и заправил шнурки на другом, а затем притворился, что в моей сумке для плавания что-то перепуталось, я, прихрамывая, подошел к ней. Она натягивала толстовку поверх черного лифчика. Она проводила унизанными кольцами пальцами по своим высушенным феном волосам с перьями. Она повернула голову, чтобы посмотреть на меня — всего в нескольких дюймах от нее. Ее четыре проколотых уха уставились на меня, спрашивая: "Что?"


Возможно, я был мучительно застенчив, но во мне бурлила кровь размером с плавательный бассейн, и я был умен — умен, как любой из этих чертовых мальчишек, слоняющихся возле здания, - которым я внезапно пожелал смерти, — поэтому я сказал, не совсем веря, что мой рот вообще может работать: “Эм, ты можешь мне помочь?” Слегка отрывая одну ногу от земли.


Сиенна складывает все свое барахло в сумку, не глядя на меня.


Я, ожидающий в мертвом воздухе, как маленькая потерянная запятая.


Сиенна делает глоток из своей фляжки, затем без предупреждения протягивает ее мне со словами “Держу пари, это уменьшит боль”. Улыбается своей улыбкой Сиенны Торрес. “Ты сможешь с этим справиться?”


Ты, блядь, понятия не имеешь, как близко я был к тому, чтобы броситься к ее ноге и трахать ее, как маленькую обезьянку. Ты понятия не имеешь, как близко я был к тому, чтобы пососать ее тазовую кость и закричать “мама”.


Но я этого не делал. Иногда ты взрослеешь в течение минуты.


Я совершенно спокойно сделал большой глоток водки из фляжки viper, как мой генетический код знал, что я могу это сделать, и я не сводил глаз с того, что она наблюдала за мной, и мне это нравилось, я имею в виду, что она наблюдала, потому что это определенно был не вкус водки, которая, хотя я и не показывал этого, как будто вообще была на вкус такой, какой, как я подозревал, должна быть у Est & # 233;e Lauder, если вы ее пьете.


Затем она сказала: “Быть плохой - это хорошо, ха”. И засмеялась. Я прикусила внутреннюю сторону щеки, пытаясь не закашляться или не блевануть. Пытаюсь быть плохой, хорошей.


И затем Сиенна Торрес обняла меня за талию. И я обнял ее за плечи и шею. И я почувствовал запах ее кожи. Я не укусил ее или что-то в этом роде. Я не трахал ее, как маленькую обезьянку. И она помогала мне всю дорогу до машины моей мамы, которая чудесным образом не убила меня от смущения, обходя парней, ожидающих ее, как всегда.


Я был так счастлив на заднем сиденье маминой машины, что подумал, что могу наделать в штаны от воды. Я наблюдал за ней в зеркало заднего вида, но на этот раз она смотрела в ответ. Я был опьянен ее прикосновениями ко мне. Я все еще чувствовал ее запах: хлорки, водки, Nivea, крема для бритья "ш-ш-ш" и кондиционера Suave. Ничто, ничто, ничто другое не приходило мне в голову всю ночь, всю неделю, весь следующий год. Но той ночью, примерно на полпути домой, я наклонился и нащупал что-то в переднем кармане моей толстовки. Я хитро засовываю руку туда, за голову моей мамы-водителя.


Это была фляжка Сиенны.


Немезида


ГНЕВ - ЭТО ЗАБАВНО.


Она сидит в тебе, рыча, всю твою жизнь, просто ожидая появления идеальных ироничных моментов. Хочешь знать, почему я получил степень доктора философии по литературе? Потому что на семинаре по художественной литературе для выпускников Университета штата Орегон Чанг Рей Ли сказал мне, что моя история “банальна”. Я проникла на писательские семинары, будучи аспиранткой по литературе, потому что не могла перестать хотеть писать рассказы по мотивам "Штуковины Кизи". Когда Чан Рэ Ли рассказала мне мою историю, и ее чувства были банальными, знаете, что я подумал? Я подумал, что хотел бы встретиться с тобой в темном переулке Юджина, за задней дверью бара, чтобы я мог врезать по твоей самодовольной физиономии, маленький засранец.


Я не говорю, что горжусь этим. Я просто говорю, что если бы то, о чем мы действительно думали, проявилось на бумаге, мы все были бы ... сильно разорены.


Весь тот день я топталась вокруг, источая ярость женщины, которая не знает, как владеть собственным интеллектом, и винит в этом мужчин. Я знала, как сделать предложение напевным. Но, к сожалению, мои дипломы Кизи не помогли мне продвинуться далеко. Почти все в U of O, кто не был в том диком замечательном “классе”, ненавидели всех, кто был, и таким образом унижали нас до чертиков. Панки. К тому же наш “роман” был куском дерьма, так что у меня просто не было литературной валюты. История, которая вызвала такое снисходительное отношение Чан Рэ Ли, была написана с точки зрения Кэдди из "Звука и ярости" . Одной из последних вещей, которые я сказала Кизи, было то, что я хотела написать эту историю — наверное, этого хочет каждая молодая женщина, которая ее читает, — что я и сделала, и это то, что я принесла на семинар MFA. И это то, что Чан Рей Ли назвал “банальным”.


Когда я изучала историю литературы в качестве выпускницы факультета литературы, я также написала рассказ с точки зрения Доры. Жанна д' Арк. Эмма Бовари. Эстер Принн. Елена Троянская. Любовница Сада. Медуза. Ева. И статуя свободы. Заметили мотив?


В моей истории Кэдди находится в настоящем. Она живет по соседству с отстающим соседом Бойманом. Поскольку она сексуально ненасытна, и поскольку он пугает ее своей слишком белой кожей, и слишком большой для своего тела головой, и гигантской выпуклостью штанов, и звуками, которые вырываются у него вместо языка, и его чистой физической грубой силой, однажды она приходит к нему домой и раздевается у него на глазах.


Он ревет, как ревет Бенджи.


Затем он нападает на нее, трахает и почти раздавливает.


Ей это нравится. Она смеется до слез, и приезжает скорая помощь.


Банально.


Итак, пофантазировав о темном переулке, потоптавшись вокруг и проклиная на все лады Чан Рэ Ли в тот день, я решил получить степень доктора философии.


Пошли вы все нахуй “писатели”. У-у-у.


Я взял перерыв в мастер-классах по творческому письму — хотя, должен вам сказать, мне положительно не давали покоя залы отдела творческого письма. Не знаю почему. Я просто оказывался там, просматривал доски объявлений, видел, какие появляются данные, хватал случайные листовки у офисных ботаников. Дважды я проходила мимо великолепного высокого парня с конским хвостом, который был очень похож на Марлона Брандо, но я с ним не разговаривала. Студент-сценарист.


Иногда выбор, который мы делаем, исходит из завистливых, отстойных местечек. Но они настолько реальны, насколько это возможно.


Я поступил на докторскую программу. Я продолжил великолепно погружаться в Дерриду, Лакана, Кристеву и Фуко. В Хоми К. Бхабха, Эд Саид и Гаятри крутая задница Чакраворти Спивак. В Дикинсоне, и Уитмене, и Плат, и Секстоне, и Эдриенн хочется чего-то от этого Рича, и Ай, и Элиота, и Паундбекетта, Стоппарда Дура Фолкнервулфджойса (хотя он вроде как всегда вызывал у меня желание помочиться на его могилу). SyngeCortazarBorgesMarquezClariceL'InspecteurHenryMillerAnaissexatiousNinDerekWalcottBertoltBrechtPynchonSilko Уинтерсонджуна Барнесоскарвилльдегертрудится над тем, чтобы эти люди остались на фланге, Мать их мать, Коннор Ричард Райт, Балдин, Моррисон Райкарвер, Джон Чейвермаксинехонгкингстоунс, нанятый совместно с Кеннеди, чтобы Кати, как ты, почувствовала, как Мускини оказался в числе первых нарушителей — каскады авторов, надирающих тощую маленькую задницу Чан Рей Ли. Возьмите это.


Да. До тех пор, пока он не получил премию ПЕН / Хемингуэй в 1995 году и мне не поручили прочитать именно его книгу. Я не могу передать вам, насколько это было здорово. Но что не давало мне покоя, независимо от того, как далеко я заходил в литературно-интеллектуальный омут, независимо от того, насколько хорошо я плавал в его водах, так это история, которую мне еще предстояло написать. Мои пальцы чесались, как огонь.


Два семестра спустя я попробовала снова. Семинар для выпускников по написанию художественной литературы. На этот раз рассказ, который я принесла, был не о безгласных женских персонажах из истории литературы. На этот раз история была о моей жизни. Об отцах, купании, траханье, мертвых младенцах и утоплении. Написано полностью случайными фрагментами — так я понимал всю свою жизнь. В языке — образ, фрагмент и нелинейные лирические пассажи — это показалось наиболее точным. Рассказ, который я привел, назывался “Хронология воды”.


Что-то выходило из моих рук. Что-то о желании и языке.


Чанг Рей? Прости, что я так подумал. Спасибо, что разозлил меня столько лет назад. Прекрасная случайная немезида.


Любовная граната II


КОГДА я ВПЕРВЫЕ ВСТРЕТИЛА ХАННУ В аспирантуре, я была оцепеневшей женщиной. Я готова была на все. В любое время. Где угодно.


Я использовал свое тело как сексуальный таран. На всех и вся, что было доступно. Фактически, вы могли бы сказать, что я сексуализировал все свое существование. Казалось, это действовало во многом подобно алкоголю и наркотикам. Если вы делали это достаточно часто, вам не приходилось думать или чувствовать ничего, кроме МММММ хорошего.


Ханна была одной из тех лесбиянок, которые выглядят как красивые мальчики — карие глаза, эта крутая короткая завеса волос, свисающая на один глаз, широкие плечи, маленькие бедра, едва заметные сиськи. Больше похоже на M & M S. Ханна играла в баскетбол, софтбол и футбол, когда не была лесбиянкой из Юджина и аспиранткой английского. Она обычно поджидала меня у моего синего пикапа Toyota в перерывах между занятиями, угоняла меня и отвозила на побережье, где мы не спали всю ночь, занимаясь сексом в кузове моего грузовика, попивая пиво "Хайнекенс" и ожидая восхода солнца. Потом мы возвращались на машине и шли на занятия. Или я так и делал. Ханна считала, что аспирантура - это отстой. Она предпочитала секс и клубные танцы.


Итак, когда Ханна поймала меня и мою лучшую подругу Клэр в холле после нашего семинара по женским писательницам 18-го века, схватив нас за запястья и потянув к стене, я уже знала, что это будет что-то хитрое. Она улыбнулась своей лукавой улыбкой Ханны и прошептала: “Хочешь поехать на побережье? Я сняла для нас комнату”.


Клэр моргнула так непонимающе, что ее глаза стали похожи на кукольные, и я думаю, что закашлялся академически. Но я должен признать это. В тот момент у меня в промежности стало грязно.


Послушай, ты, наверное, думаешь, что не стал бы, но я говорю тебе, если бы Ханна сказала, садись в мой грузовик, мы едем на побережье, приподняв свою маленькую хитрую бровь и положив руку прямо тебе под грудь и на пару ребер, говоря: "Смею тебя уверить, ты бы поехал".


Женщинам нравится гостиница See Vue Inn из-за тематических номеров. Люкс Secret Garden (частный сад). Воронье гнездо (морское). Салиш (коренной американец). Принцесса на горошине (причудливое средневековье). Горные берега (рустика). Далеко на Западе (пастушка). Коттедж (вы получаете “дом” в свое распоряжение).


У нас был коттедж.


В маленьком коттедже был камин, поэтому я сказал, чтобы вы ничего не делали без меня, и поехал за дровами. Когда я вернулся, дверь была открыта. Я вошел. Они вдвоем лежали в постели, натянув покрывала прямо под свои сиськи — M & M S Ханны и великолепные висячие шары Клэр, улыбаясь, как чеширские коты. Чеширские коты, которые лизали киску. А посреди кровати стоял маленький чемодан, который принесла Ханна, набитый игрушками.


Я немедленно бросила дрова на пол, закрыла дверь и разделась, бросившись на кровать, как суперженщина.


Кто бы ни останавливался в "Принцессе на горошине", или в "Салише", или на Дальнем Востоке, они, должно быть, получили нагоняй. Часы общения женщины с женщиной с женщиной, чья обычная жизнь не допускала такой дикой самоотдачи. Иногда кулак Ханны в моей пизде, рот Клэр на моем, или я сосу ее потрясающие сиськи. Иногда Ханна, лежа на животе, засаживает меня себе в задницу, а Клэр сзади пристегивает меня ремнем, чтобы я мог дотянуться до нее — навык, который она освоила интуитивно. Иногда Клэр на четвереньках, я и Ханна, заполняя каждую дырочку, облизывая каждый рот, потирая ее клитор, заставляя ее кричать, заставляя все ее тело дрожать, ее голову откидывать назад, ее женщину вопль дал волю первобытной сперме, пятнам дерьма, слюне и слезам. Я кончил в рот Ханны, ее лицо оказалось у меня между ног, как у какой-нибудь богини из нового мифа. Клэр кончила с пальцами Ханны в своей заднице и киске, ее тело билось в конвульсиях и падало с кровати, я обнимал ее, смеялся и бился головой о стену. Ханна кончила, засовывая фаллоимитатор в себя, в то время как я уткнулся лицом в ее клитор. Она потянула меня за волосы. Она толкнула мою голову. Клэр свернулась подо мной, облизываясь и давясь, но не останавливаясь. Я не знаю, сколько раз мы кончали ... Это казалось бесконечным.


Мы ели друг друга, мы ели маринованную сельдь, мы ели сыр грюйер. Мы ели животных из тел друг друга, мы ели стейк, мы ели шоколад, две женщины, мой шоколад. Мы выпили друг друга, мы выпили все пиво, мы выпили все вино, мы помочились на улице. Мы кайфовали от кожи, спермы и пота, мы кайфовали от травки. Мы кончали волнами, мы выбегали и погружались в волны.


Я хотел остаться таким навсегда — вне любых “отношений”, которые у меня когда-либо были, и внутри влаги неназванной сексуальности. Луна - великий зритель. Такой же живой, как океан за дверью. Всю ночь было трудно сказать, чье тело было чьим. Женщина этого утопила меня. Это почти раскололо мой разум. И снова. Снова. Волны.


Я не знаю, почему женщины не могут заставить историю делать то, что они хотят.


Я не знаю.


Когда мы вернулись к нашей обычной жизни, Клэр сказала мне, что влюблена в меня. Чувство, которое я не мог найти в себе, чтобы вернуть, как ни старался. Я хотел бы вернуться и попробовать. То, что она предлагала, было настоящим. Но доброта была не тем, что я даже признавал.


Тело в байдарке


В СЛУЧАЕ С ХАННОЙ мне ПОТРЕБОВАЛИСЬ НЕДЕЛИ, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ, нравлюсь ли я ей или просто очень зол — ее шутки всегда казались немного грубоватыми, всегда заставляли меня чувствовать себя тупоголовой женщиной. Иногда Чарли хорошенько колотила меня по руке или бедру, достаточно сильно, чтобы оставалась шишка. Меня это не пугало. В отличие от всего остального, я это чувствовал.


Однажды она укусила меня за щеку так сильно, что я всю следующую неделю сидел на уроках с таким видом, будто меня растерзал шимпанзе. Когда она укусила меня за щеку? Я смеялся так сильно, что плакал.


Я никогда не думал, что Ханна причиняет мне боль, когда она ради забавы прижимала меня к стене так сильно, что у меня болели лопатки. Я чувствовал, что во мне была боль, которая должна была выйти. Все больше и больше я желал ее силы. Она пила мою водку прямо из бутылки, и мы отправлялись на долгие прогулки по ночам на кладбище рядом с колледжем и трахались на камнях мертвых людей. После того, как она подбрасывала серебряные доллары в воздух, и мы лежали на спинах и смотрели, как летучие мыши пикируют на них. Я говорил о мертвых вещах. Она позволяла мне.


Через несколько месяцев после нашего "что бы это ни было" она подошла ко мне и прошептала: "Я записал нас на каякинг".


?


Бассейн U of O - это то место, где я подростком впервые участвовала в Jr . Nationals. Бассейн не изменился — скользкий хлорный ад с нарисованными на стенах диснеевскими утками. Нас было две из трех женщин в классе. Третья, биг ред, была ростом 6 футов 2 дюйма с гривой рыжих волос до самой задницы. Мне было трудно не прикоснуться к ее волосам. На наших гигантских каяках из стекловолокна мы научились кататься на байдарках у нашего инструктора Джеффа. В наших кокпит. Такие вещи, как спасительный эскимосский ролл. Надеемся освоить эндер. Удар монтировкой. Ввод. Мокрый выход. Ханна быстро училась, потому что была женщиной-сорванцом, и я быстро училась, потому что во всем, что было в воде, чувствовала себя как дома.


На нашем последнем занятии в бассейне наш инструктор посадил каждого из нас по очереди на край доски для прыжков в воду так, чтобы носы каяков были направлены вперед, а затем он схватился за задний конец и потянул, так что мы вошли носом вперед и сильно. Идея заключалась в том, что вы сразу же оказывались под водой вверх тормашками и должны были отрабатывать свой эскимосский ролл. Мне это нравилось. Не та часть, которая спасала жизнь. Мне нравилось быть сброшенным с края и лежать вниз головой под водой. Я просил Джеффа делать это снова и снова. Я бы сказал, посильнее, и Джефф столкнул бы меня с доски. Я оставался под водой так долго, как мог — иногда до тех пор, пока не слышал, как Ханна или Джефф выкрикивают мое имя.


В конце пяти недель наш инструктор отвез нас всех на реку Маккензи на наш “финал”. Немного скорости на аллее, немного белой воды для волнения. В тот день я решил, что было бы действительно хорошей идеей забраться невероятно высоко как раз перед тем, как встретиться с Ханной на берегу реки.


По лесной тропе к заливу я помню, как Ханна сердилась на меня, потому что мне потребовалось слишком много времени, чтобы надеть спасательный жилет, и слишком много времени, чтобы закрепить весло в байдарке, и слишком много времени, чтобы поднять байдарку и тащиться по лесной тропе к заливу, когда я остановился и обернулся, чтобы осмотреться, и кончик байдарки зацепился за кусты, и вау, посмотри на мои собственные великолепные красные кроссовки converse, которые шаг за шагом двигались передо мной, задавая ритм, а тополя развевались, как летний снег, и посмотри на интригующие шляпки в филиалы не ждут это ПТИЦЫ, они останавливаются и смеются, пока она не вернулась за мной, спрашивая, ЧТО ИМЕННО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? Мой каяк в грязи.


Глаза в глаза, она видела это. Христос Лидия, ты под кайфом. Что за хуйня? Ты должна зайти в воду. За мое хухухухухухухух.


И она горячо и сильно ударила меня прямо по щеке.


Время остановилось. Я почти уверен, что мои зрачки сузились. Я увидел звезды. Мне это понравилось. На долю секунды я почувствовал себя живым. Я хотел, чтобы она сделала это снова. Сильнее. Но я ничего не сказал.


Ханна повернулась, взяла свой каяк и сошла с тропы среди деревьев, направляясь к скалам у кромки реки. Мы могли видеть остальных учеников нашего класса впереди — кто на камнях, кто в воде. Все еще ошеломленный, в том месте, где камни встречались с водой, я увидел мертвую сталеголовую, наполовину в воде, наполовину снаружи. Даже мертвая, она была чем-то. Серебристо-черно-синий блеск ее тела, белизна ее низа живота. От нее пахло океаном. “Она” из-за ее вспоротого живота и засохшего желе из подгоревших на солнце яиц со льдом. Мне было трудно не смотреть.


ЛИДИЯ. Звонит Ханна.


Казалось, никто не заметил, что мы немного опоздали, они просто ныряли и плавали, как вертящиеся утки в большом бассейне с медленной водой, их блестящие шлемы ярких цветов казались мне пасхальными яйцами. Волосы Большого рыжего, как обычно, на мгновение загипнотизировали меня, и я протянула руку, чтобы коснуться их, но Ханна ущипнула меня за руку в том месте, где растет жир, и я снова пришла в себя. Мы вошли, Ханна впереди меня, я слишком заинтересовался черными линиями на концах моего весла. Huhuhuhuhuhuh. Мой ярко-синий шлем tard был надет задом наперед, но никто не заметил.


Казалось, что о существовании моих ступней, вытянутых в передней части каяка, легко забыть. Медленная вода долго изгибалась влево, затем медленно вправо, огибая гигантские валуны, в водоворотах которых, как я знал, была стальная голова. Листья деревьев, нависшие над водой, затрепетали. Пахло речной грязью, рыбой, сыростью и водорослями. Я кладу свою учебную лопатку на юбку у себя на коленях и опускаю руки в холодную темную влагу. Я закрыла глаза. Я откинул голову назад, навстречу солнцу, кожа на моем лице была горячей, руки в воде холодными. Я подумал, что, возможно, прикасаюсь к блаженству. Поверхности, которую я не ощущала годами. Затем я услышала свое имя слишком громко и, подняв глаза, увидела, что Ханна смотрит на меня: ЛИДИЯ. ОБРАТИ ВНИМАНИЕ. Слишком поздно, Ханна. Слишком поздно.


Когда мы добрались до белой воды, вместо дорожки, по которой мы должны были двигаться, я пошла по той, которая была не в нашей лиге. Посмотри на все это красивое белое. Как кружево. Я улыбнулась. Я не сделал ни одного гребка веслом, как меня учили. Вместо этого я подняла весло в воздух и засмеялась, и я услышала, как голос Джеффа стал похож на ЛИДИЮ, а голос Ханны - на ЛИДИЮ, но я смеялась, поэтому силовой поток закружил меня, и я немного поплыла назад, а затем вниз и вбок, а затем прямо над собой, моя голова в блестящем синем шлеме опускалась все ниже и ниже. Мне не нужно было думать о том, чтобы сначала сделать огромный глоток воздуха. Это заложено в моей ДНК.


Я лежал вниз головой под водой, затаив дыхание, и все стало странно спокойно. Можно было подумать, что ты ни хрена не сможешь разглядеть, но вода ледяная и ярко-зеленого цвета там, где мы были на Маккензи. И размытость под водой не так выражена, как вы могли бы подумать. Но от этого ваши глаза кажутся кубиками льда.


Валуны размером больше человеческих тел поднимались из темно-черного нефрита и переливались в лучах солнца, пробивающихся сквозь слои глубокой воды. Я мог видеть дно реки. Камни, песок и растительность двигались и проплывали мимо. Более чем одна сталеголовая сформировала себя, их темные теневые "я" проделывали то, что они парят в воде в потоке, двигая только хвостами. От холодной воды у меня застучало в висках. Мое сердце колотилось у меня в груди и барабанных перепонках так, как это бывает, когда вам не хватает воздуха. Мои легкие горели. Мои руки онемели. Я закрыл глаза.


Что-то - я думаю, камень — царапнуло мое весло. Ах да. Мое весло.


Я не думал, что ты встанешь вертикально, тупица. Мои руки просто поднялись в нужное положение, пока я не смог увидеть линии моего учебного весла — именно такими, какими они должны быть. У меня определенно был правильный хват, чтобы перевернуться вертикально — у меня определенно был правильный угол с поднятыми руками, пока я медленно и просто … отпустил весло.


Перевернувшись, я увидел, как солнце и небо на поверхности излучают серебристо-голубое электричество. Стремительная вода и сила течения тянули мои руки, качали мою голову. От прилива крови к моему черепу у меня разболелась голова. Я закрыл глаза. Все еще улыбаясь. Холодная сырость всей моей жизни. Мое тело в глубокой воде. Невесомость. Безвоздушный. Пустота без дочери.


Возможно, для меня было бы невозможно утонуть.


После того, как я промчалась через неровности туннеля уайтуотер, я натянула юбку и вышла мокрой, даже не потрудившись придержать свой каяк. Я дважды кувыркнулся в потоке, ударился коленями, плечом и чем-то еще о камни и увидел, как мои собственные пузырьки воздуха яростно вылетают из носа. Но я все равно вынырнула, сделав самый большой вдох в своей жизни. Кашляю. Повсюду сопли. Что-то теплое на моей скуле. Кровь. Холод наконец заставляет меня дрожать.


Я увидел весь отряд на берегу, некоторые из них кричали, махали руками или указывали. Затем мой раздраженный инструктор подплыл ко мне и схватил меня за спасательный жилет. “Давай затащим тебя внутрь — ты напугала нас — ты чертовски напугала нас, девочка!” Его голос сдерживал гнев.


“Отпусти, Джефф, - сказал я, - я могу это переплыть. Отпусти”.


Это было правдой. Я легко преодолел небольшое течение. Я поплыл вверх по течению, хотя большая часть сил покинула мое тело.


Биг Ред закончил тем, что проплыл по моему каяку и вернул его к краю выхода. Великолепно. Ханна почти ничего не говорила. Она села рядом со мной и съела апельсин. Она выглядела бледной. Она кормила меня апельсиновыми дольками. Она выглядела чрезвычайно серьезной и оооооочень невысокой. Я потерял свой кайф под водой. Джефф был раздражен — и потому, что я чуть не потеряла каяк и весло, и потому, что он видел, как я вошла в белую воду и сдалась. Должно быть, тяжело осознавать, что один из твоих учеников может утонуть. Интересно, как часто это случается. Если случается вообще. Когда мы укладывали наше снаряжение обратно в грузовик, он отвел меня в сторону. Ты пытался покончить с собой? В шутку, смеясь натянутым нервным смехом мужчины, который по возрасту годится одному из наших отцов.


Пытался ли я покончить с собой. Отпустил весло на большой глубине. Отпустил руль велосипеда в детстве. Отпустил руль. Это не те вопросы, на которые я знаю ответы.


Позже, дома, Ханна обняла меня за талию у своей входной двери. Она легко поцеловала меня в щеку, как шепот. Она пыталась быть женственной и заботливой, но это было не то, чего я хотел. У меня защипало глаза. Болела грудь. Я хотел увидеть звезды.


Она положила руки мне на плечи, чтобы мягко провести меня внутрь. Я остановился и повернул голову назад, чтобы посмотреть на нее — нет, я сказал, сильнее. Я положил руку на дверь. Она положила свою руку на мою руку. Она прижала мою руку к дереву. Сильнее. Позволь губам делать то, что делают руки. Позволь бедрам.


Я хотела, чтобы меня втолкнули в ее дверь и прижали к полу коленями вперед, мои локти были заломлены за спину, моя раненая щека прижалась к деревянному полу, моя задница вздернулась ввысь, моя здоровая щека была открыта тому, что будет дальше. Ее лицо рядом с моим ухом: ты мог умереть.


Правда в том, что я была женщиной, которая думала о мертвых вещах. Все время. Я ничего не могла с этим поделать. Мертвые дочери. Мертвые отцы. Мертвая стальная голова. Я хотел, чтобы она каким-то образом выбила это из меня от тела к телу, даже если это убьет меня, чего так и не произошло.


Может быть, именно так чувствует себя сталеголовый, когда его ловят — бьется о воду, затем о сушу - борьба не на жизнь, а на смерть. Как одних выпускают, других съедают, а третьи просто уплывают, слишком слабые, чтобы выжить. Все эти удары по телу и раны. Или когда они плывут вверх по течению, чтобы нереститься, а затем умирают. Они убивают себя? Или создание жизни?


У себя дома Ханна приготовила мне чашку зеленого чая.


Но нежность не могла коснуться меня тогда.


Каждую ночь на той неделе я ходил купаться в реку один. В том месте, где хулиганы и подростки напивались и прыгали в воду, чтобы пострелять по порогам. Никого не волновало, что я был там. Или что я был старше их. Или одинок. В найтуотере мне не нужно было чувствовать то, что должны чувствовать люди. Там царит мрачный покой. В конце порогов есть стояк.


В воде, как в книгах, можно расстаться со своей жизнью.


Написание


ПОСЛЕ ТОГО, как МОЯ МАТЬ ПОПЫТАЛАСЬ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ С ПОМОЩЬЮ снотворного, мы разделили странный сон-время, проведенное вместе. Каждый день после школы и перед тренировкой по плаванию я сидел с ней в гостиной, пока она смотрела телевизионные сериалы и пила. Она выглядела точь-в-точь как зомби. Но однажды она поставила на стол огромную бутылку водки с тоником, которую пила. Она порылась в сумочке. Она сказала “Лидия”. Она протянула мне газетное объявление о конкурсе писателей. Ни с того ни с сего.


Была подсказка, которая требовала, чтобы история включала важные отношения между взрослым и ребенком.


Мы часами говорили о том, о чем я мог бы написать. Я говорил “идеи", а моя мама сидела на диване со своим бокалом и южным акцентом, растягивая слова, говорила: "Да. Это отличная идея”. Или: “И что происходит потом? Сделай это хорошо, Белль”.


Я выиграла приз. Как было у нее в молодости - историю, которую она спрятала в коробку из-под обуви вместе со старыми фотографиями и рисунком красной птицы, сделанным моим отцом, когда они впервые встретились. Моя фотография была в газете. В тот день, когда они сделали снимок, мама повела меня стричься. Мы с мамой пошли в "7-Eleven" за газетой в день, когда должна была выйти статья. Мы сидели в машине и смотрели на мою фотографию и читали небольшую историю о “писателях”, получивших призы. Моя мама сказала, что я похожа на женщину. Когда я смотрела на свое изображение, я выглядела … как женщина, которую я никогда не встречала.


История, которую я написал, была о ребенке, который стал свидетелем преступления в городском парке - педофил воровал и растлевал детей. Единственный другой свидетель - слепой мужчина на скамейке. У слепого мужчины нет детей. Нет жены. Просто добрый человек. Ребенок и слепой мужчина должны собрать воедино кусочки истории, чтобы помочь поймать педофила. Когда власти просят ребенка заговорить, потому что она боится, ребенок теряет голос. Но она может разговаривать со слепым мужчиной, когда они остаются наедине. Каждый из них лишен смысла, но они создают историю, которая спасает детей. Полиция выясняет, что перед тем, как педофил оскверняет ребенка, он хлещет его ремнем по голому заду. Полиции удается поймать его, когда они слышат удар.


В газете судья писательского конкурса отметил, насколько зрелым было содержание моего рассказа.


Мои мама и папа пригласили меня поужинать в Brown Derby.


Мы не разговаривали. Мы ели.


Это был первый рассказ, который я когда-либо написал.


О волосах и коже


В ВОЛОСАХ И КОЖЕ ЕСТЬ ЧТО-ТО ОСОБЕННОЕ.


В красивой деревянной коробке у меня волосы людей, которых я люблю.


У меня есть волосы моей сестры. Мои собственные, когда я был ребенком. Моего сына. Почти волосы моего мертвого младенца. Волосы моей лучшей подруги в старших классах. В колледже. У меня волосы Кэти Экер. Волосы Кена Кизи. Волосы моего первого мужа. Волосы моей давней любовницы — несколько разных цветов. Волосы моего второго мужа. Волосы моего третьего мужа. Шерсть двух собак, которые у меня были. Шерсть кошек. Волосы - и это как бы случайно — моей школьной учительницы английского языка, которая была закоренелой христианкой, поэтому у меня христианские волосы. У меня буддийские волосы. У меня волосы атеиста. Волосы гея, прямые волосы, волосы послеоперационного трансвестита, который раньше был саентологом. Волосы белого волка. Серьезно.


У меня волосы моей матери.


Что?


Я ничего не могу с этим поделать. Когда мне выпадает шанс стать обладательницей волос кого-то важного для меня, я чересчур рьяно бросаюсь вперед.


Волосы Кена Кизи на ощупь напоминают шерсть ягненка. Если поднести их к свету, можно представить очертания облаков — как прикосновение мечты, которое возникает у детей, когда они смотрят в небо.


В антропологии слово фетиши было популяризировано книгой К. де Броссеса "Культ жизни фетишей" , которая повлияла на нынешнее написание в английском языке и ввела часть "навязчивое желание".


Хороший способ сказать это - было бы сказать “что-то иррационально почитаемое”.


Фетишизм в его психосексуальном смысле впервые появился в работе этого шикарного секс-писателя Хэвелока Эллиса примерно в 1897 году. Вы читали Хэвлока Эллиса? Этот парень был под кайфом или что?


Волосы Кэти Акер похожи на стебельки выгоревшей травы — острые и жесткие — и пахнут, как плавательные бассейны.


Это не просто волосы.


Есть волосы, и это верно по сей день, если я встречаю кого-то с красивыми волосами, я хочу зарыться в них лицом и забыться, и еще кое-что.


Шрамы.


Мне нравится водить по ним языком, как по шрифту Брайля для рта.


Волосы буддистов пахнут гладкими камнями, извлеченными из реки. В то время как волосы христиан пахнут чем-то средним между запахом новой машины, долларовых купюр и лосьона после бритья. Поочередно они напоминают шоколадное печенье.


Есть женщина, о которой я хочу вам рассказать.


Сразу после того, как я расскажу вам о моей матери. Именно там все рождается.


Моя мама родилась с одной ногой на шесть дюймов короче другой. В моей жизни это означало нечто совершенно иное, чем в ее.


В моей жизни в детстве это означало, что жемчужный отблеск ее шрама появлялся точно на уровне глаз. Такой белый. Такой красивый. Я хотел прикоснуться к нему. Прикоснуться губами. Когда она вышла из ванны, я обнял ее ногу, закрыл глаза и видел это, и видел это, и видел это. Я увидел пересекающиеся белые дорожки, слишком белую не-кожу на ее деформированной ноге, темную проволоку ее лобковых волос. У меня закружилась голова настолько, что я увидел звезды.


И это еще не все. Моя мать носила волосы, закрученные в бесконечную спираль на затылке. Когда она распускала их, они доходили ей до икр. От них пахло елями.


Каждое желание, которое оживало во мне в детстве, исходило от этих двух образов.


Моя мать говорила, что, будучи девочкой, она отрастила волосы достаточно длинными, чтобы прикрыть свое тело, свою деформированную ногу, свои шрамы. Чтобы в ней было что-то такое, что было бы красивым, чтобы прикрыть девочку-калеку.


Когда мне было 13, моя мать стала отмеченным наградами агентом по недвижимости. Все чаще она уходила из дома. Появлялось все больше алкоголя. Шкаф в ванной был полон кувшинов с водкой. Она подстриглась в 1970-х годах, когда работала агентом по недвижимости "На ходу". Длинная прядь ее волос, свернувшись, лежала в коробке, как кошка, в шкафу в ее спальне. Иногда я сидел в темноте ее шкафа, вдыхал этот запах и плакал.


Сложнее


“Теперь ПОПРОСИ МЕНЯ О ТОМ, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ”.


Может быть, это было потому, что я видел ее всего три раза в год. Она жила в Нью-Йорке, я жил в Юджине, штат Орегон. Возможно, дело было в ее положении — она занимала такое высокое положение в академических кругах, что быть с ней было все равно что получить очень важный приз. Возможно, дело было в том, что ей нравились мои жестокие и неуправляемые истории. Или что мне не было места в ее повседневной жизни. Может быть, это был ее шрам, ее волосы, мои патологии. Но в основном, я думаю, это было то, чему она научила меня о боли.


Когда мне было 26, известный ученый приехал выступить с докладом в Университет штата Орегон. Скажу вам прямо сейчас, я не был к этому готов. Я вел себя как аспирант, изображающий умную задницу. Я был весь в Сонтаг, Бенджамине, Делезе и Фуко. Я говорил о разговорах Барбары Крюгер и Ролана Барта и ... да кому, блядь, до этого есть дело. Суть в том, что я не был готов к психосексуальному регрессу достаточно быстро и сильно, чтобы заставить меня оставить лужу на моем сиденье.


В зрительном зале, когда она вышла на сцену, хотя я сидел довольно далеко от нее, я мог видеть, что ее серебристо-черные волосы, заплетенные в косичку, спускались по всей длине спины мимо задницы. Кожа на ее лице и руках была цвета Альбукерке. Когда она повернулась, чтобы встретить наши бурные аплодисменты, я кое-что увидел. Начинаясь прямо под младенчески тонкой кожицей ее левого глаза, было крошечное белое мерцание. Мне пришлось напрячься, чтобы сосредоточиться. Мне пришлось сесть и наклониться вперед на краешек своего сиденья.


Когда они приглушили свет, только лампа на подиуме освещала ее лицо снизу. Затем я увидел сеть тонких белых шрамов, которые изгибались вокруг ее скулы, охватывали подбородок и спускались вниз по шее до выреза рубашки.


Я мгновенно оглох. Я имею в виду, я не слышал ни слова из ее знаменитой часовой беседы фотографа. Это было похоже на пребывание под водой. Иногда мне удавалось оторвать от нее взгляд, чтобы посмотреть на поток фотографий позади нее, но не часто. Мое дыхание в легких стало сбиваться. Пот выступил у меня под грудью и между ног. Моему лицу стало жарко. Казалось, что скальп покидает мою голову. Рот наполнился слюной. Я пожелала всем в комнате смерти.


К тому времени, когда ее выступление закончилось, и я спустился вниз, пробравшись сквозь идиотскую академическую льстивую толпу, к тому времени, когда я проник в армию клонов и протянул руку, чтобы пожать ее, представиться, посмотреть на то, о чем умоляло мое тело, я уже знал.


Ей было столько же лет, сколько моей матери.


За несколько рук до моей я заметил, что она достаточно энергично вытерла руку о штанину, чтобы образовалось пятно, когда она вернется в отель на ночь. Пятно на бедре ее брюк от множества жадных рук. Я почувствовал укол стыда.


Я сжал ее руку немного слишком крепко, насколько я помню. Отчаянно думая внутри своего черепа: "Не отчаивайся, не отчаивайся, не будь гребаным отчаянием".


Когда она посмотрела на меня, у нее был остекленевший взгляд оратора, обращающегося к рукам и лицам обожающих идиотов. Когда она отпустила мою руку, я подумал, вот и все, я обожающий идиот. Наверное, у меня текут слюнки.


Ее рука в моей была влажной. Влажная от усилий, которые требуются, чтобы говорить с жаждущей толпой, когда тебе предназначено великолепно и непримиримо оставаться наедине со своей единственной возлюбленной: камерой. Наводи и стреляй. Мокрая от всех наших слюнявых проекций того, кем мы хотели, чтобы она была, капала с ее рук. Мокрая от пота сотен тупиц, таких же, как я.


Я не знаю, почему я это сделала, я просто знаю, что не могла не. Держа ее за руку, я наклонилась к ее лицу и сказала, что меня зовут Лидия. Я писательница. Это я сказал в точности шраму под ее глазом, позволив своим глазам и голосу путешествовать по ее коже. Я увидел звезды, когда отпустил ее. Ее волосы пахли дождем.


Я помню, как покидал кампус с чувством, что я такой же, как все.


Но это был бы не последний раз, когда я прикасался к ней.


Я еще не знал, что желание приходит и уходит, куда ему заблагорассудится.


Я еще не знал, что сексуальность - это целый континент.


Я еще не знал, сколько раз человек может родиться.


Мать.


До того, как я встретил ее в той аудитории в Юджине, штат Орегон, я был ровно на трех вечеринках SM play в Юджине. Хочешь знать как? Потому что мой бывший лучший друг, который ходил на небольшую экскурсию по пляжу, пригласил меня. На вечеринках SM Play я видел, как происходили потрясающие вещи. Однажды я увидел мужчину, завернутого в пластиковую пленку, у которого не было ничего, кроме рта и члена. Иногда ему в рот попадали капли воды. В основном его член пороли до тех пор, пока он не становился красным, как кричащий младенец.


Я видел женщину, пышную, как херувим Микеланджело, со связанными запястьями, подвешенными над головой, которую хлестали по пизде больше часа, в то время как ее киска набухала, краснела и багровела так, что даже воздух дрожал и казался слабым.


Я вернулся назад.


Я видел бедра женщины, пронзенные крошечными иглами с голубыми колпачками — 20 игл в одном бедре и 20 в другом — из ее глаз текли слезы, выброс эндорфина обрушивался на окружающих подобно цунами, из ее влагалища лился поток.


Я видел, как на заднице женщины вздулись покрасневшие рубцы, похожие на железнодорожные рельсы от ударов палкой, я видел, как трансвестит, не моргнув глазом, проткнул ей щеку чем-то похожим на шампур для барбекю до самой другой щеки, я видел, как мужчину подвесили на гигантских мясных крюках, аккуратно протыкая его задние части. Я видел бондаж в 300 разновидностях, удары кулаками, кровавый спорт, подземелья, перекладины, странные палочки, стреляющие электричеством везде, где вы хотели.


Некоторым из них я начал позволять случаться со мной.


Наблюдать за болью и ощущать ее на моей коже значило больше, чем что-либо с тех пор, как я был ребенком. В отличие от выпивки. В отличие от наркотиков. Я мог чувствовать это. Я мог больше, чем чувствовать это.


Но я хотел почувствовать это сильнее. Сильнее.


“Скажи мне, чего ты хочешь”.


Так все и началось. Если бы я сказал что-нибудь глупое вроде "Я бы хотел поцелуй", она бы ответила: “Нет, это неправильно, Ангел”. И слегка ужалите мою кожу хлыстом для верховой езды или этим хлыстом с колючками, свисающими с него в виде кисточки. “Попробуй еще раз”, - говорила она.


Я бы попробовал еще раз. И еще. Пока я не сказал, чего я действительно хотел.


Чего я действительно хотел, так это оказаться на какой бы то ни было грани своего "я". На пороге смерти. Может быть, не буквально. Но, возможно, буквально.


Полагаю, это хорошо, что я был в руках профессионала. Спокойного садиста. Интеллектуала. Потому что она приняла мою просьбу и сделала ее глубже.


“Можешь ли ты принять боль и куда-нибудь пойти? Можешь ли ты превратить это в путешествие?”


Я не знаю почему, но я подумала о своей матери, которая была под гипнозом во время моих родов. “Дороти? У тебя болит? Где эта боль?”


Сначала я не знал, что она имела в виду под “путешествием”. Я просто хотел быть с ней. Я просто хотел, чтобы она причинила мне боль и доставила удовольствие. Поэтому, когда она спросила меня об этом, это раздражало. Это требовало размышлений. Разве мы не можем просто сделать это?


Однако эта женщина была на 25 лет старше меня. Для нее заниматься сексом — этот якорь писания о гетеросексуальности — она оставила это позади больше лет назад, чем в моем возрасте. Поэтому кажется достаточно правдивым сказать, что в ее руках я снова стала. Я снова стала дочерью. Я снова стала студенткой. Спортсменкой. Я снова стала сестрой. Любовницей. И самое трудное: мать. Все испытания моей жизни теперь были доступны по всей поверхности моего собственного тела. С ней.


Это: территории, которые причиняли мне психическую боль, теперь были доступны для физического преодоления через боль, которая … очищала меня, как вода.


Эта женщина, в отличие от любой другой женщины, которую я когда-либо встречал в своей жизни, не хотела быть в отношениях. Если под “отношениями” мы подразумеваем совместную жизнь с кем-то еще и вхождение в социальную сферу как два человека, на которых можно указать пальцем и пойти посмотреть, то это пара. Или любой домашней обстановки, которая возникает при совместном проживании или длительной непосредственной близости. Фактически, моим единственным вариантом увидеть ее, быть с ней и заниматься с ней было встретиться с ней, когда она приезжала на западное побережье или я отправлялся на восток. Тоска между ними? Я чувствовала это в синяках, порезах и рубцах, которые оставались на моей коже неделями. История моей кожи.


Послушайте, я не пытаюсь вывести вас из себя. Или шокировать. Я пытаюсь быть точным. Я просто говорю, что, возможно, исцеление выглядит по-другому у женщин вроде меня.


Она читала каждую историю, которую я написал. Там, где я поместил свою правду, прямо под кожу диких девушек — наркоманок, проституток, похитителей детей и девочек с горящими волосами. И вот почему на третьем курсе она сказала мне называть ее “мама”. Потому что моя настоящая мать? Она была бесчувственной пьяницей, погруженной в собственную боль, когда я нуждался в ней. Этот человек начал действовать. Эта могла убить моего отца. Я хотел, чтобы она опустошила меня.


Поперечная балка находилась не в подземелье — тех переделанных подвалах в домах людей, которых вы никогда бы не заподозрили. Это было средь бела дня на ее чердаке, залитом белым и золотистым светом, когда заходило солнце. Или окрашивалась в черно-синий цвет, когда шел дождь. Перекладина была установлена под углом, а не прямо вверх. И на ней была мягкая скамейка, как на скамейке для тяжелой атлетики. И выступ для твоих ног. Когда она привязала мои запястья тонкой черной кожаной бечевкой, как Христос, к дереву, я заплакал.


“Мама, я бы хотел, чтобы меня выпороли”.


Затем она представляла длинного кота с девятью хвостами — его темно-красные кожаные полоски цвета крови. “Скажи мне, где бы ты хотела, чтобы тебя выпороли, Ангел”.


Так я ей и сказал. И умолял ее. Она хлестала меня по грудям. Она хлестала меня по животу. Моим тазовым костям. День клонился к концу. Я не издал ни звука, хотя плакал, очищаясь. О, как я плакал. Плач чего-то, покидающего тело. А потом она выпорола меня до красноты там, где зародился мой стыд и где умер мой ребенок, и я раздвинула ноги так далеко, как только могла, чтобы принять это. Даже мой позвоночник заболел.


Потом она укачивала меня на руках и пела мне. И купала меня в ванне с пеной. И одевала меня в мягкий хлопок. И приносила мне ужин в постель с вином. Только тогда мы занялись бы любовью. Затем уснули. Десять лет, чтобы вернуть себя. В промежутках между встречами с ней я плавал в бассейне U of O. Я плавал в литературе английского отделения. В воде, словах и телах.


Моим стоп-словом было “Красавица”.


Но я никогда ею не пользовался.


Демонология моей матери


В конце концов, КНИГИ, которые я БОЛЬШЕ ВСЕГО ЛЮБИЛ В аспирантуре, были "девиантными". Изнанка литературы. Джордж Батай, и Маркиз де Сад, и Деннис Купер, и Уильям Берроуз. Это облегчает понимание того, как я нашла литературную праматерь в лице Кэти Акер.


Итак, если вы никогда не читали книг Кэти Экер, то вы не знаете, как часто отцы насилуют своих дочерей. Без притворства или аффектации. Без какой-либо литературной стратегии по лиризации, символизированию или иной маскировке. На странице появится отец и изнасилует свою дочь, и повествовать будет дочь, и она не будет ни в каком положении жертвы, которое вы когда-либо представляли. Вы будете читать "Уходи, матерь Божья", это какое-то ужасное дерьмо, но дочь такой не будет. Дочь, рассказывающая об изнасиловании ее отцом, будет предельно четкой, даже если грубой, и повествование станет отправной точкой для радикальных приключений девочки, женщины-робота или пиратки. Ее гнев будет управлять ею. Проступок напишет на самом ее теле.


Когда другие люди, которых я знала в аспирантуре, прочитали книги Кэти Акер, они были шокированы. Потрясены. Особенно большинство подающих надежды молодых феминисток. Я фактически начала отсеивать подруг по их реакции на ее книги. Тех, кто улыбался, опускал глаза с лукавым пониманием и прикасался к себе, я оставила. Те, кто взбесился, ну, они были идиотами. Однажды я прочитал абзац из "Империи бессмысленного" в моей теории гендерного класса, и одна из женщин заплакала, выбежала и ее вырвало. Ни хрена. Киска, подумал я.


Когда я читал книги Кэти Акер, и особенно любой раздел, в котором отцы сексуально домогались, или насиловали, или доминировали, или унижали, или стыдили, или издевались над дочерьми, все, что я говорил, было "да".


Я не чувствовал себя шокированным. Я не чувствовал себя потрясенным. Я чувствовал себя … присутствующим.


Так что мне совсем не потребовалось времени, чтобы понять, что то, что она разрушала, было законом отца. Патриархат и капитализм. Точнее, влияние патриархата и капитализма на тела женщин и девочек. На самом деле, знаете что? Я просто взбесился, написав это. Если вы никогда не читали "Кровь и кишки" в старших классах, вас ждет настоящее удовольствие. Каждый год, когда я преподаю это, я ожидаю, что меня уволят.


Вы можете пересчитать книги, написанные женщинами, которые точно формулируют эти темы, на одной руке; на одной руке, у которой отстрелено четыре пальца из пистолета Уильяма Берроуза.


Но под этим то, что она также писала, было буквальным. Буквальный отец и буквальная дочь и простой язык, необходимый для названия этого. Я читал разделы, останавливался и озирался по сторонам, ожидая, что меня поймают или шлепнут по красному пятну. Ты можешь говорить это дерьмо? И это можно опубликовать?


Таким образом, ее книги спасли меня.


Итак, вы можете представить, как здорово было встретиться с ней и пообщаться с ней. Feminae a feminae.


Многие, очень многие люди “знали” ее лучше, чем я. Я дружу со многими из них. На самом деле это не та история, которую я пытаюсь рассказать. История, которую я пытаюсь рассказать, немного более обычная, чем эта. Но иногда обычные вещи ошеломляют.


Я плавал с ней.


Когда я плавал с Кэти Акер, это было в усохшем крытом бассейне Best Western со слишком большим количеством хлора. Поверь мне. Я знаю хлор. Ее купальник был черно-синим. Мой был темно-красным. Ее тело было украшено татуировками. Ее волосы были платиновыми и короткими, как свежескошенный газон. Все виды чистого серебра росли из ее лица и ушей. У меня была гладко выбрита одна сторона головы, а с другой стороны у меня были длинные светлые волосы, как у девушки Брек. Должно быть, мы выглядели как рана красивой девушки.


Как я пришел к плаванию с Кэти Акер, я изобрел Сину в Юджине — вот что нужно делать в Юджине — под названием обзор двух девушек . Однажды, когда я была пьяна и под кайфом со своим вторым мужем, сидя на полу нашего дома по соседству с трассами, я сказала ему: “Давай приведем сюда Кэти Экер почитать”. И он посмотрел на меня медленным взглядом и сказал: “Хорошо”. Казалось, что в Юджине все могло пойти так же.


Это не то, что вы думаете, связываться с людьми, которых вы считаете мегазвездами. Я набрала справочную. Он позвонил. Я записала, что он должен сказать. Он это сказал. И она потрясающая. Я плавал в бассейне "Бест Вестерн" с гребаной Кэти Экер.


Я знаю, что не все из вас стали бы танцевать динь-динь, чтобы потусоваться с Кэти Экер. На самом деле, некоторые из вас даже не знают, кем она была. Но для меня Кэти Акер была дерьмом. Она была женщиной, которая устроила вторжение в культуру и гендер, в тюрьму языка, и взорвала ее изнутри. Она была женщиной Уильяма Берроуза.


И после того, как мы поплавали, она рассказала о порке киски.


Порка киски для непосвященных - это не просто прелюдия. Господи, большинство женщин, которых я знаю сейчас, никогда не получали удовольствия, но хорошие женщины получали.


Когда мы плавали в бассейне Best Western отвратительного зеленого цвета, мы делали круги. Это было после того, как она около часа поднимала свободные веса. Она плавала усердно. Она не была превосходной пловчихой, но она была отличной пловчихой. То, как она выглядела в воде, было похоже на человеческие мышцы, выбивающие дурь из каждого круга. И когда она поворачивала голову, чтобы вдохнуть, если мне случалось дышать в нужном направлении в нужное время, ее лицо со всем этим оборудованием блестело.


Откровения о киске произошли не в бассейне. И это было не позже, в моем синем пикапе Toyota после того, как мы поехали в Rite-Aid купить ей лекарство от гайморита, где она расспрашивала меня о моем теле, увидев, как я плаваю. Хотя того, что Кэти Акер задает вопросы о вашем теле, определенно достаточно, чтобы ваше автомобильное сиденье намокло. Это было позже, за ужином, когда вокруг сидели еще 14 человек. Между ужином и глотками вина она сама рассказывала о том, как она не сильно кончала от проникновения и любила, когда ее шлепали до оргазма. Я сидел рядом с ней. Я никогда в жизни не был таким мокрым, сидя рядом с кем-то, кто просто разговаривает. Я подумал, что могу соскользнуть с сиденья и прямо там скатиться на пол, посасывая ее лодыжки и скуля по пути вниз, умоляя ее залезть со мной под стол.


Я разговаривал с ней в другие разы. Люди, которые знали ее, согласились бы со мной — она широко раскрывала рот по поводу традиционно сексуальных вещей — она была точной, ясной и полностью описательной. Это были маленькие, обычные, человеческие вещи, из-за которых она становилась тихой, или застенчивой, или девчонкой. Как женщина, вывернутая наизнанку. Как вся набухшая красная, брызжущая соленым сложность женщины снаружи. Происходит ЭТО.


Ночью после того, как мы вместе плавали в "Бест Вестерн", после того, как она читала, забитая до отказа книгами, после того, как она пригласила писательницу в бар, чтобы люди могли пускать на нее слюни и загонять ее в ад клаустрофобии, примерно в 4:23 утра, я думаю, вы знаете, что произошло.


Из моей киски вытекал сок материнской любви, пока кровать не залило водой. Это было не так, как с фотографом. Я засмеялась. Я смеялась от удовольствия.


У меня было несколько других встреч с ней. Мы обменялись двумя письмами о сексуальности. Однажды я разговаривал с ней по телефону, когда подумал, что, возможно, влюблен в транссексуала. Вот и все. И это. Она прочитала мой почерк и сказала: “Ты должен продолжать это делать. Не всем следует. Тебе следует”.


Кэти умерла в 1997 году от рака молочной железы.


Кизи умер в 2001 году от рака печени.


Иногда в моей голове она - хорошая мать. Он - хороший отец. Я купаюсь в словах.


IV. Реанимации


Сцена утопления


МОЙ ВТОРОЙ МУЖ БЫЛ ХАРИЗМАТИЧНЫМ, САМОВЛЮБЛЕННЫМ, мягкосердечным, пугающе привлекательным артистичным пьяницей. С чертовски черными завитками волос, спускающимися до середины спины. И черными глазами. Казалось. И крошечный шрам от молнии на его левом запястье. Мой разрыв с Девином — поэтом, божественным человеком — занял 11 лет. Черт возьми.


Я провела неофициальный опрос всех невероятно умных, интригующих, красивых женщин, которых я знаю на данный момент, на вопрос о том, почему нас, как мотыльков, тянет на мужчин, которые нас портят. Они говорили что-то вроде: “Потому что, полюбив его тьму, я нашел свою собственную”. Или “Я с раннего возраста усвоил, что если тебе плохо, это хорошо, а если тебе хорошо, то ты плохой”. Затем было популярное “Между шлюхой и святым я выбираю шлюху”. И это, конечно, классика: “Плохие парни интереснее хороших. Если ты сможешь это пережить. И я все еще чувствую то же самое.”Также: “Страдание создает более прочную связь, чем любовь” и “Я бы предпочел чувствовать себя живым и умереть, чем чувствовать себя мертвым и жить”. Этот человек чуть не заставил меня плакать: “Он заставил меня почувствовать себя кем-то, ради кого кто-то рискнул бы чем-то”. Но тот, с кем я лично отождествлял себя больше всего, был: “Он отпраздновал со мной смертельный драйв”.


В первую ночь, когда я переспала с Девином, мы выпили 25 бутылок Гиннесса и две гигантские бутылки вина. Я едва помню сам секс, но я точно помню, что мы пили. Мы слушали Джима Моррисона всю ночь в его спальне. Странные дни и женщина изЛос-Анджелеса, пока не почувствовали, что это на нашей коже. Когда я проснулся на следующее утро и посмотрел на стол напротив кровати, я увидел столько бутылок, сколько мне было лет. Я засмеялась, рыгнула и снова заснула, рука Девина прижимала меня к кровати.


Я ничего не чувствовал по отношению к себе.


Это было все, чтобы быть заполненным таким ничем.


Я впервые встретил Девина на ознакомительной встрече для новых аспирантов в Университете штата Орегон в Юджине. Это был мой второй год, его первый.


Я оглядел всех серьезных аспирантов на ознакомлении и почувствовал себя так, словно у меня на груди большая красная буква “А” из-за моего неоднозначного академического прошлого. Вылетел из бакалавриата в Лаббоке. Бросил бакалавриат в Юджине. Вернулся с кучей двоек и "D" и проложил себе дорогу к "симпатичным людям".


Затем я увидела парня, который выглядел одинаково неуместно и чувствовал себя очень неуютно, с удивительно красивыми длинными черными волосами и ресницами. Я наблюдала за ним. Он продолжал смотреть на дверь. И ерзал, как будто не помещался на сиденье. Я не слышал никаких ориентиров. После ориентирования я как бы неторопливо подошел к нему, и, не глядя на меня, он сказал: “У меня такое чувство, что меня здесь могут арестовать”, а я ответил, не глядя на него: “Как ты думаешь, они могут заметить, что на мне нет нижнего белья”, и мы сразу после ознакомительной встречи отправились в бар и не переставали пить в течение 11 лет, так что, можно сказать, я был идеально подготовлен, чтобы пересечь ему дорогу.


Этот мужчина был великолепен. Я упоминаю об этом, потому что женщины живут своей жизнью, втайне ожидая, что их жизнь превратится в кино. Мы ведем себя так, как будто мужчины достаточно поверхностны, чтобы желать нескончаемый поток красивых женщин, но на самом деле, если харизматичный нарциссически красивый мужчина-плохиш действительно желает нас, кажется, выбирает нас, мы разлетаемся на куски. Мы внезапно чувствуем, что наконец-то попали в этот фильм, а не в жизнь. Именно этого мы всегда хотели. Быть избранными самым красивым мужчиной в зале. Ретт Батлер. Хотя мы, конечно, умнее, зрелее и более сплочены, чем когда-либо хотели этого. Или признай это.


Честно говоря, я помню, как испытывала шок каждый раз, когда он подходил к моему пикапу Toyota и садился в него. Я всегда ожидала, что он в последний момент свернет с пути и сядет в чью-нибудь другую машину. Или в кровать. Или в дом. Или жизни.


Наша любовь была жидкой. Оказалось, что мы оба любили пить больше, чем что-либо еще. Все остальное оказалось трахом. Пьянство в ванных комнатах и кухнях, на аллеях и коридорах, в барах и машинах. Пили всю дорогу до побережья и всю ночь в баре, а утром ели яйца и устричные стрелялки в каком-то паршивом захудалом мотеле и всю дорогу обратно в Юджин. Питье до, во время и после занятий. Питье в кроватях, в ваннах, у рек, в розовом саду и на кладбище рядом с университетом О и на вершине Принц Люсьен Кэмпбелл Холл.


Мы пили Гиннесс.


Мы пили дешевое, от которого сводит зубы пурпурным вином.


Мы пили "Чивас", потому что у него был пунктик по поводу Джима Моррисона.


Мы пили водку, из-за… ну, меня.


Мы пили все, что пил его любимый поэт - Буковски, — и, как женщины Буковски, я пила с ним напиток за напитком.


Мы пили друг друга вслепую.


Пропивают наши умы. Пропивают наши жизни.


В перерывах между выпивкой он сказал, что я хочу быть художником. Я сказал, что хочу быть писателем. Так что мы выпили за это. И рисовали. И писали. И отмечали каждый час выпивкой. Танцы с лесбиянками. Прогулки с хиппи. Собирание грибов с артистами. Разрезание шин республиканцам. Мы пили с бомжами под эстакадами и на трассах. Мы пили с друзьями и врагами, бывшими заключенными и татуировщиками, а однажды со священником и байкерами, а однажды с известной актрисой, и с его пьяным отцом, и с моей пьяной матерью, и со всеми людьми, которых мы никогда не встречали. Мы видели сон в напитке.


Пока мы были под водой, у меня зачесались кончики пальцев от рассказов.


Пока мы пили, он рисовал картины с дикими лицами — абстрактные лица, чтобы вы никогда не могли сказать, кто они и почему.


Пока мы пили, хаос искусства вышел из нас. Мы ничего не могли сделать, чтобы что-то контролировать в себе.


Мы всегда творили. Занимались любовью, создавали проблемы, создавали искусство. Мы вместе создавали перформансы. Он писал картины, а я рассказывала истории. Он готовил ужин, а я зарабатывала деньги. Казалось, что все это созидание обладает силой большей, чем наши глупые жизни. Созидание и созидание.


Рисунки. Выражение человеческого воображения. Или эмоции, которые были заперты внутри тела, выплеснулись повсюду, черт возьми.


Он всегда заставлял меня смеяться. Я не смеялась с 10 лет. В детстве смеяться было небезопасно, а позже, когда я потеряла свою дочь, смех причинял слишком много боли. Но пьяный мужчина заставлял меня смеяться. Все время. Иногда я думаю, что это самое лучшее.


Я бы сделала для него что угодно. Любовь до смерти. И…


Черт возьми.


Я уже лгу. Я стараюсь, чтобы все это звучало литературно.


Это было более запутанно, чем это. Намного.


Например, образ его, сидящего пьяным у стены аэропорта, пока я покупала билеты домой из Рино, штат Невада. Как к тому времени я была совершенно пьяна. Как я смотрела на него долгую минуту. Как я сунула его билет ему в карман, оставила все наши сумки рядом с ним и села в самолет без него.


Позвольте мне начать сначала.


Дистиллированная


ПЕРВЫЙ ГОД МЫ В ОСНОВНОМ ВСЕ ВРЕМЯ ПЬЕМ ГИННЕС, а по ночам катаемся на горных велосипедах по Юджину, и мы ходим в ветеринарный клуб, мы ходим в ветеринарный клуб, мы ходим в ветеринарный клуб, мы ходим в кафе на Хай-стрит & # 233; эй, я дам тебе свой студенческий заем в размере 700 долларов, если ты поцелуешь парня, который присоединился к нам, чтобы выпить, он это сделает, мы смеемся, мы пьем, мы трахаемся. Мы вместе снимаем дом рядом с железнодорожными путями, мы пьем Гиннес, мы разрисовываем тела друг друга, мы разрисовываем стены, мы разрисовываем всю комнату, мы трахаемся. Мы сходим с ума от любви, мы сходим с ума от траха, мы сходим с ума от выпивки, мы делаем перформанс в Юджине нем голый на сцене с окровавленной свиной головой, я голый на сцене, завернутый в сарановую пленку, мы выступаем на сцене, мы выступаем в школе, мы воплощаем жизнь, его длинные черные волосы, мои длинные светлые волосы, привлекательные драматичные люди, драматично пьющие, мы впервые кричим, сражаемся со мной по одну сторону двери ванной швейцарским армейским ножом, он по другую сторону двери ванной кухонным ножом, мы вырезаем имена друг друга на наших руках, мы делаем, я падаю и разбиваю корпус унитаза, вода извергается повсюду, он ломает дверь ванной, мы истекаем кровью, мы трахаем септическую воду. Второй год мы пьем Bushmills, ездим на велосипедах летом ночью в розовый сад, крадем все головки роз, раздеваемся и плывем по течению вниз по реке Маккензи, путешествуем по дороге из Орегона во Флориду, пьем чай с грибами и галлюцинируем в секвойях, мы видим, как парень умирает на дороге, какая-то ужасная авария, повсюду кровь, носилки с трупами, обочина дороги, великолепный вид на океан, утесы, кровь, дорожные сигнальные ракеты, машины скорой помощи и тела, как тебе нравилось выглядеть, как тебе нравилось двигаться навстречу смерти, Джим Моррисон, я хотел быть в твоем огне, мы едим экстаз и езда наши велосипеды на автостраде, мы едем и едем по всем южным штатам, деревенщина, долбоебы, смеющиеся, в сапогах из змеиной кожи и ковбойских шляпах, в сапогах из змеиной кожи, во Флориде, мои родители, а затем разворачиваемся как можно быстрее обратно на запад, в Орегон, где мы можем быть теми, кто мы есть на западе, мы женимся в Тахо на крыше казино Harvey's с моими лучшими друзьями, любовниками Майком и Дином, моей сестрой и моими родителями, Эдиповыми мошенниками, и его родителями, южными баптистскими фашистами, и мы пьем с парнями-геями и проповедником казино с гигантскими ухоженными волосами. черный когда альбом "женитьба на нас" произносит молитву коренных американцев там, на крыше казино Harvey's с видом на озеро Тахо, мы смеемся всю дорогу вниз в лифте, весь год, вплоть до колец на наших пальцах и колокольчиков на пальцах ног. Третий год любви - это череда островов в Греции, Киклады, поднимающиеся из аквамариновых вод океана, как ступеньки для тупых наивных пьяных американцев с рюкзаками за спиной, катающихся на паромах, мы пьем Ципуро, мы пьем Мавродафни, мы пьем Рецину, мы пьем Метаксу, Метакса, белокаменные здания, бесконечные скалистые пляжи, горы и оливковые холмы, и смуглокожие люди с темными волосами, темными глазами, с распростертыми объятиями, рыбаки, хлебопеки, виноделы, женщины с гигантскими сиськами, смеющиеся до одури от любви, пьяные до одури от Греции, пьяные до одури блондинки, спящие, пока он уходит спать с Грецией. Четвертый год - это Лондон и дом Китса, и лежание на крошечной кровати, на которой нам лежать не положено, и выгоняемые пьяные туристы, и дремота в Гайд-парке, и Галерея Тейт, и мальчики из хора Вестминстерского аббатства, выходящие из-за гигантской деревянной двери, мой плач и рыдания, такие прекрасные, эти поющие дети, но мы приехали не за Лондоном, еда дерьмовая. люди непривлекательны, шекспировская традиция повсюду, пока мы не трахаемся в гигантском бассейне возле скал Дувра, в хорошем, действительно хорошем пабе, где нет американцев, но потом появляется какой-то уродец, очень, очень близкий к гигантской кулачной драке, он пьян, он думает, что он Буковски, беги, я говорю, беги, это английские головорезы-свиньи и собаки, мы убегаем туда, где хотели быть, в Ирландию. Бекет, Синдж и Джойс, и в доме Йейтса мы трахаемся в замке у стены, мы трахаемся на камнях в Инниш-Муре, мы пьем и отключаемся в стране Джойса, его ботинки смывает в реку, мои волосы промокли от дождя. мы читаем книги, мы хотели бы быть частью истории, мы хотели бы быть частью питья, мы хотели бы быть частью чего угодно, только не самих себя, мы идем и идем, но почему на фотографиях, которые мы сделали друг с другом, нет улыбок. Неужели мы превратились в пьесу Беккета? Пятый год отреставрированный фермерский дом во Франции, мой любимый Майкл с нами, его возлюбленная с нами, мы живем там месяц, мы пьем каждое французское вино стоимостью от 5 до 500 долларов, мы пьем шампанское, мы едим кролика, мы едим блины, мы едим улитки, мы смеемся, они на вкус как грязь, мы едим и пьем ресторан с меню и стенами спроектированный Шагалом Лувр теряется среди всего этого искусства и слишком высоких потолков и прячется в ванной, сгорбившись, как маленький тролль, в углу, раскачиваясь, пока француженка не спросит: “sont bien vous? sont bien vous?” Возвращаемся в Лувр, и даже Мона Лиза выглядит глупо, возвращаемся в фермерский дом, который находится не в Париже, а в скоростном поезде, набирающем скорость на скоростном поезде, возвращаемся в фермерский дом, который находится недалеко от Нормандии на побережье — остановка — война и воспоминания — возвращаемся в фермерский дом, отреставрированный 100 лет назад, гуляем у камина, готовим, пьем и разжигаем огонь. Следующим ночным кошмаром мы становимся пьяными людьми за рулем, которых останавливают, и я желаю, желаю, чтобы мой любимый друг поговорил с этими полицейскими, но красивые геи остаются в машине, а Девин Буковски начинает драться с французским полицейским, и чудо, что нас всех не отправили в тюрьму. Геи дерутся на французском фермерском доме, мы чувствуем себя менее одинокими, когда другие люди борются за любовь. Шестой год крики начинают входить в ритм, и я начинаю писать книгу, и он начинает рисовать картины, и крики становятся громче, и выпивка становится громче, и он целует женщин, которых я знаю, и он целует женщин, которых я не знаю, и как люди живут вместе, как они что такое пара со временем, кроме строчки, и я пишу все больше и больше, и он рисует, и моя первая книга, и его первая картина в галерее Сохо, но ничто не останавливает крики, которые захватывают дом, и выпивку, и поцелуи, которые становятся животными и отчаянными, и никаких путешествий, слишком много чтения, аспирантура, слишком много письма, я читаю, и пишу, и язык, и ликер интеллектуальных боев, ликер любви, больше никаких путешествий, писательства, только расстояние два тела, несущиеся сквозь страсть, но несущиеся по-разному, распадающиеся на части в пламени, один разум, одно тело, разделяющееся. На седьмом курсе я начинаю писать диссертацию, он бросает аспирантуру, напивается и кричит: "раскололся". Восьмой год я получаю степень доктора философии. Я получаю настоящую работу, кто-то здесь должен, кто-то должен позаботиться об этой паре, сошедшей с ума, о прекрасных испорченных детях, таких многообещающих, таких полных ненависти к самим себе, таких полных алкоголя, мы продолжаем быть женатыми, женатыми и женатыми, кричать и пить, и он писает пьяный в углу, и он падает с лестницы, и он теряет сознание на лужайке, и он теряет сознание за рулем, и как ты это делаешь, как ты, куда направляется моя любовь? Девятый год вот моя работа адъюнкта, притворяющегося взрослым, вот поездка с моим коллегой по драматургии, я дарю тебе свою любовь, отправляйся во Вьетнам, вот жизнь, я покупаю ему лофт на набережной в Портленде, я покупаю ему алкоголь, я пытаюсь и пытаюсь вернуть нашу любовь, я пытаюсь и пытаюсь, но никакие деньги не останавливают его во Вьетнаме, он влюбляется, Ту-Ха, он лжет и снова лжет, он возвращается домой, Ту-Ха, он возвращается, я жду его в постели ночь за ночью, он остается во Вьетнаме, Ту-Ха, я остаюсь во Вьетнаме, Ту-Ха, я остаюсь во Вьетнаме, Ту-Ха, я остаюсь во Вьетнаме, Ту-Ха, я остаюсь во Вьетнаме. постель, дни и ночи, я не ем, я пью в одиночестве, я мочусь в кровать, я не двигаюсь, моя моча и водка, и грустная, грустная мертвая бездетная женщина со своей работой, своим домом, своей первой книгой, своей кошкой, своей собакой и своими деньгами, без мужа, Ту-Ха. 10-й год мы притворяемся. 10-й год мы возвращаемся в Тахо, чтобы попытаться вспомнить притворство. 10-й год мы пьем на крыше казино Харви, мы пьем в лифте, мы пьем вместо того, чтобы трахаться, пока не перестаем видеть, слышать или чувствовать, мы пьем даже по дороге в аэропорт, в такси, мы добираемся до аэропорта, я иду к кассе, чтобы вернуться в Орегон, но я знаю Я не собираюсь возвращаться ни к чему, кроме Орегона, я оборачиваюсь с билетами, он спит у стены, храпит, как пьяный, кладу весь наш багаж вокруг него, как детей, которых у нас никогда не было, я оставляю билет в его пьяной руке, он обоссался, я не могу позаботиться об этом человеке. 10-й год он спит с одной из наших общих студенток, она пишет мне по электронной почте и говорит, что она хороший человек, она пишет мне по электронной почте и говорит, что он хороший человек, она пишет мне по электронной почте и говорит, что я хороший человек, они трахаются и трахаются, я прихожу домой с работы, она на черном кожаном диване в отключке, он в отключке на полу. 10-й год ты сказал, что будешь любить меня до самой смерти, ты сказал, что мы умрем вместе в любви, ты сказал, когда мне было 75, что мы будем смеяться нашим обвисшим смехом и пить за нашу старую любовь, ты говорил это мне, ты делал каждый год, пока не перестал это говорить, где ты, где мужчина, который полюбил бы такую женщину, как я, если бы не ты, для меня никогда не было мужчин, даже отца, я перестаю есть, теряю 25 фунтов, все говорят, все говорят, что ты выглядишь такой красивой. Как у киноактрисы. Разве она не прекрасна?


Красива ли я?


Любовь - это пожизненная смерть.


Мой возлюбленный, Пишущий


Я ВРОДЕ КАК НЕ ХОЧУ ВАМ ЭТОГО РАССКАЗЫВАТЬ.


Я имею в виду, что собирался написать всю эту книгу, не сказав вам. Я опустил слова. Нарочно. Но я знаю, почему я скрывал слова от вас.


Спросите меня о моей жизни как сексуализированного, гендерного тела, и я могу рассказать вам истории. Бесконечные истории женщины, которая была мной, а также является всеми нами. Наши тела - метафора плоти для всего человеческого опыта. Это. Это случилось со мной. Вот где я потерпел неудачу. Где я ослеп. Где я раздвинул ноги. Где я отгрыз свою руку. Где я пытался покончить с собой, или предложить себя в качестве полезного, или снизошел до того, чтобы попросить любви, или отважился на удовольствие или боль. Или просто напился и облажался. Снова. Вот шрамы. Я пловец. У меня широкие плечи. У меня голубые глаза.


Спроси меня о писательстве, что ж, это жестокая личная тема. Писательство - это мой огонь. Где истории рождаются из того места, где во мне происходили жизнь и смерть. Она несет меня и станет моей смертью.


Поэтому, когда я говорю тебе это, мне немного хочется тебя укусить.


Действительно тяжело.


Некоторые люди говорят, что слова не могут “случиться” с вами. Я говорю, что могут.


В один из моих последних вечеров с Девином я объелась грибов и пошла прогуляться у железнодорожных путей. Мы жили рядом с трассами в Юджине - в районе, где в переулке можно было найти иголки, но также и яппи, пытающиеся купить и переделать свой образ жизни в лучший. Предполагалось, что я буду писать диссертацию. Той ночью мы сели на землю. Мы пили "Чивас" из фляжки. Затем мимо медленно проехал поезд, я вскочил и, смеясь, погнался за ним, а потом перепрыгнул через него. Понятия не имею, почему. Я оглянулась на изображение мужа, которое становилось все меньше и меньше, пока я не перестала его видеть. Мне нравилось, как он отступал. Может быть, это была наша последняя спокойная ночь. Ветер был превосходным. От движения "я", летящего в никуда, чего бы она ни стоила, у меня перехватило дыхание.


Конечно, где-то минут через пять я очнулся от всего этого и подумал, ААААА, что я делаю, и подумал "ПРЫГАЮЩИЙ идиот", что я и сделал, я спрыгнул, и по-военному покатился по гравию, пока не остановился на ободранной до хрена остановке, смеясь и радуясь кайфу от органики и свободы. Я шел домой. Девин был именно там, где я его оставил, вроде как в отключке, как гигантский пьяный кавказский Будда.


В ночь после того, как я покатался по гравию, я сидел за компьютером, положив пальцы на клавиши. Мои руки были все исцарапаны. Предплечья и локти тоже. Подбородок и щека. Предполагалось, что я буду писать главу моей диссертации о Кэти Акер, с которой к тому времени я познакомился. Я уставился на ее строки, которые я напечатал и на которые ссылался в рамках своей критической дискуссии на экране:


Каждый раз, когда я разговариваю с кем-то из вас, я чувствую, что беру слои своего собственного эпидермиса, которые представляют собой слои все еще свежескровленной рубцовой ткани, черно-коричневой и красной, и отрываю каждый из них, чтобы все больше и больше моей крови приливало к вашему лицу. Вот что значит писать для меня, женщины (ES, 210).


Когда я начал писать слова поверх ее, я почувствовал, что меня вот-вот вырвет. Вместо главы диссертации я начал писать рассказ. Первая фраза, которая вырвалась у меня, была: “Я женщина, которая разговаривает сама с собой и лжет”.


Пожалуйста, поймите, мне нравилось читать теорию литературы — я имею в виду, я поглощал основные тексты, как если бы это были любовные романы — я погружался в дискурс, как будто его воды были только моими — моя песня тела плавала между потоками языка и мысли. Но пытаться писать критически, академично, больно.


Очень много.


Зачем кому-то так поступать с романами? С какой целью, кроме садистского побуждения замалчивать, замалчивать, лишать свободы искусство? Мне казалось насилием так писать о литературе. В лучшем случае это казалось ложным, а в худшем — отвратительным, даже убийственным.


В моей диссертации романы, которые я выбрал, были удивительными произведениями шумного искусства. Белый шум и Альманах мертвых и Империя бессмысленного — книга, которая, я обещаю вам, если вы никогда ее не читали, поцарапает вам глаза. Книги, в которых культура возвышалась и рушилась, пограничные идентичности бросали вызов культу хорошей гражданственности, а революционеры поворачивались спиной к своим освободителям с огнем вместо волос. Войны милитаризации, и войны расы, и войны пола, и войны отцов, и языка, и власти, и войны просто за человеческое сердце разыгрывались страница за страницей, отчего у меня перехватывало дыхание.


Когда я взялся за литературную критику — этот акт письма, столь узаконенный знаниями белых мужчин, — я почувствовал себя палачом. Убийцей. Предателем. Насильником. Я переспала с тремя моими профессорами — двумя мужчинами и одной женщиной — я думаю, пытаясь вернуть тело в разговор. ЭЙ! А как насчет тел? Шумное, мокрое, нарушающее правила тело, которое, казалось, было стерто всеми этими возвышенными мыслями. Это не сработало.


КОНЕЧНО, я подумывал бросить аспирантуру. Я заплатил за билет, я поехал на аттракционе. Верно? Половина людей, с которыми я начинал, уволились. Мне не нужно было продолжать учиться. Но что-то не позволило мне. Какая-то глубокая борьба происходила внутри моих ребер и серого вещества. Какая-то женщина во мне, которую я никогда не встречал. Вы знаете, кем она была? Мой интеллект. Когда я открыл дверь и там стояла она, в своих дерзких красных очках для чтения, облегающей юбке и кожаной сумке для книг, я подумал: "Кто ты, черт возьми, такая?" Приседаю в защитную позу и осторожно смотрю на нее краем глаза. Осторожно, женщина.


На что она ответила: я Лидия. У меня есть тяга к языку и знаниям, которые сведут вас с ума. И я здесь, чтобы написать диссертацию.


Да. Верно. Неважно. И вообще, откуда ты вообще взялся?


О, я думаю, ты знаешь. Я от твоего отца. Теперь открой эту чертову дверь.


Мой отец. Чей разум вращался вокруг искусства и архитектуры, классической музыки и кино. Чей интеллект я носил в своих реках крови. Именно тогда мои два mes разобрались. Ту себя, которую я выковал, чтобы оставить семью и телом проложить себе путь в мир, и ту себя, которую я никогда не встречал и даже не подозревал о существовании, разве что, возможно, спрятанную в моих руках, прячущуюся, как скорлупа мечты в моих пальцах. Дочь моего отца.


“Я женщина, которая разговаривает сама с собой и лжет”.


В ночь после того, как я выпрыгнул из поезда событий, за компьютером мое сердце бешено забилось. Моя первая книга вышла из меня в виде мощного потока возвращения подавленного. Как будто прорвался тромб. Мои руки обезумели. Слова всего моего тела, всей моей жизни или жизней женщин и девушек, чьи истории застряли у них в горле, хлынули наружу. Ничто не могло остановить истории, льющиеся из меня. Даже несмотря на то, что мои руки и лицо болели — в синяках и порезах от падения с поезда, или от брака, или от "я ночью", — я писал рассказ за рассказом. Там не было ничего наизнанку. Были слова и было мое тело, и я мог видеть сквозь собственную кожу. Я писал изо всех сил. Пока это не стало книгой.


Пока сама моя кожа не издала крикливую песню.


Короткий рассказ


ИТАК, МОЯ ПЕРВАЯ КНИГА РАССКАЗОВ ОПЕРЕДИЛА в печати МОЮ ДИССЕРТАЦИЮ. Меня опубликовало независимое издательство. Тому, кому было наплевать на то, как далеко я ушел от мейнстрима. Я назвал книгу "Другие ее уста" . В каждой истории с телом происходят невероятные вещи. Потому что, ну, они происходят. Действительно. И я знал, как это рассказать. Слова - мое тело.


Тем не менее, я закончил свою диссертацию. Это было похоже на прохождение сквозь огонь. Горнило. Я назвал это Аллегориями насилия . По какому-то причудливому стечению обстоятельств она тоже была опубликована. Я все еще думаю, что это случилось с кем-то другим. Но из этого вышло что-то странно хорошее. Два mes? Мы начали узнавать друг друга. Я-интеллектуал и я-кровожадный начали тусоваться. Расчесывайте друг другу волосы. Принимайте ванны с пеной, рисуйте рисунки мылом на спинах друг друга и чокайтесь бокалами до поздней ночи.


Но за это пришлось заплатить.


Шел одиннадцатый год моего брака с Девином. Я был учителем вещей, получил докторскую степень и публикации. Но та женщина, которую я впустил в дом, разрушила то, кем я был. Ее сумасбродная мозговая сила не желала уходить. Я не хотел трахаться. Я хотел читать. Я не хотел впадать в оцепенение каждую ночь. Я хотел путешествовать по стране идей, чувствовать мысли и взрывать свою макушку. Я не хотел пить до упаду. Я хотел писать. Совершенно другую книгу. Мой муж стал для меня как своевольный непослушный ребенок. Погруженный в воду. И хотя моя любовь не ушла, она ушла в более глубокие, темные места.


Жизнь Девина переместилась в постель, подпитываемую алкоголем и потребностью в женщине. Во время одного из его путешествий в другую страну, в первый раз без меня, он обнаружил постель за границей. Пока он был во Вьетнаме, я ждала возвращения слова “муж”. Дни и ночи. Затем недели. Затем однажды утром я не вставала с постели. Дни и ночи. Когда мне хотелось пописать, я писала. Когда я была голодна, я плакала. Когда я бодрствовала, белое ничто. Ночью я ела маленькие белые таблетки снотворного. Этому я хорошо научилась у своей матери. Их становится все больше и больше. Когда я спал, я надеялся умереть.


Наконец-то нежный друг вломился в мой дом, потому что беспокоился обо мне. Он и упрямая лесбиянка по имени Лорел выломали входную дверь моего дома, когда я перестала появляться на работе. Он затащил меня в душ. Затем он завернул меня в одеяла. Затем он накормил меня. Буквально. Затем мы три дня смотрели старые фильмы, пока я не посмотрела на него и не сказала: "Хорошо".


Я подумал о Броуди, его кларнете и красивых черных детских ручках. Я подумал о моем лучшем друге во Флориде, о том, кого моя мать вычеркнула из моей жизни. О моем архангеле Майкле и о том, как мы оба покинули Лаббок и начали новую жизнь. Есть много способов любить мальчиков и мужчин. Или позволить им любить тебя.


Девин действительно вернулся, но мы больше никогда не были вместе.


Он напился, превратившись в женщину. Я вошла в свою женскую семейную линию — страдание, которое, как только я снова заявила об этом, стало таким же знакомым, как материнское. Дочь. Сестра. Главная. Ее имя - депрессия.


В той долгой толще под водой я жила жизнью обесценившейся женщины. Не жены. Не матери. Ничьей любовницы. Никакая работа или книга не давали мне ценности для самой себя. Я чувствовала себя бесполезным женским мешком. Я потеряла килограммы плоти, не имея никого, с кем можно было бы разделить тело. Моя одежда начала свисать с моего тела, как будто я была кем-то другим. Другие женщины хвалили меня за мои предполагаемые намеренные женские метаморфозы, и я улыбался, но чувствовал себя насекомым. Утром я терял интерес к мытью волос или неполной чистке зубов и обнаруживал, что стою голый, мокрый в ванной , уставившись в пол или держа зубную щетку в воздухе, а изо рта у меня капает пена.


Когда я не преподавала или не ездила на работу и с работы, я была дома. Нет, не дома. Пустая женщина в доме. Я сидел в одиночестве в своей гостиной, проверял студенческие работы и смотрел в большое окно на улицу. Там всегда было больше работ. Я мог представить себе вечность, подобную этой. Бездумная и маленькая, требующая от меня только выполнения заданий ручкой. Я пил ровно столько, чтобы не чувствовать. Каждый день. Примерно по бутылке в день. Равномерно. Иногда вино, иногда водка. По ночам я смотрел телевизор, пока сон не спасал меня. Или не спасал. Это моя жизнь - то, что я чувствовал. Она медленная , как стоячая вода. В ушах звучит приглушенный гул, а головокружение лучше всего использовать для сна или приготовления кофе. Есть соседство, дом и холодильник. Удобство бытовой техники и поездки на заправку. Есть машина, в которой я езжу на работу, а затем возвращаюсь домой. Есть линейная и доступная история, которой нужно следовать. Вам не нужно ничего делать. Или быть.


Но затем по другую сторону стекла оказалась другая женщина.


Однажды, тупо уставившись в святость зеркального окна гостиной, я увидел женщину с пепельной кожей и грязными светлыми волосами, проходящую мимо в обрезанных джинсах, топе-трубочке и ковбойских сапогах. Ее руки были похожи на карты. Круги у нее под глазами не были блестящими, но могли обмануть вас. У нее дергало правое плечо на каждом третьем шаге или около того. Проходящая мимо женщина. Затем я увидел, как за ней идет изможденный мужчина в джинсах и футболке Lynyrd Skynyrd. Он сгорбился. У него были дерзкие глаза. Он курил. Его волосы свисали крысиным хвостом до середины спины.


Дело в том, что я видел их раньше. Много раз. Около двух лет. Она была проституткой. Он был ее сутенером. Это был их район. Переулок за моим домом. Мы жили вот так — я внутри, с моей все более безопасной буджевой жизнью. Они снаружи, с каким-то следом моего прошлого в их коже и волосах.


Однако на этот раз, когда я увидел ее, я почувствовал боль в груди. Было приятно чувствовать что-то к кому-то другому. Даже боль. Может быть, особенно боль. Сидя там, когда они скрылись из виду, я почувствовал во рту вкус чего-то теплого. Затем я понял, что прикусил внутреннюю сторону своей щеки.


В тот день я ничего не делал, кроме контрольных работ. У меня болели грудь и щека. Той ночью меня вырвало без особой причины. Что для того времени не было насыщено событиями.


Но в следующий раз, когда я увидел ее, что-то очень маленькое и специфическое привлекло мое внимание. Важная деталь. Синяк на переносице. Это был не синяк. Это был синяк, который позволил мне увидеть … ее глаза были голубыми. Как у меня. Я позволил бумагам, которые я проверял, упасть на пол. Я смотрел, как она проходит мимо, и задавался вопросом, сколько она весит. Я задавался вопросом, сколько ей лет — угадать невозможно. Я задавался вопросом, какую работу она пробовала и провалила, эта ходячая женщина в обрезанных брюках с болтающимися картами вместо рук, с синяком и голубыми глазами. Я попытался представить, сколько денег у меня в кошельке, лежащем в сумке с книгами у входной двери. Я смотрел, как ее задница высовывается из шорт — она безвольно свисала — две маленькие плотские запятые. Затем она завернула за угол. Я подождал, пока в поле зрения появится ее партнер по танцу. Не раздумывая, я постучал в окно. Не раздумывая, я встал, подошел к своей входной двери, открыл ее, вышел на улицу, подошел к нему и спросил: “Сколько”.


В коротком рассказе, который я написал о том, что произошло дальше, я приглашаю ее войти. Я говорю ей сесть. Она садится. В рассказе она курит и покачивает левой коленкой. Ее рука дрожит. В рассказе я говорю, что вот каково это - быть мной, женщиной, которая преподает английский, глядя сверху вниз на женщину, которая сосет члены весь день и всю ночь, каждую ночь, когда она сидит на моем диване и курит. Вот что я, наркоман, внешне подвижный, которому дано верить во что-то бесконечно малое, называемое словами, думаю, глядя на нее: она похожа на Мэри. Так, должно быть, выглядела Мария после Иисуса. Тело не в состоянии вынести чудо, бремя, невероятную историю, которая движет миром без ее тела. Когда я вижу изображение Христа, я представляю Марию такой осунувшейся, уставшей и злой до такой степени, что она едва может носить свое собственное лицо.


В этой истории я говорю, что, по-моему, я собираюсь делать, учить ее?


Люди часто спрашивают меня, действительно ли со мной происходило то, что описано в моих рассказах. Я всегда думаю, что это тот же вопрос, который можно задать жизни — действительно ли это случилось со мной? Тело не лжет. Но когда мы привносим язык в тело, разве это не всегда уже художественный вымысел? С его восхитительно продуманной композицией, цветовой насыщенностью и графическими узорами? Его стиль и выгодная позиция? Ее упорство в мощной силе воспоминания разума перед лицом грубого факта, что единственным свидетелем было тело?


Произошел обмен. Женщина с женщиной. Если она все еще жива, она может подтвердить меня в этом.


Возможно ли, что я мог что-то дать? Из небытия, которым была моя жизнь? Действительно, какого хрена я должен был дать? Женщине со слишком большим количеством дырок в ней. И все же что-то было.


Слова.


С этой женщиной во мне я пошла на свою преподавательскую работу и говорила со студентами об идеях. Идеи немного запали мне в сердце. И тогда мое сердце начало биться чаще. Разговоры со студентами об идеях имели импульс. Некоторым из них было не все равно, некоторым могло быть все равно меньше, но это не имело значения. Я был так счастлив стоять в комнате со словами и идеями, которые я бы высказал сам с собой наедине в классе. Но я был не один. Я был с тем, кем должна быть молодежь. Я был с художниками, писателями и учеными, барменами и музыкантами, медсестрами и стриптизершами, адвокатами и матерями, и некоторые из них стали богатыми и знаменитыми, и некоторые из них сели бы в тюрьму, и некоторые из них стали бы бухгалтерами, а некоторые вступили бы в Корпус мира или переехали во Францию, и некоторые из них влюбились бы, а некоторые из них покончили бы с собой, и со всеми, кто причинил нам зло, и со всеми, кем мы были, и со всеми, кого мы все встретим в книгах. Все, что касается кожи слов. Что такое семья.


Что бы это ни было или не было, там были слова. Не только мои собственные. Я писал рассказы, я писал книги, но чем больше я писал, тем больше я видел, как позади меня открывается дверь, и я понял, что если я, блядь, просуну в нее ногу, то больше из нас сможет пройти. И что мы могли создавать вещи. Вместе. То, что мы могли создавать, было искусством. Насколько это имело значение. С другими людьми я создавал картины. С другими людьми я устраивал перформансы. С другими людьми я готовил истории, чтения и странные художественные мероприятия для аутсайдеров, такие как наполнение деревьев бюстгальтерами и маленькими сырыми рассказами, или отстегивание загруженных автомобилей, или подключение бесплатного кабельного телевидения для бедных людей с другом, который работал в Bell, или размещение хайку о дождевых червях и пиздах на лобовых стеклах автомобилей на корпоративных парковках.


И я написал свою вторую книгу рассказов.


Книга, вышедшая после смерти моего брака, называлась "Избыток свободы" . Если вы возьмете ее в руки, вы узнаете эти истории. Это истории людей, пытающихся воспроизвести отношения, которые нам передали в виде сценариев. Дочь. Мать. Муж. Жена. Брак. Это истории женщин и мужчин, которые пытаются любить и терпят неудачу. И терпят неудачу. И это истории людей, которые живут на задворках того, что мы называем культурой, в основном облажавшихся, но некоторые из нас, разве мы все еще не здесь? Для тех, кого нет? Интересно, это мы облажались? Или истории, которые нам рассказали?


Нелегко оставить одного себя и принять другого. Ваши свободы оставят на вас шрамы. Может быть, даже убьют вас. Или одного из ваших вас. Хотя это нормально. Есть и другие.


Сколько раз мы умираем?


Слова, как и "я", того стоят.


Серое вещество


Возможно, я БЫЛ БОЛЬШИМ НЕУДАЧНИКОМ В СОЗДАНИИ ДОМА, но я придумал, как создать на его месте что-то другое. Из унылого мешка унылого дерьма, которым была моя жизнь, я создал дом слов.


Первым словарным домом, который я построил, был литературный журнал. Обычно, когда кто-то произносит слова “литературный журнал”, вы представляете что-то маленькое, белое и нетронутое, вроде Virginia Quarterly Review . Не то. То, что мы сделали, было огромным. Идеальный цвет девять на двенадцать в сочетании с четырьмя цветами на вашем лице. Контркультура. В каждом номере была тема, призванная разобрать — мою любимую вещь, которую я когда-либо изучал как ученый — “литературный журнал”. Такие темы, как непристойность, божественность. Удар. Разновидности насилия. Чужой. У руля были я и мои чертовски умные и талантливые друзья, точь-в-точь как гаражная группа, только с бумагой и компьютерами. Мы научились всему сами — редактированию, дизайну, верстке, верстке — а затем взяли то, чему научились, и превратили каждую страницу в горизонт событий. Изображение и текст воевали или танцевали друг с другом. Стихи прерывали рассказы, а гигантские фотографии сисек прерывали пустое пространство и лирическую строку стихотворений. Высокое искусство попало под одеяло с низким искусством — слова Юсефа Комуньякаа прямо рядом со словами какой-нибудь бездомной женщины, или художника граффити, или незамужней матери, о которой вы никогда раньше не слышали. Страница позволила сократить дистанцию. Мы решили, что письменность была повсюду. Это было то, чем мы хотели, чтобы это было.


Мы поместили Энни Спринкл, Андреса Серрано, Кэти Акер, Андрея Кодреску и Джоэла-Питера Уиткина на эти большие белые страницы. Мы поместили бывших заключенных, выздоравливающих наркоманов и пьяниц прямо рядом с ними. И мы разрушили святость литературной страницы, освободив шум и жар искусства. У всех была дневная работа. Все засиживались допоздна, составляя большие книги. Все тратили слишком много времени, проклиная ботаников в синих фартуках у Кинко. Я тратил деньги на еду и аренду на наш большой непочтительный рот. Мы завоевывали награды. Мы получали гранты. Это действительно было что-то, хотя я не знаю что, и это кажется правильным даже сегодня. Это была быстро разгорающаяся сверхновая.


Мне это чертовски понравилось.


Почему?


Это была первая вещь в моей жизни, которую я когда-либо любила, ради которой я не раздвигала ноги. Может быть, вы в это верите. Может быть, вы думаете, что это черта. В любом случае, это правда.


Что-то еще произошло благодаря wordhouse. Благодаря wordhouse я познакомился с писателями, которые так или иначе читали мои работы. Через wordhouse я нашел голоса и bloodsong именно такими, какими они казались мне внутри, где я думал, что я был единственным. Были и другие, похожие на меня. Хм, их много. Нарушение правил написания. Стремящиеся написать невозможное. Переносящие свой новообретенный интеллект на чужие территории. Выдумывающие вещи. Может быть, даже жизнь. Себя.


Я встречал этих людей на конференциях, чтениях, перформансах и художественных выставках. Мы забивались в уголки, пили, смеялись и строили планы на будущее. Секреты нашего искусства. Мы бы общались как подпольные общества людей, которые читают книги "аутсайдер", пялятся на запретное искусство до потери сознания, у которых текут слюнки при виде надписей, которые разрывают твое лицо в клочья, даже если они, возможно, никогда не увидят дневного света. Ты хочешь знать, какие два слова описывают то, что эти люди имели в виду и все еще имеют в виду для меня?


Племя.


Священная.


Мне не нужно, чтобы кто-то объяснял мне, почему люди вступают в банды, или создают тюремные общества, или доверяют только тем, кто нарушает правила. У меня нет никаких проблем с пониманием того, почему люди бросают колледж, или увольняются с работы, или изменяют друг другу, или нарушают закон, или красят стены из баллончика. Немного за пределами вещей - это то, где некоторые люди чувствуют друг друга. Мы делаем это, чтобы заменить рамки семьи. Мы делаем это, чтобы стереть и переделать наше происхождение по их собственным образам. Сказать, что я тоже был здесь.


И угадайте что? Оказывается, у меня был близнец.


Я упоминал, что я Близнецы?


Когда я говорю “близнец”, я не имею в виду биологически ... хотя кто знает, как генетика перемещается по супермагистралям крови и клеток. У моего близнеца в племени светлые волосы. Голубые глаза. Необычные отношения с предложениями. Странные взгляды на культуру и повествование. Огонь в его пальцах и выстреливающая макушка его головы.


Я встретил своего близнеца, когда меня чудесным образом пригласили на литературные чтения в Государственный университет Сан-Диего. Его тоже пригласили. Нас пригласили вместе, потому что наши работы были, ну, странными. Насколько я понимаю, для этого никогда не было подходящего слова. “Экспериментальный” звучит глупо, а “Инновационный” звучит странно высокомерно. Как бы это ни называлось, берем все, что вы когда-либо узнали о создании персонажей, сюжетных линий, и взрываем их, как петарды в головах барби, как я делал в детстве, что ж, это то, что мы делаем. Что бы ни означало это слово за то, что мы больше любим слова, чем условности и правила, касающиеся слов, это мы.


Лэнс Олсен и я, мы, и я говорю это с некоторым авторитетом, языковые бандиты.


Если у вас нет близнеца в племени, я говорю вам — бросьте все, что вы делаете в своей жизни, и идите искать их. Близнеца и племя. Я серьезно. Потому что наличие родового слова и племени в значительной степени спасло меня от самого себя. Если бы я попытался прожить еще один год, пытаясь быть похожим на окружающих меня людей, я бы долго не продержался.


Если вы загуглите Лэнса Олсена, вы обнаружите, что он своего рода рок-звезда в племенной сфере, по которой мы движемся. Но я люблю его не за это и не за то, что он всегда будет рядом со мной. Это так: его слова делают мои слова более возможными. На его языке мой мозг перестает взрываться и появляются новые идеи. В его книгах момент поцелуя на губах Ницше, или секунды перед началом фильма в кинотеатре торгового центра "Молл оф Америка", или мгновение перед взрывом, который распыляет саму разницу между враждующими сердцами, заставляет вас забыть начало, середину и конец, какими вы их знали.


И вы обнаружите, что он является художественным коллективом, состоящим из двух авторов и редактора. Как и я. Если вы загуглите FC2, вы найдете заявление об их миссии: “ FC2 - одно из немногих альтернативных издательств в Америке, специализирующееся на публикации художественной литературы, которую крупнейшие издательства Америки считают слишком сложной, инновационной или неортодоксальной для коммерческой среды”.


Не знаю, как вам, но “неортодоксальный” звучит как-то чересчур умно для меня. Поэтому я скажу вот что. Я разрушитель и создатель домиков слов. Я и мой близнец прикрываем друг друга. И мы идем за вашими женщинами и детьми.


Светское чудо


НЕ ВСЕ ЧУДЕСА ИСХОДЯТ ОТ БОГА ИЛИ ОТ ВЗГЛЯДА ВВЕРХ.


Сказать, что то, что случилось со мной зимой, когда мне было чуть за тридцать, было чудом, ничтожно по сравнению с тем, что произошло. Все началось с малого. В моих руках. Той зимой я отправил короткий рассказ в качестве образца для написания. Короткий рассказ назывался “Хронология воды”. Я отправил рассказ в четыре места: в приемную комиссию для получения степени магистра в области письма в Колумбийском университете; в комитет по найму на должность преподавателя; в Орегонское литературное искусство в качестве образца для получения гранта; Поэтам и писателям в качестве образца для получения так называемого гранта по обмену писателями.


В течение одного месяца в моем почтовом ящике появились письма, точно такие же, как те, что приходили ко мне домой во Флориде, когда я мечтал добраться до колледжа вплавь. Только на этот раз я была единственной, кто прочитал эти письма, взрослой женщиной, которая вложила в мир что-то от своей разбитой личности "Без охотника". Они появлялись по одному — белые, геометрические и пахнущие чем-то вроде "Что, если".


Меня приняли в Колумбийский университет.


Мне предложили работу преподавателя.


Мне присудили грант в размере 3000 долларов за мой рассказ.


И я выиграл писательский приз по обмену.


Все в одном месяце.


НИЧЕГО подобного в моей жизни со мной никогда не случалось. И, скорее всего, никогда не случится. Как будто воды моря моей жизни разверзлись. Как будто в моих ранах было что-то помимо боли.


Я, будучи самим собой, предпочел работу министерству иностранных дел. Это важно — министерство иностранных дел было тем, чего я хотел больше всего на свете. Ты понятия не имеешь. Со всем моим разбитым сердечком. Но я не мог этого выбрать. Я должен был выжить, вот что я выбрал. Я должен был позаботиться о себе. Никто другой не смог бы. И поэтому я подавил желание назвать себя писателем, который поедет в Колумбию. Как пловец, который тоже не смог поехать в Колумбию.


Я взял деньги гранта и купил машину. Я хотел поехать в Париж, но вместо этого купил машину. Надежный автомобиль, чтобы добираться на работу и с работы. Я не пригласил себя куда-нибудь поужинать, я не купил себе шампанского, я не ел шоколад.


Слава богу, что у премии писательского обмена "Отправься в Нью-Йорк" не было практической альтернативы для саморазрушительных людей, иначе я бы и это пропустил. Тогда, почти вопреки себе, я поехал в Нью-Йорк. Где находятся писатели.


“Приз” за получение гранта писательской биржи от поэтов и прозаиков заключается в том, что вы переезжаете из одного штата в другой — в моем случае, из Орегона в Нью-Йорк. Вы можете выбрать авторов, с которыми вам больше всего хотелось бы встретиться, и поэты и писатели очень стараются организовать встречи. Вы можете выступить с чтением в Национальном поэтическом клубе, вы можете остановиться в отеле Gramercy Park и пить скотч до поздней ночи с умными, клевыми людьми, как будто вы тоже один из них, вы можете встретиться с редакторами, издателями, писателями и агентами на очень модных обедах и ужинах. Как модно? Я сохранила салфетки и обрывки чеков. С 1996 года.


Человеком, который судил конкурс с художественной точки зрения, была Кэрол Мазо. Я принял участие только из-за нее. Ее творчество было признано “экспериментальным”. “Новаторским”. “Неортодоксальность”. Все, что я знаю, это то, что ее странность заставила мою странность почувствовать себя лучше. Сценаристами, с которыми я хотел встретиться, были Линн Тиллман, Пегги Фелан и Эвридика. Не знаю, знаете ли вы их так же, как я, но для меня они были интеллектуальным дерьмом. На самом деле я не думал, что это произойдет, я просто напился, записал имена в бланке, который они прислали, посмеялся, пукнул и отправил его им обратно. Помню, я подумал: "большой шанс". Моя задница. Но Фрейзер Рассел собрал их все. Так со мной произошли четыре самых скромных счастливых вечера за всю мою жизнь. Ужины, которые стоили больше, чем моя арендная плата. Еда, которая была такой вкусной, что я боялся упасть в обморок. Вино, от которого таяли зубы. И женщины, такие умные, такие творческие, такие великолепные, присутствующие в своих умах и телах … Я имею в виду, что меня чуть не стошнило, потянуло и я испытал оргазм одновременно. К черту небеса. Ложь маленького облака. Эти женщины были любовью всей моей мозговой жизни.


Эти четыре женщины писали нетрадиционно. Намеренно нетрадиционно. Дико, страстно, кровожадно, непримиримо, взрывая дом языка изнутри, нетрадиционно. И все четверо настаивали на теле как содержании. Они не были авторами мейнстрима. Они прокладывали свои собственные удивительные пути совсем в стороне от мейнстрима, совершенно вопреки глупому мейнстриму, может быть, так, как вода прорезала Гранд-каньон. Я хотел, чтобы мои работы были похожи на их. Следуйте ей. Я чувствовал, что их сочинения раздвинули моря для таких людей, как я.


Я не могу сказать вам, сколько раз я задыхался, разговаривая с каждой из этих женщин. Глядя им в глаза. Пытаясь увидеть "Я". Не думаю, что я много говорил. Возможно, я онемел. Трудно что-либо вспомнить обо мне. Хотя я помню почти каждое слово, сказанное каждым из них. В одном я уверен: я никогда не был так ... счастлив.


В той поездке произошло еще больше волшебства — со мной путешествовал парень-поэт из Орегона. Он получил приз в номинации "Поэт". Оказывается, я знал его со времен Юджина. Невероятно замечательный человек, потрясающий поэт по имени Джон Кэмпбелл. Среди поэтов, которых он пригласил, был Джеральд Стерн, я никогда не забуду, как он ел и разговаривал с ним, потому что он вывихнул плечо и весь вечер носил эту штуку с перевязью — мог жестикулировать только одной рукой. Тем не менее, он был чем-то особенным. Мы также обедали с Билли Коллинзом и Альфредом Корном. Последнего я обожала. Первый разговаривал с моими сиськами. Но мой друг-поэт также попросил разрешения пойти в джаз-клуб вместо одного из своих писательских предпочтений. Итак, мне довелось сидеть примерно в 15 футах от Хамиета Блуиетта в одном клубе и примерно в пяти футах от Маккоя Тайнера в другом. Я почти уверен, что, когда я вернулся в отель той ночью, мое нижнее белье промокло до нитки от glee. Вечное тебе спасибо, Джон Кэмпбелл.


Какая возможность, а? Орегонские писатели в большом городе. До сих пор вызывает у меня улыбку и мурашки при воспоминании об этом.


Но в моем горле тоже есть горько-сладкий привкус. Маленький камешек, который я ношу там. Маленький камешек печали, который появился из-за моей неспособности сказать "да". Меня пригласили на встречу с редактором издательства "Фаррар, Штраус и Жиру". Он рассказал мне о моей жизни пловца и предположил, что у меня есть документальная книга о моей жизни пловца. Я не знаю, скажем, что-то вроде мемуаров. Я стояла там, как онемевшая идиотка, улыбаясь и качая головой, скрестив руки на груди. Он ждал, что я ухвачусь за его предложение. Из моего горла ничего, ничего, ничего не вырвалось. Он пожал мне руку и пожелал удачи. Он дал мне несколько бесплатных книг.


Я сидел за ужином между Линн Тиллман и любимым редактором W. W. Norton Кэрол Хоук Смит, которая, к сожалению, с тех пор умерла, в то время как Линн пыталась убедить Кэрол опубликовать меня в Norton. Кэрол Хоук Смит, которая наклонилась и сказала: "Ну, тогда пришли мне что-нибудь". Ее яркие свирепые маленькие глазки смотрели прямо сквозь мой ничего не понимающий череп. Большинство людей сошли бы с самолета еще в штате Орегон и побежали бы на почту. Мне потребовалось более десяти лет, чтобы даже представить, как положить что-то в конверт и облизать его.


После чтения в Национальном поэтическом клубе ко мне подошла агент Кэтрин Кидд из then Kidde, Хойт и Пиккар и спросила, не хочу ли я выступить. На месте. Мой маленький печальный камень в горле. Я оглох, улыбнулся и пожал ей руку. Я подумал, что могу расплакаться перед всеми этими разодетыми людьми. Все, что сорвалось с моих губ, было “Я не знаю”.


Она сказала: “Тогда ладно”.


Все эти открытые руки протянуты ко мне.


Видите ли, важно понимать, насколько поврежденные люди не всегда знают, как сказать "да" или выбрать что-то важное, даже когда это прямо перед ними. Это позор, который мы несем. Стыд от желания чего-то хорошего. Стыд от того, что чувствуешь что-то хорошее. Стыд от того, что не веришь, что мы заслуживаем находиться в одной комнате точно так же, как все те, кем мы восхищаемся. Большой красный, как у нас на груди.


Я никогда не думал, что, вырастая, стану юристом. Космонавтом. Президентом. Ученым. Врачом. Архитектором.


Я даже не думал о том, чтобы стать писателем.


У некоторых людей застревает стремление. Трудно думать "да". Или "вверх". Когда все, что ты чувствуешь, - это бороться или бежать.


Если бы я могла вернуться назад, я бы тренировала себя. Я была бы женщиной, которая научила меня, как держаться, как хотеть чего-то, как просить об этом. Я была бы женщиной, которая говорит: твой разум, твое воображение - это все. Посмотри, как красиво. Ты заслуживаешь сидеть за столом. Сияние падает на всех нас.


Даже в самолете, летящем обратно на запад, когда сквозь идеальную домашнюю морось снова стали видны вечнозеленые растения и реки, я знала, что если я женщина-писатель, то я была сломленной женщиной-писательницей. Я выпил много крошечных бутылочек самолетной воды, пожалей себя. Я улетел обратно в Орегон без контракта на книгу, без агента, с одной головой и сердцем, полными прекрасных воспоминаний о том, каково это - быть писателем, поскольку я ужинал с ними и делил такую прекрасную компанию. Это был единственный приз, который я позволил себе.


Но что-то во мне все же родилось.


Сновидения у женщин


ИНОГДА РАЗУМ ПРОСТО РОЖДАЕТСЯ ПОЗДНО, ПРЕОДОЛЕВАЯ волны в более медленном путешествии. В конце концов, вы никогда не были одиноки. Разве это не благословение, то, что происходит изнутри одиночества.


С Маргерит Дюрас ты должен лечь на кровать в квартире в чужом городе — чужом для тебя — чужом настолько, чтобы ты стал иностранцем. Потеряй свое имя и свой язык. Потеряй якоря своей идентичности. Потеряй сами свои мысли. На высоких приоткрытых окнах должны быть ставни. Комната должна быть голубой. Пол из камня. Ты должен быть обнажен. Ее дыхание - шепот на твоей коже. Вверх по всей длине твоего тела. Вниз. Ты должен прислушиваться к звукам города, движущегося вокруг тебя. Тогда вы должны прислушаться к тому, что находится за пределами этого, к океану и ветру, находящимся за пределами любого человеческого движения. И затем вы должны прислушаться к тому, что выходит за рамки этого, к крови в ваших ушах и барабану вашего сердца, и к тому, как кожа любимого рассказывает о вас. Ночью будет дождь. Откройте окна. Желание смачивает. Нет ничего наизнанку, кроме тела. Любовь до смерти.


С Гертрудой Стайн будут еда и бумага. Чай и деньги. Она скажет это изящно. Она скажет это с мороженым. Еда и бумага. Кружочек из плоти. Такая добрая. А потом снова, снова.


Помолчи ради Эмили Дикинсон. Мягко спой гимн в перерывах между порывами шторма. Позволь своей макушке подняться. Видишь? Между вещами есть промежутки. То, что вы считали ничем, несет в себе жизнь.


В соседней комнате Х. Д. разрушил стены, но посмотрите, как свет теперь танцует на полу по-другому. Даже ваши ноги стали новыми.


С помощью H él ène Cixous вы должны закрыть глаза и открыть рот. Шире. Так открывается ваше горло. Открывается ваш пищевод. Ваши легкие. Шире. Итак, раскройте свой позвоночник, он раскрывается. Ваши бедра свободно плавают. Ваша матка наполняется миром. Шире. Откройте колодец вашего секса. Теперь говорите своим телом другим ртом. Возноси телесную молитву. Это письмо.


Джин Рис прошла через огромный корпус литературы подобно каньону рассечения воды.


Эдриен Рич погрузилась в глубины раньше вас. Ее погружение позволило вам всплыть на поверхность с помощью языка. Дышите. И осознайте, на каких широких плечах вы стоите, чтобы дотянуться до воздуха. Возьмите эти предметы.


С Маргарет Этвуд и Дорис Лессинг вы научитесь выпрямлять спину, когда смеяться и опрокидывать стакан, когда плакать и с кем, когда брать в руки винтовку.


Джанетт Уинтерсон сделает маленькую вещь огромной, как космос.


Тони Моррисон позволит вам выплакаться до конца отрывка.


Лесли Мармон Силко шепчет, что история длинная. Нет, длиннее. Даже длиннее этого. Длиннее всего.


С Энн Секстон и Сильвией Плат выпиваем в баре. Смейся мрачным смехом при мрачном освещении. Спой мрачную пьяную мужскую песню. Произнеси тост из сливочного масла. Раскачивайся взад-вперед, и пей темноту, и нежись в водовороте женщин, зная то, что знают женщины. Всего на одну ночь.


Когда вам нужно почувствовать основу своей жизни и сердце мира, на краю каньона под ночным небом разожгут костер, где Джой Харджо споет вашу костную песню.


Продолжайте - с Энн Карсон — восстанавливайте обломки жизни слово за словом, игнорируя грамматику и формы, которые поддерживают культуру в тонусе. Затевайте словесную войну, выясняйте отношения и улаживайте их, разбрасывая старые значения, как разрубленные на куски конфетти из бумажных кукол. Оставшиеся строки … они проснулись и рычат.


С Вирджинией Вульф, возможно, будет долгая прогулка по саду или вдоль берега, возможно, прогулка, которая продлится весь день. Она возьмет тебя под руку и будет смотреть вдаль. За вашими спинами будет история. Перед вами просто обычный день, который, конечно же, является всей вашей жизнью. Как язык. Маленькие корешки слов. Простирающиеся до горизонта.


Я нахожусь в полуночно-синей комнате. Комната для письма. С кроваво-красным столом. Комната с ритуалами и святилищами. Я сделал ее для себя. У меня на это ушли годы. Я опускаю руку под стол и достаю бутылку скотча. Balvenie. 30-летний. Я наливаю себе янтарную рюмку. Я пью. Теплые губы, горло. Я закрываю глаза. Я не Вирджиния Вульф. Но есть одна ее черта, которая не дает мне покоя: расставляй все, что попадается под руку.


Я не одинок. Что бы еще ни было или есть, написание со мной.


V. Другая сторона утопления


Беги дальше


СЕГОДНЯ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ТВОЕГО ВТОРОГО БЫВШЕГО МУЖА, ТЫ знаешь, с которым ты развелась, потому что он спал не с одной, а примерно с пятью миллионами разных женщин, и он звонит тебе в два часа ночи, пьяный, из Парижа, где вы двое снимали квартиры и занимались искусством, потому что это его день рождения, и он говорит тебе, что влюбился в женщину, которая напоминает ему тебя в 23 года — Кстати, я переключаюсь на второе лицо, потому что, если я скажу “я”, в твоей голове ты просто представишь Хизер Локлир или что-то в этом роде - ТЕБЯ. Тебе 37 лет, ты на пути к большому 4-0. Ты разводишься во печальный второй раз. Вы находитесь в SoCal. Живете одна. Следите за тем, чтобы ваша блондинка была блондинкой. Нанесите воск.


Итак, ваш второй бывший муж звонит в свой день рождения и говорит вам, что он влюбился в женщину, которая напоминает ему вас в 23, и что они сделали татуировки на безымянных пальцах вместе, и она так похожа на вас, и ведет себя так похоже на вас, и пахнет так похоже на вас в 23, так что вы спокойно вешаете трубку и бросаете взгляд на 37-летнюю кожу вашей собственной руки, и идете к своему письменному столу, и открываете ящик для напитков, и достаете бутылку, и выпиваете целую бутылку скотча посреди ночи, и выезжаете на машине на шестую северную полосы движения автострады в SoCal, где вы сейчас живете, из-за твоя отличная новая работа в качестве приглашенного сценариста, потому что ты поступила решительно и ушла от него, потому что ты не хотела быть помощницей и так далее, и ты хотела подняться над этим и продолжать свою жизнь, и вот ты на этой автостраде в SoCal в красной машине, со своими светлыми волосами, в черном платье и на шпильках, чтобы доказать себе, что ты все еще привлекательна, как гребаная реклама Black Velvet, и подожди минутку, что это блестит, ты видишь несколько красивых огоньков справа, мерцающую звездочку и УХ вы прокладываете пути через толстый слой льда между полосами автострады в южном и северном направлениях на 90, буквально оставляя на них шрамы, которые останутся на несколько недель и будут в ночных новостях, и раскручиваетесь по полной программе, и подъезжаете к дымящейся остановке — чудесным образом — направленной в правильном направлении на полосах автострады в южном направлении.


Ты знаешь, что делать. Ты опускаешь это на пол. Смеешься маниакальным смехом 37-летней разведенной женщины, которая должна быть мертва, но это не так.


Тихий влажный голос в твоей голове говорит: сверни на следующий съезд и тащи свою пьяную задницу домой, которую ты видишь, как будто смотришь сквозь воду впереди, ты берешь ее и отпускаешь руль, как будто твои руки плывут прочь от всего, пока БАЦ, ты лоб в лоб врезаешься в другую машину, и твои подушки безопасности раскрываются, как две огромные жирные обвисшие груди, и приезжает полиция, и ты невероятно пьяна, и все немного пахнет порохом и скотчем, и это мэм, выйдите из машины, мэм, встаньте на одну ногу и считайте в обратном порядке от 100 с закрытыми глазами и с этой палкой вверх твоя задница и балансирование яйцеклетки на левой груди и что еще?


На вас надеты наручники и проведен алкотестер. Вы сбиваете номер с орбиты. Даже не пытайтесь. Вы настолько вышли за рамки дозволенного, что могли бы управлять автомобилем. Дай мне букву "Д" от "У" до "Я". О, и на случай, если вы почувствовали, что в ваших костях остался хоть какой-то жар, когда вы умоляюще смотрите в зеркало заднего вида молодого мужчины-полицейского по дороге в больницу и говорите: "Не могли бы вы просто отвезти меня домой?" С тем, что ты считаешь надутыми губами и постельными светлыми волосами, он смотрит на тебя в ответ с — как ты уже догадалась — жалостью к женщине, ты чертовски старая в его глазах.


Внутри тюрьмы начинается повтор. Первое, что происходит из того, что уже произошло, - это то, что вы находитесь внутри. Вы уже бывали в тюрьме раньше. У вас есть послужной список. Не так много людей знают об этом, поскольку вы выглядите точь-в-точь как Приглашенный писатель, и в любом случае вы всегда были стильным костюмером.


Вторая вещь, которая происходит и которая уже произошла, - это то, что в камере предварительного заключения находится еще одна женщина, у которой героиновая ломка. У нее текут слюни, она сжалась в комочек, руки сжимают колени, она бьется головой о стену и сплевывает примерно каждые восемь секунд. У тебя болит левая рука. Твои ноги немеют. Ты идешь и садишься рядом с ней. Снаружи ты немного похож на мученика, дерьмового, слишком белого, доброжелательного Заезжего писателя, но невооруженным глазом не видно, что ты не был чистым все эти долгие годы, что внезапно уменьшилось до размеров человеческой головы. Не слишком ли ты самоуверенно относилась к этому, к своему прекрасному выздоровлению, к тому, что ты дистанцируешься от своей собственной истории.


Это подводит вас к третьей вещи, которая повторяется снова и снова, а именно к тому, как быстро вы становитесь Универсальным опекуном, когда ВЫ жалкий неудачник, которому нужна ПОМОЩЬ, отдающий свои носки чернокожей женщине на пособие и держащий за руку пухлую 50-летнюю женщину, которой на самом деле может быть 28. Вы обнаруживаете, что набираете номер бойфренда королевы крэка с лицом, измазанным тушью Элиса Купера, и пускаете слюни. Нет, правда, ты звонишь ей по телефону-автомату, несмотря на то, что у нее синяки от удушья на шее, она умоляет тебя называть его так ты делаешь, ты вмешиваешься, ты становишься объективным внешним ресурсом, ты говоришь ему позвонить и снять обвинения, чтобы она могла выйти, поскольку совершенно очевидно, что он надругался над ней, и позже в жизни у нее будет одно чертовски неприятное дело, в котором ты, конечно, будешь свидетелем, берегись, гай, ты преподаешь женские науки, а он продолжает описывать тебе, что она сделала с его гостиной, его кошкой, его мотоциклом с бейсбольной битой и домом в огне, прежде чем он назовет тебя гребаной шлюхой, невежественной сукой и повесит трубку.


Не смутившись, вы обнаруживаете, что звоните охраннику, чтобы тот принес толстухе тайленол, слушая, как христианская цыпочка в шелковом шарфе и с распущенными волосами рассказывает о своем опыте общения с парнем из бара отеля, который, как она верила, был там на конвенции "Иисус на льду". Вся эта активность внезапно сказывается на тебе психосоматически, и твое утро после "зеленой блевотины" становится неприятным, и ты понимаешь с ощущением, как кирпичом в нижней части позвоночника, что тебе нужно наглотаться скотча. Которую ты принимаешь, конечно, на глазах у всех, как и положено зэкам, неважно, сколько стоит наряд, который на них надет, неважно, насколько красивым из них получается мученик, неважно, как красиво выглядят буквы Ph.D. после имени твоего тупоголового заезжего писателя, тебе все равно приходится гадить в присутствии толпы.


Странно, да.


Ты закрываешь глаза.


Ты дышишь.


Вы еще не сожалеете о том, что сделали.


Ты просто заключенная женщина.


Раскаяние, она пришла позже. Позволь мне повернуть все вспять.


Позвольте мне сказать вам, в кого я попал.


Столкновение как метафора


ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО я СБИЛ при ЛОБОВОМ столкновении, был женщиной с коричневой кожей 5 футов ростом.


В тот момент это меня не расстроило. В тот момент я был пьян как обезьяна, и поэтому вся сцена той ночи выглядела немного так, как будто все происходило в замедленной съемке и смазано вазелином. И на огромном расстоянии от моего сердца и того, что там могло быть сказано. У наркоманов возникают проблемы с пониманием серьезности. Все просто выглядит размытым.


Мои подушки безопасности сработали. Бах. Если у вас никогда не было такого опыта, это нечто особенное. Это громко. Как громкий выстрел. И все пахнет динамитом. Если вы держали руль обеими руками, ваши руки получили ожоги от жара и трения с внутренней стороны. Ваша голова, поскольку она не ударилась о лобовое стекло, сначала ударяется лицом о подушку безопасности Michelin Man; затем ваша голова откидывается назад и ударяется затылком о подголовник. После этого вы просто как бы сидите и ждете, пока осядет пыль и ваши мозги придут в себя. Это помогает закрыть глаза и ждать, пока все перестанет двигаться.


Человек, которого я сбил при лобовом столкновении, был женщиной с коричневой кожей 5 футов ростом, которая не говорила по-английски.


Я знаю, что она не говорила по-английски, потому что, после того как я посидел там, пытаясь почувствовать, не сломано ли что—нибудь или не причиняет ли мне боли - чего не было, особенно после того, как я обезболил себя бутылкой скотча, — я открыл дверцу машины и огляделся. Моя машина, красная Toyota Corolla, была странно наклонена, и у нее был разбит лоб. Ее машина, белый … Я не уверен — это было что—то вроде тех старых гремлинов - ее машина была разбита с левой стороны до самого лобового стекла. Что-то теплое и металлическое заполнило мой рот. Я прикусил свой язык. Я увидел женщину, сидящую на ограждении, плачущую, говорящую вещи, которых я не понимал. Ее волосы были более черными, чем ночь вокруг нас. У нее на лбу была шишка размером с мяч для гольфа. Подушки безопасности не было. Ее юбка была белой и временами вздымалась.


Человек, которого я сбил при лобовом столкновении, был беременной женщиной с коричневой кожей 5 футов ростом, которая не говорила по-английски.


Как я узнал, что женщина носила жизнь в своем кишечнике, так это то, что в ее животе был безошибочно узнаваемый холмик ребенка. Шесть, возможно, семь месяцев детского холмика. В то время это меня не встревожило; как я уже говорил, у меня была чувствительность пьяницы. Хотя я действительно почувствовал покалывание чего-то далеко-далеко в животе. Я сел рядом с ней. Она начала причитать и держаться за живот. Я спросил: “Тебе больно?” Она не посмотрела на меня и не ответила. Я молча обнял ее за плечи. Я понятия не имею, почему она позволила мне это сделать. Она качалась. Безутешно.


Я ничего не чувствовал. Нет, буквально. Я не чувствовал своих рук, ног, задницы. Я не чувствовал собственного лица.


Женщина порылась в кармане юбки и вытащила сотовый телефон. Я подумал, что, возможно, она набирает 911, но это не так. Я мог видеть, что она пытается набрать номер. Кто-то, кого она знала. Кто-нибудь, кто мог бы помочь. Я не мог управлять своим мобильным телефоном. Я посмотрел на него в своей руке. Я не мог видеть никаких цифр или как активировать эту штуку. Она лежала, как дохлый грызун. Я заметил, что от меня слегка пахнет мочой.


Я не знаю, как долго мы так сидели. Звук проносящихся мимо машин успокоил меня. Через некоторое время подъехали три полицейские машины и скорая помощь. Я помню звук сирен, пытающихся перекричать друг друга. Полицейские перекрыли участок дороги, по которому мы ехали, — эстакаду между северной и южной полосами движения. Я зажал уши руками. Я помню красные, белые и синие огни, вспыхивающие повсюду вокруг нас. Что-то в цветовых завихрениях было такое, словно мы находились внутри подводной сцены.


Копы немедленно разняли нас. Ее они отвезли в машину скорой помощи. Меня они спросили, нормально ли я себя чувствую, и я ответил совершенно очевидно мокрым "да". К ним пришел парамедик и “осмотрел меня”, но никто особо не беспокоился обо мне, так как я мог ходить и говорить. На мне не было ни синяка, ни шишки, ни пореза, если не считать ожогов от подушки безопасности на внутренней стороне рук. Моя отличительная черта: обосранное лицо. Все эмоции были направлены в сторону беременной женщины и ее нерожденного ребенка. Кроме моих. Мои устремились в небытие.


Пока полицейский показывал мне мои шаги, почти все из которых я провалил тем самым незначительным образом, что неизбежно, учитывая количество, которое я выпил, я думал о своей матери. Буквально — когда коп заставил меня закрыть глаза и приложить палец к носу? Я увидел лицо моей матери. Опухшее от выпитого и покрытое печалью ... не материнской, а мадоннской печалью. Печаль, созданная из радости, которая выкачивается из твоей жизни год за годом.


У меня есть фотография моей матери, когда она была девочкой. Это было между операциями на ноге и бедре. На этой фотографии на ней не было гипса. Вероятно, это было сделано за несколько лет до того, как моя бабушка развелась с моим дедушкой за приставание к сестрам моей матери. На вид ей около 13. Это самое милое женское лицо, которое вы когда-либо видели, но что-то в наклоне ее головы, что-то в опущенном взгляде, вы уже можете разглядеть в ней печаль.


Я знаю, что это неправда, но в некотором смысле я могу видеть женщину, которая взяла бы бутылку водки и никогда не поставила бы ее на стол. Я вижу пузырек со снотворным. Брак, который пошел так ужасно неправильно, и все же она не могла уйти. Я вижу мать, чьи дети так быстро уплыли от нее, как рыбы, выброшенные на волю. Я вижу рак, который пришел на помощь, потому что, как сказала мне ее сестра незадолго до смерти: “Каждый день своей прекрасной жизни она испытывала боль того или иного рода. По крайней мере, теперь у нее будет покой ”.


Куда деваются подавленные боль и ярость в теле? Превращается ли рана дочери во что-то другое, если ее оставить без внимания? Расцветает ли она в животе, как анти-ребенок, как органическая масса, состоящая из эмоций, которым некуда деваться? Как мы называем боль от ярости в женщине? Мать?


Я не могу видеть по ее лицу, что ее дети доставляли ей радость, хотя она сказала мне это за неделю до смерти, и я подумал, глядя на ее молочно-белое сморщенное тело, почти тело девочки, как?


Когда полицейский надел на меня наручники и велел сесть на заднее сиденье его полицейского автомобиля, я был рад. В его машине было тихо. Пахло освежителем воздуха и кожей. Я закрыл глаза. Где-то, очень далеко внутри себя, я почувствовал крошечный укол боли за женщину, которую я ударил, и за то, что было у нее в животе. Но для меня это было слишком, поэтому я открыл глаза и вместо этого наблюдал, как полицейский что-то записывает в маленький блокнот.


Коротко и без всякой драмы я пожалел, что не умер. Но никаких других эмоций или мыслей, сопровождавших это. Оно просто сидело там, как и я, на заднем сиденье полицейской машины, плоское, незамысловатое и неразвитое. Затем он увозил меня с места происшествия в участок, чтобы пройти алкотестер.


В моей голове, у основания черепа, у вершины спинного мозга, Я не хотел, я не хотел, я не хотел, я не хотел, я не хотел, я не хотел, я не хотел, не так ли?


Хочешь?


Ночь тянулась долго, как бывает, когда облажаешься. Это как ночь, которая длится год. Или как будто все годы твоей жизни внезапно оказались у тебя на коленях, плача, как нуждающиеся дети. Ты не можешь позаботиться о них всех. Ты даже не хочешь. Ты хочешь бросить каждого годовалого ребенка на обочине дороги и сбежать. Я не твоя мать.


После вскрытия моей маленькой девочки врач сказал мне в своем кабинете: “Нет ничего убедительного, что можно было бы связать с ее смертью. Пуповины не было вокруг ее шеи, и не было никаких идентифицируемых физических проблем любого рода. Вот копия отчета о вскрытии. Прошу прощения. Иногда это случается, и этому нет объяснения ”. Я уставилась на белую стену за его головой. Он протянул мне бланк, в котором предлагалось посетить специальную групповую терапию для родителей, чьи дети умерли.


Когда я вышел из его кабинета, я зашел в ванную клиники. Я спустил штаны и помочился. Я продолжал сидеть там. Затем я начала кромсать белую форму, которую он дал мне, на крошечные кусочки бумаги, и ела их, беззвучно плача.


Человек, которого я сбил, была беременная женщина с коричневой кожей, которая не знала английского. Она сидела на грязном серебристом ограждении и плакала. Я видел, как трясутся ее плечи. Она закрыла лицо руками. Она произносила слова, которых я не знал, в свои собственные ладони. Она держалась за живот, раскачивалась и плакала. Когда меня забрали, я испытал такое облегчение, что почти поблагодарил копов - странных спасителей. В своей голове я думал: "забери меня от этой женщины". Я не могу быть рядом с ней. Я не могу смотреть на нее. Я даже не могу принять, что она существует. Образ скорбящей матери - это тот, который мог бы убить меня.


Как любить свою мать после того, как она умерла


Я ВПЕРВЫЕ ВСТРЕТИЛА СВОЮ МАТЬ, КОГДА она РОДИЛАСЬ С одной ногой более чем на шесть дюймов короче другой. Шрам, идущий от детского глаза высоко по внешней стороне ноги. От колена до бедра. Тянущейся вверх, как широкие перламутровые и восковые дорожки. Глаза ребенка фиксируются на предметах. По утрам, когда она одевалась, я приближал к ней лицо так близко, что чувствовал, как дрожат мои глаза.


Я впервые встретила свою мать, когда родилась с помощью кесарева сечения. Младенцы не могли пролезть через наклон ее бедер и родовые пути без прогиба черепа. Когда они протянули руку, чтобы разрезать оболочку — эту амниотическую оболочку между ее телом и моим, - мои глаза уже были открыты.


Я впервые встретила свою мать в ее детстве. В операционных и больницах, которые были ее домом долгие годы. Внутри слепков с тел. Рядом с насмешками орд детей-гремлинов. Ковыляющий на ботинке с прикрепленным к нему четырехдюймовым деревянным бруском.


Я впервые встретил свою мать в тот день, когда мой отец нанес удар кулаком в непосредственной близости от ее головы, чуть не задев скулу, и вместо этого открыл зияющий рот в кухонной стене, который оставался таким долгие годы.


Я впервые встретил свою мать в тот день, когда мать моего отца сказала в ее присутствии: “Я не знаю, почему тебе нужно было выходить замуж за калеку”.


Я впервые встретила свою мать, когда она сказала мне, что единственный мужчина, который когда-либо любил ее по-настоящему, был геем, и он умер “смертью, которая опустошила его тело, Белл”. До того, как кто-либо узнал, что такое СПИД.


Я впервые встретил свою мать в тот день, когда она сказала мне, что может видеть вещи, которых там не было, за исключением того, что они были, например, армии, пересекающие автостраду ночью, морские змеи над мостом Золотые ворота, НЛО в небе над ее домом в Порт-Артуре, штат Техас, бешеные пудели на грушевом дереве нашего дома в Стинсон-Бич. Мне было 12.


Я впервые встретил свою мать в ту ночь, когда мне пришлось стирать с пола казино в Билокси, штат Миссисипи, ее размазанное изображение себя 55-летней. Кожа ее лица была мягкой и пушистой, как головка младенца.


Я впервые встретила свою мать в ночь перед моим первым из трех браков, когда она повернулась ко мне и сказала: "Я чуть не вышла замуж за участника родео". Его звали Джей Ти. На следующее утро на моей свадьбе, на пляже в Корпус-Кристи, на стадии менопаузы, когда месячные идут как сумасшедшие, у нее пошла кровь, огромная красная рана расцвела позади нее, как будто ей выстрелили в задницу.


Я впервые встретила свою маму в пылу наших споров — мы подстраивались под ярость друг друга на протяжении всего моего полового созревания и ее среднего возраста, как странно, что она никогда не отступала, никто никогда не выигрывал, только голоса двух женщин, подобные раскатам грома, заглушали мир.


Я впервые встретил свою мать во время ее пожизненной боли в ноге и бедре. Под шрамом длиной с руку, где стальная пластина маскировалась под кость. Тело, страдающее всю жизнь. Каждый час существования.


Я впервые встретил свою мать, когда она подписала документы о стипендии, освобождающие меня.


Я впервые встретил свою мать, она пела: "Я вижу луну, луна видит меня, луна видит всех, кого я хочу видеть", "да благословит бог луну, и да благословит бог меня, и да благословит бог всех, кого я хочу видеть". Ее голос уносит меня в мечту. Тяжесть отца поднимается, поднимается.


Если я закрою глаза, я смогу увидеть ее.


Я помню, как впервые увидел, как она плывет, присоединившись ко мне на большой глубине, оставив моего отца бессильно стоять по грудь в воде. Какой мощный у нее боковой удар. Радость на ее лице. Как прекрасна сверкающая белая кожа ее рук. Ее долгое скольжение. Вода, поглощающая факт ее боли, ее брака, ее ноги.


Моя мама любила плавать больше, чем кто-либо из моих знакомых.


Лебедь.


Ваши налоговые доллары на работе


Эрнесто


Alejo


Ангел


Мануэль


Рик


Рикардо


Сонни


Леброн


Педро


Джимаркус


Лидия


Заметили что-нибудь в этих названиях?


Шесть мексиканцев, один итальянец, один афроамериканец, один уроженец Ямайки, один белый, с позором уволенный из военно-морского флота, парень, заведенный крепче динамита, и я. Поздравления от штата Калифорния.


Отряд. Все в ярко-оранжевых жилетах на обочине автострады собирают мусор палками с “хваталками” на концах. По крайней мере, это было одно из заданий недели. Самое легкое и наименее унизительное. Кем мы были на бумаге:


Взлом и проникновение (но ничего не кража?)


Обладание


Обладание


DUI


Насилие в семье


DUI


Обладание


Вождение без прав или регистрации транспортного средства


Бегство с места преступления и непредоставление документов, удостоверяющих личность


Публичное опьянение и непристойное обнажение


И большой блондин


D


U


Я


Работая в дорожной бригаде в мире горячего асфальта и лосьонов для загара в Сан-Диего, чувствуешь себя так, словно попал в гораздо более дерьмовый римейк фильма Люк Крутая рука . Все загорелые и гламурные — те, кто заплатил за белоснежные красивые улыбки, и те, кто заплатил за окрашивание в светлый цвет, и те, кто заплатил за тотальную лазерную эпиляцию, и те, кто заплатил за части тела, — проходят мимо вас, как будто вы ледяное растение или олеандр. Вещество, разделяющее стремительные полосы жизни на автостраде. Когда мимо проезжают машины, твои волосы развеваются, а горячий ветер касается лица. Звуки всего этого вождения и социальной жизни на поверхности могут свести с ума.


Здесь нет Пола Ньюмана, бросающего вызов мужчине. Вы складываете свой мусор в дерьмовые пластиковые пакеты, а когда наполняете один, завязываете его, оставляете на обочине дороги и двигаетесь дальше. Ты не должен стоять без дела. Если ты будешь стоять без дела, офицер Кайл подойдет к тебе и сделает устный выговор. Если ты будешь возражать, все просто — ты отправишься прямиком в тюрьму. Но вы также разрабатываете ... стратегии для того, чтобы двигаться как можно медленнее. Зачем спешить? Мусора становится только больше. Мусора нескончаемого. И вы часть этого мусора — вы реклама мусора.


За исключением уволенного с позором Рика, у которого были такие глаза, которые говорили: "Я ВЫБЬЮ ВСЮ ДУРЬ ИЗ ЛЮБОГО, КТО ЗАГОВОРИТ Со МНОЙ", мы с моими корешами медленно, но верно ладили. Можно подумать, что нет, верно? Какая-то пышногрудая блондинка средних лет с отвисшими сиськами уживается с бандой головорезов из SoCal? Au contraire.


Люди, которые не раз бывали в тюрьме, чувствуют этот запах друг от друга.


Мужчины в группах действуют с помощью серии мужских кодексов. Движения рук и глаз. Позы. Словесные обмены с тройным смыслом. Небольшие вызовы, невидимые битвы и выработанные иерархии. Итак, я редко разговаривала, никогда не пользовалась косметикой, носила мешковатые штаны и, черт возьми, была уверена, что мои роды не были женскими. К счастью, у меня плечи и сила пловца.


На второй неделе я самостоятельно поднял большую железнодорожную шпалу чунка. Я взвалил его на плечо, и хотя я знал, что мой позвоночник сминал позвонки за раз, как маленькие бумажные комочки, я выглядел достаточно паршиво, чтобы быть ... как бы это сказать. Тело, которому доверяют.


Никогда в жизни ко мне не относились менее по-женски. Я помню, как рассказывал своей коллеге — одной из немногих, кто знал, что днем я был там со своей компанией, а ночью у меня была необычная работа приглашенного писателя, обучающего подающих надежды молодых МФА, как сделать их слова более замечательными, и она сказала: “Они говорят тебе непристойные вещи? Они делают что-нибудь ... ну, знаешь, странное вокруг тебя или с тобой? Тебе не страшно находиться рядом с этими людьми? ” Я просто уставился на нее. Я попытался представить, что она представляла. Группа мужчин, в основном из числа меньшинств, мелкие преступники — эти люди — и блондинка, которая … кто что? Кем она меня считала? Она преподавала мировую литературу и водила Лучемет.


Кем я был. Я был заключенным с лучшим английским. В тот день, когда Джимаркус спросил меня, чем я зарабатываю на жизнь, и я сказал ему, что преподаю английский в SDSU, он рассмеялся.


“Эй, ман, зацени. С нами профессор”, - вещал он однажды, когда мы соскребали дерьмо со стен окружного избирательного бюро.


Медленный смех пробивался сквозь грудь других мужчин. И улыбки. Они улыбались так, как ты никогда раньше не видел. Вся эта темная кожа открывалась. Они хлопали меня по спине или клали руку на плечо и качали головами, смеясь, смеясь. Они смеялись так, что почему-то было приятно. “Но теперь ты с нами, сестренка?” Говорил Джимаркус, качая головой, полной ужасов. После этого все они стали называть меня “Доктор”. Знаете, чего они хотели? Они хотели, чтобы я научил их говорить так, как говорят все остальные. Они хотели больше английского.


В road crew мои руки так сильно покрылись волдырями от того, что я рубил морскую траву гигантскими лопатками с тупыми лезвиями возле Sea World, что я не мог удержать чашку кофе.


В road crew, если приходилось поднимать тяжести, у меня так сильно болела спастическая спина при сколиозе, что, когда я возвращался домой каждый вечер, я шел прямо в ванну, ложился в нее и плакал.


В road crew мы размыли граффити распылителем и закрасили их бессмысленной серой краской. Мы нанесли гудрон. Мы убрали бетон, дерево и стекло из обреченных зданий. Однажды Рик порезал руку и пробил дыру в стене. За это он получил дополнительные дни. Я предположил, что Рик также посещал курсы управления гневом.


В основном нашими заданиями были уборка мира, чтобы люди могли притворяться, что это не грязная, хаотичная, вышедшая из-под контроля гигантская компостная куча размером с мир.


Когда-то мы чистили туалеты в парках дневного пользования. Вы не жили до тех пор, пока вам не придется вытаскивать тампоны, иголки, презервативы и окурки из сортира. Желтые пластиковые перчатки, похоже, не совсем улучшают самочувствие.


Я был ближе всех к Эрнесто. Эрнесто играл на классической гитаре. Я никогда не слышал и не видел, как он играет, но я наблюдал, как он играет на воздушной гитаре, когда он это описывал. Я спрашивал его об этом в перерывах и за обедом, и он объяснял мне это по—испански - для чего мне не нужен был язык, так это для того, как красиво он выглядел, когда говорил о музыке. Или его руки. Через некоторое время он начал просить меня кое-что переводить. Слово за словом. “Доктор Лидия. Что такое английский meterse en l íos? Что по-английски ”un llamamiento a la compassion"? Попасть в беду. Взывать к состраданию.


Все эти недели мы трудились. Мы потеем. С тех пор я не могу использовать это “мы” как слово. Правильного перевода нет.


На восьмой неделе road crew мы разделились на команды под эстакадой возле парка Бальбоа. Деревья и кустарники были густыми и пышными, так что у нас была милость тени. Пахло так, словно вода была рядом, но, вероятно, это была высокоразвитая спринклерная система, которая помогает поддерживать парк Бальбоа зеленым, сверкающим и пригодным для туристов.


Я, Джимаркус, пухлый итальянец Сонни и Эрнесто разгребали мусор нашими палками. Джимаркус крикнул "эй, ман" и указал на маленькую тропинку в кустах. Итак, мы последовали за ним. После того, как офицер Кайл высадил нас на парковке, Джимаркус делился с нами сигаретами, когда мы заканчивали каждый день, от которых ты чувствовал себя довольно хорошо. По сей день я понятия не имею, что в них было. Вот почему мы следовали за ним. Потому что в конце дня он успокаивал нас.


Итак, мы идем по маленькой тропинке, обсаженной кустарником, и вдруг Джимаркус останавливается, Эрнесто останавливается, я останавливаюсь, и Чабби Сонни, который идет последним, как бы натыкается на меня. Там, перед нами, мирно, насколько это возможно, спит бродяга.


Я думаю, что так его называют некоторые люди, верно?


Я не уверен, что это хороший перевод. Но я предполагаю, что некоторые люди выбрали бы “бродяга” из-за того, как он выглядел. И пахло. У нашего бродяги была огромная борода цвета Гризли Адамса. Его волосы растрепались — возможно, в них завелись насекомые, а может, и что похуже. А кожа была красной, в оспинах и опухшей от выпитого. Его нос выглядел как лунный. И от него пахло сладкой пригоревшей яблочной мочой недельной выдержки. Достаточно, чтобы защипало в носовых ходах и слезились глаза. Я бы сказал, что он был примерно 5 футов 8 дюймов и весил, возможно, 210. Его живот превратился в вонючий холмик.


Но что больше всего поразило в нашей заднице и от чего Сонни чуть не стошнило на месте, так это то, что его штаны были спущены до лодыжек, а обнаженные гениталии распухли. Я имею в виду, как огромный. Я имею в виду, человек-слон огромный. Его яйца были размером с фиолетовые шарики для крокета. Его член немного напоминал вырвавшуюся на свободу рептилию. И пи èсе де р éсопротивление? Примерно в полутора футах от него была гигантская куча человеческого дерьма. Он улыбался во сне. Он захрапел. Сонни подавился.


Джимаркус сказал, нахуй мана, и Эрнесто засмеялся, а Сонни наклонился над тем, как ты поступаешь, когда тебя вот-вот вырвет, и я сказал: “Шшшшшшшшшшш! Ты разбудишь его задницу!” Итак, мы отступили, как дети, которые увидели то, чего им видеть не полагалось. Бродяга? Он просто спал крепким сном младенцев и щенков.


Когда мы вернулись в группу, никто из нас ни хрена не сказал о своей заднице. У Рика в его заточенном маленьком черепе сработала бы пружина и он выбил бы дерьмо из нашей задницы. И смотри, мы ни за что не собирались рассказывать об этом гладко выбритому офицеру Кайлу. Он бы арестовал нашу задницу. Мы уже знали, каково это, когда тебя арестовывают. Несколько раз. Мы уже знали, каково это - облажаться. Быть пьяным в обморок. Вонять. Не хотеть быть живым. Проснуться лицом на асфальте. Использовать слова, но обнаружить, что твои предложения двоятся и предают тебя. Оставаться в отеле в течение недели, когда вы слышите по телевизору, что полиция проводит зачистку. Не иметь никого, кто понимает. Быть проходящим мимо — вести двойную жизнь. Может быть, мы еще не знали, каково это — иметь раздутые гениталии размером с Техас, но метафорически — какая—то часть тела вышла из-под контроля - какая-то часть тебя сошла с ума - вроде как мы знали.


Так что мы просто оставили его там. В каком-то покое. Рядом с его собственным дерьмом.


Vagabundo.


В последнюю неделю моего срока службы нам пришлось выпалывать сорняки вдоль этой гигантской асфальтированной дороги, которая вела к какому-то причудливому сооружению на холме. В богатом районе, населенном белыми людьми, с мексиканскими и филиппинскими уборщиками. “Деревья”, которые росли вдоль гранд-лейн, были крошечными, так что единственная тень, которую вы могли получить, была на части вашего лица и, возможно, на плече. За первые два часа мы выпили гигантский желтый пластиковый чан с водой — я думаю, в тот день было что-то около 98 градусов. Черт бы побрал эти маленькие бумажные стаканчики-конусы.


К прошлой неделе мое тело привыкло к родам. У меня не было волдырей, запястья не болели, и я запаслась викодином, так что моя спина чувствовала себя как у всех. У меня не кружилась голова на солнце, и я захватила с собой достаточно еды на ланч, и я курила сигареты Джимаркуса, и мы с Эрнесто вместе делали перерывы, чтобы попрактиковаться в английском. Я не была несчастна. У меня был довольно великолепный загар.


Но на самом деле, я возвращался домой, к своей шикарной будничной жизни. Половина из них отправилась в тюрьму. Эрнесто исчез где-то на девятой неделе. Так что “мы”, которое я использую? Хорошо. Это просто язык.


На вершине холма мы остановились передохнуть. Тень огромной сосны Торри накрыла нас зонтиком, чтобы мы могли почувствовать прохладу бриза. Мы выпили воды. Мы съели наши жалкие маленькие обеды в коричневых пакетиках. Я подумал об Эрнесто, играющем на гитаре, но, думаю, это не так.


В тот день я также почувствовала, что все кончено. Эта маленькая вещь, которую я сделала с этими мужчинами, которых я больше никогда не увижу. Что-то в этом заставило меня почувствовать непоправимую грусть. Но я, конечно, также была взволнована тем, что “покончила” со своим наказанием. Я закрыла глаза и выпила кока-колу из стеклянной бутылки. Так просто. Я хотела, чтобы Эрнесто был рядом. Пила кока-колу. Когда я открыла глаза, я уставилась на свои руки и на то, как не по-мексикански они выглядели. Мои руки, они просто выглядели ... немыми.


Затем я посмотрел на холм и увидел гигантскую вывеску из бетона и дерева объекта, к которому мы только что пробились.


Олимпийский центр плавания в Серритосе.


Я участвовал в соревнованиях там, когда мне было 14. Я выиграл заплыв на 100 метров брассом. Иногда мне кажется, что я был везде раньше.


Преобразование


Я тут ПОДУМАЛ. МОЖЕТ быть, ВЫЗДОРАВЛИВАЮЩИЕ католики обращаются к фильмам за спасением. Я имею в виду, согласно неофициальному опросу, который я недавно провел, многие бывшие католики кажутся необычно тронутыми фильмом. Чем масштабнее и эпичнее, тем лучше. И нам все еще очень нравится сидеть в темноте - если они когда-нибудь избавятся от кинотеатров, вы увидите, как кучка отпавших католиков бродит по улице в поисках темной будки, чтобы зайти внутрь и испытать катарсис …


Войдите в Минго, стадия слева.


Энди Минго в дерьмовом солдате Исузу. После моего лобового столкновения мой студент-магистрант государственного университета Сан-Диего вошел в мою жизнь как кинозвезда, предложив одолжить мне одну из своих машин. К тому времени, когда я встретила его в Сан-Диего, я была женщиной, которая попала в аварию на своей машине.


Впервые я по-настоящему увидел Энди на собеседовании при приеме на работу в SDSU. Он чуть не испортил мне настроение — сидел там и был немного похож на Марлона Брандо. Я там, наверху, изо всех сил пытаюсь казаться убедительным и умным, разглагольствую о постмодернизме, как о ком-то, кого университет должен нанять, а он поражает меня пухлыми губами и пристальным взглядом, и это приплюснутое пятно прямо над его носом, как в фильме "На набережной"? Клянусь богом, фраза “Я мог бы быть контендой” заползла в мою лобную долю. Я отчетливо помню, как подумал: "Вау". Этот парень - проблема.


Когда пришло время для части презентации, посвященной вопросам и ответам, Энди Минго поднял руку и спросил: “Какова ваша философия преподавания в отношении того, что должны читать аспиранты в области творческого письма?” Все аспиранты наклонились ко мне.


Я сказал: “Все. Они должны читать все, что попадется им под руку. Что они любят, что ненавидят, все это. Вы бы не прыгнули в пустой бассейн, не так ли? Литература - это среда. В ней нужно плавать ”.


Он скрестил руки на груди. Он свирепо посмотрел на меня. Взбешенный. Это был не тот ответ, на который он, очевидно, надеялся.


Я подумал: "Пошел ты, Минго". Сколько книг ты написал, большой сексуальный парень? У тебя проблемы с чтением? Можешь поцеловать меня в задницу.


Чудесным образом я получил эту работу.


Каждый день я видел его на семинаре по написанию дипломов для выпускников, Энди так пристально смотрел на меня, что я думал, у меня вот-вот расколется череп. Или что-то во мне, во всяком случае.


После того насыщенного событиями телефонного звонка из Парижа, который привел к моему тщательно рассчитанному эпизоду с выпивкой и вождением, Энди неторопливо зашел в мой офис и принес рукопись романа. Хороший роман. И он предложил мне одолжить одну из его машин. Моя была разбита вдребезги. Как и моя жизнь.


Я одолжил машину.


Когда я водил его машину, я чувствовал его запах. На сиденье и на руле. В держателе между сиденьями, где я нашел кассеты, которые он слушал. Боб Дилан, The Cure и Sublime. В бардачке, где я нашла зажигалку и скручивающиеся бумажки. На полу машины он, очевидно, усердно пылесосил. Двигатель прогрелся.


Я был таким преподавателем, что встречался с аспирантами, чтобы просмотреть их работы, где угодно, только не в моем офисе. Я никогда не верил в авторитет учреждения. Итак, я бы позволил аспиранту выбрать, где мы встретимся — пусть они назовут место, где они почувствуют себя самими собой, — и я бы пошел туда, чтобы поговорить с ними о писательстве. С Энди это была средиземноморская кофейня в глуши от проторенных дорог с открытой площадкой, где мы сидели под бугенвиллией и цветами апельсина и говорили о писательстве.


Это предложение выбило меня из колеи. Сразу же речь зашла не о писательстве. Похоть мужчины сводит девушку с ума.


Мы оба были в солнцезащитных очках. Поскольку ни один из нас их не снимал, я воспринял это как ничью. Мы оба отпустили несколько притворных колкостей. Ни один не вздрогнул. Мы оба сделали пару низкоуровневых сексуальных намеков. Даже мертвые. И когда я спросил его об упоминаниях Италии в его романе, он начал рассказывать историю своей жизни — так что я вернулся к нему с частью своей.


Энди вырос в Рино. И то, что выходило у него изо рта, что ж, это была достойная предыстория.


“Моя мать была матерью-одиночкой. Она преподавала математику. Я всегда ненавидел математику. Я вырос с чередой заменителей отца ... парней с именами вроде ”Пидж".


Я возразил: “Моя мать была патологической лгуньей-алкоголичкой. С другой стороны, она была отличной рассказчицей”.


“Когда-то я был вышибалой в ночном клубе Пола Ревира ”Kicks", когда мне было 19".


“Пол Ревир и Рейдеры?” Спросил я, думая о том, как, когда мне было 19, я был в подвале Монте.


“То же самое”, - сказал он.


“Я плавал с Кэти Экер”, - сказал я, изо всех сил пытаясь произвести на него впечатление.


“Кто такая Кэти Экер?”


Гусиное яйцо. Почему я это сказал?


“Мой отец служил в ЦРУ, Он умер от сердечного приступа, когда мне было три. Ну, по крайней мере, так гласит официальная версия. Ему было 33, так что кто знает”.


Это было неплохо. Мне пришлось сделать паузу и притвориться, что пью свой латте. “33. Это был возраст Иисуса ”. Понятия не имею, почему я это сказал. Зачем, черт возьми, я упомянул Иисуса? Идиот. Тогда я сказал: “Мой отец ... мой отец...”


“Что твой отец?” - спросил он.


“Мой отец был жестоким”.


“О”, - сказал он. “Прошу прощения”, - сказал он. “Что он сделал?”


Рассказывать или не рассказывать. Как я так быстро добрался до сути своих ран? Что только что произошло?


“Сексуальная” - это все, что я смогла выдавить. Затем я пожалела, что не была частью кустарника или посуды. Идиотизм. Почему бы тебе просто не вспороть себе брюхо, как пойманному сталеголовому, и не выплеснуть это на стол, придурок.


“Это отстой”, - сказал он. И затем: “Я надеюсь, с ним случилось что-то кармически хреновое?”


Правильный ответ. Я засмеялся. Я засмеялся довольно сильно. “Вроде того”, - сказал я. И мы смогли преодолеть сгусток крови, который я создал между нами.


“Тогда превосходно”, - сказал он.


Мы перешли с латте на вино.


Меня впечатлило не только мужское начало. Это была его история. Как он сбежал из Рино и переехал в Сан-Себастьян, Испания, где он ненадолго стал свидетелем серии событий ЭТА - вооруженной баскской националистической и сепаратистской организации. Как он позже жил в Италии, где тренировал не очень хорошую итало-американскую футбольную команду с парнями по имени Мауро Сассалиго, Уго Спера и Джакамо Пиреду. Как он брал интервью у членов Фронта освобождения Земли, как он киберпиратствовал у Билла Гейтса Microsoft.edu . Как он вернулся в штаты — точнее, на Северо-запад — чтобы стать писателем. Затем он сказал нечто примечательное.


“В Италии я прочитал о преподавании Кена Кизи в университете О. Поэтому я подал заявку на университетскую программу творческого письма и был принят. Мы переехали в Юджин. Но семинар Кизи уже состоялся. Тем не менее, я познакомился с несколькими классными учителями письма ”.


“Серьезно”, - сказал я. Ни хрена себе? Я немного разволновался, но сыграл гладко и беспечно. Это было мое вступление, чтобы произвести впечатление. Кхм. “Знаешь, я был на том годичном семинаре Кизи. Забавно, да”.


“Да, - сказал он, - я знаю. Кажется, я видел тебя в зале отдела креативного письма после этого. У тебя тогда была выбрита одна сторона головы?”


“Что?” Мне определенно нужно было больше вина.


“У тебя тогда была... очень необычная голова?” Он уставился на мои волосы.


Человек жив. Каковы шансы? “Ну, да. Да, я выпил”. Я залпом выпил то, что осталось от моего мерло.


“Если не возражаешь, я спрошу, какого черта ты сделал это со своей головой?”


“Обходительный”, - сказал я, смеясь.


“Нет, я не хочу показаться мудаком, у тебя красивые волосы. Просто они выглядели немного...”


“Суровая?” Предложила я.


“Сурово”, - согласился он.


Почему я это сделал. Почему я. Я получил буткус. Затем у меня просто вырвалось: “Я думаю, я сделал это, потому что мне было больно. Я думаю, я хотел отметить эту боль снаружи. Я думаю, я хотел быть кем-то другим. Но я еще не знал, кем ”. Это звучало почти осознанно.


“Понятно, - сказал он, - и кто ты теперь?”


Черт возьми, этот парень просто идет напролом на убийство. Разве парни его возраста не должны быть мелкими, бесчувственными и высокомерными? Поэтому я сказал: “Я твой учитель”. Мы оба рассмеялись. Такой смех, который обнажает зияющую линию разлома, достаточно большую, чтобы проехать через нее грузовику U-haul.


Потом это стало просто смешно — я не мог перестать смотреть, как двигаются его губы, и я не мог отключить электричество, пробегающее по моему позвоночнику, а затем стало невозможно играть в шараду "учитель-ученик", когда он на мгновение снял свои солнцезащитные очки, а я снял свои, и, клянусь, он изобразил передо мной какого-то хитреца Марлона Брандо, как в фильме "Трамвайный глаз худу". Тем не менее, я дал ему свои письменные комментарии к его работе, как и подобает профессионалу, и отослал его прочь. Но он уже знал мою слабость.


“ Um, Dr. Lidia? Разве тебя не нужно подвезти домой?”


Я знаю, ты не привык, чтобы женщины говорили это, но я хотела, чтобы он вошел в меня и съел заживо.


Экстатическое состояние


НА НАШЕМ ПЕРВОМ “СВИДАНИИ” ЭНДИ СКАЗАЛ, ЧТО ХОЧЕТ ПОПЛАВАТЬ со мной. Он знал все обо мне как о пловце, прочитав мои рассказы, которые он, очевидно, пошел домой и просмотрел тем вечером. Также из историй, которые ему рассказывали. Теперь, когда я оглядываюсь назад, это был смелый шаг. Он не был таким уж великим пловцом. Он был великолепен в других вещах, но не в плавании. Так что, должно быть, это потребовало от мужчины мужества. И у него была легкая аллергия на хлор. Когда он надолго погружался в хлорку, у него текло из носа. безостановочно. И все же он попросил пойти поплавать со мной. Никто никогда этого не делал.


Никто.


Итак, мы плавали. В маленьком бассейне Y возле моего арендованного дома с одной спальней в Оушен-Бич, в квартале от моря. В бассейне он боролся с водой изо всех сил. Шести футов трех дюймов роста и сложения как дерево, его тело было предназначено для суши. Но он плавал со мной. Круг за кругом. Я плескала его дюжину раз. Он все еще плыл. Из носа у него текло. Он остался со мной в воде. Когда я наконец остановилась, он посмотрел мне прямо в глаза. Между нами пахло хлоркой. Его глаза были налиты кровью, потому что он отказался надевать защитные очки. Он был более настоящим, чем кто-либо за всю мою жизнь когда-либо был. Он улыбнулся. Сопли текли по его рту. Я улыбнулась в ответ. Страх в моей груди. Ты не можешь заказать хайбол в бассейне, чтобы успокоиться, черт возьми.


На втором свидании он отвел меня в убогую дыру в спортзале wall Ocean Beach, где бил тяжелой грушей и показывал смешанные единоборства, которых я никогда не видела, отчего я чуть не испачкала джинсы и не потеряла сознание. Я знаю. Насколько я не эволюционировала. Насколько я не феминистка, доктор философии и профессор университета. Я просто говорю. Вы могли бы облить меня из шланга и вынести на носилках.


Затем он обмотал, и обмотал, и обмотал мои руки, и надел на меня красные перчатки, и отвел меня к мешку поменьше, и попытался показать мне, как в него попадать. Все пахло мужчиной, потом, кожей и носками. Я была там единственной женщиной, и я не была молодой и сексуальной. Мне было 38, а ему 28, и это выглядело именно так. Но я подняла кулаки. Ради него. Ради него я пыталась найти какую-нибудь игру. Все шло нормально, но в основном я била в нее, как девчонка. Не потому, что я не мог сделать что-то посильнее, в конце концов, в те времена я был спортсменом. Но я был СОВЕРШЕННО, СОВЕРШЕННО ГЛУПО, ДО СМЕШНОГО ЗАСТЕНЧИВ. Женщина средних лет с горячим парнем в операционном зале.


В какой-то момент он попытался помочь мне улучшить мои удары, заставив меня поднести обе перчатки к лицу — я не понимала, что должна защищать свое лицо, я пристально мечтательно смотрела на него, надеясь выглядеть хотя бы минимально сексуально. Итак, когда он ткнул в мои маленькие красные лапки? В итоге я ударила себя кулаком. Мои глаза наполнились слезами, а нос немного онемел. Но я осталась. И я бил по сумке все сильнее и сильнее. И когда я бил по ней так сильно, как только мог? Это было приятно. Хм, действительно хорошо. Я бил по ней, и бил, и бил. Я врезался в нее, как в свое собственное прошлое. Затем он ударил по тяжелой походной сумке и сбил ее с металлических креплений.


Итак, да. Вы знаете эти иллюстрированные книги по Карма Сутре? Вот краткое изложение: стимуляция желания, виды объятий, ласк и поцелуев, пометки ногтями, покусывания и пометки зубами, о совокуплении (позах), похлопывании рукой и соответствующих стонах, мужественном поведении у женщин, превосходном соитии и оральном сексе, прелюдиях и заключениях любовной игры. О, и в ней описаны 64 типа сексуальных актов (10 глав).


Наверху в его доме была застеленная ковром маленькая комната на чердаке. И он. И я. И бутылка вина. И травка. И никакой одежды. Я не знаю, что слышали соседи, но могу сказать вам, что это, должно быть, была поразительная интерлюдия к обыденности их ночных телепередач. Тысяча ночей в эту первую ночь его рта на моих губах, моего рта на его члене, его пальцев внутри моей влажной задницы, моих пальцев вокруг его пульсирующей задницы, моих ног на его плечах, моих ступней над моей головой, затем боком, как ножницы, затем я на на четвереньках, затем он подо мной, скачет и скачет, затем он поднимает меня, все мое тело, мышцы, моя спина на его животе и груди, я сверху на нем, на спине, его руки ласкают мои сиськи, его руки ласкают мой клитор, моя спина выгибается, его член так глубоко проникает в меня, что у меня ослабел позвоночник, ноги затряслись, я кричала и визжала, я кусала его шею, я царапала себя в самую его плоть, я наваливалась на него всем телом, я устроила океан постели. Сон влюбленных.


А потом снова начнем.


В бесконечных волнах.


Я не знаю, куда делись мои мысли. Я знаю только, что впервые в жизни я чувствовал все, что касается тела. Каждый день. Не было ничего, чего бы мы не делали, и я ощущал каждое мгновение этого с дрожащим удовольствием. Все больше и больше моя глупая опухоль жизни отступала.


Однажды ночью он расстелил одеяло на полу и сказал мне подождать, а когда он вернулся, он был крупным, на 10 лет моложе меня, красивым мужчиной с виолончелью в руках.


“Иисус”, - сказал я. “Ты играешь на виолончели?”


Он играл Баха. Шестая сюита.


Я плакал. Возможно, это самое жалкое предложение, которое я когда-либо писал.


Я плакала из-за силы его тела, доведенного до грани нежности его пальцами, перебирающими струны. Я плакала из-за жестокости удара, когда он переходил в дрожь удержания ноты. Я оплакивал его как мужчину - размер и фигуру моего отца, брутальность мускулов и артистический драйв, доведенный до предела такой красоты. Бах. Но в основном я плакала, потому что могла что-то чувствовать. По всему моему телу. Как будто у моей кожи внезапно появились нервные окончания, синаптические импульсы и ... пульс.


На мой день рождения он купил мне Beretta 9mm FS и взял меня с собой в пустыню пострелять. Это первый раз в моей жизни, когда я испытал “ликование”. Стрельба — мне понравилось. Мне нравилась отдача, поднимающаяся по моей руке и плечу. Мне нравился звук, заглушающий мысли. Мне нравилось целиться в цель — это могло быть что угодно. Я стрелял и стрелял.


Когда Энди Минго вошел в мою жизнь, я ходила на работу, или в продуктовый магазин, или на пляж, или в бары, или на вечеринки, испытывая желание потянуть кого-нибудь за рубашку и сказать: “Эм, мне нужно кое-что сказать о мужчинах. Оказывается? Я был неправ. Что-то есть … Я не могу понять, что именно, но в них есть что-то вроде ... жизненно важное. Разве это не превосходит все?” Или я был в середине лекции, или с набитым ртом, или на середине круга плавания и думал: “Эй, кто—нибудь, я хочу отметить, что я что—то чувствую. Такое чувство, что у меня разрывается сердце. Как будто что-то ломается, открываясь. Нужна ли мне медицинская помощь? Есть ли таблетка? Что мне делать?” Или я бы занималась любовью в средствах массовой информации, я имею в виду умопомрачительные волны любви с этим ... этим ... человеком-созданием с другой планеты, и думала бы: “Мне действительно, действительно нужно получить другую степень, чтобы понять это взаимное уважение, сострадание и жажду плоти и разума. Степень доктора философии просто не подходит. Я явно недостаточно образован. Могу я поговорить с кем-нибудь из ответственных?”


Единственное, о чем я не подумал? Выпей это. Возможно, единственная сильная вещь, о которой я когда-либо не думал.


Вот почему я говорю, что я не получил бога. Все, что я когда-либо любил в книгах, музыке, искусстве и красоте, все вспомнилось в теле человека, которого я встретил, который бил по мячу и играл на виолончели.


После этого мы начали устраивать рандеву по всему городу. Голодные. Взбешенные.


Я упоминала, что он был женат?


Да. Хорошо. Чего ты ожидал? В конце концов, я все еще я.


Мы встретились на скамейках на концах пирсов в Сан-Диего, где он заставлял меня кончать, засунув руки мне в штаны, в конце пирса, в то время как туристы, чайки и рыбаки растягивались позади нас. Мы встретились на пляже под шум прибоя и на закатных скалах, и однажды вечером, даже когда я закончил кончать и запел свою песню сирены, кучка хиппи в тени скал опустила свои плескалки и устроила мне овацию стоя. Мы встречались в барах, где сидели рядом друг с другом на красных кожаных табуретках и так сильно прижимались коленями, плечами и ртами друг к другу, что утром я обнаруживал синяки. На свои причудливые деньги, заработанные на работе, я купил нам выходные в Портленде или Сан-Франциско, в отеле "богатые люди", с обслуживанием номеров, порноканалами и простынями с количеством нитей 300, которые мы пачкали и пачкали. Он сказал: “Иногда любовь бывает беспорядочной”.


Это правда, что его почти уже не жена преследовала меня на своем белом Ford Bronco. Но история наших любовников - не единственная история. Хотя наш роман был эпическим. И грязным. Повествование и страсть имеют это общее.


Под этим есть история.


В дополнение к тому, что он одолжил мне свою машину, он начал возить меня на курсы коммунистического перевоспитания пьяных водителей и обратно каждую ночь в течение восьми недель. Принес мне бутылку вина или водки на полу машины, когда забирал меня. Знаешь, примерно так поступил бы лучший друг. Добрый, хитрый.


Он также возил меня в мою изматывающую дорожную бригаду и обратно в течение восьми недель. Готовил мне макароны, когда я не мог поднять руки. Он ходил со мной на мои обязательные собрания анонимных алкоголиков и сидел на протяжении 12 шагов, кивал и улыбался в своей черной кожаной куртке всю дорогу, пока мы не возвращались домой, и я бушевал, бушевал, бушевал по адресу бога, отцов и мужской власти, а он рассеивал мой гнев забавными шутками об Иисусе и обезьянах.


Он относился к тому, что я натворила — к этой езде за рулем — мертвому ребенку - неудачным бракам — реабилитации — маленьким шрамам на моей ключице — myvodka — моему покрытому шрамами прошлому и телу - как к главам книги, которую он хотел подержать в руках и закончить.


Но есть еще более глубокая история, чем эта. После того, как он переехал от своей жены в мой маленький домик на берегу моря с одной спальней в квартале от сансет-клиффс в Оушен-Бич, после того, как он закончил обучение в МФА, и я подала документы на развод, и он подал документы на развод, после того, как мне пришлось пойти в кабинет заведующего кафедрой английского языка и лечь, как на ковер, потому что его жена вошла и разлила дерьмо, после того, как мы оба сдержались и произнесли слово на букву “Л” вслух, произошло нечто лучшее, чем сексуальный и эмоциональный зенит. Я не знал, что это возможно.


Ночь. Шум океана. В моем крошечном домике на берегу моря. На диване. Мы оба пьем виски. Mazzy Star играет всю ночь, всю ночь, всю ночь. Мы восхищались его книгой "Карма Сутра", и он объяснял мне "Тибетскую книгу мертвых". Сексуальность и смерть. Хоумран.


Он положил руку мне на сердце. Я чувствовала, как жар его кожи проникает в глубь меня. Он смотрел в меня так глубоко, что у меня перехватило дыхание. Я начала дрожать. Только с этого. Затем он сказал, зная все, что я рассказала ему о себе, он сказал ни с того ни с сего: “Я хочу иметь от тебя ребенка”.


.


?


.


Ну, вы можете себе представить, сколькими способами я пытался сказать “Нет”. Я хотел взять трубку. “Эм, привет, человечество? Не могли бы вы соединить меня с отделом ужасных отношений?" Мне нужно кое-что сказать. У меня тут есть кое-что мужское, и, благослови его сердце, этот человек в замешательстве. Он явно принял меня за кого-то другого, и ему нужно изменить направление. Другой код города. Другой адрес. Другая женщина. Есть ли специальный номер для звонка? Я знаю. Это безумие. Он думает, что хочет иметь семью. Да. Со мной. Чокнутый, да? Так не мог бы ты просто, ну, знаешь, дать мне номер телефона, чтобы перевести его? Возможно, ему понадобятся лекарства по рецепту. Я могу задержать его на некоторое время, но вы, возможно, захотите прислать кого-нибудь ”.


Его доводы против всего моего трепещущего сопротивления? Одно предложение. Одно предложение против массы моего дерьмового жизненного бардака.


“Я вижу в тебе мать. В твоей истории больше, чем ты думаешь”.


Письмо Скарлетт


За ДОБРЫХ ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ ДО ТОГО, как меня УВОЛИЛИ С поста приглашенного писателя в SDSU, у меня рос живот.


Послушай. Счастье? Просто у таких людей, как я, оно выглядит по-другому.


Мой живот рос в коридорах кафедры английского языка, в то время как коллеги старались не смотреть и не нюхать мои вечно огромные сиськи и выпирающий живот, когда говорили со мной о культурологии, гендерных исследованиях или женских исследованиях. Затем они вообще перестали разговаривать со мной и просто кивали или полуулыбались, проходя мимо меня, как вы могли бы мычащей корове.


Мой живот вырос, когда председатель подписала бумагу, в которой говорилось, что я никогда больше не смогу там работать, и мне тоже пришлось ее подписать, и пока я подписывал ее, вместо того, чтобы смотреть на бумагу, я смотрел прямо в ее гребаные глаза. Старая кошелка, подумал я. Она закашлялась.


Мой живот рос с каждым уроком, который я вел, старшекурсники ухмылялись и подталкивали друг друга локтями, а затем становились странно лояльными, как прекрасные маленькие революционерки, против этого человека. Мой живот рос с каждой неделей, когда я вел семинар по написанию художественной литературы для выпускников, я разглядывал их всех по очереди, пока они не улыбнулись, я помогал им сшивать цвета их слов в великолепные гобелены, независимо от того, каково их суждение, они не могли выдержать своего презрения перед лицом моего непримиримого сияния.


Мой живот стал слишком большим для моей одежды. Слишком большим для моей ванны. Моей кровати. Слишком большим для моего дома. Моя прежняя я и все ее ничтожные драмы. Все больше и больше. Мой живот вырос.


И каждую ночь Энди клал руки на мой холмик и шептал секреты маленькому мальчику-рыбке, отказываясь от любого повествования, кроме своего собственного. Сладкая скрытая жизнь во мне, в воде, — лучшее, что я могла дать. И он высасывал из меня весь молочный мир, и наши занятия любовью росли и становились огромными вместе с моим телом, с нашими нарушенными правилами, сломанными кодексами, нарушенной любовью по закону, каждую ночь наши тела создавали песенную историю, большую, чем те жизни, из которых мы вышли. Чем больше рос мой живот, тем больше мы занимались любовью.


В восемь месяцев я начала носить свою огромность с гордостью, которой никогда не знала. Это гордость матерей с большим животом, которые не вписываются в вашу историю о них. Если я и светилась, то это был прилив сексуальности, который ложится спать в некоторых других женщинах, когда они довольны жизнью. Наши тела образуют больше поз для занятий любовью, чем описано в книгах из Индии. Если бы я казалась материнской, то это была материнская гримаса и огонь Кали — если бы кто-нибудь перешел мне дорогу, у меня было бы ожерелье из головы. Я бы из кожи вон лез, чтобы вклиниться в лифты, заполненные коллегами со снисходительными лицами. В своей голове я бы подумала, что я женщина, которой ты учишь по литературе. Но на этот раз не учи меня быть безгласной. На этот раз я кричу. Я больше тебя. Я не сожалею. Делай все, что в твоих силах. Я бы сидела на собраниях департамента, свысока смотрела на штатных женщин-ПОЭТОВ и плевала на их так называемый феминизм. Я ловил косые взгляды распутного старикашки-литератора Боллса и стрелял в них пристыженными глазами за то, что они отвернулись от меня, когда я принял их оправдания за череду женщин за академическими дверями их жизни.


Мой живот вырос.


Мой живот нес меня.


Мой живот носил нашу любовь, выпирающую между нашими ухмыляющимися дерьмовыми лицами. Ухмылка жизни и радости, наконец, приходящая к тебе, когда все, что ты знал, это как страдать.


Когда пришло время, я преподавала письмо вплоть до дня, предшествовавшего моим родам. Я преподавала в этом идиотском лицемерном заведении, которое уже уволило меня на следующий год, через два дня после рождения моего сына. Я учила письму вместо отпуска по беременности. Я брала своего маленького мужчину с собой на свои семинары для выпускников в переноске. Я открыто кормила грудью. Я учила письму. Я учила этому хорошо. Спросите тех студентов, которые закончили обучение. Некоторые из них получили работу. И книги. Иногда его голос маленького мужчины заглушал нас. Я смеялась смехом матерей.


Моя жажда онемения начала покидать мое тело.


Через восемь месяцев я вышла замуж за Энди Минго в здании суда. На мне было темно-красное винтажное шелковое азиатское платье, мой живот был огромным, но стильным. Это единственный брак, о котором у меня нет свадебной фотографии. Однако.


Той ночью после дела с завязыванием узлов? Мы пошли домой и устроили фотосессию. Я с черной атласной лентой на шее и в черных атласных трусиках перед темно-красной бархатной занавеской слизываю молоко из миски. Я не знаю почему. Мы только что сделали.


Боже, какой секс у нас был на этой фотографии. Секс с большим животом.


Итак, дамы, это хранитель.


Потому что, когда любовь приходит к кому-то вроде меня? После всех моих черных дыр? Можешь поспорить на свою задницу, я собираюсь схватить ее. Может, я и испорченный товар, но я не идиот.


И, детка, позволь мне сказать тебе. Я не Эстер Принн.


Солнце


СВЕТ.


Жизнь.


Красивый живой мальчик.


В ночь, когда мой сын Майлз решил приехать, была гроза. В Сан-Диего в апреле гроза — это подарок, как будто твоя душа может увлажниться на мгновение между днями бесконечного солнца.


Когда у меня отошли воды, я прошла босиком в ночной рубашке по улице за квартал до океана. Энди спал в постели. Моя сестра Бриджид спала в доме. Я заплакала, и океан внутри меня уступил дорогу этому мальчику, и океан передо мной открылся. Когда я добралась до воды, я сказала “Лили. Он здесь”. Затем я пошла обратно к дому. В постели рядом с моей спящей любовью я считал минуты. Было 5:00 утра, Схватки ощущались как предложения перед тем, как родиться. Это единственный раз в моей жизни, когда я испытал чистоту счастья. Потому что в моей голове не было ничего обо мне. Больше ничего о моей жизни в комнате. Молния освещает темноту. Вода повсюду.


Я встречала многих матерей, у которых дети появились неправильно или вообще никогда не появлялись. Мы похожи на тайное племя женщин, несущих в себе что-то не совсем от мира сего.


Знакомая японка, чей маленький сын умер на седьмом дне жизни — без видимой причины — просто слабое дыхание, превратившееся в ничто, пока не исчезло, рассказала мне, что в Японии есть слово, состоящее из двух членов — “мидзуго”, что в широком переводе означает “дети воды”. Дети, которые не прожили достаточно долго, чтобы войти в мир таким, каким мы в нем живем.


В Японии существуют ритуалы для матерей и семей, практики и молитвы для детей воды. Есть святилища, которые человек может посетить и передать слова любви и подношения детям воды.


Для детей воды не существует западных ритуалов. Я американская женщина, которая не верит в бога. Но я верю в воду.


В тот день, когда родился Майлз, Энди провел мое тело через свое горнило. Моя сестра Бриджид вышила любовь красивыми нитками по всей нашей комнате — ничто неправильное не могло войти в ее жестоко сшитый мир. Когда он пришел, я рыдала, как женщины рыдают о ребенке, которого они вынашивали и произвели на свет. Но мой плач нес в своей песне другую душу. Мое тело длиной в несколько миль было прижато к моей груди, пуповина, свернувшаяся молочно-серой спиралью, все еще соединяла нас.


Он двигался.


Я почувствовала жар его тела.


Его маленький ротик потянулся к холмику моей груди и соску.


Итак, это жизнь.


Первое, что увидел Майлз, когда открыл глаза, был отец, который издал звук, которого я никогда раньше не слышал. Мужской всхлип, громкий, как космос. Отец с распростертыми объятиями, готовый принять своего ребенка, готовый защищать его всю его жизнь, готовый любить его превыше всего, готовый стать на путь мужчины перед ним и держать его за руку, пока мальчик не превратится в мужчину. Отец, у которого не было отца, сам переписывает историю.


Моя сестра подошла к нам и обняла трехтелый организм. Я не знаю, что она чувствовала, но ее лицо - подходящее слово для этого.


В моем животе, до того как он родился, Майлз плавал. Взад и вперед, и по кругу, и переворачивался, и пинался ногами, и такие движения — такие живые — наблюдать за обученной кожей моего живота было немного тревожно. От его силы у меня перехватило дыхание. И все же мы чувствовали себя неразделимыми. Его тело было моим, его тело было моим. Когда я плавал с Майлзом в животе, что я делал часто, люди на круговых дорожках удивлялись, как я могу быть таким быстрым. Такой большой, такой округлый, с такой грудью — но быстрый. Но я знал секрет, которого не знали они. Все мы были пловцами до появления кислорода и земли. Все мы носим в себе память об этом дышащем синевой прошлом.


Можно нести жизнь и смерть в одном предложении. В одном теле. Можно нести любовь и боль. В воде это тело, к которому я пришел, скользит по мокроте с историей. Что, если в этом есть надежда?


В компании мужчин


ГОВОРЯТ, КАЖДАЯ ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ВЫХОДИТ ЗАМУЖ, ВЫХОДИТ ЗАМУЖ ЗА версию своего отца. Мой отец разбил сердца всех женщин в нашем доме своим гневом. И поэтому, когда я возвращаюсь назад и думаю о мужчинах, которых я любила, или думала, что любила, сердце у меня разрывается на части. Если у меня есть хоть какое-то представление о том, что значит любовь к семье, если у меня есть хоть какое-то представление о том, где ее суть, то сначала я узнала об этом от мужчины, за которого я не выходила замуж.


Ты помнишь, где ты был в день, когда застрелили Кеннеди? Я не помню. Я родился в год, когда застрелили Кеннеди. Так что я ничего не могу вспомнить об этом. Но я помню Майкла. В каждой части моей жизни.


Когда я впервые увидел Майкла, он стоял рядом с Филиппом в студии рисования в Техасском технологическом институте. Была поздняя ночь. Я подошел к окнам от пола до потолка и посмотрел на них снаружи. Двое высоких, худощавых, красивых молодых людей, стоящих рядом друг с другом и рисующих на холсте. Я затаила дыхание. Глядя на их изображение ... что-то произошло в моем сердце. Она пульсировала, когда я смотрела на этих двух мужчин, рисующих. У меня защипало в глазах и сжалось горло. Но я просто сделала глоток водки из фляжки, подошла к стеклянному окну , задрала рубашку, прижалась голыми сиськами к стеклу и постучала. Филипп повернулся и засмеялся, показывая пальцем. Майкл повернулся и засмеялся, и наши взгляды встретились.


Майкл. Имя моего отца.


Так ли, подумал я, выглядел мой отец, когда ему было чуть за двадцать? Высокий, худощавый, красивый, его руки танцевали на холсте?


Я не научилась любить мужчин из того, что знала. Я научилась любить мужчин, любя Майкла.


Я многого не почерпнула, будучи дочерью в семье, полной женщин.


Я не научился любить праздники у своей семьи. Я узнал об этом, войдя в дом Майка и Дина, красиво украшенный — так красиво, как вы представляете фантастические миры в детстве, — теплые янтарные комнаты, огни свечей, ленты, запах выпечки и специй, и без отца, который разнес бы его вдребезги.


Готовить я научилась не у какой-нибудь матери. Я научилась готовить, наблюдая за Майклом — его руками, терпением, артистизмом, заботой, радостью от того, что что-то кладешь в рот, наполненное такой любовью, что я плакала, когда жевала.


Я не училась быть женственной ни у одной женщины. Я научилась снимать армейские ботинки и расчесывать растрепанные волосы, глядя на фотографии, которые Дин делал со мной на протяжении многих лет, фотографии, где он показал мне, что кто-то вроде меня может быть ... симпатичным.


Майкл был на моей первой свадьбе на пляже в Корпус-Кристи, когда я сказала Филиппу "Да" на белом песке. Майкл и Дин были со мной на моей второй свадьбе с Девином на крыше казино Harvey's в Лейк-Тахо, где странный служитель казино с волосами черными, как пластинка, читал молитву хопи, пока моя мать ждала, чтобы выпить и поиграть. Майкла не было со мной, когда я выходила замуж за Энди перед мировым судьей в Сан-Диего, но мой большой живот был, и в нем тоже было что-то от него.


Однажды Майкл приехал навестить меня, когда мы с Филипом все еще жили в Юджине. После смерти ребенка. Мы с Филипом ничего не значили друг для друга. Мы с Девином уже начали новую главу в жизни в доме на другом конце города. Филип днем работал в книжном магазине семьи Смит, а по ночам рисовал в однокомнатной мастерской где-то в другом месте. План состоял в том, что Майкл навестит Филиппа на несколько дней, а затем проведет пару со мной. Но на второй день Майкл появился на моем пороге в три часа ночи. Я открыла дверь. Он выглядел как задница. У него был с собой чемодан. Он сказал: “Я не могу оставаться в этой гребаной эффективности. Здесь воняет. Повсюду кошачья моча, дерьмо и масляная краска. Этот парень живет не по-человечески”. И я впустил его.


Именно тогда я поняла, что мы оба любили Филиппа. Вместе. Глубоко. И что мы оба бросили Филиппа. Развелись с ним. Навсегда. Неспособный понять, как жить с его блестящими, пассивными руками. Это была священная правда между нами.


После того, как мы с Девином развелись, Девин поехал навестить Майкла и Дина в Сиэтле, я думаю, желая почувствовать, что они все еще его друзья. Я ненавидела знать, что он был там. Мои Майкл и Дин. Черт бы тебя побрал, Девин. Но потом Майк позвонил и сказал мне: “Все, о чем он хочет поговорить, это о том, сколько раз в день он трахает женоподобного ребенка. Мне насрать, сколько раз он трахал младенца. БОЖЕ. Это так по-детски ”. На следующий день он позвонил снова и сказал: “Девин выпил весь алкоголь в доме, пока мы были на работе. Я думаю, он украл одну из наших кастрюль. И несколько компакт-дисков Дина. Он больше никогда здесь не останется ”.


Я знаю, что это мелочно. Идиотизм. Но я так сильно любила его за то, что он сказал мне это.


Когда мы с Энди только начинали встречаться, это было тяжело. Энди все еще был женат. Так что у нас была пара свиданий неподалеку от Сан-Диего. Одна из них была в Сиэтле, где жили Майк и Дин. Они переехали туда из Далласа вскоре после смерти моего ребенка. Я уверена, что они переехали туда по работе — оба они удивительно талантливые графические дизайнеры. Но мне казалось, что Майк переехал в Сиэтл, чтобы быть ближе ко мне. Я имею в виду, я хотел, чтобы это было правдой. Я хотел, чтобы момент, когда он однажды сказал: “Мы должны жить ближе друг к другу”, когда мы выпили 12 банок пива подряд в моем доме в Юджине, каким-то образом стал причиной того, что он был рядом. Это желание ребенка.


Я позвонила Майку в Сиэтл из Сан-Диего, чтобы рассказать ему о ситуации со своим мужчиной. Я не звонила своей матери, или сестре, или отцу, или какой-либо другой женщине. Я позвонила Майклу. Я позвонила, чтобы сказать ему, что, как мне показалось, влюбилась в мужчину, который еще не распутался после неудачного брака. Что этот мужчина был моложе меня. Намного. Что мужчина был большим и красивым, играл на виолончели и мог выбить дурь практически из чего угодно. Что этот человек жил в Испании и был свидетелем некоторых событий ЭТА, и что этот человек брал интервью у людей из Фронта освобождения Земли, и что этот человек так крепко поцеловал меня в Тихуане, что я подумала, что проглотила свои зубы. Что этот человек был моим студентом. Все, что должно было завести другого друга, исчезло, Лидия, ты все портишь. Но ты знаешь, что сказал Майк? Он сказал: “Иисус. Слава богу, ты наконец встретила кого-то, чья история может не отставать от твоей!” Затем он сказал: “Мы уезжаем из города на неделю. Ты должна приехать посидеть дома и привести этого парня ”.


Я сделал.


Наш сын Майлз, мой прекрасный живой мальчик, был зачат в доме Майкла. В постели Майка и Дина. На саржевых простынях 600 count. С собакой Джейком, преданно охраняющей нашу любовь. В его доме, единственном доме, в котором я когда-либо чувствовала слово “дом” в своем сердце, родился мальчик.


В моей голове и сердце я ношу так много образов Майка и Дина. Я и Майк на полу баптистской церкви в полночь, Дин играет Баха на церковном органе. Мы с Майком и Дином разделись до нижнего белья и бросились в океан на побережье штата Орегон. В декабре. Поедая рождественского кролика с оливками и каперсами, который приготовили Энди и Майк, уютно устроившись в Италии, мы с Дином набиваем рты не только едой. Майк и Дин открывают дверь, когда я отправил к ним свою сестру — мою сестру, потеря которой проявилась в нервном срыве, — как они сказали: “Ты можешь войти.” Как они позволили ей жить с ними, пока ее "я" не вернулось. Майлз, Майк, Дин и Энди на вершине Спейс Нидл. Боже мой. Сколько существует способов любить мужчин? Этого достаточно, чтобы разбить сердце.


Образы в моей голове и сердце. Я знаю, что это такое. Я делаю. Это семейный альбом. Можно создать семью так, как тебе нравится. Можно любить мужчин без ярости. Существуют тысячи способов любить мужчин.


Святилище


Я ХОЧУ КОЕ-ЧТО РАССКАЗАТЬ ВАМ О милях.


Когда родился мой сын Майлз, мы поехали из Сан-Диего в местечко недалеко от Портленда, штат Орегон. Меня уволили в Сан-Диего и чудесным образом вновь наняли в Орегоне — обратно к тому, что я знал, и к тому, что знал Энди, - на Северо-Запад. Энди водил U-Haul, а мы с моей дорогой подругой Вирджинией ездили на подержанном Saab с Майлзом, булькающим и наложившим в штаны сзади, как маленький дорожный воин.


Вирджиния. Все, что имеет значение для меня, - это слово. Постепенно эта женщина росла в моей жизни, прекрасный увлажненный камень, превращавшийся годами. Сначала она была моей студенткой, потом подругой, потом кем-то, кого я никогда раньше не встречал. Вирджиния стала другом, который оставался рядом. Она показала мне, что близость - это слово, не связанное с сексуальностью. Безусловно, я пил.


"Сааб" сломался в сорняках — да, в сорняках, и мы с Вирджинией как бы шагали по обочине дороги, думая, посмотрит ли он в зеркало заднего вида и заметит ли, что мы уехали? Этот мужчина доедет до самого Орегона? В маленькой камере сучки нет решеток. Мы не испугались, женщинам нравятся мы двое? Это бы нас не испугало. Мы были бы отличными первопроходцами. Как Бекки Бун.


Но он заметил, потому что он такой парень, и через 20 минут по автостраде в нашу сторону выехал U-Haul. Затем нам всем пришлось втиснуться в странное переднее пространство U-Haul и притворяться, что у нас нет младенца, спрятанного между сиденьями рядом с переключателем передач и сигаретами. Мы с Вирджинией делим пассажирское сиденье, наши задницы оставляют следы пота на странном Burbury. Мы бросили Saab на обочине дороги. Наш выезд отмечен, как шрам.


Когда мы добрались до Орегона, мы с Майлзом приняли ванну в Holiday Inn. Он лежал рядом со мной, спиной к моим сиськам и животу, его маленькая обезьянья мордочка улыбалась между пузырьками слюны, а руки и ноги легко плавали. У меня есть такая наша фотография. Мои сиськи размером с человеческую голову, поэтому на секунду кажется, что это трехголовое существо, пока не увидишь черты его лица. Затем я поднял его маленькое ведерко с детским весом и развернул его так, что мы оказались лицом к лицу, и он хорошенько меня потрепал, и улыбнулся, и пукнул, а я расхохотался до упаду и прижал его к себе.


Прижав его голову к моему сердцу, я внезапно почувствовала его жизненную силу — не жизненную силу младенцев - жизненную силу, большую, чем ночное небо. Это было почти как удар грома, пронзивший нас, совсем как в ту ночь, когда у меня начались роды во время грозы. Это была полная противоположность разрыву сердца, который я почувствовала в тот день, когда родилась и умерла моя дочь. Мы двое в воде, с разбитым сердцем.


В какой-то момент той ночью я вышел на наш маленький балкон Holiday Inn, а Вирджиния курила сигарету на своей. Я посмотрел на нее. Боже мой. Этот человек, за которым я наблюдал, превратился из молодой женщины в красавицу-воительницу. У меня перехватило дыхание. Я никогда не говорил ей этого, но то, что я думал ... дочь. Я почти не мог дышать от удивления.


“Знаешь, это палочки смерти”, - сказал я.


“Да”, - сказала она.


“Я люблю тебя, ты знаешь”.


“Да. Я хочу. Я тоже”. Ее глаза вдалеке наполняются слезами.


Мы ехали к дому, который Энди нашел и арендовал через Интернет. Такой рискованный шаг — открыть следующую главу своей жизни в киберпространстве. Но такой восхитительно рискованный. Потому что это был хакер. Парень, который киберсквоттовал Билла Гейтса. Когда он был за компьютером, появились целые географические области, о которых вы никогда не думали.


Дом выглядел наполненным светом и пространством, когда я смотрела на фотографии в Интернете. Я знала ценность света и пространства. И на фотографиях были деревья. Повсюду. Дом находился внутри так называемой дикой местности Булл-Ран, недалеко от Сэнди, штат Орегон. Когда я спросил Энди: “Почему этот дом? Это недалеко от моей работы?”


Он сказал: “Нет, это не рядом с твоей работой. Но это убежище”. В то время я не совсем понимал, что он имел в виду. Но что-то в моей коже доверяло ему.


Дорога к дому от I-84 петляла по лесам и тянулась вдоль реки Сэнди. Я видел нескольких человек, катающихся по реке на внутренних трубах. Я видел рыболовов нахлыстом. Каякеры. Я видел, как земля поднимается и опускается, как это бывает в дикой местности штата Орегон. Ольхи. Дубы. Клены. Пихты Дугласа. Все, что казалось вечнозеленым. Я мельком подумала о своем отце — о том, как он любил Северо-Запад. Я подумала, что, возможно, это чувство, которое он испытывал, было чем-то хорошим между нами. Затем слово "отец" вообще исчезло, поскольку оно ничего не касалось моего будущего. Мы поехали вверх. Когда мы подъехали к дому, я начала плакать. Душераздирающий плач. Плач, который, должно быть, длился годами, вырвался из глубин.


Дом был построен из двух восьмиугольников. В первом восьмиугольнике была главная комната и деревянная лестница, сделанная мастером-плотником, ведущая на спальный чердак. На чердаке для сна были 360-градусные окна, так что, если вы были, скажем, в постели, все, что вы видели, были деревья. Во втором восьмиугольном была кухня со шкафчиками, за которые в городе заплатили бы целое состояние, — темно-вишневое и светлое дерево, как внутри деревьев.


За пределами дома не было ничего, кроме леса. В дикой местности Булл-Ран водились лоси, олени и рыси. Дикие фазаны, койоты, орлы и большие голубые цапли. У основания нашего участка протекал пресноводный ручей — вода, которая текла на многие мили. Сбоку от дома возвышался гигантский склад, который владелец использовал как мастерскую по деревообработке. Владелец изготовил деревянные маримбы, прекрасные, как звуки музыки. Он показал их нам. Они пахли жизнью. Владелец построил дом. Изделия из дерева выполнял со страстью художника. Внутри склада была огромная дровяная печь. Внутри склада я почувствовал, как что-то шевельнулось во мне. Что-то о себе. Что-то о свободе творить. Это чувство казалось старше меня. Внутри дома я чувствовал себя в безопасности. Все эти деревья защищают нас. Река, извивающаяся вокруг нас. То, что до этого момента в моей жизни я чувствовала только в воде.


Когда мы с Энди, Вирджинией и Майлзом сели перед домом, бабочки, стрекозы и колибри сопровождали нас на расстоянии. Как бы говоря: "ты дома".


Мы были в 25 минутах езды от города, в котором я буду работать. От людей. Мы были в 45 минутах езды от Портленда. Культура и общество. Вирджиния отошла в сторону, чтобы выкурить сигарету. Тогда были только я, Энди и Майлз. Я сказала: “Энди, я не могу поверить, как здесь красиво. У меня захватывает дух”. Я отвернулась от него. Я чувствовала себя маленькой. Может быть, как ребенок. “Я не знаю, как тебя благодарить”.


“Тебе не нужно меня благодарить”, - сказал он, подходя ко мне сзади с Майлзом на плече, как маленький второй человечек. “Это то, что будет дальше”. У Энди странный способ заставить невозможное звучать обыденно.


Наши первые дни, которые превратились в ночи, а затем снова превратились в дни в том доме в лесу, были похожи на то, что, как я понимаю, Шекспир имел в виду под зеленым миром. Серьезно. Вы знаете, где действие пьесы начинается в обычном мире, а затем переходит в зеленый мир, где происходит волшебная метаморфоза. Вспомни сон в летнюю ночь . Я всегда хотела надеть эту штуку с головой осла или бегать голышом по лесу. На самом деле, Нортруп Фрай придумал эту фразу. Извините. Это во мне чертов академизм.


Но моя жизнь с Энди и Майлзом в зеленом мире действительно волшебным образом изменила все для меня. Например. Рождество? На Рождество мы не тащились на какой-нибудь богом забытый горный холм по плечо в снегу, чтобы достать чертово дерево. Никто не орал во все горло. Никто не выплакал глаза. Мы просто пошли на стоянку деревьев и купили самую гребаную рождественскую елку, которая у них была, примерно 12-футовую, привязали ее к машине, отвезли в наше святилище и описались от радости — открытое пространство восьмиугольников наполнилось запахом дугласовой ели и ликованием.


И не было офиса архитектора, из которого до поздней ночи выливались дым и гнев, в то время как дети прятались в своих спальнях, боясь заснуть или увидеть сны. Майлз спал на кровати в 10 футах от двух огромных письменных столов, которые мы с Энди сдвинули вместе. Итак, пока родители писали, ребенок спал, и искусство оберегало нас, и пространство оберегало нас, и деревья присматривали за нами, чтобы могли родиться мечты.


Не было такой матери, которую вы не могли бы найти в доме, потому что она продавала недвижимость или запиралась в ванной с бутылкой.


Раньше я наблюдала, как Майлз засыпал поздно ночью, выпив грудного молока. Я предполагаю, что все матери так поступают. Но держу пари, что не все матери думали о структуре предложений Шекспира, когда смотрели, как их пьяные дети погружаются в сон. Я знаю, смотреть, как твой мальчик сосет сиську, на первый взгляд не кажется чем-то Шекспировским. Но когда я наблюдала, как Майлз переходит от отрыжки материнским молоком к глубокому пенистому сну, его тяжелое тело у меня на коленях, иссиня-черная ночь покоится на нас, я подумала о шекспировском расколе. Хиазм в языке - это перекрещивающаяся структура. Повторяющееся предложение. Удвоение смысла. Мое любимое: “огонь любви нагревает воду, вода охлаждает, а не любовь”.


Как мотив, хиазм - это мир внутри мира, где возможна трансформация. В зеленом мире события и поступки теряют свое происхождение. Как в снах. Время теряет себя. Невозможное случается, как если бы это было обычным делом. Первые значения отменяются и переделываются вторыми значениями.


Первые два года в лесном доме я мало спал. Майлз, благослови господь его голодную головку, хотел молока больше, чем кто-либо другой на свете. Всю ночь. Я подумала о своей матери — и о моем собственном неутолимом, безмолочном рте. Если бы этот мальчик хотел молока, я бы дала ему его. Может быть, все наши жизни возрождались в лесу.


Мое истощение, конечно, было эпическим, но только в том смысле, в каком оно есть и у всех остальных. Я преподавал стрельбу полный рабочий день, чтобы у нас был шанс на жизнь. Энди тоже истощил себя. Мы преподавали в чередующихся волнах днем и ночью и воспитывали детей, передавая мили друг другу, как футбольный мяч. Спасибо богу за молокоотсосы и надувные стулья.


Истощение молодых родителей абсурдно. За гранью абсурда. Но я не собираюсь впадать в праведность по этому поводу. На самом деле, я хочу рассказать вам совсем о другом. Я думаю, что наше истощение в зеленом мире помогло нам проявить себя с лучшей стороны. Послушайте это: первые два года жизни Майлза? Когда я должен был быть истощен? Я написал роман и семь коротких рассказов. Энди написал роман и три сценария. Прочтите это еще раз. Как получилось, что столько всего было написано за наименьшее количество времени или энергии?


Зеленый мир.


У нас не было времени. У нас не было энергии. У нас не было денег. Все, что у нас было, это создание произведений искусства в лесу. Поэтому, когда Энди однажды вечером повернулся ко мне за виски и сказал: “Мы должны изобрести Northwest press, в котором не было бы гребаных старовозрастных растений и лосося”, и я расхохотался до упаду, а затем сказал: “Да, мы должны”, мы просто ... сделали. Вот как зенит нашего истощения превратился в зенит нашего творческого производства. У нас с Энди родился еще один ребенок. Неуправляемая литературная пресса, которую мы назвали “Хиазм”. Оказалось, что на северо-западе было много писателей, которые устали от старости и лосося. Нашей первой публикацией была антология под названием "Северо-западный край: конец реальности" . Потому что, вы знаете, так оно и было. Все, чем мы были до того, как стали такими, совершенно преобразилось.


Шекспир.


В нашем лесу мы дали искусству жизнь, а жизнь искусству создала нас.


Стенокардия


Я ЗНАЮ. В моих УСТАХ ЭНДИ ЗВУЧИТ как ВОЛШЕБНОЕ МУЖСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ. Тебе придется простить меня. Это эффект встречи с кем-то, кто равен тебе. Это результат удивления: я люблю мужчин.


И это не похоже на то, что у нас какие-то отношения из фильма. Например, в начале мы ссорились. Привет, мальчик. Я боролась как женщина, чей отец предал ее и чья мать бросила ее. Он сражался как человек, у которого никогда не было отца и чье материнское сердце не достучалось до него. Залечивал друг другу наши детские раны. Потому что ... потому что мы могли это вынести. Потому что на другой стороне что-то было.


Люди — я полагаю, я имею в виду пары — не любят много говорить о ссорах. Это не привлекательно. Никому не нравится признавать это, описывать это или предъявлять претензии на это. Мы хотим, чтобы наши семейные пары выглядели ... ухоженными, симпатичными и достойными восхищения. А вспышки гнева уродливы. Но, я думаю, это пустяк. Есть своего рода борьба, которая не является уродливой. Есть способ, которым гнев проявляется в виде энергии, которую вы выпускаете на волю. Хитрость в том, чтобы придать ей форму, а не человеческую цель. Хитрость в том, чтобы трансформировать ярость.


Когда я наблюдаю, как Энди работает с тяжелой грушей или заставляет свое тело опускаться, занимаясь смешанными единоборствами, я вижу, что гнев может куда—то уходить - наружу и от тела — подобно энергии, выпущенной на свободу и обретшей форму. Как будто мой мусор проявляется в искусстве.


Хотя, как и у всех остальных, наши аргументы небрежны, тупы и бесхитростны. Мы выглядим как мультяшные взрослые, как и все. Как в тот раз, когда он вынес всю мебель из нашей гостиной на лужайку. Или время, когда я схватил его компьютерную мышь и перегрыз шнур пополам. Да. Тонко. Но я должен тебе сказать. Люди, которые никогда не злятся, пугают меня.


Андрей: мужчина-воин. От греч.


Лидия, кстати, не означает "ни хрена". Цифры.


И потом, есть маленькие страдания, которые делают связь такой же крепкой, как любовь.


Когда мне было 38, мой Энди проснулся ночью, чтобы пописать. Я услышала его в манере жены, даже когда была в полусне. Перед тем, как лечь спать, мы услышали несколько восхвалений смерти Кена Кизи по телеканалу NPR. Я немного поплакала. Он тоже. Потом мы легли спать. Когда он встал, чтобы пописать, он включил свет в ванной и закрыл дверь.


Затем я услышала, как он падает, как дерево приземляется на крышу. Я побежала в ванную, а он был в отключке. Он лежал на белом кафельном полу, на спине, его глаза были широко открыты, рот скривился в гримасе, издавая странные сдавленные звуки, белый, как смерть, в судорогах.


Я прокричала ему его имя. Я положила его ноги на край ванны и положила его голову себе на колени, пытаясь сделать ему мини-переливание крови. Он пришел в себя, ошеломленный. Я позвонила 911. Я укутала его одеялом. Приехала пожарная машина, полная парамедиков. Я одела своего сына, пока они подключали моего мужа к проводам и электрическим машинам. Они положили моего мужа в машину скорой помощи, и мы с сыном поехали на нашей машине — машина скорой помощи выехала на автостраду. Я поехала проселочными дорогами. Я была там на 12 минут раньше их. В больнице он жил. Мы обнаружили проблему с триглицеридами, которая напугала нас до чертиков.


На следующей неделе, когда я ехал на работу в своей машине, у меня заболело ухо, и мне показалось, что череп раскололся от удара молнии.


Голос моего отца заполнил мою голову, обвился вокруг долей и по каналам серого вещества. Я закрыл глаза и стиснул зубы.


Я не только снова начал слышать своего отца, но так же ясно, как вы видите перед собой лицо своего мужа, своей жены, я увидел лицо своего отца в момент его утопления. На спине, его глаза широко открыты, рот в гримасе, издающий странные придушенные звуки, судорожный.


Я дважды чуть не разбила машину, не в состоянии видеть дорогу или что-либо еще, мои уши сошли с ума, глубокий баритон его голоса заставляет мой мозг болеть.


Как правильно задерживать дыхание


ДЕТСКИЕ ИСТОРИИ.


Какими грустными маленькими поплавками мы все были.


Вот трогательная маленькая картинка: я в возрасте двух лет в детской голубой куртке с капюшоном и маленьких красных эластичных штанишках прыгаю с причала 25 ʹ в озеро Вашингтон, крича “ВИМ”.


Они говорят, и имейте в виду, что история исходит от моих ныне покойных чокнутых родителей, они говорят, что я бы прыгнул в любую воду, которую увидел. Бассейны. Реки. Озера. Садовый пруд Седзиты, наполненный карпами. Что меня просто тянуло к воде, и я бегала и прыгала с одной из этих глупых детских радостных улыбок, размазанных по моему лицу, а потом я тонула, как камень.


Кто-нибудь, обычно моя закатывающая глаза сестра, должен был бы каждый раз прыгать за мной и оттаскивать меня, брызжущую слюной, в безопасное место.


Итак, когда мне было три года, моя мама записала меня на уроки плавания. Но именно мой отец посадил меня в машину, отвез на озеро Вашингтон, снял с меня одежду и бросил в воду.


В ноябре.


Я был там, безусловно, самым младшим ребенком.


Я не могу сказать вам, что помню что-либо из этого, но я уверен, что, черт возьми, могу вызвать в воображении образ моей собственной кожи, синеющей в ледяной воде. И я почти уверен, что у меня во рту сохранилась мышечная память о том, как мои зубы чуть не раскалываются от детской болтовни. Если я и научился плавать в тот год, то делал это в состоянии замороженного зомби, под тяжестью отца, который каждый раз, когда я выбегал, плача, высовывал руку из окна универсала, как разгневанный бог, и указывал назад, на воду.


Если в этой истории и есть что-то еще, то оно ускользает, когда я подхожу к нему поближе — оно слишком далеко назад или слишком глубоко.


Когда я впервые начал писать этот рассказ, моему сыну Майлзу было семь. Это значит, что мне иногда тоже семь. Я имею в виду, что моя семилетняя я постоянно плаваю в течение обычного дня, готова я к этому или нет. Майлз просто обожает бассейны. Дело в том, что Майлз точно не умеет ... плавать. Когда Майлз залезает в бассейн, по-другому и не скажешь, что он псих. И на нем больше водолазного снаряжения, чем на глубоководном дайвере с особыми потребностями. Наденьте свое защитное снаряжение: защитные очки, спасательный жилет. Затем он заходит вброд и проводит лучшее время в своей жизни, готовый к любой водной опасности, выглядя как любитель воды. Когда он в воде, он смеется без умолку. Он показывает мне все, что он может делать в воде, то, что сводится к разбрызгиванию маленьких кругов или проталкиванию себя по бассейну, как водяного жука, и говорит: “Лидия, смотри, я занимаюсь плаванием”. Он раскидывает свои маленькие ручки, дрыгает несинхронизированными ножками и поднимает голову таким странным образом, как журавль, его рот в легкой ухмылке далеко от воды, его глаза с выпученными глазами смотрят в мою сторону. Она топит мое сердце.


Когда мне было семь, я выиграл 13 трофеев с маленькими девочками из искусственного золота, наклонявшимися для прыжка сверху. Если бы мой семилетний я увидел свою семилетнюю дочь в том же бассейне? Со всем снаряжением? Ну, во-первых, моя маленькая компания спортсменов и близко бы к нему не подошла. Да, они бы подошли. Что не так с этим парнем? Он особенный, эд? Но я внутри себя обожала бы его. Держу пари на свою нынешнюю зарплату, что я была бы единственной, кто хотел бы подплыть и опробовать его классное снаряжение.


Когда я сейчас с ним, если кто-нибудь из детей, играющих в бассейне рядом с нами, которые выглядят так, словно родились гребаными тюленями, хотя бы ВЗГЛЯНЕТ на него, я бросаю на них убийственный взгляд, такой острый, что у них зачесываются назад волосы, краснеют самодовольные личики и ... ну. Давайте просто скажем кое-что похуже, чем попадание воды в ваш мозг. Им повезло, что у них вообще есть мозги после того, как я бросаю на них взгляд. Это взгляд моего отца.


Тем не менее, в возрасте моего сына я был гонщиком. Вы знаете эти маленькие пластиковые заводные штуковины для ванны — хитроумные приспособления с маленькими ластами или конечностями, прикрепленными к внутренним резиновым лентам, которые при наматывании вращаются с пугающей скоростью? Отправить маленького дельфина, лодку или акулу через ванну? Так выглядят семилетние девочки-гонщицы. Головы опущены. Двадцать пять метров. Может быть, один вдох. Может быть. Кем бы мы ни были на суше, оказавшись на свободе в воде, мы стали опасно живыми.


Мой сын посещал уроки плавания — уровень А — уже три раза. В конце уроков они всегда вручают мне зеленую карточку с надписью "мама Майлза, твой сын едва умеет плавать, он будет только задерживать дыхание над водой, если он окажется в воде без присмотра, он пойдет ко дну, как покрышка", и они улыбаются, и я улыбаюсь, и Майлз сияет, а потом мы идем домой и едим ОРЕОС, и я дарю ему еще один из моих трофеев.


Когда я работаю с ним наедине в бассейне, он цепляется за меня, как маленькая морская обезьянка, пока я не позволяю ему надеть все его регалии обратно.


Это его голова.


Он не хочет засовывать голову. Когда я спрашиваю его почему, он недоверчиво отвечает: “Потому что вода попадет мне в нос и уши и попадет в мозг. Ага”.


Я смотрю на него долгую минуту. Он не отступает.


“Понятно”, - сказал я. “Откуда у тебя эта идея?”


Довольно убедительно, отвечает он. “Гарри Поттер”.


Гарри Поттер.


Черт бы побрал этого маленького придурка в очках.


Я мгновенно понимаю, о какой сцене из "Гарри Поттера" он говорит. Это та самая история из "Гарри Поттера и Кубка огня" , где пятерым ученикам предстоит сразиться за Кубок трех волшебников. Одним из испытаний является погружение в океан, чтобы спасти попавших в ловушку друзей и любимых, которых подвешивают под водой странные маленькие морские ведьмы с вилами. Каждый студент должен придумать волшебный способ дышать под водой, иначе он умрет, и все его близкие, оказавшиеся в ловушке под водой, умрут, вода заберется всем в нос, зальет все уши и затопит все мозги, если у них не будет специального подводного снаряжения. Тотальный праздник детской смерти, если они не найдут способ дышать под водой. Невилл Лонгботтом, кривозубый ботаник, интересующийся животными, ботаникой и ихтиологией, дарит Гарри Поттеру волшебных жаберных червей. Затем у него вырастают временные жабры и перепончатые руки и ноги.


Христос. Почему кто-то становится матерью?


Я смотрю на Майлза. Я говорю: “Майлз, ты знаешь, когда видишь, как мама плавает на дорожках для кругов?”


“Да”, - говорит он, серьезно глядя в пол.


“Ну, вода никогда не попадала мне в мозг. Ни разу”.


Он смотрит на меня совершенно серьезно. По его глазам я вижу, что он обдумывает ответ. Он мыслитель, этот, так что я уже знаю, что он придумывает хороший ответ. Он бы разнесся по всему Хогвартсу. “Тогда давайте послушаем”, - говорю я.


“Тогда у вас, должно быть, была водяная лошадь. Водяной конь, который посадил тебя к себе на спину, когда ты был маленьким и боялся воды, а затем водяной конь нырнул под воду и научил тебя плавать, потому что водяной конь любил тебя, а ты любил водяного коня, и в этом была магия ”. Он опирается на свой чемодан, руки на бедра.


Конечно, там была магия. Как в “Водяной лошади”.


Чертовы американские детские фильмы.


В тот год, когда мне было семь, в детских фильмах снимались "Аристократы", "Пеппи в южных морях" и "Король гризли" . Никто не умирал от попадания воды в мозг. Подождите. Приключение Посейдона — 1972. Вся эта история с Шелли Уинтерс. Человек. Это все еще заводит меня. Это какое-то грустное дерьмо. Я думаю, я ревел целый час, когда они отвели меня посмотреть это. Я думаю, нам пришлось уйти из кинотеатра. И я думаю, мой отец сказал: “Если ты собираешься плакать, как ребенок, тебе нельзя идти в кино. Плаксы должны оставаться дома. Ради христа”. Колотя по рулю. Моя мать смотрит в окно со своим бесконечным отрицанием. Моя сестра наполовину жалеет меня, наполовину рада появлению еще одной жертвы в семье.


Теперь, когда я думаю об этом, за исключением плавания, я был большим неудачником во многих, очень многих вещах. Во-первых, я был на людях, как и во всем остальном. Например, в езде на велосипеде. Полный провал. Я все еще слышу его. “Черт возьми! Каждый ребенок в этом квартале умеет кататься на велосипеде, кроме тебя. Ты что, умственно отсталый или что-то в этом роде?” Я кручу педали, кручу педали, невесомая и бессмысленная, как воздух, ничего не значащая девочка.


Мы с Майлзом проводим много времени в бассейне.


Он не опускал голову под воду.


Я проплываю круги гонщика, которым я был.


Тем не менее, мы делаем наш первый прогресс. Пока я водная лошадка, он обнимает меня за шею почти удушающим захватом, и, хватая ртом воздух и слова, я плаваю вокруг и говорю: “Хорошо, я сейчас ныряю”, - и мы погружаемся в опасности и глубины общественных бассейнов. Он достаточно крепко сжимает свой нос, чтобы оторвать его.


То есть после того, как мы съедим разноцветных клейких червей. Вы даже не можете думать о погружении под воду, не съев клейких червей.


Мой отец так и не научился плавать.


Вода


На ПОБЕРЕЖЬЕ штата ОРЕГОН ЕСТЬ МЕСТО ПОД названием Гленден-Бич. Оно находится между Линкольн-Сити и Ньюпортом, туристическими городами. Главное, что есть на пляже Гленден, - это умеренно известный курорт под названием Салишан.


Курорт расположен на берегу небольшого залива с соленой водой и устья реки. За ним - океан. Здесь есть знаменитое поле для гольфа, на котором я действительно играл. Когда я был ребенком. Мой отец отвез нас на этот курорт всей семьей. Это единственное, что мы делали вместе как семья, и это сработало.


Я не знаю точно, почему это сработало, но я наблюдал, как мой отец сидел на балконе роскошного гостиничного номера и смотрел на океан. На развеваемое ветрами фирменное дерево курорта. На птиц и то, как менялся свет над водой. Он смотрел на покой.


На курорте есть прекрасный бассейн и гидромассажная ванна. Всей семьей мы с мамой, папой и сестрой часами купались в воде. Моя мама гладила свое внезапно ставшее невесомым лебединое тело вверх и вниз по бассейну, улыбаясь, как девочка. Мы с сестрой плавали как дураки, как это делают дети — ныряли под воду и выныривали, плескались, бегали наперегонки, топтались в воде и ныряли за монетами. Несмотря на нашу разницу в возрасте. Мой отец заходил в воду по бедра, по грудь, иногда по подбородок. Поскольку его ноги все еще касались дна, он чувствовал себя в безопасности. И хотя он рискнул пройти только половину бассейна, чтобы избежать глубины в дальнем конце, он выглядел счастливым. Пять лет мы возвращались в Салишан — пока моя сестра не уехала.


Конечно, салишан - это не просто курорт. Языки салишан - это группа языков коренных американцев Тихоокеанского северо-запада. Они характеризуются слитным и флексированным языком и удивительными сочетаниями согласных. И все салишские языки либо вымерли, либо находятся под угрозой исчезновения. Это не то, что я знал в детстве. Но это слово все равно запечатлелось в моей голове и сердце иначе, чем другие слова, и поэтому у него было значение, скрытое от обычных разговоров. Иногда, когда мне было больно, сердито или страшно, когда я шутил, я закрывал глаза и шептал: “Салишан. Салишан.” Надеясь , что это может сотворить какую-то магию с ужасом семьи.


После того, как мы вернулись в Орегон, когда моему сыну было около пяти, я отвез его и Энди обратно в Салишан. Я не знал, что произойдет. Возможно, такое возвращение не принесло бы мне ничего, кроме грусти, а мы ехали к океану моего детства. Но я доверяла притяжению океана. Когда мы оказались в миле от курорта — когда мы проехали мимо устья реки и завернули за угол, где Дугласовы ели образуют лесную насыпь, в центре которой находится Салишан, у меня отлегло от сердца. Это был не курорт. Это было слово. Это было пространство океана или покоя, которое по-другому давало надежду ребенку. Я опустила окно, и соленый воздух обдал мое лицо. Мой сын казался взволнованным, но не знал почему.


Мой муж Энди спросил: “Это оно?”


“Да, - сказал я, - это то самое место.


Мой сын никогда не был в подобном модном месте, поэтому первые 10 минут он провел, бегая по комнате в детском хороводе. Затем он нашел в шкафу белые махровые халаты, разделся догола, надел один, вышел на балкон и сказал: “Это жизнь”.


Затем мы все спустились к бассейну. Бассейн надежды моего детства. Майлз продолжал повторять слово "Салишан". Слова несут океаны на своих маленьких спинках.


Радость.


Слово. Акт воображения. Я, Энди, Майлз. В бассейне мы отрабатываем навыки Майлза в воде. Мой муж плавает, плавает и смеется, ныряет, как ребенок, из носа у него течет хлорка. Ему все равно. Он может плавать на большой глубине.


Когда я нахожусь в бассейне Салишан с Майлзом, я играю. Обычно мы играем в водные игры, которые изобрел Майлз, и все они предполагают, что он должен держать голову над водой. На этот раз он говорит мне, что у него очень важная игра. Я говорю: “Хорошо. Что это?”


“Я собираюсь погрузить всю голову под воду”, - говорит он.


!


Я киваю и молчу, стараясь не выдать это. Я подхожу к нему, чтобы обнять его, чтобы мы могли быстро окунуться вместе. Безболезненно.


“Нет, - говорит он, - ты оставайся там и делай это, а я сделаю это здесь, и мы посмотрим друг на друга и постараемся задержать дыхание как можно дольше”.


!


“Хорошо”. Я говорю.


Мое сердце.


На нем защитные очки. Одной рукой он зажимает нос, а другой собирается отсчитывать.


Один.


Два.


Три.


И затем он делает самый глубокий вдох, как никогда. И опускает голову под воду. До конца. Я тоже. Я вижу его сквозь синеву. Его прекрасную подводную голову. Впервые. Затаив дыхание. Волшебство.


Когда мы выныриваем, чтобы глотнуть воздуха, мы оба смеемся, и я говорю ему, как я горжусь им, и он плещется вокруг, и Энди подходит, и мы обнимаемся по-групповому. Знаете, как люди, бездельничающие в отпуске.


“Снова!” - говорит он.


Мы делаем. Мы делаем и мы делаем.


В этой воде с ними двумя — мальчиком, мужчиной. Я почти не могу дышать. Я не знала. Это семья. Это мое.


Это маленькая нежная вещь, простота любви.


Я учусь жить на суше.


Другая сторона утопления


ИНТЕРЕСНО. КТО БОЛЕЛ ЗА МЕНЯ?


Впервые с тех пор, как мне было, может быть, 14 лет, я смотрю фильмы Super-8 о том, как я плаваю. Гонки. Мой отец забрал их. Много, очень много из них. Они молча и неподвижно лежали в картонной коробке с 2003 года, когда умер мой отец — через два года после смерти моей матери. Я знал о них. Они были в гараже. Я просто никогда ... не извлекал их из глубин наркотиком до сих пор.


Я не совсем знаю, как объяснить вам, каково это - наблюдать, как маленькая женщина плывет, спасая свою жизнь. Я имею в виду с того места, где я сейчас нахожусь. Посмотрите, как она уходит. Она от чего-то уплывает? Или к чему-то еще?


На пленке я наблюдаю, как я плаваю, и хотя на первый взгляд сюжет посвящен победе в гонках или поражению, есть кое-что, чего вы никогда не увидите.


Чего вы не увидите, так это того, как далеко. Сколько миль мне пришлось проплыть, чтобы вернуться в простой хлорированный бассейн, где я мог бы… просто быть.


Теперь я проплываю круги три, иногда четыре раза в неделю. В водном центре Clackamas недалеко от моего дома. Такое ощущение,… такое ощущение, что это самое близкое к дому место, которое у меня когда-либо было.


В бассейне люди, которые плавают на дорожках рядом со мной, не спортсмены. Хотя иногда кто-то из них появляется, и моя игра оживает в моем теле — я ничего не могу с этим поделать. Я буду соревноваться с ними, пока они не уйдут. Обычно мы не разговариваем — просто киваем друг другу, когда все заканчивается, как будто мы поделились чем-то сокровенным.


Но чаще в бассейне бывают обычные люди. Красивые женщины пожилого возраста, занимающиеся аквааэробикой — матери, бабушки и прабабушки — их массивные груди и животы напоминают вам, что женщины несут в себе миры. Когда я проплываю мимо них, я смотрю на их ноги и тела под водой и чувствую странное родство с материнской линией. Вы знаете, что можете улыбаться под водой. Вы можете смеяться.


Дважды в своей жизни я обнаруживал, что плаваю рядом с альбиносом. Каким-то образом мне повезло. Как будто я нашел нужную воду.


В бассейне возле моего дома есть женщина, у которой отсутствует нога. Она плавает на коленях с протезом, на конце которого есть ласт. Очень высокотехнологичный. Я заметил, что ее тренировки потрясающие. Мне нравятся ее накрашенные ноги. Мне нравится плавать рядом с ней.


Иногда дети и подростки выходят на дорожку — без сомнения, они состоят в командах по плаванию — я могу судить по их эффектным гребкам и видам купальников, шапочек и защитных очков, которые они носят. Они в восторге. Без особых усилий.


Старики тоже ходят по круговым дорожкам, почти всегда очень дружелюбные ко мне. Их кожа свисает со спин бледными пятнистыми складками. Их ноги кажутся слишком тонкими, чтобы нести их, и почти все они носят что—то вроде белых или бежевых боксерских трусов. Иногда из очень тонкой ткани. Но они все равно борются с водой, во всех формах и размерах, во всех видах плавания. Однажды я остановил свои круги, чтобы отдохнуть, и двое из них уставились на меня. Один сказал другому: “Разве она не нечто?” Другой спросил: “И как?” Затем они захлопали. Это меня взбесило. Я все еще иногда вижу их. Мы говорим "Привет", или "до свидания", или продолжаем хорошую работу.


Женщины среднего возраста, подобные мне, тоже появляются — большинство из них не обладают качеством гребка, присущим тем, кто участвовал в соревнованиях, — но я все равно восхищаюсь ими. Они опускают свои тела в воду, чтобы плавать так же, как и я. Может быть, они пытаются сбросить лишние килограммы. Или, может быть, стресс. Или жизни. Или, может быть, это просто приятное чувство — быть одной в воде — без висящих на тебе детей, без мужа, за которым нужно присматривать, ни перед кем и ни за что не отчитываться. Когда бассейн наполнится, я заметил, что я один из первых, кого они спросят, можно ли им разделить дорожку. Они должны быть в состоянии понять, что я собираюсь плескать их, и плескать их. Но должно быть что-то более важное, что привлекает их на мою полосу. Я думаю — я надеюсь, что это то, что вода безопасна.


Геи там тоже есть, я могу сказать. Их ноги будут безволосыми, или они будут носить серьги, и, ну, единственные мужчины, кроме спортсменов, которые носят плавки, - геи. Иногда мне приходится бороться со странными побуждениями переползти через полосу движения на их полосу движения и обнять их — поблагодарить их за то, что они такие, какие они есть, — мужчин, которые проявляли ко мне любовь и сострадание в каждый важный момент моей жизни, — даже несмотря на то, что мы незнакомы.


Иногда появляется тренер по плаванию. Я всегда получаю один и тот же вопрос. “Вы участвовали в соревнованиях?” Я киваю и быстро погружаюсь обратно. Я больше не хочу вести этот разговор, и они часто спрашивают меня о том, чтобы присоединиться к мастерсу по плаванию. Я не хочу присоединяться к Мастерсу по плаванию. Я хочу просто быть в воде.


В безмолвной синеве. В невесомой сырости.


À La Recherché du Temps Perdu


ИНОГДА я ПРИКИДЫВАЮ, СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ мне потребовалось, чтобы выиграть гонку. 200-метровый баттерфляй: 2:18.04. Сколько времени требуется, чтобы дойти от моей машины до моего офиса. 100-метровый заплыв на бресте: 1: 11.2. Сколько времени требуется, чтобы почистить зубы. Это то, что делают пловцы. Это мышечная память.


Я плохо помню вещи. Когда я оглядываюсь назад, вещи находятся под водой, и когда я выбираю их и поднимаю на поверхность, они плавают вокруг моих идиотских попыток вытащить их на сушу. В любом случае, мне интересно, что такое память. Что делают писатели, когда копаются в ней. Обычно я вспоминаю Пруста, который пытался написать предложение о памяти, а в итоге получилось семь томов о ностальгии.


В психологии память - это способность организма накапливать, сохранять и впоследствии извлекать информацию. Она живет в голове, загорается синаптическими импульсами и путешествует по водам нервной системы.


400-метровый индивидуальный заплыв: 4:55.1. Как долго хранить замороженные постные блюда.


Согласно недавним исследованиям в области неврологии, акт запоминания запускает почти ту же деятельность в мозге и его схемах, что и реальный опыт. Они обнаружили эту истину у крыс и лемуров. Маленькие провода, торчащие из их голов.


Однако, рассказывая о том, что вы помните, рассказывая это кому-то, вы делаете что-то другое. Чем больше человек вспоминает воспоминание, тем больше оно меняется. Каждый раз, когда они облекают его в язык, оно меняется. Чем больше вы описываете воспоминание, тем больше вероятность того, что вы создаете историю, которая соответствует вашей жизни, проясняет прошлое, создает вымысел, с которым вы можете жить. Это то, что делают писатели. Как только вы открываете рот, вы удаляетесь от истины вещей. Согласно нейробиологии.


Самые безопасные воспоминания заперты в мозгах людей, которые не могут вспомнить. Их воспоминания остаются наиболее точной копией реальных событий. Под водой. Навсегда.


Когда мой отец утонул в океане, мне потребовалось время, чтобы победить на дистанции 100 метров брассом. Чтобы добраться до его тела. К тому времени, как я вытащил его на берег, я выиграл дистанцию 200 метров баттерфляем. К тому времени, когда приехала скорая помощь, я выиграла индивидуальный заплыв на 400 метров - столько времени требуется клеткам мозга, чтобы начать умирать. Столько времени, пока его сердце не остановится. Пока не уйдет память. Гипоксия.


От остальной части его жизни, от того, что он сделал с нами, ничего не осталось. От того, кем или чем была или стала его дочь, ничего. От моей матери, их ухаживаний — у него действительно были образы. В цикле. Как фильм. Его величайшее архитектурное достижение, торговая площадь в Тринидаде, и музыка стальных барабанов, и теплый влажный воздух, и белый песок, и темнокожие женщины, которых он нашел, успокоили его гнев и разочарование, ничего.


Мой отец потерял память в объятиях своей дочери-пловчихи.


Моя мать была его опекуном во Флориде, пока не заболела раком и не умерла. Итак, в 2001 году он был совсем один в доме, который едва узнавал, столкнувшись с перспективой того, что государство заберет его в собственность и поместит в дом престарелых на всю оставшуюся жизнь.


Вы когда-нибудь посещали дома престарелых в Гейнсвилле, штат Флорида? Я посещал. Позвольте мне выразить это так. При входе в дверь одного из них к горлу подкатывает отвращение, как будто кто-то схватил его. Они пахнут мочой, омертвевшей кожей и лизолом. Существа, передвигающиеся в инвалидных креслах или “прогуливающиеся” по коридорам, выглядят одурманенными. Как сгорбленные зомби. В столовой женщины, у которых неровно уложены волосы и губная помада, и мужчины, обмочившиеся, запихивают в рот протертую кашу. Но что делает их особенно отвратительными во флоридском смысле, так это жара. Влажность. Кондиционер, который не работает совершенно правильно. Плесень на стенах тут и там. Тараканы. Иногда старые мешки из-под мяса, провисающие навстречу смерти в своих постелях, обуздываются.


Кем бы я ни была, я не женщина, которая могла бы оставить кого-то гнить в подобном месте. Даже его.


Горе, которое я носил в себе из-за смерти моей матери, засело во мне, как бейсбольный мяч, который я проглотил целиком. В моем убежище на дереве с Энди и Майлзом, каждую ночь она снилась мне. Каждое утро я просыпался со смутным ощущением, что я плакал. Но что-то еще вклинивалось между мной и моей новой жизнью. Одно слово. Отец.


Человек, которого я вытащил из моря и вдохнул в него жизнь.


Человек без памяти.


И вот я спас его жизнь во второй раз, или Энди спас, проявив безграничное сострадание и героизм. Он прилетел во Флориду, чтобы забрать моего отца. Затем они вместе летели на самолете до самого Орегона. Ненадолго их задержали у арки безопасности аэропорта, потому что мой отец не хотел выпускать из рук коробку из искусственного металла с прахом моей матери. Он сел в свое инвалидное кресло, сжал их и отрицательно покачал головой. Наконец они пропустили старика с тем, что осталось от его жены.


Когда Энди вернул мне моего отца, я почувствовала себя расколотой между двумя Лидиями. Дочерью, измученной и травмированной девочкой. И женщиной, матерью, писательницей, чья жизнь только зародилась.


Мы с Энди нашли дом престарелых примерно в 20 минутах езды от нашего убежища в дикой местности Булл-Ран. Комнаты были больше похожи на квартиры, чем на подземелья. В его квартире было огромное окно, через которое можно было видеть ели, клены и ольху — Северо-запад. Это было то, что я могла дать ему, и это не причиняло боли.


Мой отец жил там спокойной жизнью в течение двух лет, пока не умер. Утром он тоже смотрел телевизор днем. Иногда он просто смотрел в окно на деревья и улыбался. Этот мужчина, который занял место отца, которого я знала раньше, был милым, послушным и добрым. Даже его глаза были добрыми. Иногда я позволяла ему видеть Майлза. Я никогда не видела счастья, которое разлилось по его лицу, как это было, когда он был с Майлзом. Я имею в виду, в моей жизни с ним. Хотя я редко позволяю ему подержать моего сына, когда он это делал, он выглядел так, словно произошло чудо. Мальчик.


Несколько раз мы с Энди приводили его в наш дом на деревьях. Он восхищался архитектурой — я думаю, мышечной памятью. Он довольно красноречиво рассказал о том, как свет каскадом струился по деревянной лестнице ручной работы. От вида леса у него перехватило дыхание. Он сказал: “Мне здесь так нравится. Я хотел бы умереть здесь ”. Я думаю, он хотел сказать “жить” здесь, но я пропустил это мимо ушей. Это было не то, что я мог ему дать в любом случае.


Я расспрашивал его о вещах, когда отвозил его по делам или на ланч — я бы сказал: “Папа, ты помнишь, что был архитектором?”


“Я был архитектором? Нет. Нет, я так не думаю. Был ли я?”


Или я бы спросил, помнишь ли ты время, когда ... и я бы попытался выбрать что-нибудь радостное. Например, в тот раз, когда он повез нас с мамой на Тринидад, где произошло его величайшее архитектурное достижение. Музыка стальных барабанов. Черепаха, которую мы видели откладывающей яйца на пляжах с белым песком. Или живущая на пляже Стинсон. Фруктовые деревья в нашем дворе. Океан на ветру. Или моя сестра, поющая в хоре Поющих ангелов. Или классической музыки. Или бейсбола. На все это он улыбался, иногда смеялся, качал головой "да", может быть, что-то мелькнуло. В основном он молчал и смотрел в окно машины. Однажды он посмотрел на меня за рулем и спросил: “Мэрилу?” Как зовут его сестру.


“Нет папочки, - говорила я, - я Лидия”.


“Я это знаю”, - говорил он и смеялся.


Среди скудных коробок с вещами, которые он привез с собой — старыми фотографиями и разными “бумагами”, блокнотом для рисования и очень хорошим набором карандашей и ручек — была моя первая опубликованная книга. Однажды я нашел ее в его комнате. Я поднял ее и сказал: “Ха. Что ты делаешь с этой штукой?” Обложка была потертой.


“О, я читал эту книгу много раз”.


“В самом деле. Ты знаешь, кто это написал?”


“Ты”, - сказал он, глядя на меня прозрачными голубыми глазами, похожими на мои.


“Да, папа. я. Ты прочитал все истории?”


“Думаю, да. Я не могу вспомнить”.


“Все в порядке. Это не имеет значения”.


“Там есть одна о плавании”.


Я пристально посмотрел на него. Иногда — я ничего не мог с собой поделать — я задавался вопросом, был ли где-то там другой парень. Некоторые люди поймут, что я имею в виду. Были моменты, когда он выглядел более знающим, чем следовало. В те моменты я почти … Я почти хотел, чтобы он вернулся. Мой отец был одним из самых умных людей, которых я когда-либо встречал. Мой отец был художником. Мой отец любил искусство, природу и жизнь разума. Он подарил мне все это.


Он говорил о рассказе “Хронология воды”, который я написал. В нем есть отец, который издевается над своими детьми, а затем теряет память. Отец, чья дочь вытаскивает его из моря. История пловца.


“Мне это нравится. Это очень хорошая история”.


“Спасибо”, - сказала я, зная, что больше ничего не нужно говорить.


“Хотя это не очень лестно с моей стороны”.


Я улыбнулась, опустила глаза и скрестила руки на груди. “Достаточно справедливо. Ты знаешь, я получила приз за этот рассказ. Я должна поехать в Нью-Йорк”.


“Разве это не нечто”, - сказал он, присвистнул и посмотрел на деревья.


Это единственное, что мы когда-либо говорили друг другу обо всем, что произошло.


Отец. Дочь.


Вспомнил.


У меня есть его изображение того времени. Он появляется в короткометражном фильме Энди, снятом по мотивам того же рассказа. Мой отец согласился позволить нам снять его для этого. В той части, в которой он появляется, фильм черно-белый. Глядя на него, вы не можете сказать, что он потерял рассудок или память. Глядя на квадратную челюсть, широкие плечи и пристальный взгляд, вы не сможете сказать, что он издевался над своей женой и дочерьми. Вы не сможете сказать, что он был удостоенным наград архитектором, а до этого у него были нежные руки художника. Вы не можете сказать, что он кто угодно, кроме человека, который выглядит напряженным на пленке.


Я тоже участвую в фильме. В той части, в которой я появляюсь, фильм черно-белый. Я выхожу в океан у побережья штата Орегон. В ноябре. Я хожу по пояс, а затем ныряю в набегающие волны и плыву. Как я плаваю.


Мой отец умер менее чем через два года после смерти моей матери. Его прах был в пластиковом пакете размером с буханку чудо-хлеба. Пепел был белого цвета. Я пошел в похоронное бюро, чтобы забрать их, но это не все, что я получил. Я попросил у него кардиостимулятор и дефибриллятор. Две механические штуковины, прикрепленные к его сердцу, которые сохранили ему жизнь после того, как он утонул. Как странно они выглядели без тела. В конце концов Энди помог мне разбить их молотком об пол гаража.


Я довольно быстро перевез прах моего отца в Сиэтл, потому что я не хотел этого. Я не хотел, чтобы они были в моем доме, или в моем саду, или на каком-либо водном пути рядом со мной или моим сыном.


Мы с сестрой сбросили их в реку рядом с офисом ее мужа в эллинге под мостом. Тот самый мост в Сиэтле во Фримонте, под которым с одного конца находится цементный тролль. Мы просто припарковали машину, собрали пепел, открыли пакет и выбросили его на берег реки, где он смешался с речными отходами, птичьим пометом и нефтью с проходящих лодок. Белый пепел попал нам на обе руки, и в какой-то момент моя сестра чихнула. Не раздумывая, моя сестра потянулась, чтобы потереть нос и рот. Белый пепел был у нее на лице. Возможно, у нее во рту. Мы уставились друг на друга. Затем ее глаза расширились, и она сказала “СНИМИ ЭТО!”, Поэтому я обрызгал всю ее голову паршивой речной водой, пока она не начала брызгать слюной и смеяться.


Мы так сильно смеялись, возвращаясь к машине, что не могли дышать.


Мы смеялись так сильно, что у нас заболели бока.


Мы смеялись смехом женщин, отвязанных, наконец, от своего происхождения.


Маленький океан


УТРО. Я СИЖУ В СВОЕЙ МАШИНЕ, ОЖИДАЯ, КОГДА ОНИ откроют двери ближайшего к моему дому бассейна. Я чувствую годы тренировок, как река ДНК течет через меня. Все эти годы, начиная с 5:30 утра, я вижу свою мать, сидящую в машине точно так же, как и я, в ее длинном сером зимнем пальто с воротником из искусственного меха енота, от которого немного пахнет вчерашней водкой и dayold Est ée Lauder. Как она ждала меня каждое утро, когда я был слишком мал, чтобы водить машину. Как она тихо сидела там, мурлыкая двигателем рядом с ее несчастной жизнью средних лет. Что она думала о том, чтобы сидеть там в темноте? Кем она была, кроме матери пловца и жены придурка?


В Порт-Артуре, штат Техас, откуда родом моя мать, деревья лишь немного возвышаются над землей. Главное - небо, тяжелое, синее и горячее, покоящееся на милях и милях грязи. Жар, поющий в тебе, как лихорадка. Заставляющий тебя забыть воду и это дышащее синевой прошлое. Заставляющая вас думать, что южная песня предназначалась для вас, ее густой, как сироп, звук разливается по позвоночнику, убаюкивает вас, как лимонные дольки в этой жаркой сухой атмосфере. Парадное крыльцо. Прохлада кафеля в подвале. Трусики в морозилке. Ночной ветерок подобен молитве. И земля заполнена поднимающимися и опускающимися черными стальными головками нефтяных вышек, прокладывающих себе путь по грязи.


Там, где я родился, деревья приносят плоды, а океан обнимает берег, заставляя вас поверить в такие вещи, как морские змеи, русалки и Диснейленд. Когда мне было пять, в Калифорнии был запах. Апельсиновые деревья, их восковые листья похожи на кроны, усыпанные фруктами. Округ Марин. Пляж Стинсон. Тепло шептало вокруг моей кожи, я могла вдыхать его в себя, я была загорелой, как бывают дети. Мои волосы были белыми на фоне всего неба. Мои глаза голубыми, как лазурит. На нашем переднем дворе растут апельсиновые деревья, сливы и яблони. Фасад дома, хранящий свои секреты, руки ребенка, натирающего кору, или траву, или грязь; детские игры. Но задняя часть дома уступила место океану и краю вещей — мысли девушки поднимались и опускались, как приливы, дрейфовали, как запах цветов апельсина, через окна и двери, наружу, за пределы видения, за пределы дочери. Дом сделан мужскими руками, а я еще не был пловцом.


Может быть, есть еще одна причина, по которой я поехал в Техас, помимо побега в колледж. Может быть, я искал что—то - что-то от нее. Откуда в этой грязи она? Это из влажного места на много миль ниже, места, где скопились мертвые организмы? Влага на затылке, женская рука, вытирающая пот, ее глаза закрыты? Или она сама в жаре, сухой шепот ветра выталкивает все наружу ... воображение женщины прожигает дыру в ее черепе, чтобы выбраться наружу? Она чуть не умерла, ожидая? Желая? Есть ли она в звуке южного протяжного произношения, исходящего из уст женщины, в его падениях и ахи, делающих слова странными, прекрасными?


Моя мать страдала алкоголизмом, маниакально-депрессивным расстройством, была на грани самоубийства и хромала. Все это.


В 2001 году моя мать обратилась к врачу, потому что у нее были проблемы с дыханием. Я была на девятом месяце беременности в Сан-Диего. К тому времени она заботилась о моем потерявшем память отце более 15 лет. Я знаю, каких потерь требует этот уход. Должно быть, это истощило ее до последней капли. Моя мать не часто посещала врачей, проведя детские годы в гипсовых повязках и больницах. Таким образом, не было никаких шансов на раннее предупреждение. Рак уже поразил ее легкие, ее грудь.


Она позвонила мне в Сан-Диего за день до того, как у меня начались роды, чтобы сказать, что умирает. Чудесным образом Энди подошел к телефону, повесил трубку и солгал. Он сказал: “Твоя мать говорит, что любит тебя”. Он подождал, пока родится наш сын. Затем он подождал еще немного. Он рассказал об этом моей сестре и мне в нашей гостиной в Сан-Диего через неделю после рождения Майлза. Мы втроем плакали в моем маленьком морском домике, Майлз спал у меня на руках.


Это заняло шесть месяцев. Остаток ее жизни. Одной из самых сложных частей ее госпитализации был интенсивный отказ от алкоголя. Вам не понравятся мои слова, но, тем не менее, это будет правдой. Если бы со мной не было Майлза, я бы вернулась в ее дом боли. И я бы принесла ей бутылочку, чтобы облегчить ее страдания, ее путешествие. Каждый день, если бы это того стоило. Но, мой Майлз, там была мать—смерть, и там была его жизнь.


Вот и все.


Когда она умерла, меня не было с ней. Я пытался помочь ей во время болезни, но к тому времени она так запутала свою жизнь, что я почти ничего не мог сделать. Энди и я прилетели во Флориду, чтобы увидеть ее. Чтобы утешить ее. Показать ей Майлза. Она выглядела такой счастливой, увидев маленького мальчика, жизненная сила которого больше, чем у грозы. Она сказала: “Белль, возьми его — я не помню, как правильно держать ребенка”. Она сказала: “Мальчик! У нас никогда не было такого!” Хлопает в ладоши и плачет. Но в ней почти не осталось жизни.


Однажды, когда я был с ней наедине в ее больничной палате, я задал ей вопрос. Она выглядела такой маленькой и неподвижной. Ее лицо было сморщенным и морщинистым, а тело таким бледным и хрупким. Она была почти похожа на девочку, за исключением линий, образующих печальную карту на ее лице. Я спросил ее: “Что самое лучшее, что когда-либо случалось в твоей жизни?”


Это был вопрос, который задал мне Кизи. Это то, что я мог спросить.


Она сказала: “О. Ну, Белль. Это просто. Дети мои”.


Хотя я и не мог представить, как, я поверил ей.


Они позвонили мне из флоридского хосписа в Орегоне, когда ее кожа стала пепельного цвета, а веки начали подрагивать. Они поднесли телефон к ее уху. Она не могла говорить, так как морила себя голодом и к тому времени у нее не было сил. Они сказали, что, когда она услышала мой голос на другом конце провода, ее глаза очень расширились, а затем ее дыхание стало очень громким и прерывистым. Затем медсестра забрала телефон обратно и сказала мне, что она ушла, и что она выглядела умиротворенной, и что она верит, что моя мать услышала меня.


Вы, наверное, хотите знать, что я сказал этой женщине. Она не была хорошей матерью. Она не спасла нас от моего отца, и она научила нас вещам, от которых мы потратили всю свою жизнь, пытаясь отучиться. Но иногда все, что я могу вспомнить, это то, как она ехала со мной на мой третий аборт, как она сидела в маленькой комнате, где из тебя вынимают внутренности пылесосом и называют это процедурой, маленькая жизнь, исчезающая в стеклянном контейнере, — и, более конкретно, я помню ее лицо, когда мы сидели на парковке у "Денни", потому что я пока не хотел идти домой или куда-либо еще. Она ничего не сказала. Она просто припарковала машину на заднем дворе рядом с большим металлическим мусорным баком. Она погладила меня по руке. Она немного поплакала. От нее пахло дневной водкой и эфирными маслами Лаудера. Ее знаки недвижимости были в багажнике. Ничего не произошло, она ни о чем меня не спрашивала, она ничего мне не сказала, и после этого я смог двигаться.


Или я вспоминаю все те утра, когда она водила меня на тренировку по плаванию в 5: 00 утра, Или звук ее голоса, поющего "Я вижу луну". Или в тот день, когда она достала коробку из-под обуви и показала мне историю, которую написала, и рисунок редберда, сделанный моим отцом, — жизни, которыми они могли бы прожить. Или ее лицо, когда она сказала моему отцу, что подписала письмо о стипендии, и что я собираюсь в колледж, что я уезжаю.


Или я думаю об Израиле и Бекки Бун.


Поэтому, когда я расскажу вам, что я сказал ей, возможно, это прозвучит заблуждением или банальностью, поскольку именно с этой женщины начались мои проблемы, поскольку она так ужасно подвела нас и навеки породила в нас непрощающую тьму.


Я сказал спасибо тебе, мама. Я так тебя люблю.


А потом она умерла.


Это был 2001 год, год рождения моего сына. Ее урна представляла собой коробку из искусственного золота размером с кофейник. Мой отец не хотел расставаться с ней — к тому времени он уже был брейнбердом, — и поэтому я не пытался брать ее до его смерти. Затем я поставил ее в нашем гараже на полку на два года. Я не смотрел на нее, я не разговаривал с ней, я едва думал о ней. Она просто стояла там с гвоздями, банками краски, предметами для летнего хранения и садовыми инструментами.


Но однажды я был в гараже в поисках угловых скоб, чтобы изготовить раму для картины, и увидел, что она стоит на полке и выглядит ... хорошо. Итак, я позвонила своей сестре и спросила, не хочешь ли ты что-нибудь сделать с прахом матери? Моя сестра, которая отдалилась от моей матери с тех пор, как ей исполнилось 16.


Как ни странно, она сказала, я полагаю. Итак, я отвез свою мать в коробке в Сиэтл. Она сидела на пассажирском сиденье.


Сидя в гостиной моей сестры на ее коричневом кожаном диване, от которого слегка пахло кошачьей мочой, мы уставились на материнский ящик между нами.


Она сказала: “Ты хочешь открыть это?”


“Конечно”, - сказал я. Затем я более внимательно осмотрел края, вонзил ногти в стыки и увидел, что четкого способа сделать это не существует. Итак, я спросил: “У тебя есть нож?”


Моя сестра вышла из комнаты, пошла на кухню и вернулась с ножом для масла. Я уставилась на него в ее руке. Затем я взяла его и попыталась открыть свою коробку с "мамой".


Не повезло.


“У тебя есть плоская отвертка?” Спросил я.


“Думаю, да”, - сказала она и пошла в направлении своего гаража.


“И молоток”, - крикнул я ей вслед.


Я поставил коробку на пол в гостиной. Моя сестра опустилась на колени рядом со мной. “Подержи ее за дно”, - сказал я.


“Не бейте меня молотком”, - сказала она.


“Подвинь голову”, - сказал я.


Я поместил плоскую отвертку на линию, где соединялись края коробки, а затем ударил по ней молотком. Коробка пролетела по их деревянному полу. “Посмотри, как она летит!” Вырвалось у меня изо рта прежде, чем я смогла это остановить. Затем мы оба чуть не умерли со смеху, катаясь по полу, как дети.


Клянусь богом, мы перепробовали все, чтобы открыть этот чертов материнский ящик. В какой-то момент я даже уронил его с крыши ее веранды, надеясь, что он вроде как откроется, но нет. Я мельком подумал о том, чтобы переехать ее машиной. В материнский ящик эша было невозможно попасть.


После того, как я ушел, моя сестра сказала мне, что закопала это у себя на заднем дворе, но я навестил ее месяц спустя и увидел это в задней части ее мини-курятника со всем дерьмом ее жизни, собачьей шерстью и автомобильным дерьмом. Я никогда не обвинял ее во лжи. Но и после этого я больше никогда не видел коробку. Она могла быть в земле на ее заднем дворе.


Или это может быть где-то еще.


Я все еще вижу свою мать, сидящую в своей машине, когда я ребенком возвращался с тренировки по плаванию. Работающий обогреватель. Кем бы еще она ни была, она была там.


Утро. Я сижу в своей машине, ожидая, когда они откроют двери бассейна. Они открываются, и я вхожу. Я сбрасываю одежду. Вода цвета моих глаз. Запах хлорки знаком мне больше, чем что-либо, что я когда-либо знал. Когда я ныряю, все звуки, весь вес, все мысли уходят. Я тело в воде. Снова.


Мама, отдыхай. Я дома.


Мудрость- это ублюдок


ТЫ ЖЕ1 НА САМОМ деле ДУМАЛА, что я СОБИРАЮСЬ ОСТАВИТЬ тебя в браке и семье обычным способом, не так ли?


Послушай, я люблю свою семью. Как Гонзо. И это правда, Энди и Майлз в значительной степени возродили меня. И да. Я женат. У меня есть семья.


И я люблю женщин. Подайте на меня в суд.


Но есть и другие премудрости.


К сожалению, я не мудр. У меня нет особого взгляда назад на ваш собственный жизненный мудрый голос. Чаще всего все, что у меня есть, - это придурковатый голос, и я могу вам сказать, что люди устают от этого. Хотя я довольно искусен в создании лирических пассажей, когда это необходимо.


До того момента в моей жизни, когда я лоб в лоб столкнулся с беременной женщиной и встретил Минго, я думал, что вся история была обо мне. Драма обо мне. Все эти вещи, которые произошли с Лидией.


Но что происходит с тобой, когда ты плывешь назад через свое собственное прошлое, так это то, что ты находишь преграду. Преграда для меня - это моя мать и моя мертвая малышка. Я узнал это на поверхности своей кожи, где это написано сейчас, через ритуалы боли и удовольствия.


Итак, вот в чем дело. Что касается семьи, вы должны это придумать. Серьезно. Я знаю удивительных одиноких женщин и их детей, которые являются семьями. Мужчины-геи и женщины с детьми, которые являются семьями. Бисексуалы и транссексуалы, которые создают семьи повсюду. Люди, у которых нет партнеров, создают семьи со всеми, к кому прикасаются. Я знаю женщин и мужчин самых разных сексуальных ориентаций, у которых нет детей, которые просто живут своей жизнью, которые создают семьи, которые выбрасывают мусор на улицу. Гетеросексуальная троица - это всего лишь одна из многих историй.


Если ваш брак распадается, представьте себя другим. Если семья, из которой вы произошли, отстой, создайте новую. Посмотрите на всех людей, из которых есть выбор. Если твоя семья страдает, садись в автобус. Например, сейчас.


Я говорю, что, по-моему, вам нужно вникнуть в слова “отношения”, или “брак”, или “семья” и разрушить стены. 1даже не рассказывай мне о текущем БАРЕ "ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ЛЮБЯТ ДРУГ ДРУГА" С "ЖЕНИТЬБА НА фиаско". Энни, достань свой пистолет. Боже. В любом случае. Ключ в том, чтобы придумать дерьмо.


Придумывайте истории, пока не найдете ту, с которой сможете жить.


Я узнал об этом благодаря письму.


Письменность может быть такой.


Пишу, чтобы донести нежную мечту до кончиков слов, поцеловать их, прижаться к ним щекой, открыть рот и дышать тело к телу, чтобы воскресить себя.


Придумывайте истории, пока не найдете ту, с которой сможете жить.


Сочиняйте истории так, как будто от этого зависит жизнь.


Хотя я признаю, что мое воскрешение и трансформация были немного странными, теперь я могу сказать это в одном предложении: моя мать не защитила меня. Я умерла девочкой.


Итак, когда мой ребенок умер в моем чреве, это было так, как если бы я сделал то же самое. Я убил девушку, которую хотел полюбить.


Составить предложение - это большое дело.


Грань между жизнью и смертью.


Мне потребовалось 10 лет, чтобы оправиться от горя из-за смерти дочери. Вы должны простить таких женщин, как я. Мы не знаем другого способа жить, кроме как отдавать этому все свои силы. Я была из тех женщин, чьи отношения были гранатами, а жизнь превратилась в череду автомобильных аварий - все, что угодно, лишь бы уберечь ту девочку, которой я была, и ту, которая у меня была, — крошечных кукольных дочек —от этого мира.


Так что да, я знаю, насколько сердитым, или наивным, или саморазрушительным, или запутавшимся, или даже введенным в заблуждение я кажусь, временами прокладывая свой путь через эти жизненные истории. Но прекрасные вещи. Изящные вещи. Обнадеживающие вещи иногда могут появляться в темных местах. Кроме того, я1 пытаюсь рассказать вам “правду” о такой женщине, как я.


То, что с нами происходит, - правда.


Истории, которые мы рассказываем о ней, - это письмо. Тело вдали от нас. Письмо - с его формами и искажениями, его сопротивлением и ложью, его бесконечными желаниями, оно продолжается и продолжается.


Послушай, я могу видеть тебя. Если ты такой же, как я. Ты не заслуживаешь большей части того, что произошло или будет. Но есть кое-что, что я могу тебе предложить. Кем бы ты ни был. Где-то там. Каким бы одиноким ты ни был, ты не одинок. Есть другой вид любви.


Это любовь к искусству. Потому что я верю в искусство так же, как другие люди верят в бога.


В искусстве я встретил армию людей — племя, которое дарит хорошую компанию, мужество и надежду. В книгах, живописи, музыке и кино. Эта книга? Она для тебя. Это вода, через которую я проложил путь. Я говорю это не из своей задницы.


Входи. Вода удержит тебя.


Интервью с Лидией Юкнавич


РОНДА ХЬЮЗ, ИЗДАТЕЛЬ И РЕДАКТОР HAWTHORNE Books, провела это интервью с Лидией Юкнавич.


RH: Ваши мемуары начинаются с потери вашей дочери и вашего процесса скорби. Это одни из самых красивых текстов в книге, поэтичные, богатые образами, строки, требующие от читателя произнести их вслух. Ваша способность превращать глубокое горе в искусство, в литературу говорит со мной. Это одна из причин, по которой я хотел опубликовать вашу работу. Вы пишете: “Язык - это метафора опыта. Это так же произвольно, как масса хаотичных образов, которые мы называем памятью, но мы можем облечь это в строки, чтобы рассказать о страхе.” Не могли бы вы немного рассказать о своем опыте, воссоздав его словами в этот раз в вашей жизни?


ЛУ: Вы знаете, Фолкнер сказал: “Учитывая выбор между горем и ничем, я выбираю горе”. Ему приписывается та же цитата о боли.


Я не уверен, что возможно выразить горе с помощью языка. Вы можете сказать: "Мне было так грустно, что я думал, что мои кости разрушатся. Я думал, что умру". Но язык всегда отстает от тела, когда дело доходит до интенсивности телесного опыта. Лучшее, что мы можем сделать, это привести язык в соответствие с телесным опытом - приблизить слова к телу - настолько близко, насколько это возможно. Достаточно близко, чтобы разбить их вдребезги. Или достаточно близко, чтобы вырубить тело. Приблизить язык к интенсивности переживаний, таких как любовь, смерть, горе или боль, - значит усилить воздействие языка. Ее звуки, хрюканье и экстатические возгласы. Ритуальный смысл языка. Или крик.


Поэтический язык — и под этим я подразумеваю язык изображения, звука, ритма, цвета, ощущений - это, вероятно, самый близкий наш язык к опыту — поэтический язык переносит вас на грань смысла и глубоко погружает в ощущения. Итак, после того, как я назвал свое основное горе, смерть моей дочери в день ее рождения, мне показалось правильным перейти непосредственно к поэтическому языку. Метафора сбора камней для меня более “верна” опыту скорби, чем сказать, что мне было невыносимо грустно. Кажется точным вывести эту метафору сбора камней, продлить ее как можно дольше, позволить читателю почувствовать пространство скорби в доме так, как это удалось мне. Я надеюсь, что хотя бы один человек найдет отклик в этом расширенном языковом пространстве.


Я хочу, чтобы вы услышали, каково это - быть мной внутри предложения. Даже если некоторые предложения, кажется, теряют свой смысл. Я хочу, чтобы ритм, образ, крик остались в вашем теле. Вероятно, вы могли бы пройтись по этой книге и буквально наметить моменты эмоционального накала, наблюдая, где язык — цитируя Дикинсона - становится странным.


Вы публиковали как художественную, так и научно-популярную литературу. Можете ли вы рассказать о своем опыте работы с обоими жанрами, а также о роли памяти?


Пока я писал эту книгу, мне пришло в голову много вещей, касающихся как памяти, так и взаимосвязи между художественной и нехудожественной литературой.


Что касается памяти, то после того, как мой отец утонул и потерял рассудок — в частности, его кратковременную и значительную часть долговременной памяти, я стал довольно одержимо интересоваться тем, как работает память на уровне нейробиологии и биохимии. Я пытался смириться с тем фактом, что то, что он сделал, было “стерто” из опыта. Часть меня не верила в это - я смотрела на него и думала, неужели его темная сторона все еще там? Спрятана глубоко за серым веществом?


Оказывается, согласно нейробиологии, чем активнее вы что-то “вспоминаете”, тем больше меняется история, которую вы носите с собой. Каждый раз, когда вы что-то вспоминаете, вы немного изменяете это, и это потому, что мозг - это очень круто — мозг работает через смесь образов, картинок, чувств, слов, фактов и вымысла - все “вспомнилось”. В конечном итоге вы вспоминаете вовсе не то, что произошло, а свою историю или видеофильм об этом. Вероятно, самые безопасные воспоминания - это те, которые встроены в мозг людей, потерявших способность их восстанавливать.


В письменной форме каждое ваше повествование и языковой выбор исключают другие, направляют историю определенным образом, фокусируются на определенном образе, расширяют метафору, которую в другой день вы, возможно, выбрали бы совсем по-другому. В этом смысле форма имеет непосредственное отношение к содержанию. Итак, то, что является “правдой” в нехудожественном творчестве, также всегда “создается” — придается форма, композиция и эмоциональная насыщенность - благодаря нашему выбору повествования как писателей. И это в дополнение к науке о памяти. Таким образом, правдивая история всегда является вымыслом. Вот почему я пришел к убеждению, что научная литература и вымыслы так же неразрывно связаны, как память и воображение, которые, как выясняется, также используют одни и те же мозговые цепи, когда они активны.


Большая часть памяти - это собирание фрагментов. И это то, что такое письмо — заимствование из языка, чтобы вспоминать и придавать форму фрагментам вещей. Я абсолютно более способен раскрывать эмоциональную правду о себе или о чем-либо в художественной литературе. Сфера воображения имеет для меня наибольший “смысл” в моей жизни — это все остальное в жизни, что сложно. Но в процессе написания этой научно-популярной книги я обнаружил кое-что, что по-настоящему поразило меня. Я мог бы обратиться к своим матери и отцу как к персонажам из тех периодов их жизни, которые не включали меня. Я мог бы представить себе предысторию них. Я мог бы испытывать к ним сострадание. И я могу поблагодарить их за ту жизнь, которая у меня есть, каким бы горько-сладким ни был процесс прохождения.


Ранее вы упомянули метафору сбора камней. Одна из моих любимых глав, “Метафора”, описывает это следующим образом: “Камни. Они несут хронологию воды. Все вещи, одновременно живые и мертвые, в твоих руках”. Здесь также твое название. Что для тебя значит хронология воды?


Да, это название пришло ко мне давным-давно - когда мне было 26! Подождите, мне когда-нибудь было 26? Мужчина, кажется, это было целую эпоху назад. Я была на творческом семинаре с замечательной Дианой Абу-Джабер. Моя дочь только что умерла, и я была в смятении - бушевала, горевала, стремилась к саморазрушению. Но мне удалось попасть в класс творческого письма. Я написала безумный рассказ, составленный из, казалось бы, случайных фрагментов. Диана посмотрела на поток фрагментов и сказала, Лидия, у них у всех есть что-то общее. Поскольку я был никем, я спросил, что? Вода, спросила она. Она также сказала, я думаю, что это книга. Я думаю, что, возможно, это история твоей жизни.


Но в то время я был занят. Занят тем, что бушевал, горевал, облажался.


Позже я вытащил историю обратно и просмотрел ее. Знаешь что? Она была права. И я подумал, что если это история моей жизни, неудивительно, что она разбита на фрагменты. У нее запутанная хронология, потому что именно так я отношусь к жизни - она не линейна. Она движется урывками, удваивается, повторяет или удлиняет изображение. Я подумал, что если в моей жизни есть хронология, то это хронология воды — то, как вода создала землю, как вода несет нас в этот мир, как мы сделаны из воды, как вода отступает или прибывает. Другими словами, с ее помощью я нашел свою центральную метафору.


В конце концов эта история была опубликована в Northwest Review и, как вы знаете, все эти годы спустя стала основой этой книги.


В моем доме много камней. Что мне нравится в камнях, которые вы находите в реках или на берегу океана, так это то, что они представляют собой осадок всей жизни на планете, постоянно уничтожаемой и переделываемой. Когда вы держите камень в руке, вы держите все существующее, даже космическую пыль, и она преодолела океаны, чтобы добраться до вас. Такая хрупкая и в то же время прочная — сделанная из кусочков вещей — как мы сами.


Написание восстановило ваше личное повествование, которое было запрещено в доме вашего отца, пока вы росли. “Мой голос, она приближалась. Что-то о доме моего отца. Что-то об одиночестве и воде”. Обеспечивает ли письменность то же самое, что и для взрослой Лидии? Отличаются ли причины, по которым вы писали тогда и сейчас?


Многие люди поймут, что я имею в виду, когда говорю, что, кажется, не могу жить без процесса создания искусства. Я имею в виду, что я буквально разваливаюсь на части или превращаюсь в дерьмо, когда у меня что-то не получается, я не могу найти баланс в своей жизни или центр, я просто меньше похож на личность. Потерянный. Или хуже. Такое чувство, что писательство - это единственное, в чем я хоть немного хорош, но, вероятно, это не совсем так. Когда я говорю, что писательство - это единственное, в чем я хорош, я имею в виду, что это то место, где я чувствую себя наиболее настоящим, наиболее ценным, наиболее способным дать что-то полезное.


Но в писательстве есть еще одна вещь, о которой я, возможно, должен рассказать людям, а может, и нет - ха. Я точно знаю, что когда я погружен в писательство, я не хочу быть где-то еще. Это как оказаться внутри песни или картины. Разве это не было бы чем-то вроде того, чтобы иметь возможность жить в искусстве? Хотя это немного пугает — думать о том, чтобы оставаться там, а не выходить наружу. Возможно, это грань психоза. У меня есть друг—художник, который так говорит о желании оставаться внутри картины — доверять изображениям, цвету и композиции больше, чем людям - я определенно чувствую то же самое . Мы иногда шутим о том, что не выходим наружу.


Есть причины, чтобы выйти. Мой сын, моя семья. Любовь. Животные, океан.


Также меня поражает, что в Америке у нас больше нет “священного” места или роли для художника-изоляциониста. Все было поглощено маркетингом, знаменитостями и всемогущим товаром — так что, если вы писатель, вы должны что-то продавать. Если это продается, это имеет ценность. Но в глубине души я просто хочу тайком рассовывать отдельные книги по карманам грустных людей. Или набивать ими скамьи! Потому что писательство дало мне возможность уйти, быть и расти, когда я хотел сдаться. И я хотел бы поставить ногу на пороге, чтобы другие тоже могли найти это место. И да, это все еще верно. Может быть, больше, чем когда-либо.


Плавание давало вам воду, передышку от дома, вашу жизнь там. В выпускном классе средней школы на чемпионате штата ваша эстафетная команда показала лучшее время в стране. “Затем Джимми Картер бойкотировал все наши девичьи мечты о славе пловца - в том числе знаменитый бассейн Рэнди, полный победителей. Не осталось мира, которому можно было бы принадлежать. Не спортсменка, не дочь”. Позже вы получили стипендию в Техасе и, оказавшись там, бросили и колледж, и соревновательное плавание. Поступили ли в США Бойкот Олимпийских игр как-то связан с этим или повлияет на ваши будущие отношения со спортом?


Нам с сестрой всегда было немного трудно отличить реальность от вымысла. Мы оба спаслись от наших детских ужасов в книгах, музыке и искусстве, и эти творческие миры были для нас более реальными, чем тот, что заперт в доме моего отца.


Что-то может быть “правдой” в одну минуту, скажем, рождественским утром с подарками и елкой, и оказаться “неправдой” в течение первых двадцати минут после открытия подарков, если гнев моего отца вырвется наружу. Или вы могли бы получить пятерку в школе и принести ее домой только для того, чтобы быть пристыженным: “Что, это делает вас особенным?”


Однажды моя сестра заползла под стол в своей школьной лаборатории рисования и отказалась возвращаться домой. Никогда. Я ходил в школу или в команду по плаванию - два моих великих спасения — и был не в состоянии отличить реальность от нереальности. В бассейне, в безопасности воды, рядом с прекрасными телами почти женщин, было ли это реальностью? В школе, где учителя давали мне читать книги, которые навсегда переносили меня в другие миры, разве это не было реально? Или реальность вернулась домой, где даже дышать означало стыдиться?


Реальность потеряла свою власть надо мной к тому времени, когда мне было 10.


Очень хорошие пловцы проводят свою молодость, пытаясь доплыть до конечной точки, подобной Олимпийским играм. Осязаемая цель, ради которой вы живете. Тренируясь. Год за годом. Что-то, что придаст вам самооценки. Что-то, что заставит вас почувствовать себя особенным. И если вы будете достаточно быстры, возможно, вы даже смогли бы проплыть весь путь к новой жизни.


Итак, когда случился Олимпийский бойкот, это доказало, что то, о чем я уже подозревал, было правдой. Реальность может исчезнуть в одно мгновение — мужчина может отнять ее у тебя навсегда.


Я думаю, что начало моих глубочайших актов саморазрушения часто имеет нечто общее — вопрос, который возникает в разных формах в течение жизни, - когда то, ради чего ты живешь, умирает прямо у тебя на глазах, зачем продолжать? Это печаль, которая охватывает всех нас, просто, я полагаю, по-разному. Но тот олимпийский бойкот был одним из первых моментов моего осознания изменчивости реальности в мире. Нечто, называемое “политикой”, может украсть вашу личную жизнь. Точно так же, как нечто, называемое “отцом”, могло. И я уже вырос при Никсоне и пережил раннее католическое воспитание ... Так что даже дети понимали, что такое цинизм.


Что касается надежды, то плавание, книги, искусство и любовь — эти миры по-прежнему наиболее реальны для меня. В лучшем смысле этого убогого слова.


Вы намеренно разглашаете несколько деталей, касающихся вашего употребления наркотиков, и вы не заявляете, есть ли у вас “проблемы” с наркотиками или алкоголем, хотя вы неоднократно упоминаете, что посещали реабилитационный центр и сидели в тюрьме. Что вы думали об этой части вашего повествования?


С годами я сильно разочаровался в идее, что может быть только одно, монолитное повествование об алкоголизме или зависимости. Я имею в виду, что мы подошли к тому времени как в капитализме, так и в истории литературы, когда, если вы не расскажете правильную историю о наркотической и алкогольной зависимости, вы вообще не сможете ее рассказать. И эта единственная правильная история чаще всего диктуется рынком — агентами, редакторами, издателями и средствами массовой информации.


Какой должна быть история для потребительской аудитории.


Если вы будете писать за пределами этих строк, вас чаще всего вернут в центр.


Я думаю о писателях, художниках и музыкантах, которые вдохновили меня не покончить с собой и продолжать идти вперед. Большинство из них употребляли наркотики и алкоголь. Все они, на самом деле.


Я никогда не рассказываю в этой книге, что случилось с женщиной, которую я сбил лоб в лоб своей машиной. Я намеренно отложил эту информацию. Потому что я хочу, чтобы ты остался со мной — со мной, пьяным, едущим по восьми полосам автострады в полночь в своей машине — останься со мной, несмотря на мою собственную боль и горе, запах водки, мочи и блевотины - останься со мной, пока машину наполняет запах пороха от подушек безопасности.


Иногда мы просто грустим. И заблуждаемся. И пьяны. Вот и все.


Можно рассказать так много историй о том, что мы делаем со своим телом.


У мифов о наркомании в стране есть своя история - мы всегда сжигали ведьм, — но я думаю, что мощным поворотным моментом, вероятно, стало создание и кодификация АА в этой стране. И последующее национализированное принятие общих принципов AMA и A.P.A. и библии Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам — как каждое из них определяет болезнь и излечивает. Не говоря уже о роли религии в ложном повествовании об искуплении. Сейчас существует целый промышленный комплекс, обслуживающий повествование о зависимости, наряду с удобной фармацевтической империей.


Моя мать была алкоголичкой. Но я никогда не думаю о ней таким образом. Я думаю, она страдала от боли большую часть своей жизни. Я думаю, она просто пыталась заглушить печаль, которая не могла рассеяться. Я думаю, что на ее месте я бы покончила с собой, как она пыталась. Жаль, что я не пришла в сознание раньше. Может быть, мы могли бы поговорить об этом. Что такое питье. Чем оно не является.


Другая вещь, которую я бы сказал, это то, что если бы у нас не было наркотиков и алкоголя, у нас не было бы искусства. Я знаю, что это не популярная фраза, но, тем не менее, я верю, что это правда. Наши злоупотребления наркотиками и алкоголем убивают людей. ДА. Но они также являются частью того, кем мы являемся как художники. Частью того, почему существует культурное производство. Хотим мы это признавать или нет.


Вы пишете о ночи, когда ваша мать попыталась покончить с собой, и о том, как это разозлило вас настолько, что вы написали: “Когда я вышел из ванной, я почувствовал себя немного человеком, который мог убить ее”. Кажется, что ваши отношения с матерью были более сложными, потому что, хотя она и злила вас, она также была родителем, который поддерживал вас так, как не помогал ваш отец, например, водил вас на тренировку по плаванию и разрешал вам получать стипендию по плаванию от Texas Tech в Лаббоке. Когда твоя мать умирала, ты сказал ей, что любишь ее. Включала ли эта любовь прощение? Можете ли вы немного рассказать о том, когда и как это прощение развилось?


Вы знаете, Маргарет Дюрас однажды сказала: “В детстве и в последующей жизни мать олицетворяет безумие. Наши матери остаются самыми безумными людьми, которых мы когда-либо встречали”.


Моя мать остается самым сумасшедшим человеком, которого я когда-либо встречал. Но я имею в виду нечто довольно сложное, когда говорю это, может быть, даже глубокое. Вплоть до смерти моей дочери я бы сказал, что я сохранял враждебную позицию по отношению к своей матери. Я боролся с ней - я решил бороться с ней - чтобы найти свои границы. Она позволила мне. Она сопротивлялась. Я выплеснул свою ярость и боль прямо на поверхность ее опухшей от выпитого кожи. Она позволила мне. Может быть, она даже вытянула это из меня. Хотя мы никогда не прикасались друг к другу.


Мы бушевали друг за другом и через друг друга. Не гнев отца или символического отца. Гнев женщин, вырвавшихся на волю, не сдерживаемый, когда в доме никого, кроме нас, не было. Я помню, как ее голубые глаза приобрели цвет стали. Я помню, как восхищался этим.


Как она меня подвела, конечно, в том, что она никогда не забирала нас с сестрой из того дома, подальше от нашего отца. Она не спасла нас.


Но то, что она была рядом со мной, заключалось в том, что она приняла меня. Она не дрогнула. Она забрала всю силу моего отрочества и юной зрелости, всю ненависть и ярость, которые я накопил, и она не пошевелила ни единым мускулом. Я закричал. Она закричала в ответ. Это навык выживания. Конечно, искаженный, но несущий в себе необычную силу. Иногда я думаю, что наши сражения мне наскучили.


В последний раз, когда она пыталась “отшлепать” меня, мне было 10. Она порвала несколько кровеносных сосудов на руке. У меня уже была мускулистая задница пловца. Я просто уставился на нее после того, как она изо всех сил ударила меня по заднице. Я думаю, в тот момент она поняла, что возникнет между нами. Всю ярость мы перенесли, чтобы пережить моего отца. Все, что нужно, чтобы ввести “женщину” в этот все еще тупой мир.


Когда умерла моя дочь, я сломался. Открыть. В истории. Впервые в жизни мне захотелось узнать, какова была история моей матери. Ужасно. Поэтому я спросила ее. Когда я исследовала историю моей матери, все, что я чувствовала, это сострадание к ней, к девочке. Кто-то должен был что-то сделать, чтобы спасти ее. Никто не сделал. Удивительно, что она вообще была жива.


Возможно, прощение - это как раз то, что нужно. Способность признать чью-то историю. Поделиться ею с кем-то другим. Позволить ей быть озвученной в вашем присутствии. Ваша работа - не дрогнуть.


Еще одна тема, которую вы называете, но не вдаетесь в подробности, - сексуальное насилие вашего отца. На протяжении всего повествования встречаются ссылки на опыт рассказчика, такие как “Или все ночи, когда я заставлял его [Филиппа] вламываться в дома других людей так же, как мой отец вламывался в меня”, а во время разговора с Энди после того, как рассказчик рассказывает ему, что ее отец был жестоким, и он спрашивает, что сделал отец, ответ рассказчика простой: “Сексуальный”. Ваш отец переехал в Орегон из своего дома во Флориде, чтобы вы могли помогать ухаживать за ним. Вы приехали, чтобы найти прощение у своего отца? Было ли это так же, как с твоей матерью, или по-другому? Как так?


Еще одно повествование, перенасыщающее литературный ландшафт на данный момент, - это повествование об инцесте. Кто-то из моей писательской группы на самом деле назвал его “клише” &# 233;… Хотя, когда она это сказала, я пошел в ванную и заплакал, я знаю, что она имела в виду. Она имела в виду, что повествование об инцесте было продано и распространено до такой степени, что оно теряет смысл.


Это звучит ужасно, но поговорите с редактором, агентом или издателем, и вы услышите риторику о повествовании об инцесте и о том, как его продать или что запретит продажу вашей книги.


Как будто это то, что имеет значение.


Подобно монолитному повествованию о наркотиках и алкоголе, существует так много историй об инцесте, которые еще предстоит рассказать. Но если вы не расскажете правильное повествование об инцесте, вы получите бутку. Моя цель, предлагая свою собственную историю, не в том, чтобы утверждать, что насилие, которому подвергся мой отец, важнее, чем чье-либо другое. И не в том, чтобы “заявлять” о рассказе об инцесте для продажи книг.


Моя цель - перенести читателя в пространство детства и юности, где рождаются страх, замешательство и ярость — как это происходит во всех нас по разным причинам. Погрузить читателя в свое тело с помощью языка. Потому что, когда я преподаю, провожу чтения или семинары, я встречаю сотню людей, которые знают, каково это, когда тебя стыдят, или бьют, или приставают, или просто унижают. Все мы движемся по водам. Язык помогает нам чувствовать себя менее разделенными.


Когда умерла моя мать, мой отец застрял во Флориде. Один. От него почти ничего не осталось. С серьезным повреждением сердца. На его дом наложен арест. Мы с Энди посетили несколько домов престарелых во Флориде. Меня вырвало. Они были просто ужасны. Кем бы я ни был, я не мог оставить его там. Я не мог оставить там Гитлера. Для меня просто не было возможности целенаправленно убить его, или пытать его, или пренебрегать его телом. Иронично.


Я не верю в бога. Я не особенно верю в культ греха и искупления. Но я верю в энергию. За что я считаю своего отца наиболее ответственным, так это за то, что он не взглянул в лицо своей собственной тьме — не признал ее своей. Я думаю, что это недостаток, с которым борются очень многие из нас. Как в “Буре", когда Просперо говорит о Калибане: "Это порождение тьмы, я признаю своим.” Мы все должны претендовать на то, что создали сами. Для меня это отстраненность— которой я должен придерживаться каждый день своей жизни, иначе я стану отвязанным от тех, кого люблю, даже от самой жизни. Мой отец никогда не признавал его способности к жестокости. Его неудержимый гнев. Его неуместные желания. Возможно, я научился прощать его благодаря языку и поэтике Шекспира.


Но прощение - не лучшее, что я могу ему дать. Даже будучи мертвым человеком, лучшее, что я могу ему дать, - это признание того, что я произошел от него. И я не убивал себя. Я живу за пределами его жизни, его конца и пульса. Я пытаюсь привнести в мир то, что алхимизирует тьму и превращает ее во что-то красивое и гладкое, что вы можете носить в руке. Маленький мощный синий камень.


Я никогда не встречал никого, кто не облажался бы в своей жизни раз или два. По-королевски. Я почти уверен, что именно это связывает нас друг с другом. Не столько истории о сверхчеловеческих спасителях. Это называется быть человеком. Это энергия и материя. Слова позволяют нам сказать это.


Язык! Какое потрясающее милосердие, да?


Сексуальность в Хронологии воды - это многослойный, многомерный аспект вашей эмоциональной жизни. С самого начала у вас было влечение к обоим полам, а позже, когда вы стали молодым человеком, ваша сексуальность стала одновременно источником власти и выражением горя. Похоже, что по мере того, как вы открыли в себе писательский талант и продолжили свое образование, получив степень доктора философии по английской литературе, ваша сексуальность также претерпела изменения. Был ли это ваш опыт? И, хотя ваша сексуальная жизнь, возможно, была сочтена некоторыми нетрадиционной, ваш выбор выходить замуж за мужчин и в конечном итоге стать семьей с Энди и Майлзом больше соответствует требованиям общества в целом. Как вы включили все эти аспекты в свою взрослую жизнь?


Моя сексуальность все еще находится в постоянном движении. Но я бы сказал это обо всех нас. Ограничения, которые мы накладываем на наше собственное сексуальное развитие и исследование, - это отчасти культурные сценарии, а отчасти наши собственные надежды и страхи, разыгрывающиеся в историях кожи. Другими словами, сексуальность всегда претерпевает изменения — точно так же, как наши тела, умы, души и энергии — всегда в движении.


Итак, быть женатым может означать для некоторых людей, что они прекращают свое сексуальное путешествие или что они следуют сюжетной линии жены / матери, но меня по-прежнему интересуют исследования между этими вещами, на грани или за пределами обычных орбит.


Я все еще думаю, что с точки зрения культуры женщинам доступна очень узкая полоса пропускания с точки зрения сексуального развития. Жена, мать, любовница, другой. Мужчины, конечно, тоже, но я больше жила в рамках ограничений с точки зрения женщин и девочек. Но если психосексуальное и телесное развитие длится всю жизнь, то я считаю частью своей жизненной работы идти до конца. Даже если я высохшая старая изюминка. Потому что я думаю, что тела - это, пожалуй, самая крутая вещь в ... когда-либо. Твое тело. Мое. Всех разных видов. Какие великолепные тела. Я надеюсь написать книгу о телах в ближайшем будущем.


Ваши успехи в учебе достойны восхищения, особенно учитывая, что вы достигли их без поддержки своих родителей и несмотря на эмоциональный хаос вашей юной жизни. Что побудило вас сделать это?


Выживание. Чистая и простая. Я рано обнаружила, что мобильность для женщины в этой культуре имеет решающее значение. Способность жить и работать самостоятельно, если придется, жизненно важна. Жизненно важна способность следовать жизни разума. Жизненно важна способность путешествовать по полной истории тела. Воля. Если вы сможете найти это в себе, с вами все будет в порядке.


У меня есть фотография, на которой я впервые убегаю из дома. Мне три года. У меня маленький пластиковый чемодан и большая пугающего вида кукла. Моя кошка “спайс” на переднем плане, вероятно, интересуется, куда я направляюсь. Моя сестра на заднем плане, почти вне кадра, в самом великолепном красном платье.


Я подошел к краю двора и посидел на бордюре около 30 минут.


Дом находится недалеко от пляжа Стинсон, недалеко от Сан-Франциско, где я родился. Во дворе было много фруктовых деревьев. Дом был полон гнева. Мы с сестрой были напуганы большую часть нашего детства. Мой отец вселил страх в тела своих дочерей.


И все же, в тот момент на фотографии, сделанной моей матерью, которая, без сомнения, подумала, что это выглядит мило, как обычно делают матери, я знала, что делать. Воля.


В этом есть искусство.


Я верю в искусство так же, как другие люди верят в бога. Я говорю это потому, что книги, картины, музыка и фотография дали мне альтернативный мир для обитания, в то время как тот, в котором я родился, был мертвой зоной. Я говорю это потому, что если вы, даже несмотря на то, что от ужаса у вас чешется кожа, возьмете в руки ручку или кисть, фотоаппарат, пластилин или гитару, у вас уже есть то, что вы боитесь выбрать. Воля. Она уже была в вас.


Просто будь тем - тем, что движется внутри тебя. Это уже там, ждет:


Тишина для очереди


Притаившаяся, как прикосновение мечты в твоих кончиках пальцев.


Она приближается с удвоенной силой.