# Как мало осталось

Гарри Тертлдав

Как мало осталось


Прошло двадцать лет,


Поскольку я здесь прощаюсь


В леса, и поля, и игровые сцены


И школьных товарищей любили так хорошо.


Там, где было много, теперь осталось мало


Старых, знакомых вещей!


Но, увидев это, снова вспоминаю


Потерянное и отсутствующее приносит.


Друзья, которых я оставил в тот прощальный день, Как изменились, как ускорилось время!


Юное детство повзрослело, сильная мужественность поседела,


И половина из всех мертва.


- Авраам Линкольн,


"Дом моего детства, который я вижу снова"


Прелюдия


1862


Сентябрь


За пределами Фредерика, штат Мэриленд


Армия Северной Вирджинии сворачивала лагерь. Худые, оборванные солдаты, их серая форма и особенно обувь были намного изношены, начали следующий долгий переход, на этот раз на северо-запад, в сторону Хагерстауна. Они были глубоко - и непристойно- рады отделаться от Фредерика.


"Этот "Голубой флаг Бонни", это не что иное, как чертова пачка лжи", - объявил капрал всем, кто был готов слушать, перекидывая свой рюкзак через плечо.


"Вам лучше поверить, что это так", - согласился один из рядовых в его роте, сделав паузу в середине соглашения, чтобы сплюнуть коричневую струйку табачного сока из жвачки, которая выпирала у него из левой щеки. "Этот вот жалкий городок Фредерик, это не что иное, как вонючий город, полный проклятых янки. Сукины дети не взяли бы наши деньги, не открыли бы свои магазины, чтобы мы могли достать необходимые нам товары, не стали бы...


Пользуясь привилегией капрала, капрал перебил: "Вы даже не можете попасть в тот город, не получив письменного письма от вашего офицера, в котором говорится, что вы можете. Иначе эти паршивые охранники из администрации, они бы скорее арестовали вас, чем посмотрели на вас, проклятые жалкие шпионы. Послушав их разговоры, можно подумать, что это мы носим форму янки ".


"Черт возьми, я в форме янки - в любом случае, в штанах янки", - ответил рядовой. "Парень-северянин, я их снял, они ему больше не были нужны".


Лошадь курьера изящно прокладывала свой путь сквозь хаос, осторожно ставя ноги. Лейтенант на борту гнедого мерина не винил животное за это; как только армия разбивает лагерь в поле, это место перестает быть приятным, каким бы приятным оно ни было вначале.


Говорили, что, пробыв некоторое время лагерем, перестаешь замечать вонь. Лейтенант сморщил нос. Он никогда не считал это правдой. Каждый раз, когда он вдыхал, он ощущал запах изрезанных траншей (а солдаты не были так уж осторожны при их использовании; в конце концов, это была страна янки), конского навоза, тысяч тел, которые в последнее время проделали тяжелый марш без купания, и удушливого дыма от тысяч маленьких костров. Приятным запахам готовящейся пищи, кофе и табака приходилось упорно бороться, чтобы их заметили, несмотря на все это.


"Лейтенант!" - крикнул кто-то у него за спиной. "Эй, лейтенант!" Курьер не обратил особого внимания. Армия Северной Вирджинии была не такой большой, какой должна была быть, но она была достаточно большой, чтобы иметь чертовски много лейтенантов.


Затем звонок стал более конкретным: "Вы там, лейтенант, наверху, в отсеке - подождите, ладно?"


Курьер натянул поводья и оглянулся через плечо. "Ты хочешь меня?"


"Нет - твой кузен вернулся в Ричмонд". Капрал, который ворчал по поводу охранников провоста, нагло ухмыльнулся ему. Заставить людей оказывать офицерам уважение, которого заслуживал их ранг, было битвой, которую армия еще не выиграла и не выиграет в ближайшее время. Курьер уже собирался отчитать пехотинца, когда тот протянул толстый белый конверт, теперь несколько запачканный грязью. "Вы уронили это, сэр".


"Боже милостивый!" Курьер чувствовал головокружение. "Отдай это мне!"


"Держи". Капрал протянул это ему. Он склонил голову набок. "С тобой все в порядке, лейтенант?" Ты не возражаешь, что я так говорю, ты выглядишь белой, как привидение, правда."


"Я верю в это". Лейтенант вцепился в конверт так, словно он был утопающим, а это доска. "Вы знаете, что здесь?"


"По ощущениям, сигары", - ответил капрал с небрежным знанием дела человека, который много добывал.


"Это сигары". Курьер вскрыл конверт и достал их. Их было три, все красивые, длинные и толстые. Он протянул капралу самую большую. "Вот, это тебе". Следующая порция досталась рядовому, с которым парень ворчал. "А это тебе". Третью он засунул себе в рот.


"Обязан, сэр". Капрал подошел к ближайшему костру, воткнул в него веточку и раскурил сигару. Он вернулся, сражаясь со счастливыми облаками, и наклонился поближе к рядовому, чтобы тот мог начать свой. Затем он подошел к курьеру. После того, как он дал ему прикурить, он заметил: "Это хорошая сигарета, но, похоже, этого недостаточно, чтобы устраивать такой переполох, как это делал ты".


"Нет?" Смех лейтенанта был высоким, сладким звуком чистого облегчения. "Вы знаете, во что были завернуты эти сигары?"


Капрал покачал головой. "Не могу сказать так, как я. Думаю, ты все же расскажешь мне, так что все в порядке".


"О, ничего особенного", - сказал курьер и снова рассмеялся. "Всего лишь копия специального приказа генерала Ли 191, вот и все. Только приказы, в которых говорится, куда должна быть направлена каждая дивизия армии Северной Вирджинии и что она должна делать, когда доберется туда ".


Рядовой переложил сигару в уголок рта и заговорил: "Не похоже, чтобы это было чем-то, что вы хотели бы потерять".


"Вряд ли!" Лейтенант попытался представить, что бы с ним случилось, если бы генерал Ли узнал, что он потерял приказ. Какой бы ужасной ни была эта мысль, на смену ей пришла еще более ужасная, настолько ужасная, что он произнес ее вслух, как бы изгоняя ее: "Если бы люди Макклеллана подобрали этот конверт, они бы точно знали, что мы намеревались сделать, и смогли бы нас расколоть".


"Тогда чертовски хорошо, что мы вернули их вам", - сказал капрал. "Впредь держитесь за это, слышите?" Он дотронулся указательным пальцем до полей своей черной фетровой шляпы. "И я искренне благодарю вас за сигару. Это было очень любезно с вашей стороны". Рядовой позади него кивнул.


"Это я должен поблагодарить вас", - сказал курьер. "Адское пламя, джентльмены, Конфедеративные Штаты Америки могли проиграть всю войну, если бы вы не нашли тот конверт". Он еще раз помахал рукой в знак благодарности, затем использовал давление своих ног и щелчок поводьев, чтобы заставить свою лошадь двигаться.


Капрал и рядовой смотрели ему вслед, пока он не исчез в беспорядочной толпе солдат. "Проиграл всю войну", - презрительно повторил капрал. "Он невысокого мнения о себе и бумагах, которые носит с собой, не так ли?"


"Ах, он был неплохим парнем", - ответил рядовой. "Он дал нам эти сигары, и ему не нужно было этого делать". Он откинул голову назад и выпустил неровное кольцо дыма.


****


1 Октября


Недалеко от Нью-Камберленда, Пенсильвания


Капитан Джордж Армстронг Кастер с длинными светлыми волосами, развевающимися за спиной, галопом примчался из штаба генерала Макклеллана в штаб генерала Бернсайда, командовавшего левым крылом Потомакской армии. Взревели медные наполеоны. Их пушечные ядра пробили бреши в рядах наступающих конфедератов. Впереди - недостаточно далеко впереди - рявкнули винтовочные мушкеты. Черный пороховой дым плыл удушливыми облаками, пахнущими фейерверком.


Кастер резко остановил своего скакуна у палатки Бернсайда. Подошел санитар и придержал голову лошади. Кастер спрыгнул на землю. Он подбежал к генералу Бернсайду, который стоял снаружи палатки с подзорной трубой в руках. "Черт возьми, генерал, - сказал Кастер, проводя рукой по волосам, - я потерял свою шляпу".


Бернсайд прикрывал свою собственную лысую макушку от непогоды высокой шляпой, которая придавала ему сходство с полицейским. Пышные бакенбарды на его щеках и верхней губе сделали его круглое лицо еще круглее. "Я верю, что нация выживет", - сказал он. "Какие новости от генерала Макклеллана?"


"Сэр, вы должны удерживать свою позицию любой ценой", - ответил Кастер.


"Я сделаю все, что в моих силах". Нахмурившись, Бернсайд углубил ямочку на его гладко выбритом подбородке. "Тем не менее, они сильно бьют по нам". Словно в подтверждение его слов, снаряд повстанцев с визгом упал и разорвался примерно в пятидесяти ярдах от палатки. Лошадь Кастера испуганно заржала. Она попыталась встать на дыбы. Санитар не позволил бы этого.


"Вы должны держаться", - повторил Кастер. "Если они обойдут вас слева, мы разбиты. Также, сказал генерал Макклеллан, вы не должны отступать дальше. Если корпус Джексона сможет направить свою артиллерию на мост через Саскуэханну, наш путь к отступлению отрезан ".


"Генералу Макклеллану следовало подумать об этом, прежде чем предлагать сражение по эту сторону реки", - едко заметил Бернсайд.


"Здесь мы встретились с конфедератами - здесь мы сражаемся с ними". Для Кастера это было естественной аксиомой.


Бернсайд мрачно уставился на солнце. Сквозь клубящийся дым оно казалось красным, как кровь. "До наступления темноты два часа, возможно, чуть больше", - сказал он и снова нахмурился. "Очень хорошо, капитан. У меня есть приказы, и я попытаюсь их выполнить. Вы можете заверить в этом генерала Макклеллана".


"Я сделаю это". Кастер направился обратно к своей лошади. Он уже собирался вскочить в седло, когда барабанная дробь мушкетной стрельбы с фронта внезапно стала громче, яростнее. "Подождите", - сказал он санитару резким голосом.


Бернсайд вглядывался в блестящую подзорную трубу в латунном корпусе. У Кастера не было такой помощи, но он в ней и не нуждался. Люди в синем потоком возвращались к нему. Время от времени один из них оборачивался, чтобы выстрелить из своего дульнозарядного "Спрингфилда" во врага, но большинство, казалось, были сосредоточены только на том, чтобы как можно быстрее уйти из боя.


"Что, черт возьми, на этот раз пошло не так?" - Спросил Кастер у прокуренного воздуха. Вся кампания была кошмаром, когда Ли прошел через Мэриленд в Пенсильванию почти до того, как Макклеллан узнал, что он покинул Вирджинию. Никогда не отличавшийся быстротой, Маленький Мак следовал за ними, как мог - и был приведен в бой здесь, в этом не слишком благоприятном месте.


Кастер легко вскочил в седло. Он пришпорил свою лошадь и послал ее быстрой рысью, но не обратно к штабу генерала Макклеллана, а в том направлении, откуда приближались отступающие федералы.


"Возвращайтесь, сэр", - крикнул ему один из них. "Мы здесь больше ничего не можем сделать. Люди Д. Х. Хилла за ручьем Йеллоу Бриджес и на Саскуэханне. Они нас раскручивают".


"Тогда нам придется отогнать сукиных детей назад", - прорычал Кастер. Либби Бейкон, его невеста, хотела, чтобы он перестал ругаться. Он не смог заставить себя сделать это, как бы сильно он ни любил Либби.


Он снова поехал вперед. Несколько человек приветствовали его и последовали за ним. Однако еще больше продолжили движение прямо к тому единственному драгоценному мосту. Крак! Мини-мяч пронесся мимо него. Другой порезал ему рукав, так что он подумал, не дернул ли кто его за руку, пока не посмотрел вниз и не увидел разрыв.


Он выхватил из кобуры армейский кольт и палил по повстанцам, пока шестизарядник не опустел. На нем был другой, пиратски засунутый за голенище одного из больших мягких сапог, которые он позаимствовал у захваченного им кавалериста конфедерации. Он разрядил и этот пистолет, затем выхватил саблю.


Солнце сверкало на сверкающем стальном лезвии. Кастер направил своего скакуна в каракол. Он ощутил идеальную картину боевого великолепия.


"Убирайся отсюда, чертов дурак!" - заорал капрал с чумазым лицом.


"Ты думаешь, ты перережешь всех этих повстанцев там своей опасной бритвой?" Он сплюнул на землю и потащился на север, к мосту.


Внезапно Кастер осознал, насколько он одинок. Лошадь опустилась на все четыре лапы. Кастер пришпорил ее, а затем миновал солдат с разбитого левого фланга Бернсайда. Позади него раздавались крики повстанцев, похожие на вопли пантеры.


Гремела артиллерия повстанцев. Всплески в Саскуэханне говорили о том, что орудия нацелились на тот единственный мост, предлагающий спасение от одетых в серое босоногих извергов Армии Северной Вирджинии. Крики с мостика говорили о том, что некоторые из пушек нашли его.


Как он сделал перед палаткой Бернсайда, так и Кастер спрыгнул со своей лошади перед палаткой генерала Макклеллана. Как и генерал Бернсайд, Маленький Мак, которого, надеюсь, называли Молодым Наполеоном, стоял снаружи. Он указал на юг, в сторону позиций Бернсайда. "Я слышу, как там нарастает сражение, капитан", - сказал он. "Я надеюсь, вы довели до сведения генерала Бернсайда абсолютную необходимость удержания позиций".


"Сэр, генерал Бернсайд слушал, а Каменная Стена Джексон - нет", - ответил Кастер. "Повстанцы находятся на реке по эту сторону ручья Желтых Бриджей, и будь я проклят, если увижу что-нибудь между ними и мостом, чтобы остановить их".


Красивое лицо Макклеллана побледнело, даже несмотря на то, что на него падал румяный солнечный свет. "Тогда это конец", - сказал он голосом, похожим на пепел. Его плечи поникли, как будто он получил рану. "Говорю вам, капитан, это конец. Когда армия Потомака разгромлена, кто может надеяться сохранить Республику в неприкосновенности?"


"Мы еще не побеждены, сэр". Даже в собственных ушах Кастера эти смелые слова звучали пусто, в них невозможно было поверить.


"Пожар!" - крикнул кто-то вдалеке. "Господи Иисусе, мост в огне!"


"Конец", - снова сказал Макклеллан. "Повстанцы превосходили нас численностью с самого начала". Кастер задумался об этом, но промолчал. Макклеллан продолжал: "Мы разорены, разорены, говорю вам. После этого поражения Англия и Франция, несомненно, признают Южную Конфедерацию, чего они и добивались. Даже этот шут в Белом доме, осел, который втянул нас в эту войну, не сможет больше притворяться, что у нее есть хоть какая-то надежда на успешное разрешение ".


Кастер, убежденный демократ, был, пожалуй, еще менее полезен Аврааму Линкольну, чем Макклеллан. "Если бы этот проклятый черный республиканец не был избран, мы все еще были бы одной нацией и жили бы в мире", - сказал он.


"После катастрофы, которой его партия обернулась для Союза, пройдет много времени, прежде чем другой республиканец будет избран на пост главы Белого дома", - сказал Макклеллан. "Я нахожу в этом некоторое утешение - не большое, уверяю вас, капитан, но все же некоторое".


Еще один офицер Макклеллана прискакал с северо-запада. "Сэр, - крикнул он, даже не спешиваясь, - Лонгстрит бьет по нашему правому флангу всем, что у него есть, а генерал Хукер - генерал Хукер, сэр, он ничего не сделает. Это как если бы он был оглушен близким попаданием снаряда, сэр, но он не ранен ".


Рот Макклеллана скривился. "В Калифорнии Джо Хукер был лучшим игроком в покер, которого когда-либо знал мир, - сказал он тяжело, - пока не пришло время собрать пятьдесят долларов. Тогда он провалился бы. Если он провалится сейчас ..."


Как и на левом фланге, мощный ружейный и пушечный огонь рассказал свою историю. "Генерал Макклеллан, сэр, он только что провалился", - сказал Кастер. Он перезаряжал свои пистолеты - дело небыстрое, с шариками, сыпучим порохом и капсюлями-ударниками для каждой камеры цилиндра. После того, как один кольт был заряжен, он потерял терпение. "С вашего позволения, генерал, я отправляюсь на битву, прежде чем дело дойдет до меня".


"Продолжайте, капитан", - сказал Макклеллан. Его поза говорила о том, что он думал, что все потеряно. Кастер тоже думал, что все потеряно. Ему было все равно. Сражаться за проигранное дело было даже более великолепно, чем в битве, в которой победа была гарантирована. Он вскочил на коня и поскакал навстречу самой громкой стрельбе.


Он оглянулся один раз. Макклеллан смотрел ему вслед, качая головой.


## Глава 1


1881


Кости Б уффало усеивали прерию к югу от Форт-Доджа, штат Канзас. Полковник Джордж Кастер бросил на них лишь мимолетный взгляд. Они казались такой же естественной частью ландшафта, как и сами бизоны десять лет назад. Кастер убил свою долю бизонов и даже больше. Теперь он охотился за более опасной дичью.


Он вскинул карабин "Спрингфилд" к плечу и выстрелил в одного из кайова, убегавшего перед ним. Индеец, один из самых задних в отряде Сатанты, не упал.


Кастер зарядил еще один патрон в казенник карабина и выстрелил снова. И снова выстрел был бесполезен. Кайова развернулся на своем пони для парфянского выстрела. Огонь и дым вырвались из дула его винтовки. Пуля подняла облако пыли в десяти или пятнадцати ярдах перед Кастером.


Он выстрелил снова, и то же самое сделал "Кайова". Индийский карабин Tredegar Works, точная копия британского Martini-Henry, имел примерно те же характеристики, что и его собственное оружие. Оба мужчины промахнулись еще раз. Кайова вернул все свое внимание верховой езде, низко склонившись над шеей своего пони и выжимая из животного максимум скорости, на которую оно было способно.


"Они настигают нас, черносотенные дикари!" Крикнул Кастер своим солдатам, не в силах произнести ни слова из-за клятвы, которую его жене Либби наконец удалось вытянуть из него.


"Позвольте мне и паре других парней на самых быстрых лошадях выехать впереди отряда и заставить их сражаться с нами, пока остальные не догонят вас", - предложил его брат.


"Нет, Том. Боюсь, это не сработало бы. Они не стали бы драться - они просто разбежались бы, как стая перепелов".


"Проклятые трусы", - прорычал майор Том Кастер. Он был более молодой, менее яркой версией своего брата, но не менее свиреп в бою. "Они нападают на наших фермеров, а потом убегают. Если они хотят прийти в Канзас, пусть сражаются как мужчины, раз уж они здесь".


"Они не очень хотят сражаться", - сказал Кастер. "Все, что они хотят делать, это убивать, жечь и грабить. Это проще, безопаснее и к тому же прибыльнее".


"Дайте мне сиу в любой день, в Миннесоте, Дакоте и Вайоминге", - сказал Том Кастер. "Они упорно сражались, и лишь немногие из них убежали в Канаду, как только мы их разгромили".


"И канадцы разоружили тех, кто это сделал", - добавил Кастер. "Будь я проклят, если мне нравятся канадцы, имейте в виду, но они играют в игру так, как в нее нужно играть".


"Это крикет", - сказал Том, и Кастер кивнул. Его младший брат указал на юг. "Мы не собираемся ловить их на нашей стороне линии, Оти".


"Я вижу это". Джордж Кастер нахмурился - на судьбу, а не на семейное прозвище. Через мгновение хмурый взгляд превратился в свирепую ухмылку. "Ладно, черт возьми, может быть, мы не поймаем их на нашей стороне линии. Нам просто придется поймать их на их".


Том выглядел пораженным. "Ты уверен?"


"Тебе лучше поверить, что я уверен". Возбуждение от преследования захлестнуло Кастера горячей волной. Какими бы ни были последствия продления преследования, он побеспокоится о них позже. Теперь все, что он хотел сделать, это преподать кайова урок, который даже этот подлый старый дьявол Сатанта не скоро забудет. Он крикнул полковому горнисту: "Трубите в погоню".


"Сэр?" - спросил горнист, удивленный не меньше Тома Кастера. Затем он ухмыльнулся. "Да, сэр", - Он поднес горн к губам. Смелые и воинственные звуки разнеслись по равнине. Солдатам Пятого кавалерийского полка потребовалось мгновение, чтобы понять, что подразумевал этот клич. Затем они завыли, как волки. Некоторые из них размахивали в воздухе своими широкополыми черными фетровыми шляпами.


Исходя из многолетнего опыта, кайова понимали призывы американских рупоров так же хорошо, как и любой кавалерист. Их головы поднялись, как будто они были дичью, опасающейся, что ее выбросят из укрытия. "Так вот они какие, все верно", - подумал Кастер.


Как это часто случалось, мысли Тома текли в том же русле, что и его собственные. "На этот раз они не нырнут обратно в свое логово", - сказал его младший брат. Теперь, когда решение было принято, Том был полностью за.


Они проехали мимо фермерского дома, который кайова сожгли во время налета пару лет назад. Кастер узнал эти руины; они означали, что он находился менее чем в миле от границы с индейской территорией. Впереди кайова еще больше выжимали из своих пони. Кастер свирепо улыбнулся. Это могло бы заставить их перейти черту, но даже эти выносливые животные скоро начали бы уставать. "И тогда, - сказал он ветру, сдувающему слезы с его глаз, - тогда они мои, точно так же, как Макклеллан принадлежал Ли двадцать лет назад".


Он снова выстрелил в кайова и закричал от ликования, когда один из них соскользнул со спины его лошади и с глухим стуком рухнул на землю, где, перекатившись пару раз, остался лежать неподвижно. "Хороший выстрел", - сказал его брат. "Чертовски хороший выстрел".


"Теперь они у нас", - сказал Кастер. Первые Кайова должны были перейти черту. Ему было все равно. "Мы не позволим им уйти. Каждый краснокожий в этой банде - наш". Как ликовали его люди!


А затем вся свирепая радость Кастера обратилась в пепел. Том указал на восток, откуда быстрой рысью приближался кавалерийский эскадрон. К тому времени все кайова перешли черту. Они натянули поводья, крича на своем непонятном языке. Они знали, что находятся в безопасности.


Кастер тоже это знал. Преследовать кайова на индейской территории, наказать их, а затем вернуться обратно в Канзас, где не было никого, кроме более мудрых индейцев, - это одно. Делать это под бдительным присмотром другого кавалерийского эскадрона было чем-то другим. Ненавидя этих всадников, ненавидя самого себя, Кастер высоко поднял руку, чтобы остановить своих людей. Они остановились на канзасской стороне линии.


Приближающиеся кавалеристы были одеты в шляпы и блузы покроя, не сильно отличающегося от тех, что были у солдат Кастера. Их одежда, однако, была серой, а не различных оттенков синего, которые использовала кавалерия США. И пара их офицеров, как заметил Кастер, были в новой грязно-коричневой форме, которую Конфедеративные Штаты переняли у британцев. Жители Лайма называли этот цвет хаки; для повстанцев это был ореховый.


Один из этих офицеров Конфедерации подъехал к Кастеру, махая рукой, когда тот двигался вперед. Кастер махнул в ответ: проезжай. Капитан повстанцев оказался молодым человеком лет двадцати с небольшим; во время войны за отделение он носил бы короткие штанишки. Увидев его, Кастер ощутил каждый из своих сорока одного года.


"И вам доброго утра, полковник", - протянул капитан, кивнув так, чтобы это выглядело достаточно дружелюбно. "Вы случайно не планировали пересечь международную границу, не так ли?"


"Если бы я был, вы никогда не докажете этого, капитан ..." Кастер попытался изобразить холодную отстраненность. То, что получилось, было разочарованным рычанием.


Судя по тому, как кавалерист конфедерации улыбнулся, он услышал это разочарование - услышал и насладился им. Он поклонился в седле. Ребе всегда были вежливы, как кошки… и к тому же всегда готовых вцепиться. "Я Джетро Уэзерс, полковник", - сказал он. "И вы правы - я никогда этого не докажу. Но вы и Соединенные Штаты были бы смущены, если бы я появился на полчаса позже и обнаружил ваших людей на территории Конфедеративных Штатов ".


Он казался разочарованным, что он и его солдаты не поймали Кастера на месте преступления. Разочарование Кастера переросло в ярость: "Если бы ваше правительство держало этих краснокожих дикарей-убийц по вашу сторону границы, мы бы не захотели идти туда", - он махнул рукой на юг, на индейскую территорию, - "и воздать им по заслугам".


"Почему, полковник, - сказал капитан Уэзерс с весельем в голосе, - у меня вообще нет доказательств, что эти кайова когда-либо въезжали на территорию Соединенных Штатов. Насколько я могу судить, вы возглавляли неспровоцированную карательную экспедицию в чужую страну. Ричмонд посмотрел бы на вещи точно так же, я уверен. То же самое сделал бы Лондон. То же сделал бы Париж ".


Заговорил Том Кастер: "Примерно в полумиле к северу отсюда есть мертвый кайова".


Это ничуть не смутило Уэзерса: "Насколько я знаю, вы уже побывали в Конфедеративных Штатах, убили беднягу, а затем вывезли его обратно в США, чтобы оправдать рейдерство на территории Конфедерации".


Румянец разлился по лицу Кастера; его уши запылали от явной наглости этого. "Вы, проклятые ребятишки, однажды заплатите за то, что дали краснокожим ружья и позволили им приходить и совершать набеги на фермы белых, когда им вздумается".


"Это наша территория, полковник", - сказал капитан Уэзерс, больше не забавляясь. "Мы будем защищать ее от вторжения иностранной державы, под которой я подразумеваю Соединенные Штаты. И у вас нет права - никакого, сэр, абсолютно никакого - вставать на дыбы и указывать мне, что должна и чего не должна делать моя страна, особенно с тех пор, как Соединенные Штаты дают приют стаям команчей в Нью-Мексико и выпускают их на волю против западного Техаса, когда вам заблагорассудится ".


"Мы не начинали этого, пока эти безобразия в Канзасе не стали слишком жестокими, чтобы их игнорировать", - ответил Кастер. "Да ведь во время этого самого рейда - этого рейда, который вы имеете наглость отрицать, - дикари заставили двух белых женщин удовлетворять свои животные похоти, затем перерезали им горло и подвергли другим ужасным унижениям их обнаженные и изуродованные тела".


"Вы думаете, команчи не делают этого в Техасе?" Капитан Уэзерс вернулся. "И, насколько я слышал, полковник, они начали делать это первыми там".


Кастер нахмурился. "Мы убили буйволов, чтобы лишить кайова средств к существованию, а вы дали им скот, чтобы восполнить недостаток".


"Команчи в наши дни тоже пасут скот". Уэзерс сделал вид, что собирается вернуться к своим солдатам, которые ждали на территории Конфедерации. "Я не вижу смысла продолжать эту дискуссию. Добрый день, сэр".


"Подождите", - сказал Кастер, и капитан конфедерации, по-прежнему вежливый, подождал. Тяжело дыша, Кастер продолжил: "Когда наши две нации разделились, я испытывал большую симпатию и дружбу ко многим мужчинам, которые получили высокие звания в армии Конфедеративных Штатов. Я надеялся и верил, что, хотя нас было двое, мы могли бы жить на этом континенте в мире ".


"И у нас так и есть", - сказал Джетро Уэзерс. "Между моей страной и вашей войны нет, полковник".


"Не сейчас", - согласился Кастер. "Пока нет. Но вы вынудите нас к этому, если будете продолжать свою высокомерную политику здесь, на Западе. Раздражение станет слишком сильным, и тогда...


"Не говори мне о высокомерии", - вмешался Уэзерс. "Не говорите мне о раздражении, не тогда, когда вы, янки, наконец-то ушли и посадили еще одного из этих проклятых богом черных республиканцев в Белом доме".


"Блейн находится на своем посту всего месяц, но он уже показал, что он далеко не так плох, как был Линкольн, - ответил Кастер, - и в любом случае это не ваше дело, не больше, чем Лонгстрит - наше".


"Блейн говорит по-крупному", - ответил капитан Конфедерации. "Люди, которые говорят по-крупному, начинают думать, что могут действовать по-крупному. Вы говорили о войне, полковник. Если ваш Джеймс Дж. Блейн думает, что вы, янки, можете победить нас сейчас, когда вы не смогли этого сделать двадцать лет назад, ему лучше подумать дважды. И если вы думаете, что сможете пересечь границу и вторгнуться на индейскую территорию, когда вам вздумается, вам тоже лучше дважды подумать, полковник.


Когда Уэзерс на этот раз двинулся обратно к своему эскадрону, Кастер не сказал ни слова. Он смотрел вслед индейцам, которых спасло своевременное прибытие Уэзерса. Его правая рука в кожаной перчатке сжалась в кулак. Он сильно стукнул ею по бедру один, два, три раза. Его губы произнесли беззвучное слово. Возможно, это был дэш. Может, и нет.


****


Когда поезд с грохотом мчался на запад сквозь темноту над прериями Колорадо, носильщик прошел по проходу пульмановского вагона. "Застелить вам постель, сэр?" он спросил по-английски с некоторым иностранным акцентом: может быть, по-русски или на идиш.


Авраам Линкольн оторвался от речи, которую он писал. Медленно, обдуманно он закрыл ручку колпачком и положил ее в карман. "Да, спасибо", - сказал он. Он тоже поднимался медленно и обдуманно, но его люмбаго все равно давало о себе знать. Насколько мог, он игнорировал боль. Это пришло с возрастом.


Двигаясь с быстрой эффективностью, носильщик опустил откидную спинку сиденья, положил матрас на созданную таким образом кровать и застелил ее в мгновение ока. "Вот вы где, сэр", - сказал он, задергивая занавеску вокруг койки, чтобы дать Линкольну возможность переодеться в ночную рубашку в обстановке, близкой к уединению.


"Благодарю вас", - сказал Линкольн и дал ему на чай десятицентовик. Носильщик положил его в карман с вежливыми словами благодарности и пошел готовить следующую койку. Взглянув на кровать, Линкольн печально усмехнулся. Служащий пульмановской станции был слишком расторопен. Линкольн наклонился и расстегнул простыню и одеяло в изножье матраса. Койки в пульмане не были предназначены для мужчин его роста. Он надел ночную рубашку. лег в постель и выключил газовую лампу, при свете которой писал.


Дребезжащая, тряская поездка и тонкий, бугристый матрас беспокоили его совсем немного. Он привык к ним, и он помнил худшее. Когда он переехал из Иллинойса в Вашингтон после избрания президентом, Пуллманса еще не изобрели. Он проделал весь путь, сидя прямо на жестком сиденье. И когда четыре года спустя избиратели отстранили его от должности за неспособность сохранить единство Профсоюза, он вернулся в Иллинойс тем же путем.


"Выехали за город на рельсах", - подумал он и негромко рассмеялся. Он повернулся, пытаясь найти положение, близкое к удобному. Если одна пружина не впивалась ему в поясницу, другая ткнулась ему в плечо. Так уж устроена жизнь: если ты что-то приобрел, ты где-то еще проиграл.


Он снова выкрутился. Вот так-то было лучше. У него был большой опыт работы на железных дорогах за эти шестнадцать лет, прошедших с момента неудачи на переизбрании. "Как только ты почувствуешь вкус к политике, - пробормотал он в темноте, - все остальное становится банальным".


Он думал, что спокойно вернется к юридической карьере, которую оставил, чтобы перейти в Белый дом. И так оно и было, на некоторое время. Но аппетит к борьбе на самом высоком уровне, который он приобрел в Вашингтоне, остался с ним. Впоследствии юридических справок и ходатайств было недостаточно, чтобы удовлетворить его.


Он зевнул, затем поморщился. То, как демократы заискивали перед Южной Конфедерацией, раздражало и его. И поэтому он начал выступать по всей стране, делая все возможное, чтобы люди поняли, что, даже если война проиграна, борьба продолжается. "Я всегда был хорош на пеньке", - пробормотал он. "Осмелюсь сказать, я даже добился кое-чего хорошего".


Кое-что хорошее. Соединенные Штаты в конечном счете освободили тысячи рабов, все еще живущих в пределах их границ. Миллионы рабов Конфедеративных Штатов по сей день находятся в рабстве. И многие республиканцы в наши дни все больше походили на демократов в своих попытках оставить печальное прошлое партии позади и добиться своего избрания. Многие республиканцы в эти дни не хотели, чтобы альбатрос Линкольна висел у них на шее.


Он снова зевнул, еще раз повернулся и уснул, только чтобы быть грубо разбуженным полчаса спустя, когда поезд с шипением и скрежетом остановился в каком-то крошечном городке в прериях. К этому он тоже привык, даже если ничего не мог с этим поделать. Вскоре он снова заснул.


Он снова проснулся, где-то посреди ночи. На этот раз он спрыгнул со своей койки. Как только человеку перевалило за библейские шестьдесят десять, его плоть напоминала ему о своих несовершенствах чаще, чем в дни его молодости.


Отодвинув занавеску, он прошел по проходу спального вагона, мимо храпа и ворчания, доносившихся из-за других занавесок, в туалет в дальнем конце вагона. Он использовал необходимое, затем повернул ручку жестяной раковины, чтобы налить себе стакан воды. Он допил его, вытер подбородок рукавом ночной рубашки и поставил стакан у раковины для следующего мужчины, который захочет выпить.


Он шел по проходу. Кто-то спускался с верхней койки и чуть не наступил ему на пятки. "Осторожнее, друг", - тихо сказал Линкольн. Лицо мужчины прошло через две отдельные стадии удивления: сначала от того, что он никого не видел поблизости, а затем от того, у чьих ног он чуть не надругался.


"Проклятый старый черный республиканский дурак", - сказал он, также почти шепотом: он был вежлив со своими попутчиками, если не с бывшим президентом. Не дав Линкольну возможности ответить, он прошествовал по проходу.


Линкольн пожал плечами и закончил короткое путешествие обратно к своему месту. Подобное случалось с ним по крайней мере один раз в каждом поезде, которым он пользовался. Если бы он позволил этому беспокоить себя, ему пришлось бы оставить политику и стать таким же отшельником, как Робинзон Крузо.


Он вернулся в постель. Верхняя койка над его была пуста. Он вздохнул, снова пытаясь найти утешение. С Мэри было трудно все годы их брака, и особенно с тех пор, как он покинул Белый дом, но он все равно скучал по ней. Он переболел тифом, который они подхватили в Сент-Луисе четыре или пять лет назад. Она этого не сделала.


Следующее, что он помнил, это как дневной свет пробивался сквозь занавески. Его спина немного побаливала, но он провел довольно хорошую ночь - лучше, чем большинство, которые он проводил, мотаясь из одного города в другой, это было несомненно.


Он оделся, снова воспользовался необходимым и вернулся в свою каюту, когда зашел дневной носильщик. "И вам наилучшего утра, сэр", - сказал он. Линкольну не составило труда определить свой акцент. "Вам сейчас нужно подходящее место вместо ваших постельных принадлежностей и всего остального?"


"Это я сделаю". Линкольну, прирожденному имитатору, потребовалось усилие воли, чтобы не копировать акцент портье. После того, как он дал парню на чай, он спросил: "Сколько еще осталось до того, как мы доберемся до Денвера?"


"Ничего, но еще два-три часа", - ответил носильщик. Линкольн вздохнул; он должен был прибыть на рассвете, а не в середине утра. Что ж, без сомнения, люди, ожидавшие его, знали об отдаленной связи между запланированным и фактическим временем прибытия.


"Тогда достаточно времени для завтрака", - сказал он.


"Действительно, есть, сэр, и с избытком", - согласился носильщик.


Линкольн вернулся в вагон-ресторан. Он действительно оценил устройство мехов, которые в наши дни использовались железными дорогами между вагонами. Переходить из вагона в вагон в тряском поезде было опасным занятием даже несколько лет назад. Более чем несколько человек поскользнулись и разбились насмерть, и можно было только ожидать попадания золы в глаз или перепачканного сажей лица.


После яичницы с ветчиной, булочек и кофе мир выглядел более жизнерадостным местом. Теперь он оставлял позади прерии, направляясь к горам. Локомотив трудился над улучшениями, а затем, словно почувствовав облегчение, мчался вниз по другой стороне каждого подъема. Наблюдать за пролетающими мимо деревьями и валунами было волнующе, даже если бы Линкольн знал, сколько аварий произошло при таком понижении.


Наконец, с опозданием скорее на три часа, чем на два, поезд прибыл в Денвер. Депо было маленьким и полуразрушенным. Линкольн слышал, что когда-нибудь широкая полоса пустой земли по другую сторону путей станет модной новой станцией. На данный момент и в обозримом будущем это была просто пустая земля. Полевые цветы и сорняки забрызгали его красками.


"Денвер!" - кричал кондуктор, как кричал в каждой деревушке по пути в крупнейший город в сердце Запада. "Все в Денвер!"


Линкольн положил свою речь в кожаный саквояж, встал, схватил свой объемистый саквояж и вышел из вагона Pullman. После пары дней в поезде твердая почва пошатнулась у него под ногами, как, говорят, бывает у моряков, только что сошедших с корабля. Он крепко водрузил дымоход на голову и огляделся.


Среди обычных сцен на платформе железнодорожного вокзала - семьи приветствуют любимых криками радости, банкиры приветствуют капиталистов более громкими (хотя, возможно, и менее искренними) возгласами радости - Линкольн заметил пару крепких парней, похожих на шахтеров, одетых в свои лучшие и, вероятно, единственные костюмы. Еще до того, как они начали целенаправленно продвигаться к нему сквозь толпу, он определил их как людей, с которыми ему предстояло встретиться.


"Мистер Макмахан и мистер Кавано, я полагаю?" - спросил он, ставя саквояж на землю, чтобы можно было протянуть правую руку.


"Совершенно верно, мистер Линкольн", - сказал один из них, у которого были рыжеватые усы. "Я Джо Макмахан; здесь вы можете называть Кавано Фредом". Его хватка была твердой.


"При условии, что ты не будешь звать меня опаздывать к ужину", - любезно сказал Кавано. Он был на пару дюймов выше Макмахана, со шрамом на подбородке, который выглядел так, словно остался после поножовщины. Оба мужчины совершенно не стеснялись револьверов на правом бедре. Линкольн много раз бывал на Западе и привык к этому.


"Пойдемте, сэр", - сказал Макмахан. "Вот, позвольте мне взять это". Он поднял саквояж. "Мы отвезем тебя в отель, позволим тебе немного освежиться и еще немного поспать, если это то, чего ты хочешь. Эти вот поезда, они все очень хороши, но тело вряд ли сможет в них уснуть ".


"Они лучше, чем были раньше", - сказал Линкольн. "Я думал об этом прошлой ночью, когда носильщик готовил мне койку. Но вы правы - они не все, чем могли бы быть".


"Тогда пошли", - повторил Макмахан. "У Амоса есть багги, который ждет нас".


Выходя со станции, они прошли мимо нищего, мужчины средних лет с седой бородой, у которого обе ноги были выше колена. Линкольн пошарил в карманах, пока не нашел четвертак, который бросил в жестяную кружку на полу рядом с мужчиной.


"Я благодарю тебя за твой вид..." - начал нищий нараспев. Затем его глаза - глаза, которые видели много боли и, судя по их слезящемуся выражению, много виски тоже - расширились, когда он узнал своего благодетеля. Он сунул руку в чашку, достал четвертак и бросил его в Линкольна. Он попал ему в грудь и со звоном упал на землю. "Будь ты проклят, сукин ты сын, мне не нужна от тебя благотворительность", - прорычал безногий. "Если бы не ты, я бы встал и пошел, а не доживал бы свои дни вот так".


Фред Кавано взял Линкольна за руку и поторопил его. "Не обращай внимания на Тедди", - сказал он, а проклятия нищего доносились им вслед. "В нем есть что-то напыщенное, он не знает, о чем, черт возьми, говорит".


"О, он знает достаточно хорошо". Рот Линкольна был сжат в жесткую линию. "Я слышал эту мелодию раньше, много раз. Люди, которые так много пострадали в войне за отделение, винят в этом меня. Я думаю, они имеют на это право. Я тоже виню себя, хотя для них это слабое утешение ".


Амос, водитель багги, был слеплен по тому же образцу, что Кавано и Макмахан. Лошади зацокали по улице. Грязь поднималась из-под их копыт и колес багги. Несмотря на все богатства, добытые в близлежащих шахтах, Денвер не мог похвастаться ни одной мощеной дорогой. По канавам текли потоки воды. Деревья затеняли жилые кварталы. Большинство домов - и общественных зданий тоже - были либо из ярко-красного кирпича, либо из местного желтого камня, что придавало городу приятный красочный вид.


Шахтеры в рубашках без воротничков и выкрашенных в синий цвет комбинезонах смешались на улицах с бизнесменами, которые были бы уместны в Чикаго или Нью-Йорке. Нет, через мгновение Линкольн пересмотрел это мнение: некоторые бизнесмены тоже ходили вооруженными.


Когда Джо Макмахан заметил об этом, его рот скривился от горечи. "У человека есть больше, чем он заслуживает, и он не считает нужным делиться этим со своими приятелями, у которых не так много, мистер Линкольн, он дурак, если не считает, что они могут попытаться уравнять богатство, нравится ему это или нет".


"Достаточно верно", - сказал Линкольн. "Настолько верно, что однажды это может снова разорвать нашу страну на части. Рабский труд проявляется в большем количестве форм, чем та, которая все еще сохраняется в Конфедеративных Штатах".


Амос засунул комок табака за щеку, сплюнул и сказал: "Чертовски верно, что так и есть. Вот почему мы привели тебя сюда - поговорить об этом".


"Я знаю". Линкольн вернулся к наблюдению за уличными сценами. Шахтер, торговец, банкир - по тому, как он одевался, можно было многое сказать о классе и богатстве мужчины. Женщин иногда было труднее оценить. Кто был беден, а кто нет, не доставляли ему никаких хлопот. Но если женщина, одетая так, как будто она сошла со страниц иллюстрированного еженедельника Лесли, но раскрасившая свое лицо как шлюха, была ли она шлюхой или женой какого-нибудь недавно разбогатевшего шахтерского набоба? В Денвере это было менее очевидно, чем было бы дальше на восток, где косметика была на первый взгляд доказательством того, что женщина была быстрой. Правила здесь были другими, и неудивительно, потому что женщина могла пройти путь - и несколько таких прошли - прямо от шлюхи к жене набоба.


По своей вычурной вычурности отель Metropole соответствовал чему угодно в любой точке страны. "Вот, пожалуйста, мистер Линкольн", - сказал Фред Кавано. "Вам здесь будет удобно, приведите себя в порядок и приготовьтесь к вашей сегодняшней речи. Вам лучше всего поверить, что многие люди хотят услышать то, что вы можете сказать о лейбористах в наши дни".


"Они услышат меня", - сказал Линкольн. "Однако то, что они сделают, если узнают, где я остановился, может быть чем-то другим. Разве они не склонны принять меня за одного из эксплуататоров, о которых они беспокоятся?"


"Мистер Линкольн, вы не найдете никого в Колорадо, кто мог бы что-то сказать против мягкой жизни", - ответил Кавано. "Что бесит людей, так это то, что они тычут других людей носом в грязь, чтобы позволить нескольким жить спокойно".


"Я понимаю разницу", - сказал Линкольн. "Как вы мне напомнили, существенным моментом является то, что очень многие в Соединенных Штатах, как и практически все белые в Конфедерации, этого не понимают".


Отель Metropole соответствовал всем разумным стандартам для спокойной жизни, а также большинству неразумных. После горячей ванны в оцинкованной ванне в конце коридора, после пары жареных свиных отбивных на обед Линкольн был бы счастлив растянуться на кровати на пару часов, даже если бы ему пришлось спать по диагонали, чтобы не задеть подножку. Но речь прозвучала первой.


Он все еще полировал его, совершенно забыв об ужине, когда в дверь постучал Джо Макмахан. "Пойдемте, мистер Линкольн", - сказал он. "Сегодня у нас для вас полный зал".


Зал был не таким элегантным, как оперный театр рядом с отелем "Метрополь". Фактически это был танцевальный зал с подиумом, наспех вделанным в одну стену. Но, как и сказал Макмахан, он был переполнен. Благодаря долгой практике угадывания толпы, Линкольн прикинул, что более тысячи человек - большинство из них шахтеры и рабочие нефтеперерабатывающего завода, фермеры, а кое-где и лавочники для закваски смеси - стояли плечом к плечу, локоть к локтю, чтобы услышать, что он хотел сказать.


Они громко и долго аплодировали, когда Макмахан представил его. Большинство из них были молоды. Молодые люди думали о нем как о друге лейбористов в стране, где капитал был королем. Пожилые люди, такие как нищий в железнодорожном депо, все еще проклинали его за то, что он сражался, и больше всего за то, что проиграл Войну за отделение. Я был бы героем, если бы победил, подумал он. И я была бы домохозяйкой или, что более вероятно, невзрачной старой девой, если бы родилась женщиной. Ну и что?


Он надел очки и взглянул на заметки, которые сделал в поезде и в отеле. "Поколение назад, - начал он, - я сказал, что дом, разделенный сам против себя, наполовину рабовладельческий, наполовину свободный, не сможет устоять. И это не устояло, хотя его разрушение произошло не так, как я бы желал ". Он никогда не скрывал прошлого. Оно было там. Все это знали.


"Конфедеративные Штаты по сей день остаются сплошными рабами", - сказал он. "Как финансисты в Лондоне и Париже улыбаются, глядя на свои плантации, свои железные дороги, свои металлургические заводы! Как капитал наводняет их земли! И сколько из них, друзья мои, сколько стекает с карнизов особняков богачей, чтобы поливать лачуги, где живут негры, положение которых едва ли лучше, чем у диких животных, рядом с которыми они трудятся в полях? Ты знаешь ответ так же хорошо, как и я ".


"К черту чертовых ниггеров", - крикнул кто-то из зала. "Поговорим о белом человеке!" Поднялись крики согласия.


Линкольн поднял руку. "Я говорю о белом человеке", - сказал он. "Вы не можете разделить этих двоих, не в Южной Конфедерации. Потому что, если белый рабочий там осмелится пойти к своему боссу и сказать правду, которая заключается в том, что у него недостаточно средств к существованию, босс скажет ему: "Живи на это и наслаждайся этим, или я поставлю на твое место негра, и ты научишься жить ни на что".


"А что с нашими Соединенными Штатами, которые, по крайней мере, остались свободными, когда повстанцы вышли из Союза?" Линкольн продолжал. "Все ли мы - все ли вы - теперь свободны? Наслаждаемся ли мы - наслаждаетесь ли вы - великими и славными благословениями свободы, которые, как наивно воображали Отцы-основатели, были бы неотъемлемым правом каждого гражданина нашей Республики?


"Или мы возвращаемся к тому несчастливому состоянию, в котором находились в годы, предшествовавшие войне за отделение? Разве наши капиталисты в Нью-Йорке, в Чикаго, да, и в Денвере, не смотрят с тоской на своих братьев по Конфедерации в Ричмонде, в Атланте, в новом и шумном Бирмингеме и не желают, чтобы они могли поступать так же, как эти братья?


"Друзья мои, не становимся ли мы снова нацией, наполовину рабской, наполовину свободной? Разве капиталист не ест хлеб, добытый в поте лица, как рабовладелец добродетелью - и это слово дошло до его ушей!- о труде его негров?" Линкольну пришлось остановиться, потому что поднявшиеся крики были яростными и гневными.


"Ты знаешь свое состояние, свое состояние", - продолжил он, когда смог. "Ты знаешь, что я не говорю тебе ничего, кроме правды. В этой стране было время, когда человек в один год был наемным работником, в следующий - сам себе хозяин, а еще через год нанимал на себя рабочих. Боюсь, что такие времена прошли. На железных дорогах, в шахтах, на фабриках один человек - магнат, а остальные трудятся на него. Если вы пойдете к своему боссу и скажете ему, что у вас недостаточно средств на жизнь, босс скажет вам: "Живи на это и наслаждайся этим, или я поставлю на твое место китайца , итальянца или еврея, и ты научишься жить ни на что".


"


Из его аудитории донесся тихий ропот, по-своему более пугающий, чем ярость, которую они демонстрировали раньше. Ярость длилась недолго. Теперь Линкольн заставил их задуматься. Мысль медленнее, чем гнев, превращалась в действие, но это было выносливое многолетнее растение. Оно не расцвело и не умерло.


"Что нам с этим делать, Эйб?" - крикнул шахтер, все еще грязный после долгого дня работы далеко под землей.


"Что нам делать?" Линкольн повторил. "У демократов был свой день, и это был долгий день, начиная с моего времени и вплоть до инаугурации президента Блейна в прошлом месяце. Сделали ли они что-нибудь, хоть что-нибудь, чтобы помочь трудящемуся человеку?" Он улыбнулся на крики "Нет!", прежде чем продолжить: "И у Блейна тоже, хотя, видит Бог, я желаю ему всего наилучшего, в карманах есть деньги на железную дорогу. Я не знаю, на какой труд можно надеяться с его стороны.


"Но я знаю вот что, друзья мои: когда Соединенные Штаты раньше были разделенным домом, они были разделены и действительно разделялись по географическому признаку. Сейчас у нас нет такого выбора. Капиталисты не могут отделиться, как это сделали работорговцы. Если мы недовольны нашим правительством и тем, как оно обращается со своими гражданами, у нас есть революционное право и долг свергнуть его и заменить тем, которое нам больше подходит, как поступили наши предки во времена Георга III ".


Это вызвало бурю аплодисментов. Мужчины топали по полу, так что он задрожал под ногами Линкольна. Кто-то выстрелил из пистолета в воздух, оглушительно громко в закрытом зале. Линкольн поднял обе руки. Медленно, очень медленно к нему вернулась тишина. Придя в себя, он сказал: "Я не сторонник революции. Я молюсь, чтобы в ней не было необходимости. Но если старый порядок не уступит правосудию, он будет сметен в сторону. Я угрожаю не больше, чем человек, который говорит, что видит приближение торнадо. Люди могут укрыться от этого, или они могут выбежать и поиграть в этом. Это зависит от них. Вы, друзья, вы - торнадо. Что произойдет дальше, зависит от капиталистов". Он сошел с трибуны.


Джо Макмахан пожал руку. "Это был мощный материал, мистер Линкольн", - сказал он. "Мощный материал, да, действительно".


"За что я благодарю вас", - сказал Линкольн, повышая голос, чтобы его услышали сквозь шторм шума, который продолжался и продолжался.


"Спросить вас кое о чем, мистер Линкольн?" Сказал Макмахан. Линкольн кивнул. Макмахан наклонился ближе, чтобы слышал только бывший президент. "Вы когда-нибудь сталкивались с трудами человека по имени Маркс, мистер Линкольн? Карл Маркс?"


Линкольн улыбнулся. "На самом деле, у меня есть".


****


"Сэм!" Клэй Херндон резко заговорил. "Сэм, ты снова путаешь слухи".


"Я дьявол", - ответил Сэмюэл Клеменс, хотя комментарий его друга вернул его внимание к тесному офису San Francisco Morning Call. "Я пытался придумать что-нибудь для завтрашней редакционной статьи, и я сух, как пустыня между Большим Соленым озером и Вирджиния-Сити. Я ненавижу писать передовицы, ты это знаешь?"


"Вы упоминали об этом раз или два". Теперь голос Херндона звучал лукаво. Это подходило к лицу репортера: он выглядел так, словно лиса приходилась ему бабушкой по материнской линии. Черты его лица были резкими и умными, зеленые глаза изучали все и ничего не уважали, а рыжеватые волосы только усиливали впечатление. Ухмыльнувшись, он опустил колкость: "Или сто раз или два".


"Все еще верно", - отрезал Клеменс, проводя рукой по собственной непослушной копне красно-каштановых волос. "Имеете ли вы хоть какое-нибудь представление о нагрузке на мужскую конституцию, о том, что каждый день приходится придумывать столько колонок по первому требованию?-и всегда что-то новое, независимо от того, есть ли о чем писать. Если бы у меня были мои земли в Теннесси ..."


Херндон закатил глаза. "Ради Бога, Сэм, прочти мне лекцию о передовицах, если нужно, но избавь меня от земель Теннесси. Они черствые, как соленая говядина, отправленная в обход Рога".


"Ты насмешник, вот кто ты такой - всего лишь насмешник", - сказал Клеменс, наполовину удивленный, но все же наполовину раздраженный. "Сорок тысяч акров прекрасной земли, на которой одному Богу известно, сколько леса, угля и железа, а может быть, еще золота и серебра, и все это принадлежит моей семье".


"В наши дни это происходит в другой стране", - напомнил ему Клэй Херндон. "Конфедеративные Штаты уже давно являются постоянной проблемой".


"Да, давным-давно, и в другой стране - и, кроме того, девушка мертва", - сказал Клеменс, почесывая усы.


Херндон бросил на него насмешливый взгляд. Каким бы умным ни был репортер, он не отличил бы Марлоу от марлинспайка. "То, как ты продолжаешь, - сказал он. "Давайте пойдем к Мартину и где-нибудь поужинаем".


"Теперь ты заговорил". Клеменс с энтузиазмом поднялся со стула и нахлобучил шляпу на голову. "Для меня достаточно любого повода не работать. Если бы не это", - он похлопал по потрепанному экземпляру "Американской энциклопедии" на своем столе прикосновением нежным, как у любовника к своей возлюбленной, - "Я не знаю, как бы мне вообще удавалось выступать за что-то или против чего-то каждый день в году. Как будто какому-то мужчине нужно так много осуждаемых мнений или у него есть какое-то дело придерживаться их! Растрачивать свою сладость на утренний воздух, вот что я делаю ".


Херндон достал карманные часы. "Прямо сейчас ты растрачиваешь свою сладость на послеполуденный воздух, и так было последние десять минут. А теперь давайте двигаться, пока мы не смогли найти место, чтобы присесть у Мартина ".


Клеменс последовал за своим другом на улицу. В Сан-Франциско был апрельский полдень: не слишком тепло, не слишком холодно, солнце светило с ясного, но затянутого дымкой неба. С таким же успехом это мог быть август, или ноябрь, или февраль. Для Клеменса, который вырос с настоящими временами года, всегда казавшаяся близкой весна оставалась странной спустя почти двадцать лет.


Когда он заметил об этом, Херндон фыркнул. "Тебе там не нравится, поезжай во Фресно. Там всегда июль, причем июль пустынный".


После бараньей отбивной, жареного картофеля и рюмки виски в присутствии Сэма Клеменса жизнь улучшилась. Он опрокинул рюмку и заказал еще. Когда подали заказ, он тоже взял его обратно с кислым тостом: "За ежедневную тяжелую работу".


Клей Херндон снова фыркнул. "Я слышал это почти так же часто, как земли Теннесси, Сэм. Чем бы, черт возьми, ты занимался, если бы не выступал с утренним вызовом?"


"Будь я проклят, если знаю", - ответил Клеменс. "Писать рассказы, может быть, и разорился. Но у кого есть время? Когда началась большая паника 63-го, после того как мы проиграли войну и тянули время, и тянули, и тянули, весь мир перевернулся с ног на голову. Мне чертовски повезло, что у меня была хоть какая-то должность, и я это знал. Так что я повис, как пиявка на прибрежной скале. Если я когда-нибудь опередлю игру... - Он засмеялся. "Думаю, примерно так же вероятно, как мормоны отказываются от своих дополнительных жен".


Херндон тоже выпил пару рюмок виски. "Предположим, вы не были бы газетчиком? Что бы вы тогда сделали?"


"Я пробовал добычу полезных ископаемых - однажды я был почти богат, что ничуть не хуже, чем быть почти влюбленным, - и я был лоцманом на реке Миссисипи. Если бы я захотел заняться этим снова, мне пришлось бы вместе с этим принять гражданство Конфедерации ".


"Почему бы и нет?" Сказал Херндон. "Тогда ты мог бы еще раз попробовать свои силы в тех землях Теннесси".


"Нет, спасибо". Клеменс недолго служил в полку Конфедерации, действовавшем - или, скорее, бестолково действовавшем - в Миссури, которая оставалась частью Соединенных Штатов, не в последнюю очередь потому, что большинство войск Конфедерации там были такими же неумелыми. Он не признался в этом; мало кто в США, кто когда-либо имел какое-либо отношение к другой стороне, признал это в эти дни. Через мгновение он продолжил. "Их пластинку нельзя назвать хорошей - скорее, это то, что вы назвали бы "скунс на пикнике"".


Херндон рассмеялся. "Ты действительно их придумываешь, Сэм. Должен отдать тебе должное. Может быть, тебе все-таки стоит попробовать написать книгу самому. Я думаю, люди бы ее купили".


"Может быть", - сказал Клеменс, что означало "нет". "Не вижу много авторов, живущих за счет жирной земли, не так ли? Кроме того, возможно, мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что такое постоянная работа, но теперь я твердо усвоил это. Когда я был шахтером, я жил обещаниями. Тогда я был в значительной степени мальчиком. Я больше не мальчик ".


"Хорошо, хорошо". Херндон примирительно поднял руку. Он посмотрел на свою тарелку, как будто удивленный, что бифштекс, который он заказал, исчез. Его рюмка тоже была пуста. "Хочешь еще одну на дорожку?"


"Нет, если я намерен закончить какую-нибудь работу сегодня днем. Ты хочешь послушать, как я храплю за своим столом, это другое дело ". Клеменс поднялся на ноги. Он положил на стол четвертак и маленький блестящий золотой доллар. Херндон выложил полтора доллара. Они вышли из Martin's - великолепного заведения для любого, кто мог позволить себе там поесть, - и вернулись в офис Morning Call.


Эдгар Лири, один из младших репортеров, помахал у них перед носом тонким листом телеграфной бумаги, когда они вошли. Он почти подпрыгивал от возбуждения. "Посмотрите на это! Посмотри на это!" В его редкой черной бороде были крошки; он принес свой ужин на Утренний звонок в мешке. "Не пришел пять минут назад, или я китаец".


"Если ты перестанешь обмахивать меня этим, я посмотрю", - сказал Клеменс. Когда Лири все еще размахивал проволокой, Сэм выхватил ее у него из рук. "Дай мне это, черт возьми". Он перевернул его правой стороной вверх и прочел. Чем больше он читал, тем выше поднимались его кустистые брови. Закончив, он передал рукопись Клэю Херндону со словами: "Похоже, у меня все-таки есть кое-что для редакционной статьи".


Херндон быстро пробежал телеграфный отчет. Его губы сложились в беззвучный свист. "Это больше, чем то, чем можно скормить тебе передовицу, Сэм. Это здесь может обернуться неприятностями".


"Разве я этого не знаю", - сказал Клеменс. "Но я не могу в первую очередь справиться с проблемой, а я могу что-то сделать с редакционной статьей. Так что я сделаю это, и я позволю остальному миру попасть в беду. Ты когда-нибудь замечал, как здорово заботиться об этом, хочет кто-то этого или нет?"


Он вытащил сигару из жилетного кармана, откусил кончик, чиркнул спичкой о подошву своего ботинка, прикурил сигару и бросил спичку в блестящий латунный колпачок, местами испачканный каплями мокроты. Затем он подошел к своему столу и вытащил Атлас мира Джорджа Ф. Крама. Он пролистал его, пока не нашел нужную страницу.


Его палец провел линию. Херндон и Лири смотрели через его плечо, один направо, другой налево. Херндон снова присвистнул. "Это будет большой проблемой", - сказал он. "Больше, чем я думал".


"Это факт". Клеменс захлопнул "атлас" со звуком, похожим на винтовочный выстрел. Позади него Эдгар Лири подпрыгнул. "Чертовски большой беспорядок". Он говорил с мрачным предвкушением. "Но мне не нужно беспокоиться о том, что я собираюсь написать сегодня днем, поэтому я счастлив, как Подглядывающий в Гонолулу, если половина того, что говорят о Сандвичевых островах, правда".


Он обмакнул ручку в чернила и начал писать.


Если провода не врут - и, конечно, опыт заставил всех нас познакомиться с господами. "Вестерн" и "Юнион" торжественно клянутся, что по их телеграфным линиям будет позволено передавать только правду, и с той бдительностью, с которой они охраняют их от любой лжи; конечно, мы говорим, что опыт показал это, поскольку в соответствии с нашей великой и славной Конституцией каждый может говорить все, что ему заблагорассудится - если это так, то, похоже, что его мексиканское величество Максимилиан был убежден продать свои северо-западные провинции Чиуауа и Сонора Конфедеративным Штатам за сумму в три миллиона долларов.


Это замечательная новость по нескольким пунктам, именно так адвокаты говорят об обвинительных актах. Первое и главное, поверхностное, это чувство изумления, возникающее в сердцах тех, кто хоть немного знаком с вышеупомянутыми провинциями, при известии о том, что кто-либо, за исключением, возможно, Старого Скрэтча, задумавшегося о расширении адских регионов из-за нынешней перенаселенности, должен хотеть приобрести их по любой цене, не говоря уже о такой щедрой сумме.


Но, как сказал один парень, посидев на игле, за этим кроется нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Подумайте, друзья. Основным экспортным товаром Мексики, помимо мексиканцев, чье очарование пронизывает наш Золотой штат, является, если не придавать этому слишком большого значения - в конце концов, это игольное дело, - долги. Она должна деньги Великобритании, она должна деньги Франции, она должна деньги Германии, она должна деньги России - немалый подвиг, это - и она не может быть должна деньги Королевству Польскому только потому, что это Королевство исчезло до ее рождения.


Быть слабой страной, находящейся в долгу у сильной - или у множества сильных - в наши просвещенные времена является самым быстрым известным рецептом для того, чтобы канонерские лодки слетались, как стервятники, к чьим берегам, в чем турецкие хедивы заверят Максимилиана, если только он их попросит. Было время, когда Соединенные Штаты поддерживали доктрину Монро, чтобы защитить Америку от европейских монархов, сборщиков счетов и прочего сброда, но в наши дни Доктрина так же мертва, как и ее создатель, убитый выстрелом в сердце во время войны за отделение.


Итак, Мексиканской империи нужны наличные деньги, если она хочет продолжать оставаться Мексиканской империей или, по крайней мере, ее сокращенным изданием. Таким образом, с точки зрения Максимилиана, продажа чихуахуа и Соноры имеет определенный смысл, но он, по-видимому, все равно идет вперед и делает это. Вопрос, остающийся перед палатой представителей, заключается в том, почему Конфедеративные Штаты захотели бы купить две провинции, независимо от того, насколько страстно он мог бы хотеть их продать.


Владея Техасом, Конфедерация, по-видимому, уже располагает достаточным количеством - более того, даже избыточным предложением - жаркой, бесполезной земли на ближайшие сто лет. Однако у Соноры есть одно достоинство, которого не хватает Техасу - не то чтобы наличие достоинства, которого не хватает Техасу, само по себе было каким-то большим чудом - она граничит с Калифорнийским заливом, в то время как Чиуауа соединяет ее с остальной частью CSA. С этими новыми приобретениями Конфедеративные Штаты простирались бы, подобно США, от моря до сияющего моря и, что еще важнее, протянули бы железную дорогу от того же самого до сияющего того же самого. Стоит ли это трех миллионов долларов? Пит Лонгстрит, похоже, так думает.


Еще предстоит выяснить, как новая администрация в Вашингтоне отнесется к этой сделке. Не может быть сомнений в том, что любое из предыдущих правительств - если читатель простит нам за это натяжку - сделало бы не более чем пассивное согласие на продажу, во многом таким же образом, как бык соглашается с ножом, который превращает его в бычка. Ричмонд, Лондон, Париж и Оттава образуют серьезную преграду, в которой находятся Соединенные Штаты.


Но придется ли Джеймсу Г. Блейну, избранному на платформе, которая состояла в основном из фырканья и ковыряния в земле, теперь показывать миру, что это был не более чем обман? Даже если это был обман, осмелится ли он признать это, зная, что если он признается в слабости, даже если слабость действительно и явно существует, он станет посмешищем и объектом презрения не только в иностранных столицах, но и в глазах раздраженных миллионов, которые послали его в Белый дом, чтобы Америка снова стала сильной и гордой, и с такой же жадностью отправят его домой с консервной банкой, привязанной к хвосту, если он провалит работу?


Наш взгляд на этот вопрос таков, что осторожность, скорее всего, необходима, чем таковой является, в то время как мы надеемся, что на этот раз наше хорошо известное редакторское всеведение окажется недостаточным.


Вздохнув, Клеменс отложил ручку и потряс запястьем, чтобы снять судорогу. "Я хочу купить себе одну из тех пишущих машинок, которые они начинают продавать", - сказал он.


"Хорошая идея", - сказал Клэй Херндон. "Они не могут весить намного больше ста фунтов. Как раз то, что нужно взять с собой, чтобы послушать мэра или потушить пожар: это было бы еще лучше ".


"Они скоро появятся, так что можешь смеяться сколько угодно", - сказал ему Клеменс. "Кроме того, если бы у меня был такой, наборщики смогли бы прочитать копию, которую я им даю".


"Теперь ты говоришь - это совсем другое дело". Херндон встал из-за стола и неторопливо подошел к Сэму. "У меня никогда не возникает проблем - ну, не очень больших - с чтением твоего почерка. Ты действительно старался изо всех сил. Что ты придумал?"


Клеменс молча передал ему листы. Херндон обладал большой политической смекалкой или, может быть, просто острым взглядом на то, где были похоронены тела - при условии, что эти два не означали одно и то же. Если бы он думал в том же направлении, что и Клеменс…


Он ничего не сказал, пока не дочитал. Затем, медленно кивнув, вернул передовицу. "Это сильная статья, - сказал он, - но ты попал в точку. Когда я впервые увидел the wire, я подумал о портах на Тихом океане, но я не беспокоился о железной дороге, которая понадобится ребятам, чтобы что-то делать с портами, которые они получат ".


"Что насчет Блейна?" Спросил Сэм.


"Я и здесь с тобой", - ответил Херндон. "Если он ляжет ради этого, никто потом не воспримет его всерьез. Но будь я проклят, если знаю, как много он может сделать, чтобы остановить это. Как ты думаешь, что должно произойти, Сэм?"


"Я?" Сказал Клеменс. "Я думаю, что будет война".


****


Генерал Томас Джексон покинул свой офис Военного министерства в Механикс-Холле, сел на лошадь и поехал на восток мимо площади Капитолий к резиденции президента на Шоко-Хилл - некоторые из его поколения все еще думали о ней как о Белом доме Конфедерации, хотя молодые люди пытались забыть, что CSA когда-либо было связано с США. Ричмонд дрался вокруг него. Кареты грохотали по булыжникам, негры-лакеи в причудливых ливреях стояли неподвижно, как статуи, позади них. Погонщики фургонов, наполненных зерном, железом, табаком или хлопком, проклинали людей, которые вели кареты, за отказ уступить дорогу. На тротуаре адвокаты, лесопильщики и дамы с рабами, держащими зонтики, чтобы защитить свои нежные лица от весеннего солнца, танцевали тщательно продуманный менуэт превосходства.


Мужчина средних лет, который прихрамывал, повернул свою шляпу в сторону Джексона и крикнул: "Стоунуолл!"


Джексон серьезно ответил на приветствие. Вскоре после этого оно прозвучало снова. Он снова коснулся рукой полей своей шляпы. Мрачная гордость наполнила его. Не только его сверстники, но и простые люди помнили и ценили то, что он сделал во время войны за отделение. В мире, где память мимолетна, а благодарность тем более, это было немаловажно.


Территория президентского особняка была окружена железной оградой. У ворот охранники в модной новой форме цвета орехового ореха вытянулись по стойке смирно. "Генерал Джексон, сэр!" - воскликнули они в унисон. Их приветствия были настолько идентичны, как если бы они были изготовлены последовательно на одном и том же штамповочном заводе.


Джексон добросовестно отдал честь в ответ. Без сомнения, охранники были хорошими солдатами и храбро сражались бы, если бы когда-нибудь возникла необходимость. Однако, когда он сравнил их с тощими дикими котами, которых он вел во время Войны за отделение, он нашел их слабыми. Он был достаточно честен, чтобы задаться вопросом, была ли вина в них или в нем самом. В начале года ему исполнилось пятьдесят семь, и чем старше он становился, тем лучше выглядело прошлое, а настоящее - хуже.


Он подъехал ко входу в дом президента. Пара рабов поспешила вперед. Один из них держал голову его лошади, пока он спешивался, затем привязал животное к чугунной коновязи перед зданием. Джексон бросил ему пятицентовую монету. Раб поймал крошечную серебряную монету в воздухе со словами благодарности.


Неподалеку была привязана запряженная двумя лошадьми повозка, с которой он не был знаком. Кучер, белый мужчина, сидел в экипаже, читая газету и ожидая, когда выйдет его хозяин. То, что он был белым, дало Джексону подсказку о том, кем мог быть его пассажир, особенно в сочетании с незнакомым экипажем.


И, конечно же, из резиденции президента вышел Джон Хэй, выглядевший стильно, хотя и немного похоронно, в черном мешковатом костюме. Новый министр из Соединенных Штатов был поразительно красивым мужчиной лет пятидесяти, его каштановые волосы и бороду тронула седина. Его кивок был жестким, тщательно контролируемым. "Добрый день, генерал", - сказал он вежливым, но ледяным тоном.


"Ваше превосходительство", - сказал Джексон почти таким же тоном. В молодости Хэй служил секретарем Эйба Линкольна. Это само по себе сделало его объектом подозрений в Конфедеративных Штатах, но это также сделало его одним из немногих республиканцев с каким-либо опытом работы на руководящих должностях. Джексон надеялся, что последнее было причиной, по которой президент США Блейн назначил его министром в CSA. Если нет, то назначение было опасно близко к оскорблению.


У Хэя были кустистые выразительные брови. Сейчас они подергивались. Он сказал: "Я бы не удивился, генерал Джексон, если бы мы встречались с президентом Лонгстритом по тому же делу".


"О? Какое это имеет значение?" Джексон подумал, что Хэй, вероятно, прав, но не собирался показывать это. Чем меньше враг - а любой в Ричмонде, кто не считал Соединенные Штаты врагом, был дураком, - знал, тем лучше.


"Ты прекрасно знаешь, какое дело", - ответил Хэй, теперь с оттенком резкости: "дело Чиуауа и Соноры".


Он был, конечно, прав: он мог быть врагом и чернокожим республиканцем (синонимичные термины, насколько это касалось Конфедерации), но не дураком. Джексон сказал: "Я не могу понять, как частная сделка между Мексиканской империей и Конфедеративными Штатами Америки становится вопросом, которым должны заниматься Соединенные Штаты".


"Не лукавьте", - резко сказал Хэй. "Президент Лонгстрит провел последние два часа, намыливая меня, и я устал от этого. Если вы не понимаете, что нас беспокоит увеличение протяженности нашей общей границы на несколько сотен миль, сэр, тогда вы не заслуживаете этих звезд в венке на вашем воротничке ". Не дав Джексону возможности ответить, он забрался в ландо. Негр, который помог генералу Конфедерации отвязать лошадей. Кучер отложил газету и щелкнул вожжами. Грохоча железными покрышками, фургон укатил прочь.


Джексон не повернул головы, чтобы посмотреть, как это происходит. Дипломатия не была его заботой, не напрямую: он имел дело только с ее неудачами. Выпрямив спину, уверенной походкой он поднялся по лестнице в президентский особняк.


Дж. Моксли Соррел, начальник штаба Лонгстрита, приветствовал его сразу за дверью. "Доброе утро, генерал Джексон", - сказал он почти таким же настороженным тоном, как и у Хэя.


"Доброе утро". Джексон постарался, чтобы в его собственном голосе не было никакого выражения.


"Президент примет вас через минуту". Соррел сделала, по мнению Джексона, излишнее ударение на втором слове. Начальник штаба служил Лонгстриту с первых дней Войны за отделение и прослужил все то время, когда Лонгстрит и Джексон, будучи корпусными командирами под командованием Ли, были в какой-то степени соперниками, а также товарищами. За эти годы Джексон убедился, что Лонгстрит никогда не забывал соперничества - и то, что помнил Лонгстрит, помнил и Моксли Соррел.


Имея в виду небольшую светскую беседу, Джексон просто стоял молча, пока Соррел не привела его в кабинет президента Лонгстрита. "Господин Президент", - сказал тогда Джексон, отдавая честь.


"Садитесь, генерал; садитесь, пожалуйста". Джеймс Лонгстрит жестом пригласил его сесть в мягкое кресло, обитое бордовым бархатом в цветочек. Несмотря на мягкие подушки, Джексон сидел так прямо, словно на табурете. Лонгстрит привык к этому и не обратил на это внимания. Он действительно спросил: "Попросить негра принести вам кофе?"


"Нет, спасибо, сэр". В своей манере Джексон сразу перешел к делу: "Я встретил мистера Хэя, когда приезжал сюда. Если его поведение сыграет какую-то роль, Соединенные Штаты займут жесткую позицию в отношении наших новых мексиканских приобретений ".


"Я полагаю, что в этом вы правы", - ответил Лонгстрит. Он почесал подбородок. Его борода цвета соли с перцем спускалась до середины груди. Он был на несколько лет старше Джексона. Хотя он оброс плотью больше, чем главнокомандующий Конфедеративных Штатов, он также оставался сильным и энергичным. "Черные республиканцы продолжают обижаться на нас просто за то, что мы существуем; то, что мы процветаем, - это заусенец у них под хвостом. Я хотел бы, чтобы Тилдена переизбрали - он бы не поднял неподобающего шума. Но мир таков, каким мы его находим, а не таков, каким мы его желаем ".


"Мир устроен так, как хочет Бог". Джексон заявил о том, что было для него очевидным.


"Конечно, но понимание Его воли - это наша область", - сказал Лонг-стрит. Это могло быть противоречием под видом соглашения, в котором президент был искусен. Прежде чем Джексон смог удостовериться, Лонгстрит продолжил: "И Чиуауа и Сонора - наши провинции, клянусь Богом, и клянусь Богом, мы сохраним их, одобрят Соединенные Штаты или нет".


"Очень хорошо, господин президент!" Не имея в душе никаких компромиссов, Джексон восхищался стойкостью в других.


"Я также отправил сообщения на этот счет нашим друзьям в Лондоне и Париже", - сказал Лонгстрит.


"Я уверен, что это было сделано превосходно", - сказал Джексон. "Их помощь была желанной во время войны за отделение, и я верю, что они будут так же стремиться к тому, чтобы Соединенные Штаты сбросили колышек сейчас, как и тогда".


"Генерал, их помощь во время войны была более чем просто необходима", - веско сказал Лонгстрит. "Это было непременным условием, без которого Конфедеративные Штаты не могли бы быть свободной и независимой республикой сегодня".


Джексон нахмурился. "Я не знаю об этом, ваше превосходительство. Я придерживаюсь мнения, что Армия Северной Вирджинии имела определенное отношение к этой независимости". Он сделал паузу на мгновение, изображая живую картину оживленной мысли. "Битва при Кэмп-Хилл по какой-то причине приходит на ум".


Лонгстрит улыбнулся редко проявляемой игривости Джексона. "Кэмп Хилл был необходим, в общем, необходим, но, я полагаю, недостаточен. Без мужественной работы, проделанной нашими солдатами, Англия и Франция никогда не смогли бы признать нашу независимость и принудить режим Линкольна признать эту независимость ".


"Именно это я и сказал, не так ли?" Джексон прогрохотал.


Но президент CSA покачал головой. "Нет, не совсем. Вы помните, сэр, я имел гораздо больше общего с военными комиссарами Соединенных Штатов, чем вы, когда мы вырабатывали условия, на которых каждая сторона должна была уйти с территории другой ".


"Да, я помню это", - сказал Джексон. "Я никогда не утверждал, что я какой-либо дипломат, и генерал Ли был не из тех, кто назначает человека на место, которому он не подходит". Джексон воспринял это как небольшую колкость, направленную в адрес Лонгстрита, который был таким скользким, что мог бы стать чернокожим республиканцем, если бы жил в Соединенных Штатах, а не в Конфедерации. Однако, будучи скользким, Лонгстрит, вероятно, воспринял это как комплимент. Джексон задал следующий вопрос: "Что из этого, сэр?"


"Вот что из этого: каждый последний офицер-янки, с которым я разговаривал, поклялся на стопке Библий высотой в его рост, что Линкольн никогда бы не отказался от борьбы, если бы сражался только против нас", - сказал Лонгстрит. "Этот человек был фанатиком - и до сих пор остается фанатиком, разъезжая по США взад и вперед, как сатана из книги Иова, сеющий смуту везде, где бы он ни путешествовал. Единственное, что убедило его, что Соединенные Штаты потерпели поражение - единственное, генерал, - это вмешательство Англии и Франции от нашего имени. При отсутствии этого он стремился продолжать, что бы мы ни делали ".


"Он добился бы большего успеха, если бы у него были генералы, столь же убежденные в правоте его дела, как и он сам", - заметил Джексон. "К нашему счастью, он этого не сделал".


"Действительно, для нас это хорошо". Лонгстрит кивнул своей большой львиной головой. "Однако дело не в этом. Дело в том, что англичане и французы, в силу оказанной ими нам услуги и в силу услуг, которые они могут оказать нам в будущем, имеют сильное и определенное право на наше внимание ".


"Подождите". Джексон не солгал, когда сказал, что он не дипломат; ему нужно было время, чтобы разобраться в вопросах, которые были сразу очевидны для такого человека, как Лонгстрит. Но, как и в те дни, когда он преподавал оптику, акустику и астрономию в Военном институте Вирджинии, неустанные занятия позволили ему разобраться в том, что он не сразу понял. "Вы хотите сказать, ваше превосходительство, не так ли, что мы по-прежнему в долгу перед нашими союзниками и должны учитывать их пожелания при формулировании нашей политики?"


"Да, я говорю это. Хотел бы я этого не делать, но это так", - ответил Лонгстрит. Джексон начал что-то говорить; президент поднял руку, чтобы остановить его. "Теперь подождите, сэр, пока вы не ответите на этот вопрос: привлекает ли вас перспектива разгрома Соединенных Штатов в мексиканских провинциях в одиночку и без посторонней помощи?"


"Это можно было бы сделать", - сразу же сказал Джексон.


"Я ни на секунду не отрицаю этого, но это не тот вопрос, который я задаю вам", - сказал Лонгстрит. "Я спросил, привлекает ли вас эта перспектива? Вы бы предпочли, чтобы мы воевали против США в одиночку или в компании двух ведущих европейских держав?"


"Последнее, безусловно", - признал Джексон. "Соединенные Штаты всегда перевешивали нас. Сейчас у нас больше людей и гораздо больше заводов, чем я когда-либо мечтал, но они по-прежнему превосходят нас. Если бы они когда-нибудь нашли лидеров и моральный дух, соответствующие их ресурсам, они стали бы грозным врагом ".


"Это тоже мой взгляд на ситуацию". Лонгстрит побарабанил пальцами по столу перед собой. "И у Блейна, как и у Линкольна, нет чувства меры, когда дело касается нашей страны. Если он того пожелает, а я думаю, что он может, он может быстро довести их до исступления против нас. Это беспокоит меня. Что также беспокоит меня, так это цена, которую Лондон и Париж заплатили за возобновление своего союза с нами. Необходимость сопоставить одно из этих опасений с другим является причиной, по которой я попросил вас встретиться здесь сегодня ".


"Цена за продолжение дружбы? Какую цену могут потребовать британцы и французы за то, что в любом случае очевидно в их интересах?" Задав этот вопрос, он доказал недостаток дипломатичности Лонгстриту, а мгновение спустя и самому себе. "О", - сказал он. "Они намерены попытаться вынудить нас отказаться от нашего своеобразного института".


"Ну вот, вы поняли, конечно", - согласился Лонгстрит. "И британский, и французский министры совершенно ясно дают понять, что их правительства не будут помогать нам в какой-либо предполагаемой борьбе против Соединенных Штатов, если мы заранее не согласимся предпринять освобождение не позднее, чем через год после окончания военных действий. Они действуют согласованно в этом вопросе и, похоже, твердо намерены подкрепить свои слова делами, или, скорее, отсутствием дел, которых мы могли бы ожидать в противном случае ".


"Позволь им", - прорычал Джексон так сердито, как будто Британия и Франция были врагами, а не лучшими друзьями, которые были у Конфедеративных Штатов. "Позволь им. Мы разобьем "янкиз", а после этого сделаем все, что еще нужно сделать ".


"Уверяю вас, генерал, я восхищаюсь вашим духом от всего сердца", - сказал Лонгстрит. "Если мы уверены в успехе в конфликте против США из-за Чиуауа и Соноры, пожалуйста, скажите мне об этом, и скажите прямо".


Джексон заколебался - и был потерян. "На войне, ваше превосходительство, особенно войне против более крупной державы, ничто не гарантировано, как я уже говорил ранее. Однако я уверен, что Бог, дав нам эту нашу землю, чтобы мы могли делать с ней все, что захотим, не намерен забирать Свой дар из наших рук ".


"Боюсь, этого недостаточно". Лонгстрит испустил долгий вздох. "Вы понятия не имеете, генерал, до какой степени рабство превратилось в альбатроса на нашей шее во всех наших отношениях, дипломатических и торговых, с иностранными державами. Объяснения, трудности, обиды усиливаются год от года. Мы и Бразильская империя - единственные оставшиеся рабовладельческие нации, и даже бразильцы начали программу постепенного освобождения негров, которых они держат в рабстве ".


"Господин президент, если мы правы, то то, что иностранцы говорят о нас, вообще не имеет значения, и я верю, что мы правы", - упрямо сказал Джексон. "Я верю, как я всегда верил, что Сам Бог предопределил нашу систему как наилучшую из возможных для взаимоотношений между белой и негритянской расами. Менять его сейчас по настоянию иностранцев было бы таким же предательством, как менять его по настоянию чернокожих республиканцев двадцать лет назад ".


"Я понимаю эту точку зрения, генерал, и, поверьте мне, я лично разделяю ее", - сказал Лонгстрит. Когда политик, которым уже давно стал президент CSA, говорил, что он лично симпатизирует чему-то, Джексон узнал, что он имел в виду обратное. И, конечно же, Лонгстрит продолжал: "Однако другие соображения вынуждают меня взглянуть на вопрос шире".


"Какие обстоятельства могут быть важнее, чем действовать в соответствии с Божьей волей, как мы ее понимаем?" Потребовал Джексон.


"Будучи уверенным, что мы это понимаем", - ответил Лонгстрит. "Если мы будем сражаться с Соединенными Штатами в одиночку и потерпим поражение, разве не вероятно, что победители попытаются навязать нам эмансипацию и даже, в той степени, в какой они смогут это осуществить, негритянское доминирование, чтобы ослабить нас настолько, насколько это возможно?"


Джексон хмыкнул. Он никогда не задумывался о последствиях поражения Конфедерации. Победа была единственным соображением, которое когда-либо приходило ему в голову. Неохотно он отдал должное проницательности президента Лонгстрита.


Лонгстрит сказал: "Можем ли мы успешно сражаться с Соединенными Штатами без блокады их побережья, что далеко за пределами возможностей одного нашего военно-морского флота? Можем ли мы бороться с ними без давления со стороны Канады, чтобы заставить их разделить свои силы вместо того, чтобы концентрироваться исключительно против нас? Если ты скажешь мне, что мы так же уверены или даже почти так же уверены в успехе без наших друзей, как и с ними, то пренебрежение их желаниями обретет больше смысла ".


"Я думаю, как я уже сказал, мы можем победить и без них", - сказал Джексон, но он был слишком честен, чтобы не добавить: "Однако с ними шансы улучшаются".


"В точности моя мысль", - сказал Лонгстрит, сияя, побуждая его к молчаливому согласию. "И если мы освободим негра де-юре по нашей собственной воле, мы, несомненно, будем избавлены от трудностей, которые возникли бы, если бы в результате какого-нибудь несчастья мы были вынуждены освободить его де-факто".


В этом была доля правды - возможно, большая доля правды -. Джексон должен был признать это. Лонгстрит заставил его подумать о быстро говорящем мошеннике, продающем недвижимость на побережье Флориды под водой двадцать два часа из каждых двадцати четырех. Но президент был избран для принятия решений такого рода. "Я солдат, ваше превосходительство", - сказал Джексон. "Если таково ваше решение, я, конечно, буду вести себя в соответствии с ним".


## Глава 2


Теодор Рузвельт с немалым удовлетворением осматривал свое ранчо. Ранчо было западным словом, конечно, заимствованным из испанского; в штате Нью-Йорк это была бы ферма.


Он глубоко вдохнул сладкий, чистый воздух территории Монтана. "Как вино в легких", - сказал он. "Ни угольного дыма, ни городской вони, ничего, кроме чистого, полезного, восхитительного кислорода". Он был тощим слабаком, когда приехал на Запад пару лет назад, внутри старик, хотя ему едва исполнилось двадцать. Теперь, хотя он и был старше по календарю, он чувствовал себя на годы-десятилетия моложе внутри. Напряженный труд, вот в чем был фокус.


Один из рабочих, седой бывший шахтер, который носил, но не радовался имени Филандер Сноу, приподнял бровь при этих словах. "Окси-что, босс?" он спросил.


"Кислород, Фил", - повторил Рузвельт. "Кислород. То, чем мы дышим. То, благодаря чему горят лампы. То, без чего жизнь была бы невозможна".


"Я думал, это из-за виски или, может быть, женщин, в зависимости от обстоятельств", - сказал Сноу. "Женщин на Территории больше, чем было раньше, и в настоящее время я не могу так много с ними делать. Разве не так все и происходит?" Он сплюнул на землю печальную струйку табачного сока.


Рузвельт рассмеялся, но быстро протрезвел. Благодаря образованию он выделялся в этих краях. Ему было трудно разговаривать со своими руками, с другими владельцами ранчо и даже с горожанами в Хелене о чем-либо, кроме поверхностности. Иногда он чувствовал себя скорее изгнанником, чем эмигрантом от своего прежнего образа жизни. Самый близкий цивилизованный разговор был в Шайенне или, может быть, даже в Денвере.


Но потом Филандер Сноу заметил: "Со дня на день наступит время окота", - и мысли о предстоящей работе вытеснили те, что были связаны с горением и метаболизмом.


Вдалеке овцы щипали новую весеннюю траву. На ранчо было несколько сотен голов и пара сотен крупного рогатого скота, чтобы идти с ними. Вместе с полями пшеницы и ячменя и огородным участком возле ранчо Рузвельт производил все необходимое продовольствие и имел приличные излишки для продажи. "Самодостаточность", - заявил он. "Мечта каждого мужчины - и, клянусь джинго, у меня это есть! Хозяин поместья, вот кто я такой".


"С твоими манерами все в порядке, босс", - сказал Сноу, снова сплевывая. "О, я думаю, ты был немного фантазером и пижоном, когда впервые попал сюда, но ты устроился в Ницце так, как тебе заблагорассудится".


"За что я искренне благодарю тебя, Фил". Как и много раз в прошлом, Рузвельт подумал, что, хотя и он, и его помощники говорили по-английски, они говорили на разных языках.


"Вот это у тебя неплохой расклад", - сказал Сноу. "Не такой маленький, чтобы с ним нельзя было делать всевозможные вещи, и не такой большой, чтобы у тебя была собственная армия, прежде чем ты сможешь выполнять какую-либо работу. Я слышал, что в Техасе у них ранчо размером с целый округ, и они ничего на них не делают, кроме как разводят коров. Набор проклятых глупостей, кто-нибудь хочет знать ". Еще одна коричневая струйка влажно упала в пыль.


"Вы не дождетесь от меня никаких аргументов". Рузвельт посмотрел на юг, как будто, кто-то упомянул Техас, и он мог видеть его отсюда. "Знаете, это разбило сердце моего отца, когда Соединенные Штаты проиграли войну за отделение, но я бы сказал, что мы просто избавились от этих повстанцев. Они принесли бы сюда свои способы ведения дел - все, что больше, чем жизнь, как вы говорите, - если бы мы все еще были частью одной нации ".


"Они бы тоже привели своих ниггеров". Еще одно отхаркивание, и Филандер Сноу высказал свое мнение по этому поводу. "Насколько я понимаю, ребс им рады. Это страна белого человека, и ничего больше, кроме."


"Я снова согласен с вами", - сказал Рузвельт. "Соединенным Штатам лучше без какого-либо значительного присутствия темной расы среди нас. Если бы не негры, я сомневаюсь, что мы и наши бывшие соотечественники когда-либо дошли бы до драки ".


"Вероятно, говорят, что мы и ребс тоже не стали бы воевать", - заметил Сноу. Очки Рузвельта в металлической оправе и усы, которые он усердно отращивал, помогали не выдавать на его лице того, что он думал. Через мгновение работник ранчо продолжил: "И теперь, похоже, нам снова придется сражаться с этими сукиными детьми".


"И задирай Блейна, я говорю!" Рузвельт сжал кулаки. "Господь свидетель, я не вижу никакой пользы в Республиканской партии, за исключением того, что она хочет, чтобы мы заняли жесткую позицию по отношению к нашим соседям, но в наши дни это огромное исключение".


"Вы чертовски правы, босс", - сказал Филандер Сноу, энергично кивнув. "Эти мятежники, они тыкали нас носом в грязь с тех пор, как мы проиграли войну, и эти выходцы с Востока, они просто улыбаются, принимают это и говорят "спасибо" так кротко, как вам заблагорассудится. Молю Иисуса, чтобы в скором времени Монтану приняли в Союз, чтобы я мог голосовать за людей, которые проявят немного мужества. Даже не много, заметьте - немного было бы достаточно, чтобы заставить мятежников слезть со своего высокого положения, спросите вы меня ".


"Я думаю, ты абсолютно прав, Фил, но конфедераты - не единственные, о ком нам следует беспокоиться, по крайней мере, здесь, в Монтане, это не так". Если Теодор Рузвельт смотрел на юг, в сторону Техаса, то теперь он повернул на север. "Здесь, недалеко от Хелены, мы находимся всего в паре сотен миль от канадской границы".


"Я встречал кое-кого из "Кэнакс", - сказал Сноу. "Они не самые худшие люди, которых вы когда-либо хотели бы знать. Но Канада не свободна и независима, не до конца. Лайми, они делают там все, что им заблагорассудится ".


"Они, безусловно, это делают, - согласился Рузвельт, - и они тоже способны это делать, поскольку их трансконтинентальная железная дорога была разрушена примерно в то время, когда я приехал в Монтану. Единственная причина, по которой они построили эту железную дорогу - единственная причина, говорю я, Фил, - это перебрасывать британских солдат вдоль границы в те места, где они могли бы оказаться наиболее выгодными ".


"И где они принесут наибольшую пользу", - добавила Сноу.


Рузвельт улыбнулся. Его наемный работник понятия не имел, что здесь смешного. Он не объяснил, что у него не было желания заставлять пожилого человека чувствовать себя глупо. Вместо этого он перешел к другой теме, занимавшей его больше всего: "А теперь конфедераты, не довольствуясь тем, что последние двадцать лет пользовались нашей слабостью, вонзили свои клыки и в Мексиканскую империю".


"Судя по тому, что писали газеты, когда вы были в городе в прошлый раз, президент Блейн не собирается сдаваться", - сказал Сноу.


"Лучше бы ему этого не делать. Если он это сделает, вся страна встанет на его сторону. Он был избран не для того, чтобы разыгрывать труса, о чем я и говорил ". Решимость кристаллизовалась в Рузвельте. Когда он принял решение, он принял его в спешке и до конца. "Запрягай команду в корзину, Фил. Я еду в город, чтобы узнать последние новости. Если начнется война, то завтра с восходом солнца, несомненно, через границу хлынут орды красных мундиров. Клянусь джинго, я бы хотел, чтобы телеграфная линия протянулась до самого сюда. Я хочу знать, что происходит в большом мире ".


Если Филандеру Сноу и был небезразличен мир в целом, он очень хорошо это скрывал. Возможно, когда-то у него был - и, скорее всего, был - грубый характер, но работа на ферме и случайные загулы в Хелене теперь его устраивали. "Дай мне всего несколько минут, босс, и я позабочусь об этом". Он сплюнул, усмехнулся и сплюнул снова. "Ты чертовски забавный парень, босс, когда думаешь таковым быть".


Рузвельт вернулся в дом на ранчо за своим Винчестером. Ранчо находилось примерно в десяти милях к северу от Хелены, в небольшой долине, окружающие холмы которой защищали его от самых сильных зимних метелей. Он больше беспокоился о медведях, чем о бандитах или враждебных индейцах, но никогда нельзя было сказать наверняка. Вместе с винтовкой он взял коробку патронов 45-го калибра.


Сноу вывел багги из сарая почти так быстро, как обещал. "Поехали", - сказал он, слезая с водительского места, чтобы Рузвельт мог сесть в него. "За Хелену Хэндбаскет", - сказал он и снова усмехнулся. "Ты напал на главную жилу, когда придумал эту, чертовски уверен".


"Рад, что вам это нравится". Рузвельту это тоже понравилось. Он спрятал винтовку так, чтобы при необходимости мог быстро схватить ее, щелкнул поводьями и направил лошадей в сторону Хелены.


Пару часов спустя он добрался до столицы территории. Фермы, очень похожие на его собственную, занимали большую часть равнинной местности, а между ними простирались участки леса. Тут и там, на возвышенности, виднелись стволы и бревна от шахт, которые, как надеялись старатели, начали разрабатывать. Большинство из них были годами заброшены. Большинство старателей, таких как Филандер Сноу, в эти дни зарабатывали на жизнь каким-то другим видом деятельности.


Хелена находилась в отдельной долине. Некоторые из бревенчатых хижин первых поселенцев, тех, что появились сразу после окончания войны за отделение, все еще стояли на дне долины, у притока Опунции, который в первую очередь заставил людей остановиться в этих местах. Новые, более красивые дома поднимались на холмы по обе стороны.


Внизу, на Бродвее, когда Рузвельт вел фургон к редакции газеты, он почувствовал, что вернулся в космополитичный город, пусть и не в утонченный. Рядом с ним ехал бородатый старатель, ведущий вьючного мула. Парень все еще надеялся разбогатеть, как и некоторые из его товарищей. Время от времени эти надежды сбывались. Шахты близ Хелены и более новые у Уикса на юге и Мэрисвилла на западе сделали миллионеров - но лишь горстку.


Мимо прошел китаец в конической соломенной шляпе, неся через правое плечо два ящика, подвешенных к шесту. Рузвельт одобрял трудолюбие китайцев, но был бы не прочь увидеть, как все Небожители исчезнут с Запада. Они не вписываются, подумал он: слишком отличаются от американцев.


Соломон Кац держал аптеку рядом с офисом "Хелена Газетт"; Сэм Хулихан владел хозяйственным магазином по соседству, а Отто Бурмейстер - пекарней по соседству. Среди десяти или двенадцати тысяч жителей Хелены были представители всех наций, когда-либо ступавших на североамериканский континент.


И, прогуливаясь по улице на своих пони, пара коренных жителей континента направилась к Рузвельту. Один из сиу был одет в традиционную для его народа тунику и брюки из оленьей кожи, другой - в синие джинсовые брюки и ситцевую рубашку. Рузвельт лениво размышлял, какой им показалась Хелена - в лучшем случае городок среднего размера, но с большим скоплением людей, чем когда-либо удавалось их племени.


Он пожал плечами. По большому счету, их мнение значило очень мало. Словно для того, чтобы отвлечься от поражения, которое Соединенные Штаты потерпели от рук Конфедерации, а также подстегнутые восстаниями индейцев сиу в Миннесоте, США перебросили полчища солдат через прерию, усмиряя аборигенов численностью и огневой мощью, даже если не обладали каким-либо большим военным мастерством. В эти дни индейцы могли только стоять и наблюдать, как земли, которые принадлежали им, служили целям более сильной расы.


Рузвельт ожидал, что индейцы направятся в один из салунов, которые, как грибы, росли вдоль Бродвея. Вместо этого они привязали своих лошадей перед заведением Хулихана и вошли туда. Голова Рузвельта одобрительно качнулась вверх-вниз: индейцы, которым нужны были молотки, пилы или бочонок гвоздей, были индейцами на пути к цивилизации. Он слышал, что Молитва Господня была переведена на язык индейцев сиу, что он также воспринял как добрый знак.


У "Газетт" была копия первой страницы дневного выпуска, выставленная под стеклом перед офисом. Небольшая толпа людей уставилась на нее. Рузвельт прокладывал себе путь сквозь толпу, пока не смог прочитать заголовки: "НЕПРИМИРИМОСТЬ ПОВСТАНЦЕВ", - выкрикнул один. "БЛЕЙН ПРИДЕРЖИВАЕТСЯ ТВЕРДОЙ ЛИНИИ На ЗАХВАТ ЗЕМЕЛЬ КОНФЕДЕРАТАМИ", - сказал другой. АНГЛИЯ ПРЕДУПРЕЖДАЕТ США НЕ ВМЕШИВАТЬСЯ, заявил третий.


"Англия, она не имеет права делать такое предупреждение", - сказал один из мужчин перед Рузвельтом. У него был гортанный акцент; предупреждение прозвучало как варнинг. Большая голова Рузвельта энергично закивала - даже немецкий иммигрант мог разглядеть нос перед его лицом.


Он задавался вопросом, увидит ли это Блейн или отступит, бесхребетный, как демократы, которые управляли страной со времен Линкольна, которым так бесцеремонно указали на дверь после того, как война против отделения оказалась войной за отделение. Судя по этому второму заголовку, президент, казалось, делал то, для чего народ его избрал, за что Рузвельт благодарил Бога.


Позади Рузвельта толпа расступилась, как будто это было Красное море и пришел Моисей. Но это был не Мозес, это был свирепого вида парень с густыми седыми усами и бородой на подбородке, одетый в мрачный черный костюм банкира.


"Доброе утро, мистер Круз", - почтительно поздоровался бакалейщик. "Добрый день, сэр", - добавил один из мужчин, работавших в конюшне, приподнимая свою соломенную шляпу. "Как поживает мальчик, Томми?" спросил шахтер, который соответствовал Крузу по годам, но не по достатку.


"Доброе утро всем вам", - сказал Круз достаточно приветливо и скупо. Несколько лет назад он был беднее шахтера, который приветствовал его. Рузвельт сомневался, что какой-либо банк на территории Монтаны ссудил бы ему больше пятидесяти долларов. Но он добился своего, что было редкостью, и он продал его за каждый цент, который он стоил, что было еще большей редкостью. В эти дни ему не нужно было занимать деньги в банке, потому что он сам владел банком. Он был одним из немногих людей по всему Западу, которые одним прыжком прошли путь от старателя до капиталиста.


Он честно обращался с людьми, когда был беден, и продолжал вести себя с ними прямо сейчас, когда стал богатым. Если бы он хотел быть губернатором территории, он мог бы им стать. Он никогда не подавал никаких признаков заинтересованности в этой работе.


Как и все остальные, Рузвельт уступил ему дорогу. Это был жест уважения к достижениям этого человека, а не раболепия. У Рузвельта были свои деньги, нью-йоркские деньги, бесконечно более старые и бесконечно более стабильные, чем те, что добыты из земли здесь, на диких территориях.


"Доброе утро, мистер Рузвельт", - сказал Круз, кивая ему. Миллионер, сделавший себя сам, уважал тех, кто отдавал ему должное, и не более того.


"Доброе утро вам, мистер Крузе", - ответил Рузвельт, надеясь, что в старости он будет таким же энергичным, как бывший шахтер. Он указал на первую страницу "Хеленской газеты". "Как вы думаете, сэр, что мы должны делать с захватом земель конфедератами?"


"Дайте мне ознакомиться с последними новостями, прежде чем я отвечу". В отличие от многих своих товарищей, Томас Круз не стал бы прыгать вслепую. Он стоял на значительном расстоянии от газеты под стеклом, изучая заголовки. Толпа людей, которые также читали их, молча ждала его взвешенного мнения. Закончив, он заговорил с должной обдуманностью: "Я думаю, нам следует продолжать курс, которым мы шли до сих пор. Я не вижу другого варианта, который мы можем выбрать".


"Моя точная мысль, мистер Круз", - с энтузиазмом согласился Рузвельт. "Но если конфедераты и британцы - и французы, которые поддерживают Максимилиана, - также продолжат свой курс ..."


"Тогда мы их победим", - сказал Том Круз громким, резким голосом. Толпа перед редакцией газеты разразилась радостными криками. К ним присоединился Теодор Рузвельт. Круз мог говорить за всю территорию Монтаны . Шахтер, ставший банкиром, определенно говорил за него.


****


Генерал Джеймс Юэлл Браун Стюарт всегда предпочитал руководить с фронта. Будучи командующим Департаментом Конфедеративных штатов за Миссисипи, он мог бы разместить свою штаб-квартиру в Хьюстоне или Остине, как сделали некоторые из его предшественников. Вместо этого, с тех пор как его повысили на эту должность два года назад, он обосновался в жалкой деревушке Эль-Пасо, как можно дальше на запад, оставаясь в CSA.


Вглядываясь на север и запад вдоль Рио-Гранде - на данный момент разлившейся из-за весеннего стока и сильно отличающейся от сонного ручья, каким она скоро станет, - Джеб Стюарт посмотрел на США. Эта близость к соперничающей стране сделала Эль-Пасо важным форпостом Конфедерации и стала причиной, по которой он перенес сюда свою штаб-квартиру.


Но Эль-Пасо был важным местом до того, как между Техасом и территорией Нью-Мексико возникла международная граница, между КСА и США. Он и его город-побратим по другую сторону Рио-Гранде, Пасо-дель-Норте, находились по разные стороны границы сначала между Мексикой и США, а затем между Мексикой и КСА. Перевал, увековеченный в названиях двух городов, был одним из самых низких и широких в Скалистых горах, воротами между востоком и западом, которыми путешественники пользовались на протяжении веков.


Стюарт посмотрел через Рио-Гранде на Пасо-дель-Норте. Не более чем двадцатью годами ранее национальная граница между Техасом и Нью-Мексико была поднята. (Они продвинулись бы дальше на запад и север, но вторжение конфедерации в Нью-Мексико, предпринятое без достаточного количества людей или припасов, провалилось.) Теперь, как только Стюарт получит телеграмму, которой он ждал, границы по Рио-Гранде перестанет существовать.


Его адъютант, дородный майор по имени Горацио Селлерс, подошел к берегу реки, чтобы встать рядом с ним. На красном лице Селлерса выступили струйки пота. Пыль не скапливалась под его ботинками, как это было бы через несколько недель, но жара уже была невыносимой и обещала стать ужасающей.


Селлерс вгляделся в то, что на данный момент оставалось территорией Мексиканской империи. Пасо-дель-Норте был больше, чем его аналог в Конфедерации, но не более привлекательным. Пара соборов возвышалась над зданиями из сырцового кирпича, составлявшими большую часть города. Плоские крыши этих зданий придавали этому месту такой вид, как будто солнце освещало его с большей высоты.


Селлерс сказал: "Мы даем Максимилиану три миллиона золотом и серебром за эти две провинции? Три миллиона? Сэр, вы спрашиваете меня, мы должны вернуть сдачу с пятидесяти центов".


"Вас никто не спрашивал, майор", - ответил Стюарт. "Меня тоже никто не спрашивал. Это не имеет значения. Если нам прикажут - когда нам прикажут - передать провинции во владение Конфедерации, это то, что мы сделаем. Это все, что мы можем сделать ".


"Да, сэр", - покорно ответил его адъютант.


"Посмотри на светлую сторону", - сказал Стюарт. "Янки" прыгают вокруг нас, как блохи на горячей сковороде. Это стоит само по себе, если хочешь знать мое мнение." Он ухмыльнулся. "Конечно, Лонгстрит просил меня не больше, чем тебя".


Селлерс оставался мрачным, что вполне соответствовало его натуре. "Две провинции, полные пустыни, индейцев и мексиканцев, и мы должны превратить их в Конфедеративные штаты, сэр? Работы будет много, я могу вам это сказать. Господи, рабство негров к югу от границы незаконно ".


"Ну, если граница переместится на юг, вместе с этим изменятся и наши законы", - ответил Стюарт. "Я думаю, мы там справимся достаточно хорошо". Он усмехнулся. "Держу пари, Стоунволл хотел бы, чтобы он был здесь вместо меня. Ему понравилась Мексика, когда он сражался там за США - он даже научился говорить по-испански. Но он застрял в Ричмонде, а это настолько далеко от Эль-Пасо, насколько это возможно, оставаясь при этом в Конфедеративных Штатах ".


"Сэр", - настаивал Селлерс, как будто Джеб Стюарт мог что-то сделать в сложившейся ситуации, - "предположим, мы действительно аннексируем Сонору и Чиуауа. Как, черт возьми, мы должны защищать их от США? Граница с территорией Нью-Мексико и Калифорнией намного длиннее, чем с Техасом, и у янки там есть железная дорога, так что они могут перебрасывать войска быстрее, чем мы можем надеяться на это. Что мы собираемся делать?"


"Чего бы это ни стоило и что бы нам ни пришлось сделать", - сказал Стюарт, хотя и признал ответ недостаточно удовлетворительным. "Я скажу вам вот что, майор, и вы можете запомнить мои слова: как только эти провинции окажутся в наших руках, у нас будет железная дорога до Тихого океана в течение пяти лет. Мы не похожи на стаю бездельников Максимилиана в Мехико. Когда англосаксонская раса решает что-то сделать, это делается ".


"Конечно, сэр". Майор Селлерс был так же самодовольно уверен в превосходстве своих людей, как и Стюарт. Через мгновение он добавил: "Железная дорога нам тоже понадобится больше, чем смазчикам. Мы будем использовать это для торговли, так же, как сделали бы они, но мы будем использовать это и против Соединенных Штатов, а они никогда бы не побеспокоились об этом ".


Стюарт кивнул. "Не могу сказать, что здесь ты неправ. Если бы Мексика когда-нибудь ввязалась в драку с США, первое, что она сделала бы, это вывела войска из этой части страны и посмотрела, стоит ли чего-нибудь армия янки, когда она закончит прокладывать себе путь через пустыню ".


"Нет, сэр". Селлерс покачал головой. "Первое, что сделал бы Максимилиан, это закричал бы, призывая нас на помощь. Второе, что он сделал бы, это вывел бы войска из Соноры и Чиуауа ".


"Вероятно, ты и в этом тоже прав", - сказал Стюарт. Звук топота ботинок по грязи заставил его повернуть голову. К нам приближался санитар, в его правом кулаке была зажата телеграмма. "Так, так". Одна из густых бровей Стюарта приподнялась. "Что у нас здесь?"


"Вам телеграмма, сэр", - сказал санитар, юноша по имени Уитерс. "Из Ричмонда".


"Я действительно не ожидал, что они пришлют мне телеграмму из Вашингтона, округ Колумбия", - ответил Стюарт. Майор Селлерс фыркнул. Уитерс выглядел озадаченным; он не понял шутки. С легким мысленным вздохом Стюарт прочитал телеграмму. По мере того, как он это делал, его бровь поднималась все выше и выше. "Так, так", - снова сказал он.


"Сэр?" Спросил Селлерс.


Стюарт понял, что "хорошо, хорошо" было чем-то менее чем информативным. "Генерал Джексон приказал нам собрать два полка кавалерии и две батареи артиллерии в Пресидио, а также собрать пять полков кавалерии, полдюжины батарей и три полка пехоты здесь, в Эль-Пасо, причем указанное сосредоточение должно быть завершено не позднее 16 мая". Дата позабавила его. Большинство офицеров, несомненно, выбрали бы пятнадцатое. Но это было воскресенье, а Джексон всегда не любил делать в субботу что-либо, не являющееся жизненно необходимым.


Селлерс тихо присвистнул. "Значит, это произойдет".


"Я бы сказал, что это представляется весьма вероятным, майор", - согласился Стюарт. "Пресидио находится по дороге в город Чиуауа, столицу провинции Чиуауа, которую нам, естественно, пришлось бы занять в случае аннексии. И из более крупных сил, которые будут собраны здесь, я полагаю, часть отправится в Эрмосильо, столицу провинции Сонора - которая, я полагаю, станет территорией Сонора, - а часть будет защищать Эль-Пасо от любых шагов, которые Соединенные Штаты могут предпринять в ответ на наши действия ".


"Нам придется выставить охрану вдоль всей железной дороги". Теперь майор Селлерс посмотрел на север. Граница между Техасом и Нью-Мексико и Рио-Гранде отрезали Эль-Пасо в конце длинной, узкой горловины территории Конфедерации, через которую обязательно проходила Западная железная дорога Техаса. Небольшие группы рейдеров могли бы нанести большой ущерб на этом направлении.


"Как только аннексия завершится, у нас не будет никаких проблем с продвижением к югу от Рио-Гранде. У нас будет больше глубины для действий", - сказал Стюарт. Это было правдой, но это было не так полезно, как могло бы быть, и он знал это. Железная дорога в Эль-Пасо не проходила через провинцию Чиуауа; передвигаться пришлось бы верхом или в повозке. Он вздохнул, сложил телеграмму и сунул ее в нагрудный карман своего кителя цвета орехового ореха: он был не из тех, кто носит форму старого образца после того, как был утвержден новый. "Я должен вернуться в свой офис и посмотреть, что я могу переместить и из каких мест".


Чем дольше он изучал карту, тем менее счастливым становился. Чтобы выполнить приказ генерала Джексона, ему пришлось бы вывести войска даже из Арканзаса, и это привело бы к ослаблению другой границы с США. Ему также пришлось бы отозвать Пятую кавалерийскую и обнажить остальные гарнизоны, защищающие западный Техас от налетчиков-команчей, которые укрылись на территории Нью-Мексико. Если бы янки выпустили команчей на свободу, владельцам ранчо и фермерам в этой части страны пришлось бы несладко.


Но, безусловно, ему пришлось бы адски поплатиться, если бы он не подчинился приказу Джексона во всех деталях. Старина Стоунволл уволил одного из своих офицеров во время войны за то, что тот не выполнил приказ об атаке, хотя парень понял, что численное превосходство намного хуже, чем Джексон думал. Джексон не принимал, не хотел принимать "нет" в качестве ответа.


К тому времени, как Стюарт закончил составлять телеграммы, он перебросил войска по всему ландшафту. Он отнес текст телеграмм на телеграф, послушал, как первые два из них щелкают, направляясь на восток, а затем отправился посмотреть, как кавалерийский полк, регулярно дислоцированный в Эль-Пасо, проводит утреннюю зарядку.


Войска начали прибывать пару дней спустя. Так же поступали машины, наполненные сухарями, кукурузной мукой, фасолью и солониной для мужчин, а также овсом и сеном для лошадей и других животных. Каждый раз, когда он смотрел через реку в провинцию Чиуауа, он задавался вопросом, как он мог бы снабжать там своих солдат. Он также отдавал приказы собирать фургоны в Эль-Пасо. Он подозревал, что если бы он не взял с собой еду и боеприпасы, у него бы их не было.


Со времени окончания войны в Транс-Миссисипи не наблюдалось переброски войск такого масштаба, даже во время великой войны Команчей в 1874 году. Некоторые офицеры скрывались в своих крепостях с тех пор, как Линкольн отказался от борьбы за то, чтобы помешать Конфедерации обрести независимость. Учитывая все обстоятельства, они проделали хорошую работу, стряхнув с себя паутину и перейдя от службы в гарнизоне к чему-то, приближающемуся к полевой службе.


К десятому мая Стюарт был убежден, что все его войска будут на месте до истечения срока, назначенного генералом Джексоном. В тот день в Эль-Пасо прискакал гонец. "Сэр, - сказал он, когда предстал перед Стюартом, - сэр, подполковник Фоулк пересек границу из Лас-Крусеса под флагом перемирия и хочет поговорить с вами".


"Неужели он?" Стюарт быстро соображал. Существовало множество мест, где янки могли тайком переправить наблюдателя через границу, чтобы тот следил за единственной железной дорогой, ведущей в Эль-Пасо; обнаружение воинских эшелонов дало бы им хорошее представление о силах, которыми он располагал. Но то, что знали Соединенные Штаты, и то, что они официально знали, - это разные вещи. "Я хочу, чтобы его группу остановили в четырех или пяти милях от города. Я выеду и посовещаюсь с ним там. Берись за дело, сержант. Я не хочу, чтобы он был в Эль-Пасо ".


"Да, сэр". Унтер-офицер, который принес ему новости, поспешил отогнать американского офицера.


Стюарт следовал за ними чуть более неторопливым шагом. В сопровождении майора Селлерса и достаточного количества солдат, чтобы создать впечатление, что он был кем-то значительным, он поехал по грунтовой дороге, которая вела на северо-запад в сторону Нью-Мексико.


Он встретил группу подполковника Фоулка ближе к трем милям от Эль-Пасо, чем к пяти. Один из помощников Фоулка вглядывался в сторону гарнизонного городка конфедератов в подзорную трубу, которую он сложил и убрал, когда в поле зрения появился Стюарт со своей свитой. Он мог бы сделать это раньше, так, чтобы Стюарт этого не видел. То, что он ждал, означало, что он хотел, чтобы Стюарт знал, что янки держат его под наблюдением.


"Ждите здесь", - сказал Стюарт солдатам, когда они приблизились к американским солдатам. "Они пришли сюда не для того, чтобы затевать драку, и не под флагом перемирия". Он и его адъютант поскакали навстречу людям в синем.


Подполковник Фоулк и офицер, который пользовался телескопом, имитировали его практику, так что четыре лидера встречались между своими небольшими командами. "И вам очень доброго утра, генерал", - вежливо сказал Фоулк; вид его гладкой, как у младенца, кожи и угольно-черных усов напомнил Стюарту, что ему самому скоро исполнится пятьдесят.


Он не позволил себе зацикливаться на этом. "И вам того же, подполковник", - ответил он. "Надеюсь, вы не будете возражать, если я спрошу о цели вашего визита сюда, в Конфедерацию".


"Ни в коем случае, сэр". Слышать вежливую фразу с акцентом янки Фоулка - нью-йоркца, подумал Стюарт, - было странно. Американский офицер продолжал: "Военный министр мистер Харрисон и главнокомандующий армией Соединенных Штатов поручили мне проинформировать вас лично, что Соединенные Штаты будут с большой озабоченностью относиться к любому перемещению войск Конфедерации на территорию Мексиканской империи".


"Я хотел бы указать вам, сэр, что, когда и если соглашения о покупке между Мексикой и Конфедерацией будут завершены, провинции Чиуауа и Сонора больше не будут территорией Мексиканской империи, а скорее Конфедеративных Штатов Америки". Улыбка Стюарта выглядела заискивающей, но была совсем другой. "Конечно, Билл..."


"Уильям", - сказал Фоулк. "Я предпочитаю Уильяма. Уильям Дадли Фоулк, сэр, к вашим услугам".


"Прошу прощения, Уильям", - непринужденно сказал Стюарт, удивляясь, что такой напыщенный маленький человек делает так далеко на Западе. "Как я уже говорил, Соединенные Штаты, конечно, не могут думать о том, чтобы запретить Конфедеративным Штатам перебрасывать свои войска из одной части их собственной территории в другую".


Уильям Дадли Фоулк глубоко вздохнул. "Меня просят и обязаны проинформировать вас, генерал, поскольку правительство Соединенных Штатов проинформировало президента Лонгстрита в Ричмонде, что Соединенные Штаты считают продажу Соноры и чиуауа совершенной под давлением и, следовательно, недействительной и не имеющей последствий".


"О, они это делают, не так ли?" Стюарт понимал, что это позиция Соединенных Штатов, но никогда не слышал ее открыто до сих пор. То, как это было изложено… "Уильям, уверяю тебя, я не хочу тебя обидеть, но ты говоришь скорее как юрист, чем как солдат".


Фоулк улыбнулся: он был удивлен, а не рассержен. "В молодости я подумывал о карьере юриста, генерал Стюарт. После Войны за отделение я решил, что смогу лучше использовать свои таланты на службе своей стране в качестве солдата, чем юриста. Поскольку я принадлежу к племени квакеров, моя семья была огорчена моим выбором, но сегодня я здесь ".


"Вот ты где", - согласился Стюарт. "И поскольку вы здесь, подполковник Фоулк, я должен сказать вам, что точка зрения Конфедеративных Штатов заключается в том, что, если продажа Соноры и Чиуауа будет завершена, эти две провинции станут территорией, принадлежащей Конфедеративным Штатам Америки, управление которыми и размещение гарнизонов будут осуществляться исключительно по усмотрению правительства CSA. Говоря простым английским языком, сэр, как только они станут нашими, мы поступим с ними так, как нам заблагорассудится ".


"Говоря простым английским языком, сэр, Соединенные Штаты не стремятся позволить обойти себя с фланга на юге", - сказал Фоулк. "Соединенные Штаты не стремятся позволить Конфедерации воспользоваться слабостью соседа, как вы сделали, когда несколько лет назад силой вытеснили Кубу из Испании. Я ожидаю, что вы отправите отчет об этой встрече обратно в Ричмонд . Будьте уверены, что я говорю вам то же самое, что министр Хэй говорит президенту Лонгстриту там, или, если уж на то пошло, что президент Блейн говорит министру Бенджамину в Вашингтоне ".


Майор Горацио Селлерс заговорил: "Вы, янки, продолжайте так лаять, подполковник, вам придется показать, есть ли у вас к этому хоть какой-нибудь укус".


Фоулк покраснел: с его тонкой, светлой кожей потемнение было довольно заметно. Но его голос был холоден, когда он ответил: "Майор, если ваша нация будет упорствовать в своем неразумном курсе, вы почувствуете наши зубы, уверяю вас".


"Соединенные Штаты уже почувствовали наши зубы, сэр", - сказал Джеб Стюарт. "Я признаю, что прошло некоторое время; возможно, вы забыли. Если да, мы готовы напомнить вам. И, я отмечу, у нас есть хорошие друзья, а это больше, чем Соединенные Штаты могут сказать ".


Подполковник Фоулк пожал плечами. "Сэр, я передал вам сообщение, с которым мне было поручено. Лично я не вижу особой пользы в войне, как и ни один человек, ни одна нация, обладающая здравым смыслом. Но вы должны знать, что Соединенные Штаты твердо настроены в этом вопросе. Добрый день". Не дожидаясь ответа, он и сопровождавший его капитан поехали обратно к своим людям.


Стюарт наблюдал, пока все янки не тронулись в путь в направлении Нью-Мексико. Когда он был в возрасте Фоулка - господи, когда он был еще моложе, - он ничего так не любил, как отправляться на войну. Теперь, когда у него были собственные сыновья, достигшие зрелости, он уже не был так уверен.


Он повернулся к майору Селлерсу. "В следующий раз, когда мы увидим этого янки, это будет на поле боя".


Его адъютант резко и коротко кивнул. "Хорошо", - сказал он.


****


Полковник Альфред фон Шлиффен слышал, что британское правительство определило дипломатическую службу в Вашингтоне, округ Колумбия, на тяжелую должность из-за отвратительного климата столицы Соединенных Штатов. Он не знал наверняка, что это было правдой. Хотя, если это было не так, это должно было быть так. Погода уже стала жарче и душнее, чем когда-либо в Берлине, а май прошел чуть больше половины. Военный атташе кайзера Вильгельма I в Соединенных Штатах запустил палец под тугой воротник своего синего прусского мундира, пытаясь впустить немного воздуха. Это мало помогло, если помогло вообще.


Обливаясь потом, Шлиффен вышел на черный чугунный балкон перед своим офисом. Он вспугнул голубя, сидевшего на перилах. Тот улетел, шумно хлопая крыльями. Шлиффен считал это своего рода победой. На темно-красном кирпичном здании немецкого министерства было слишком много голубиного помета.


Однако от влажности и жары он ничего не выиграл. Ни малейшего дуновения ветерка; на улице было так же жарко, как и в офисе. Лошади, коляски и фургоны с грохотом сновали вверх и вниз по Массачусетс-авеню. Улица была вымощена кирпичом, поэтому они не поднимали огромных удушающих облаков пыли, как могли бы, но грохот подкованных копыт и железных шин по брусчатке был ужасен.


Этот грохот начисто вытеснил все мысли, которые были у Шлиффена в голове. Для человека столь высокоинтеллектуального это было невыносимо. Он вернулся внутрь, закрыв за собой французские двери. Поскольку воздух был таким неподвижным, он не сделал офис жарче, и, поскольку они почти все были стеклянными, он едва ли сделал его более тусклым.


Над его столом висели три портрета в рамках. Католик мог бы подумать, что на них изображена светская Троица. Это никогда не приходило в голову Шлиффену, набожному гуттериту. Для него они были просто самыми важными людьми в его жизни: аскетичного вида фельдмаршал фон Мольтке, чьи победы над Данией, Австрией и Францией сделали возглавляемую Пруссией Германию нацией; пухлый, властный канцлер фон Бисмарк, чья дипломатия сделала победы фон Мольтке возможными; и, над ними обоими, кайзер, теперь лысый, с белой бахромой волос, усами и пушистыми бакенбардами, с заслуженными медалями на груди, поскольку он был грозным солдатом сам по себе, прежде чем унаследовать свой пост. брат как король Пруссии.


Всякий раз, когда Шлиффен думал о военной карьере кайзера, он мог только поражаться, поскольку Вильгельм впервые увидел боевые действия в составе прусских марионеточных войск, сражавшихся под командованием Наполеона, когда век был молод. "Сколько еще живущих людей могут сказать это?" Пробормотал Шлиффен. И впоследствии Вильгельм помогал Пруссии подняться к величию, знал, когда нужно было убеждать своего брата отказаться от трона объединенной Германии после революций 1848 года, и знал, когда самому принять это поколение спустя.


От портрета кайзера взгляд Шлиффена на мгновение упал на маленькую фотографию хорошенькой молодой женщины на его столе: единственная капля сентиментальности, которую он позволил себе в комнате, в остальном абсолютно деловой. Анна была его двоюродной сестрой, а также в течение четырех замечательных лет - его женой. За девять лет, прошедших с момента ее смерти при родах, ему было легче заботиться об идеалах Германии, чем о каком-либо простом человеческом существе.


Он обмакнул ручку в чернила и написал последние несколько предложений отчета, над которым работал. Нацарапав внизу свою подпись, он посмотрел на карманные часы: несколько минут одиннадцатого. На десять тридцать у него была назначена встреча в военном министерстве.


Как всегда аккуратный, он расписался в ежедневнике в холле, отметив время своего отъезда с точностью до минуты. Охранники за дверью отдали честь, когда он покидал посольство. Он пунктуально ответил на любезность.


Он прошел полквартала на юго-восток по Массачусетсу, затем повернул направо на Вермонт, который пересекал квадратную сетку Вашингтона по диагонали и вел прямо к Белому дому и зданию Военного министерства к западу от него. Гражданские махали ему, ошибочно принимая его светло-голубую форму за форму армии США. Он заставил американских солдат совершить ту же ошибку и отдать ему честь.


Он проигнорировал неверно направленные приветствия, как игнорировал большинство человеческих контактов. Затем толстый мужчина на пони, который, казалось, не мог выдержать его веса, узнал форму, что это такое. "Ура кайзеру!" - крикнул парень и приподнял шляпу. Шлиффен ответил на это вежливым кивком. Кайзер был популярен в Соединенных Штатах, не в последнюю очередь потому, что его армия разбила французов.


Мальчишки-газетчики продавали газеты на каждом углу. Заголовки кричали о надвигающейся войне. Взгляд Шлиффена поднялся к Арлингтонским высотам на дальнем берегу Потомака. Здания закрывали большую часть его обзора, но он знал, что они были там. Он также знал, что на них и на других возвышенностях вдоль южного берега реки были установлены орудия Конфедеративных Штатов. Если начнется война, пострадает Вашингтон.


На улицах было больше солдат, чем обычно, но ненамного больше. В отличие от Германии, в Соединенных Штатах не было закона о воинской повинности, вместо этого они полагались на добровольцев для пополнения относительно небольшой профессиональной армии после объявления войны. Это показалось Шлиффену почти безумием, даже если Конфедерация использовала ту же систему. Толпы, презрительно подумал он. Толпы с винтовками, вот кем они будут.


Военное министерство представляло собой четырехэтажное кирпичное здание с двухэтажным входом, перед которым возвышалось полдюжины колонн. По мнению Шлиффена, этого было бы достаточно для провинциального городка, но вряд ли для столицы страны. Американцы годами говорили о строительстве чего-то более совершенного: говорили, но не тратили денег. Тем не менее, солдаты, дежурившие у входа, были почти так же хорошо обучены, как и охранники перед посольством Германии.


"Да, полковник", - сказал один из них. "Генерал ожидает вас, так что просто следуйте за Вилли сюда. Он отведет вас к нему".


"Спасибо", - сказал Шлиффен. Солдат по имени Вилли провел его в кабинет на третьем этаже, где исполнял свои обязанности главнокомандующий армией США. "Гутен Таг, полковник-наследник", - сказал адъютант генерала, смышленый молодой капитан по имени Сол Берриман.


"Guten Tag", - ответил Шлиффен, а затем, как он обычно делал, снова перешел на английский: "Как у вас сегодня дела, капитан?"


"Ganz gut, danke. Und Sie?" Берриман продолжал учить немецкий по той же причине, по которой Шлиффен говорил по-английски - ни один из них не говорил на языке другого так свободно, как ему хотелось бы, и оба наслаждались возможностью попрактиковаться. "Der General wird Sie sofort sehen."


"Я рад, что он сразу же примет меня", - сказал Шлиффен. "Он, должно быть, очень занят кризисом в вашей стране".


"Ja, er ist." Как раз в этот момент генерал открыл дверь в соседнюю комнату, где работал Берриман. Увидев его, его адъютант сам перешел на английский: "Продолжайте, полковник".


"Да, всегда рад вас видеть, полковник", - эхом отозвался генерал-майор Уильям Роузкранс. "Проходите немедленно".


"Спасибо", - сказал Шлиффен и занял стул напротив Розкранса. Ноздри военного атташе дернулись. Он и раньше чувствовал запах виски в "Роузкрансе", но, конечно, в такое время, как это... Он мысленно пожал плечами.


"Рад тебя видеть", - повторил Роузкранс, как будто забыл, что сказал это в первый раз. Ему было где-то за шестьдесят, с седеющими волосами, довольно аккуратной седеющей бородкой и носом с внушительной горбинкой. Его цвет был очень хорош, но, возможно, виски имело к этому какое-то отношение. Он выглядел проницательным, но, по мнению Шлиффена, не был по-настоящему умен; своим положением он был обязан главным образом тому, что вышел из войны за отделение менее опозоренным, чем любой другой выдающийся американский военачальник.


"Генерал, я здесь, чтобы засвидетельствовать свое почтение, а также передать вам дружеские пожелания моего государя, кайзера", - сказал Шлиффен.


"Твоего страдающего кайзера?" Сказал Розкранс. "Я надеюсь, что ему станет лучше, я надеюсь всем сердцем. Германия всегда была дружественной к нам страной, и мы чертовски рады этому, поверьте мне, учитывая то, как многие другие страны Европы относятся к нам ".


Шлиффен бросил на него острый взгляд, или настолько острый взгляд, какой мог исходить от невзрачного, довольно заостренного лица военного атташе. Роузкранс не выказал ни малейшего намека на смущение, даже не показал, что заметил пристальный взгляд. Шлиффен пришел к выводу, что ошибка заключалась в его собственном английском с акцентом, который Роузкранс, должно быть, невинно неправильно понял. Придя к такому выводу, полковник выбросил этот вопрос из головы. Если бы не было нанесено оскорбление, он не смог бы обидеться.


"Я был бы признателен, генерал, если бы вы могли принять меры, чтобы в случае войны между Соединенными Штатами и Конфедеративными Штатами вы могли бы перевезти меня в одну из ваших армий, чтобы я мог наблюдать за боевыми действиями и докладывать о них своему правительству", - сказал он.


"Что ж, если война не закончится до того, как вы ее догоните, я ожидаю, что мы сможем это сделать", - сказал Розкранс. "Однако тебе придется действовать быстро, потому что мы должны облизать ребрышки во время джига, иначе Боб - твой дядя".


Хотя Шлиффен знал, что ему чего-то не хватает - английский, на котором говорят в Соединенных Штатах, временами казался лишь отдаленно связанным с тем, что он выучил в Германии, - основной смысл оставался довольно ясным. "Значит, ты веришь, что победишь так быстро и легко?" Он изо всех сил постарался скрыть удивление, которое он испытывал, в своем голосе.


"А ты нет?" Роузкранс даже не пытался скрыть собственное изумление. Насколько мог судить Шлиффен, очень немногие американцы обладали хотя бы малейшим умением скрывать свои мысли и чувства: более того, они испытывали странную гордость, нося их на рукаве. Когда Шлиффен не ответил сразу, Розкранс повторил: "Не так ли, сэр? Простой факт в том, что они боятся. Это видно во всем, что они делают".


"Я не более чем невежественный чужак в вашей стране", - сказал Шлиффен, и эта уловка часто давала ему хорошие результаты. "Не будете ли вы так любезны объяснить мне, почему вы так думаете?"


Роузкранс раздулся от чувства собственной важности. "Это кажется мне очевидным фактом, полковник. Правительство Соединенных Штатов недвусмысленно заявило Ричмонду, что дорого заплатит, если хоть один солдат Конфедерации пересечет Рио-Гранде. Ни один из них этого не сделал. Q.E.D."


"Не возможно ли, что солдаты Конфедерации еще не выдвинулись только потому, что их собственные приготовления остаются незавершенными?" Спросил Шлиффен.


"Возможно, но маловероятно", - сказал Розкранс. "Они отправили большой отряд постоянных клиентов в Эль-Пасо пару недель назад - это было до того, как мы предупредили их, что не потерпим никаких выходок в Чиуауа и Соноре. И с того дня, полковник, с того дня ни один из вонючих сукиных сынов не осмелился высунуть носа из своих казарм. Если это не говорит о том, что они нас боятся, я хотел бы знать, что это говорит ".


Шлиффен думал, что он уже рассказал генералу Розкрансу, о чем там говорилось. Для американца, очевидно, приготовления означали не что иное, как переброску войск из одного места в другое. Шлиффен задавался вопросом, не ошибся ли его собственный английский снова. Он так не думал. Проблема заключалась в том, как Роузкранс - и, предположительно, президент Блейн - смотрели на мир.


"Если вы будете сражаться с Конфедеративными Штатами, генерал, будете ли вы сражаться с ними в одиночку?" Шлиффен попытался сформулировать концепцию по-новому, поскольку первый не увенчался успехом.


"Конечно, мы будем сражаться с ними в одиночку", - воскликнул Розкранс. "Это они подлизываются к иностранцам, а не мы". То, что он разговаривал с иностранцем, не приходило ему в голову. В его голосе появились раздраженные нотки, почти жалобные, которые Шлиффен слышал раньше от других американских офицеров: "Если бы Англия и Франция не нанесли нам удар в спину во время войны за отделение, мы бы разгромили конфедератов тогда, и нам не пришлось бы беспокоиться об этой ерунде сейчас".


"Возможно, это правда". Шлиффен почувствовал нечто близкое к отчаянию. Розкранс не был глупым человеком; Шлиффен многое повидал. Но было трудно сказать, был ли он более наивным, чем невежественным, или наоборот. "Не могла бы ваша дипломатия попытаться удержать Великобританию и Францию от того, чтобы они сделали в этой войне то же, что они сделали в прошлой, или даже больше, чем они сделали в предыдущей?"


"Это не по моей части", - категорично сказал Роузкранс. "Если они останутся в стороне, они останутся в стороне. Если они войдут, я полагаю, мы с ними разберемся. Удар ножом в спину, - снова пробормотал он.


"Я надеюсь, у вас есть планы борьбы с Конфедеративными Штатами в одиночку, борьбы с ними и Великобританией, борьбы с ними и Францией, борьбы с ними и с обеими Великобританией и Францией?" Сказал Шлиффен.


Розкранс уставился на него, разинув рот. Пару раз кашлянув, американский главнокомандующий сказал: "Мы нанесем ребятам пару крепких ударов, а затем будем преследовать их, в зависимости от того, куда они попытаются убежать. Что бы они ни попытались сделать сами, мы отбьем это, и… С вами все в порядке, полковник?"


"Да, спасибо", - ответил Шлиффен через мгновение. Ему на мгновение стало стыдно за свой собственный приступ кашля - неужели он американец, чтобы раскрывать все, что было у него на уме? Но Розкранс, по-видимому, не заметил ничего, кроме того, что неправильно проглотил. Как можно мягче Шлиффен продолжил: "Мы заранее разработали более подробные планы сражения, генерал. Они хорошо послужили нам против австрийцев, а позже и против французов ".


"Мне действительно понравилось наблюдать, как лягушатникам прищемили уши", - согласился Розкранс. "Но, полковник, вы не понимаете". Он говорил с большой серьезностью: американцы не всегда были правы, не больше, чем кто-либо другой, но они всегда были уверены в себе. "Нельзя просто взять и спланировать все здесь, как вы делаете по вашу сторону Атлантики. Здесь слишком большая земля, и недостаточно людей, чтобы ее заселить. Слишком много места для маневра, если вы понимаете, что я имею в виду, и это чертовски мешает планам ".


Он был прав - нет, он был отчасти прав. "Мы сталкиваемся с той же трудностью, когда думаем о войне с Россией", - сказал Шлиффен. "В России даже больше места, чем у вас здесь, хотя я признаю, что в России также больше мужчин. Но это не мешает нам разрабатывать планы. Если мы сможем заставить врага реагировать на то, что делают наши силы, игра за нами ".


"Может быть", - сказал Роузкранс. "И, может быть, вы умнее русских, с которыми вам тоже пришлось бы сражаться. Мне кажется, что следующий генерал, который будет умнее Стоунволла Джексона, еще не попал под удар ".


"Я не понимаю этого", - сказал Шлиффен, но затем, внезапно, он понял. Его собственные предки, должно быть, отправились сражаться с Наполеоном с такой же смесью высокомерия и страха. Однако сравнение захолустного генерала конфедерации с великим Бонапартом показалось ему абсурдным - пока он не сообразил, что Розкранс и ему подобные вряд ли могли сравниться с Шарнхорстом, Гнейзенау и Блайхером.


"Но мы победим их". Внезапно Роузкранс снова преисполнился напускной уверенности. "Мы перевешиваем их два к одному, достаточно близко, и этого достаточно, чтобы заставить любого генерала выглядеть умнее, чем он есть на самом деле - даже такого старого бездельника, как я". В улыбке, которую он послал Шлиффену, было самоуничижительное очарование, на которое немецкий военный атташе не мог не отреагировать.


И Розкранс был прав. Армия, в которой было вдвое больше людей и орудий, чем у противника, вступила в войну с огромным преимуществом. Как сказал Вольтер, Бог всегда был за большие батальоны. Даже Фридрих Великий, столкнувшийся с подобными трудностями, был на пределе своих возможностей во время Семилетней войны, пока своевременная смерть царицы и ее внезапная замена преемником, который благоволил прусскому королю, не заставили Россию выйти из войны.


"Я повторяю вопрос, который я задавал раньше", - снова сказал Шлиффен: "Что вы будете делать, если Англия или Франция или они оба сразу вступят в войну на стороне Конфедеративных Штатов?"


"Лучшее, что мы можем", - ответил Розкранс. Храбрый, подумал Шлиффен, но бесполезный. Но затем командующий американской армией посмотрел хитро. "Между вами, мной и стеной, полковник, я не думаю, что это произойдет. Отчеты, которые мы получаем из Лондона и Парижа, говорят, что обоим правительствам там до смерти надоело, что Конфедерация держит негров в качестве рабов, и они пальцем не пошевелят, пока ребс не скажет, что они отпустят их. Теперь я спрашиваю вас, сэр, каковы шансы на это? Главная причина, по которой они участвовали в войне, заключалась в том, что они боялись, что правительство Соединенных Штатов заставит их сделать что-то подобное. Если они не сделали бы этого ради своих собственных родных, почему ты думаешь, что упрямые ублюдки сделают это ради кучки иностранцев?"


"Это может быть важным моментом", - сказал Шлиффен. Во всяком случае, этот вопрос был достаточно интересен для него, чтобы обсудить его с министром фон Шлозером, когда тот вернулся к кирпичной куче на Массачусетс-авеню. Он интересовался политикой так мало, как только мог. Политические соображения, конечно, могли повлиять на военные, но последние были всем, что входило в его компетенцию. Гражданские лица определяли политику. Он позаботился о том, чтобы вооруженные силы могли делать то, что от них требовали лидеры.


Роузкранс сказал: "Если вы извините меня, полковник, мне действительно нужно кое о чем позаботиться, просто на тот случай, если конфедераты все-таки начнут резвиться".


"Я понимаю". Schlieffen rose. То же самое сделал и Роузкранс, который обошел стол, чтобы снова пожать ему руку. "Еще один вопрос, генерал?" спросил атташе. "В случае войны вы довольно уязвимы для врага, находясь здесь, в Вашингтоне. Каким будет сигнал для переноса вашей штаб-квартиры в Филадельфию, которая с меньшей вероятностью подвергнется нападению?"


"Лучше бы этого не было", - воскликнул Роузкранс. "Как только упадет первый снаряд, мы все соберем колья и отправимся на север. Все пройдет гладко, как по маслу, я тебе обещаю. Мы не дураки, полковник. Мы знаем, что повстанцы обстреляют это место ".


"Очень хорошо", - сказал Шлиффен. Покидая Военное министерство, он задавался вопросом, были ли правдивы оба последних предложения Розкранса.


****


Черный дым - и снопы искр - валили из двух труб, "Колокол Свободы" устремился вниз по Миссисипи к Сент-Луису. Когда Фредерик Дуглас сел на борт "стернвилера" в Клинтоне, штат Иллинойс, он воспринял ее имя как доброе предзнаменование. Однако с каждой милей, приближавшей его к Конфедеративным Штатам, его сомнения возрастали.


Он стоял на верхней палубе, наблюдая за проплывающими мимо фермами и маленькими городками. Он был единственным негром на верхней палубе, где размещались пассажиры в каютах. Это его не удивило. Если бы не один из тех, кто подбрасывал дрова в огонь под котлом "Колокола Свободы", он был единственным негром на пароходе. Он тоже привык к этому. За годы, прошедшие после войны за отделение, он очень привык к одиночеству.


"Смотрите", - сказал кто-то неподалеку. "Посмотрите на негра в модном костюме".


Дуглас обернулся. Он знал, что это был впечатляющий мужчина с красивыми чертами лица, львиный облик которого подчеркивали серебристая борода и грива волос. Это серебро и его медленные, обдуманные движения говорили о его возрасте. Он думал, что ему шестьдесят четыре, но с таким же успехом ему могло быть шестьдесят три или шестьдесят пять. Поскольку он родился в рабстве на восточном побережье Мэриленда, его, мягко говоря, не поощряли интересоваться подробностями своего появления на сцене.


Двое молодых белых мужчин, оба одетые как барабанщики или люди с дешевой репутацией (иногда разница между этими двумя профессиями невелика), уставились на него широко раскрытыми светлыми глазами. "Могу я вам помочь, джентльмены?" спросил он, позволив лишь небольшой иронии просочиться в его глубокий, сочный голос.


Несмотря на его грозное присутствие, несмотря на раскаты ораторского грома, слышимые даже в его самых кратких, самых банальных высказываниях, белые были беззастенчивы. "Все в порядке, все в порядке", - сказал один из них, словно успокаивая беспокойного ребенка - или норовистую лошадь. "Вот этот Дик и я, мы из Сент-Пола, и никто из нас никогда раньше не разглядывал ниггера как следует".


"Я могу это понять", - сказал Дугласс. "Я также вижу, что у вас также никогда не было возможности научиться разговаривать с негром".


Это прошло мимо двух мужчин из Сент-Пола. Они продолжали пялиться на него, как будто он был обезьяной в клетке в зоопарке. У него уже слишком много раз в жизни возникало такое чувство. Понимая, что это было бы невежливо, независимо от того, насколько непреднамеренно, он повернулся спиной, положил обе руки на поручень и еще раз посмотрел на Миссисипи.


Никто из нас никогда раньше не разглядывал негра как следует. Его пальцы с болезненной силой сжались на выкрашенном в белый цвет чугуне. Он слышал это, или вариации на эту тему, сотни раз со времен войны.


Он испустил долгий вздох, прерываемый парой коротких покашливаний. До того, как Южные штаты вышли из состава Союза, чтобы сформировать свою собственную нацию, он был представителем каждого восьмого жителя Соединенных Штатов. Теперь девяносто процентов негров на североамериканском континенте проживали в другой стране, и большинство белых граждан США были просто рады, что это так. Они могли бы радоваться еще больше, если бы эта цифра составляла сто процентов. Как часто, так и нет, они обвиняли в распаде нации относительную горстку чернокожих, оставшихся в Соединенных Штатах.


И если негр, замученный до предела, пытался бежать, скажем, из Конфедеративного Кентукки через Огайо в Соединенные Штаты и на свободу, как его встречали? С поздравлениями за его любовь к свободе и сердечным приемом в лучшей стране? Смех Дугласа был кислым. Если бы канонерская лодка ВМС США не потопила его маленькую лодку или плот посреди реки, белые люди с ружьями и собаками выследили бы его и переправили обратно через реку в CSA. Почему бы и нет? Будучи жителем другой нации, он не имел никаких прав на Соединенные Штаты.


Дугласс снова рассмеялся - лучше так, чем плакать. До войны закон о беглых рабах вызывал зловоние в ноздрях большинства северян. Теперь, хотя закон больше не действовал, рабство в США наконец-то исчезло, беглые рабы находили меньше сочувствия, чем поколение назад. Имело ли значение то, что их называли иностранцами? Очевидно.


Не желая знать, закончили ли двое белых допрашивать его или их место заняли другие, столь же любопытные и столь же грубые, Дуглас посмотрел вперед. Темное облако дыма и дымки, уносящееся на запад через Миссисипи, не отражало его настроения. Это было отражением мягкого угля, который Сент-Луис, как и многие другие западные города, сжигал, чтобы отапливать свои дома, готовить пищу и приводить в действие двигатели своих заводов. Колокол Свободы вскоре должен был приземлиться.


Мимо северного пригорода Бадена проплыл stcrnwheeler. Там чернокожие рабочие снимали груз с барж и небольших пароходов. Дугласу было приятно снова увидеть людей своего цвета кожи, даже если эти люди выполняли работу, подобную той, которую их собратья, все еще находящиеся в рабстве, могли бы выполнять на уединенных маленьких посадочных станциях вдоль удерживаемых конфедератами берегов южной Миссисипи.


Затем по ту сторону воды донеслись изобретательные проклятия белых людей, которые командовали этими разнорабочими. Губы Дугласа сжались в тонкую, жесткую линию. Подобные проклятия падали на его собственную голову в те дни, когда он был собственностью, до того, как стал самостоятельным человеком. Тогда он также познал удар плетью. Что, по крайней мере, этим боссам, в отличие от надзирателей, все еще занимающихся своим ремеслом в CSA, было запрещено. Возможно, запрет сделал их проклятия более резкими.


Другие негры плавали по Миссисипи в гребных лодках. Дуглас наблюдал, как один из них затаскивал в лодку рыбу: дневной ужин или его часть. И черные, и белые плавали на больших лодках, на которых они охотились за плавником, который всегда загрязнял реку. Они не заработали бы много денег на своих находках, но никто из них, скорее всего, никогда не заработал бы или не ожидал заработать много денег до конца своих дней.


Сент-Луис растянулся на многие мили вдоль берега реки. Берег реки долгое время был смыслом его существования. На Миссисипи, недалеко от слияния этой реки с Миссури и не слишком далеко выше слияния с Огайо, она была центром торговли, простиравшейся от Миннесоты до Нового Орлеана, от Аппалачей до Скалистых гор. Железные дороги только усилили свое значение. Изрыгая дым из трубы локомотива, груженый поезд, пыхтя, двигался на север. Машинист протяжно дунул в свисток, очевидно, просто от приподнятого настроения.


Даже разрыв Союза надолго не прервал речную торговлю Сент-Луиса. Многие пароходы, прикованные цепью к пристаням вдоль каменной дамбы - здесь нет обычных причалов, поскольку уровень Миссисипи подвержен столь резким колебаниям, - были судами Конфедерации с такими названиями, как "Виксбург Белль", "Нью-Орлеанская молния" и "Альберт Сидни Джонстон". Звезды и полосы гордо развевались на их кормах. Как и в довоенные дни, они перевозили табак, хлопок, рис и индиго вверх по реке, обменивая их иногда на пшеницу и кукурузу, иногда на железную руду, а иногда на продукты, из которых эта руда в конечном итоге получалась. В наши дни у Конфедеративных Штатов были свои собственные фабрики (на некоторых из них, к бесконечному огорчению Дугласа, работали негры-рабы), но спрос на них оставался выше, чем могла удовлетворить их собственная промышленность.


Названия были не единственным способом отличить пароходы Конфедерации от их американских аналогов. Ни на одном из судов Соединенных Штатов не было выставлено вооруженной охраны на палубе, чтобы часть их экипажей не сбежала. Прием, который недавно бежавшие чернокожие получили бы в Сент-Луисе, был не теплее, чем где-либо еще в Соединенных Штатах, но это не помешало некоторым попытать счастья.


К смешанному чувству гордости и огорчения Дугласа, "Колокол Свободы" причалил к борту одной из лодок Конфедерации - огромного судна с бортовым колесом, украшенного именем Н.Б. Форрест. Беглый раб задавался вопросом, что его собратья, все еще оказавшиеся в ловушке, чувствовали, плывя на судне, названном в честь торговца человеческим мясом, который также оказался успешным офицером на войне.


Один из охранников на борту "Форреста", оглянувшись, чтобы посмотреть, как "Колокол Свободы" пришвартывается к пристани, увидел Дугласа, стоящего у поручней верхней палубы. Он разинул рот при виде цветного человека там, а не на главной палубе, где бедняки и машинная команда расстилали свои одеяла. Дуглас послал ему неприятную улыбку. Охранник был достаточно близко, чтобы распознать неприятный запах. Он нахмурился в ответ, затем сплюнул коричневую струю табачного сока в такую же коричневую Миссисипи.


На противоположной стороне "Колокола Свободы" от парохода Конфедерации был пришвартован USS Shiloh, один из нескольких речных мониторов, которые сделали Сент-Луис своим портом приписки. Броневая обшивка канонерки из темного железа и строго функциональный дизайн резко контрастировали с безвкусной краской и позолотой N.B. Forrest и великолепной отделкой из дерева в стиле рококо.


Среди толпы, ожидающей на вершине пологой дамбы, когда "Колокол Свободы" высадит своих пассажиров, была небольшая группа чернокожих мужчин в одежде, очень похожей на одежду Дугласа: несомненно, священнослужители, с которыми он должен был встретиться. Он поспешил обратно в свою каюту, чтобы забрать свои ковровые сумки. Он сам отнес их к трапу. Хотя носильщики - многие из них иммигранты из Восточной Европы - с готовностью помогали белым, путешествующим с ним, они чаще всего неохотно обслуживали негра. Как быстро они осваивают обычаи страны, в которую пришли в поисках свободы, подумал Дуглас с горечью, теперь притупленной рубцовой тканью, но не менее правдивой и реальной из-за этого.


Служители, напротив, стремились облегчить его бремя. "Спасибо вам, дьякон Янгер", - сказал он, пожимая им руки. "Спасибо вам, мистер Тоулер. Рад видеть вас, джентльмены, - и вас, конечно, тоже, мистер Басс; я не собираюсь забывать вас - снова. Прошло четыре или пять лет с тех пор, как я в последний раз имел удовольствие, не так ли?"


"За эти годы, мистер Дуглас", - ответил дьякон Дэниел Янгер. "Этого вполне достаточно, чтобы снова увидеть вас, сэр, говорю вам честно". Как и его коллеги, Янгер был образованным человеком. Он хорошо писал, насколько знал Дуглас. Его грамматика и словарный запас были первоклассными. Но он, как Тоулер и Басс, сохранил большую часть интонаций рабства в своей речи.


Негритянский акцент Дугласа был гораздо менее выражен; мальчиком он научился говорить на белом языке у дочери своего хозяина. За эти годы он много раз видел, как это заставляло людей, как белых, так и черных, относиться к нему более серьезно. Он находил это полезным и неудачным одновременно.


"Садитесь с нами в экипаж", - сказал Вашингтон Тоулер. "Мы отвезем вас в отель "Плантатор" на Фот-стрит. Они знают, что ты приедешь, и они будут готовы к тебе ". Под этим он имел в виду, что отель не стал бы поднимать шум из-за того, что негр воспользовался одним из его номеров на несколько дней. Дуглас, конечно, тоже был не просто негром, а настолько близок к знаменитому негру, насколько могли похвастаться Соединенные Штаты.


Багги вел преподобный Генри Басс. Он был моложе двух своих коллег, оба из которых были примерно одного возраста с Дугласом. Он сказал: "Не знаю, что все волнения последних нескольких недель сделают с вашими зрителями, Мистух Дуглас. Какой у вас был опыт в других городах, где вы были?"


"Было бы трудно сформулировать общее правило", - ответила Дугласс. "Некоторые люди - под которыми я подразумеваю белых людей, конечно ..."


"О, конечно", - сказал Басс. Он и два других министра закатили глаза при виде бесконечных унижений, связанных с жизнью на пособие.


"Я говорю, что некоторые люди, - продолжил Дуглас, - воспринимают угрозу возобновления войны как шанс наказать Конфедеративные Штаты, что работает нам на пользу. Другие, однако, продолжают делать из негра козла отпущения за распад Профсоюза и из-за этого обесценивают каждое мое слово ".


"Боюсь, вы увидите здесь многое из того, что было последним". Широкие плечи дьякона Дэниела Янгера - мужчина был сложен как бочка - поднялись и опустились, когда он вздохнул. "Во время войны было много тех, кто сражался", - он назвал это подходящим, как и многие, черные и белые, на Западе и в CSA, - "за превращение Миссури в Конфедеративный штат. Они уже приняли решение стать частью Профсоюза, но им все еще нелегко это сделать ".


"Я помню, как пал Кентукки после того, как Линкольн слишком поздно отвел войска на восток, чтобы попытаться остановить армию Ли", - сказал Дуглас. "Я также помню разговоры о разделении Миссури в порядке того, что было сделано с Виргинией и Западной Вирджинией. Я благодарю Бога, что вы сохранились целыми для Соединенных Штатов".


"Мы восхваляем Его каждый день", - сказал Вашингтон Тоулер. "Без Его помощи мы сами все еще были бы рабами". Генри Басс остановился перед отелем "Плантатор". Тоулер указал на вход. "Они покупали и продавали нас, мистер Дуглас, прямо здесь, даже в послевоенные дни, пока эмансипация наконец не стала законом округа Колумбия".


Отель Planter's даже сейчас сохранил южный вид. Его арки были выполнены в старомодном для США стиле, врезаны в фасад, а не возвышались над ним рельефно. Некоторые из входивших и выходивших мужчин были одеты в белые льняные костюмы, обычные и на теплом, душном Юге, и говорили, растягивая слова: торговцы из Нового Орлеана и Мемфиса, предположил Дуглас. Они смотрели на его товарищей и на него самого так, словно перед их глазами ожил ночной кошмар - и Дуглас надеялся, что так оно и было.


Он взял свои сумки и пошел в отель. Как и на пароходе, он понес их сам. Возможно, белые носильщики предположили, что, несмотря на его одежду, он был слугой. Или, может быть, и что более вероятно, они просто отказались унижать себя, как они это видели, служа одному из негров, которые служили им подобным так много долгих, печальных лет.


"Я Фредерик Дуглас", - сказал он, подойдя к стойке регистрации. "На мое имя забронирован номер".


Он подождал, пока клерк порылся в бумагах. Парень время от времени поднимал глаза, чтобы взглянуть на смуглое лицо Дугласа. То, что последовало, было так же неизбежно, как ночь, следующая за днем. "Извините, с..." Клерк не мог заставить себя обратиться к негру "сэр". Он начал снова: "Извините, но я не нахожу этого места".


"Молодой человек", - холодно сказал Дуглас, - "если вы не найдете его к тому времени, как я досчитаю до десяти, я обещаю вам, что через неделю, начиная со вторника, когда выйдет моя следующая колонка в газете, от этого отеля будет вонять во всех Соединенных Штатах. Ваше начальство не поблагодарит вас за это. 1 начинайте: раз, два, три..."


Как вытаращил глаза клерк! И как быстро, словно по волшебству, появилась недостающая бронь. Совершенно запуганный, клерк даже запугал белого коридорного, заставив его отобрать у Дугласа саквояжи и отнести их в номер. Это был один из самых маленьких и темных номеров в отеле, но Дугласс не ожидал ничего лучшего. Дэниел Янгер и его друзья, вероятно, не могли забронировать лучшего.


После ужина, который он съел за столом, окруженным пустыми, зашел Генри Басс, чтобы отвести его на Торговую биржу, где он должен был выступить. Сент-Луис был красивым городом из серого известняка и песчаника, почти такого же красного, как кирпич, хотя цвет многих зданий потускнел от копоти. Оказалось, что Торговая биржа занимает целый квартал между Честнат и Пайн на Третьей улице. "У нас достаточно места для хорошего дома, мистер Дуглас", - сказал Басс. "Президент Тилден был выдвинут в Большом зале еще в 76-м, он был".


Но, когда Дуглас вошел в зал, он был прискорбно разочарован. Очевидно, там был каждый негр в Сент-Луисе и его окрестностях, который мог позволить себе билет. Чернокожие мужчины в темных костюмах и их жены в маскарадных платьях до отказа заполнили отведенные им места. Однако Дуглас долгое время гордился своей репутацией человека, способного разговаривать как с белыми, так и с чернокожими. Сегодня вечером это его подвело. Яркие газовые фонари освещали огромные пустые ряды стульев, на которых тут и там сидели группы людей.


Он продолжил свое выступление; как у профессионала, у него не было другого выбора. Он озвучил свои знакомые темы: терпимость, образование, просвещение, прогресс, уместность отдавать должное за то, что они могут сделать, а не за цвет их кожи. Он вызвал восторженные аплодисменты негров в зале и был вежливо выслушан белыми.


Могло быть хуже. Он знал это. Время от времени он устраивал беспорядки своими речами, иногда намеренно, иногда нет. Сегодня вечером он приветствовал бы бунт вместо почти безразличия, которое демонстрировала ему белая аудитория. Когда у белых в США не было ничего другого на уме, они иногда были готовы выслушать рассказы о тяжелом положении негров и способах, с помощью которых его можно было бы облегчить. Когда они отвлеклись, они могли с таким же успехом забыть, что в США все еще есть негры.


Когда все, наконец, закончилось, он сошел с подиума. К его удивлению, одним из людей, которые подошли поговорить с ним, был седобородый белый мужчина, бывший армейский офицер, которого Дуглас через некоторое время узнал по прошлым годам. "Вы не должны принимать это близко к сердцу, сэр", - сказал он с трогательной искренностью. "Помните, наша нынешняя забота о Конфедеративных Штатах - это также, в своем роде, забота о вашем народе".


Дуглас почувствовал запах спиртного в его дыхании. Неудивительно, что он такой искренний, подумал негр. И неудивительно, что он больше не солдат, несмотря на то, что выиграл пару сражений у повстанцев. Судя по его довольно поношенному костюму, парень не добился больших успехов в гражданской жизни. Снова выпивка. Но он сделал все возможное, чтобы быть добрым в этот унылый вечер, и в чем-то он был прав. Проявляя терпение, Дуглас сказал: "Спасибо, генерал Грант".


## Глава 3


Солт-Лейк-Сити!" - крикнул кондуктор. "Все в Солт-Лейк-Сити!" Поезд конвульсивно дернулся - как человек, испускающий свой последний вздох, подумал Авраам Линкольн, - и остановился.


Линкольн устало поднялся со своего места и схватил свой саквояж и дорожную сумку. После выступлений в Денвере и Колорадо-Спрингс, в Грили и Пуэбло, в Кэнон-Сити и Гранд-Джанкшн покинуть Колорадо и приехать на территорию Юты было почти как въехать в чужую страну.


Это впечатление усилилось, когда он вышел из пульмановского вагона. Поезд, идущий на восток, загружался, пока его поезд разгружался. Большинство мужчин, поднимавшихся на борт, были одеты в синие кители и брюки и черные фетровые шляпы армии США, и их тяготили препятствия, связанные с солдатским ремеслом. По мере обострения кризиса с Конфедеративными штатами регулярные войска были призваны к границам, которым угрожали.


Толпа мужчин, женщин и детей приветствовала отъезд солдат. На большинстве железнодорожных станций, которые Линкольн видел во время войны, солдаты откликнулись бы, размахивая шляпами и окликая хорошеньких девушек. Не здесь, не сейчас. Каждое приветствие, которое они слышали, казалось, заставляло их мрачнеть или, возможно, веселиться по-другому. "Иисус, - громко сказал один из них другу, - буду ли я рад выбраться из этого проклятого богом места".


"Печально, не правда ли?" - сказал маленький человечек, появившийся рядом с Линкольном, когда бывший президент наблюдал за посадкой войск. "Они приветствуют людей не для того, чтобы пожелать им удачи, если им придется сражаться с ребятами. Они приветствуют, потому что эти парни убираются отсюда, и они надеются, что они не вернутся".


"У меня у самого было такое же впечатление, мистер...?" Линкольн колебался.


"Я тот парень, который должен был встретиться с вами здесь, мистер Линкольн: Габриэль Гамильтон, к вашим услугам". Несмотря на свой небольшой рост - Линкольн возвышался над ним, - Гамильтон обладал развязными манерами и манерой чуть приподнимать бровь, чтобы показать, что на него трудно произвести впечатление. После рукопожатия он продолжил: "Зовите меня Гейб, если вам угодно, сэр. Все мои друзья-язычники так зовут".


"Ваших друзей-язычников?" Линкольн задумался, правильно ли он расслышал. Его уши в эти дни были не те, что раньше. У Гейба Гамильтона не было ни еврейского имени, ни еврейских черт лица.


Маленький человечек громко рассмеялся. "Если вы не мормон из Солт-Лейк-Сити, мистер Линкольн, вы язычник. Аарон Ротман управляет галантерейным магазином через улицу от меня. Вот, он язычник".


"И каково его мнение о его… необычном статусе?" Спросил Линкольн.


"На самом деле, он считает, что это чертовски забавно", - ответил Гамильтон. "Он довольно хороший парень, Ротман. Но пресвитериане вроде меня, католики, баптисты, евреи, кто там у вас - на Территории Юты мы все посторонние, заглядывающие внутрь. Я полагаю, мы держимся вместе лучше, чем если бы это было не так ".


"Если вы не будете тусоваться вместе, вы будете тусоваться порознь?" Предложил Линкольн.


Гамильтон принял это за свое остроумие, а не Бена Франклина, и снова рассмеялся, на этот раз оглушительно. "Вы острый человек, мистер Линкольн. Я рад, что ты здесь, на самом деле, я рад. Вы поднимете настроение шахтерам и другим работающим людям, и вы заставите боссов дважды подумать о том, что они делают, и то и другое хорошо. Возвращайтесь в мою коляску, сэр, и я отвезу вас в ваш отель ".


"Спасибо". Линкольн последовал за своим проводником прочь от поезда. Солдаты все еще садились в тот, который направлялся на Восток. Местная толпа тоже все еще аплодировала их отъезду. "Я полагаю, это мормоны?"


"Что бы они сделали". Теперь голос Габриэля Гамильтона звучал более чем мрачно. "Скажу вам откровенно, мистер Линкольн, остальные из нас в городе нервничают из-за этого. Без солдат здесь одному Богу известно, что может случиться. Я полагаю, Бог и Джон Тейлор. Мормоны думают, что это одно и то же. Язычники, однако, скажут вам другое ".


"Вы имеете в виду преемника Бригама Янга?" Спросил Линкольн, когда Гамильтон забрал у него багаж и погрузил его в багги. "Янг был здесь некоронованным королем во время моего правления".


"И вплоть до того дня, когда он умер четыре года назад", - согласился Гамильтон. "И знаете что? Я думаю, он наслаждался каждой минутой этого ". Он отвязал лошадей от поручней и вскарабкался в экипаж, проворный, как обезьяна ". Мистер У Тейлора та же мощь, но не та выпуклость, если вы понимаете, что я имею в виду ".


"Я действительно верю". Закон и политика показали Линкольну, что из двух людей, обладающих одинаковой номинальной властью, один, скорее всего, сможет сделать гораздо больше, чем другой, если их сила характера будет разной. "Значит, Тейлор - король Лог, а не король Аист, да?"


"Не зашел бы так далеко. Он спокойнее относится к тому, что делает, вот и все. Вы поселились там?" По кивку Линкольна Гамильтон пришпорил лошадей, щелкнул вожжами и тронул экипаж. Через некоторое время он продолжил: "Мормоны все еще слушают его, вот что я вам скажу". Его голос звучал печально: человек, рассказывающий факт, который он хотел бы опровергнуть. "Боюсь, что завтра вечером на вашу речь придет не так уж много из них".


"Жаль", - сказал Линкольн. "Судя по тому, что я читал о штате Юта, и по тому, что вы мне рассказали, именно им больше всего нужно это услышать".


Как и в Денвере, улицы в Солт-Лейк-Сити были сплошь грязными. Пыль поднималась из-под лошадиных копыт и колес экипажа. Хотя движение было не интенсивным, в воздухе висело много пыли. Но вода, которая текла по гальке в канаве, выглядела достаточно светлой и чистой, чтобы ее можно было пить, и Линкольн видел, как две женщины в ситцевых платьях и шляпках для загара набирали ее в ведра, поэтому он предположил, что ее использовали для этой цели.


Деревья - тополь, шелковица, саранча, клен - росли вдоль этих водосточных желобов, и их ветви, зеленые и покрытые свежей весенней листвой, раскинулись над улицами, защищая их от всей силы солнца. Перспектива была привлекательной, особенно по сравнению с плоскими, унылыми городками прерий или каменистыми ущельями, в которых располагалось большинство городов Скалистых гор.


"Где находится Большое Соленое озеро?" Спросил Линкольн, внезапно осознав, что не может разглядеть природную особенность, в честь которой был назван город.


Гамильтон указал на запад. "Это почти в двадцати милях отсюда. Есть небольшой экскурсионный поезд, который доставит вас туда, если вы захотите это увидеть. Не пей воду, если все-таки уйдешь; она сожжет тебя изнутри ".


"Я несколько раз видел if из поезда по пути в Калифорнию", - сказал Линкольн. "У меня нет желания знакомиться ближе - просто я до сих пор не был в Солт-Лейк-Сити, в отличие от сквозного, и поэтому соскучился по нему".


Несколько домов были бревенчатыми хижинами, которые вернули Линкольна в давно ушедшие дни его собственной юности. Еще больше было кремово-серо-коричневых саманных кирпичей, некоторые из которых были оштукатурены и побелены или покрашены, другие сохранили свой естественный оттенок. Новые дома, возможно, были перенесены прямо с востока. Почти все они - хижины, низкие беседки, современные обшитые вагонкой и потертыми кирпичными домами - были окружены буйством деревьев и кустарников, вьющихся лиан и цветов, что делало зрелище еще более впечатляющим на фоне унылых коричневых гор Ва-сатч к востоку от города.


Некоторые из этих глинобитных домов, несмотря на то, что были одноэтажными, тем не менее имели множество комнат, а несколько крыльев расходились от того, что начиналось как маленькие, простые жилища. Указывая на одно из них, Гейб Гамильтон сказал: "Вы видите такое место, мистер Линкольн, и можете поспорить, что там живет многоженец. Он возьмет центр под себя и даст каждой жене и ее отпрыскам крыло ".


"Сколько мормонов на самом деле являются полигамистами?" Спросил Линкольн. "Они пишут всякие вещи в восточных газетах".


"Здесь тоже говорят всякие вещи", - ответил Гамильтон. "Правду чертовски трудно найти, и они не ведут никаких публичных записей о браках после первого, что еще больше усложняет дело. Я бы сказал, что это примерно каждый десятый, если так, но у многоженцев есть влияние, выходящее за рамки их численности. Видите ли, если вы собираетесь содержать более одной жены и семьи, вам нужно больше, чем обычная сумма денег ".


"О, да", - сказал Линкольн. "Случай похож на случай рабовладельцев в Конфедеративных Штатах. И те, кто не входит в элитную группу, будут ли некоторые из них стремиться присоединиться к ней с течением времени и, таким образом, поддерживать ее, даже не пользуясь в настоящее время ее преимуществами ".


"Льгот?" Гейб Гамильтон издал насмешливый смешок. "Вы когда-нибудь видели большинство этих женщин-мормонок, мистер Линкольн? Вы спрашиваете меня - не то чтобы кто-то спрашивал, - что забирать их - это акт благотворительности ".


Как и жилые кварталы, центральный деловой район Солт-Лейк-Сити мог похвастаться аллеями, обсаженными деревьями. Здания за этими деревьями были достаточно современными и включали в себя несколько прекрасно выглядящих отелей. Впереди маячило нечто, похожее на огромный готический собор, примерно три четверти пути до завершения. "Это, должно быть, знаменитый храм мормонов?" Спросил Линкольн, указывая.


"Это верно". Гамильтон кивнул. "И вон тот длинный купол - тот, который выглядел бы красивее, если бы стена и деревья не скрывали его линий, - это Скиния, где они поклоняются. Они не мыслят мелочами, не так ли?"


"Нет", - согласился Линкольн. "О них можно сказать многое, но не думать о мелочах".


Из окна своего гостиничного номера Линкольн мог смотреть на Скинию и Храм. На строительных лесах, которые казались едва ли толще паутины, люди, крошечные, как муравьи, на фоне гранитной громады последней, трудились, чтобы приблизить грандиозный замысел Бригама Янга на один день к завершению.


Линкольн только что закончил распаковывать вещи, когда кто-то постучал в дверь. Когда он открыл ее, он увидел красивого молодого человека в достойном костюме, стоящего в коридоре. "Мистер Линкольн, президент Тейлор выражает свое почтение и надеется, что вы будете свободны поужинать с ним сегодня вечером в семь часов ", - сказал юноша. "Если вам удобно, сэр, я заеду с экипажем примерно в половине седьмого, чтобы отвезти вас к нему домой".


"Президент Тейлор?" На мгновение единственным президентом с таким именем, который пришел на ум Линкольну, был Закари, уже тридцать лет как умерший. Затем он вспомнил, где находится. "Вы имеете в виду главу вашей церкви?"


"Да, сэр, конечно". Эмиссар, вероятно, узнал о Закари Тейлоре в школе, но Джон Тейлор был для него живой реальностью.


- Передайте ему, что я благодарю его за приглашение и буду рад видеть его в назначенное им время. Хоть убейте, Линкольн не мог понять, почему духовный лидер Святых последних дней хотел встретиться с ним, но о том, чего он не показал молодому посланнику, уорти и не догадался бы. И его собственное невежество и любопытство достаточно скоро улягутся.


Как и было обещано, яркий молодой человек подъехал к отелю в красивой коляске в половине седьмого. Поездка до дома Джона Тейлора заняла чуть меньше получаса. Сам дом, или, по крайней мере, его центральная часть, не выглядел бы неуместно в Чикаго или Питтсбурге: это было двухэтажное здание, блестяще побеленное, с шиферной крышей. Однако к этой центральной части добавилось достаточно крыльев для нескольких бабочек, в каждой из которых, без сомнения, жила отдельная часть большой семьи президента Мормонов. Тополя, клены и виноградные лозы окружали дом, а по передней стене взбирался плющ.


Когда Линкольн постучал в парадную дверь, ее открыл мужчина примерно его возраста. "Войдите, сэр", - сказал он с акцентом, который свидетельствовал о том, что он родился в Англии. "Я Джон Тейлор; приятно познакомиться с вами". Его волосы, брови и борода, растущие вдоль скулы и под подбородком, были снежно-белыми. Он привычно поджимал губы, отчего его рот казался узким и бескровным; его глубоко посаженные глаза, очень голубые, казалось, видели больше печалей, чем радостей. Линкольн понимал это. Он сказал бы то же самое о себе.


Он огляделся вокруг с немалым любопытством. Центральная часть дома внутри казалась не более необычной, чем снаружи: мебель была удобной, но не роскошной; вдоль многих стен стояли книжные полки; безделушки на столах, картины на стенах - все это могло быть у любого священника.


Столовая также не была какой-то странной. Когда Линкольн сел, Тейлор сказал: "Боюсь, что могу предложить вам к еде только воду или молоко, поскольку в доме у меня нет ни чая, ни кофе, ни ликера".


"Воды хватит", - сказал Линкольн.


Они говорили о пустяках во время ужина. Тейлор не предложила представить девушку - ей было около шестнадцати, - которая принесла с кухни хлеб с маслом, бифштексы, картофель и кабачки. Может быть, она была служанкой. Может быть, она была дочерью. Она не очень походила на него, но, возможно, была похожа на свою мать. Может быть, она была женой. Линкольн сделал все возможное, чтобы выбросить из головы эту непривлекательную мысль (не то чтобы сама девушка была непривлекательной, несмотря на то, что Гейб Гамильтон сказал о женщинах-мормонах).


После того, как она убрала последнюю посуду, президент мормонов сказала: "Когда вы в следующий раз будете общаться с президентом Блейном, сэр, я надеюсь, вы передадите ему, что линия, которую заняло здесь правительство США, делает для нас более трудной, чем могло бы быть в противном случае, поддержку этого правительства всеми нашими силами в случае столкновения с Конфедеративными Штатами".


"Я понятия не имею, когда я снова свяжусь с мистером Блейном", - честно ответил Линкольн.


Джон Тейлор кашлянул. "Пожалуйста, сэр, я знаю, вам может не нравиться вера, которой я следую, но то, что я следую ей, не делает меня ребенком или глупцом. Может ли быть совпадением, что единственный бывший президент-республиканец Соединенных Штатов приезжает в Дезерет - штат Юта, если хотите, - в то самое время, когда нынешний президент-республиканец ведет страну к войне с CSA? С какой еще целью вы могли бы быть здесь, кроме как проверить нашу лояльность в случае конфликта?"


"Меня пригласили сюда, чтобы поговорить с рабочими этой Территории о том, как они могут надеяться улучшить свою судьбу", - сказал Линкольн, и снова это было правдой.


"Я не отрицаю, что это правдоподобный предлог", - сказал Тейлор, по-видимому, намереваясь найти подвох, был он там или нет. "Однако время заставляет меня сомневаться, что оно передает всю историю вашего визита. Как бы то ни было, пожалуйста, передайте президенту Блейну, что, поскольку он, похоже, продолжает давнюю политику США, направленную на подавление наших институтов, некоторые из нас задаются вопросом, стоит ли продолжать хранить верность Соединенным Штатам. Все, к чему мы всегда стремились, - это чтобы нас оставили в покое, чтобы мы поступали по-своему, как считаем нужным ".


"Если вы помните, президент Тейлор, это также было объединяющим лозунгом Конфедеративных Штатов во время войны", - ответил Линкольн. "Ваш народ был лоялен тогда - явно лоялен. Я также отмечаю, хотите вы в это верить или нет, что я не имею никакого влияния на президента Блейна, о котором можно было бы говорить ". И снова это было правдой. Блейн изо всех сил старался не вспоминать, что он и Линкольн были членами одной партии.


"Приди, приди". Двумя словами опровергнув правду, Тейлор вернулся к тому, что он высказывал ранее: "В отличие от случая с Конфедерацией, наши методы имеют согласие всех, кто в них участвует. Мы никому не стремимся их навязывать, но Соединенные Штаты постоянно прилагают усилия, чтобы ниспровергнуть их, тем более что железные дороги привели к такому притоку неевреев на нашу родину. Вас удивляет наше негодование, сэр?"


Линкольн снова подумал о той юной девушке. Могла ли она быть женой? Публичное лицо Тейлора было воплощением благопристойности. Что он делал в уединении, в этом огромном, похожем на пансион доме? Этот вопрос и другие, подобные ему, эхом отдавались в умах простых американцев, когда они думали о мормонизме.


Он пожал плечами. В любом случае, это было неуместно. "Если хотите, президент Тейлор, я передам президенту Блейну то, что вы сказали. Боюсь, я не могу обещать, что он обратит на это особое внимание. Как я уже говорил вам, я не тот человек, к которому он привык прислушиваться ".


"В данном случае ему следовало бы посоветовать поступить именно так", - сказал Джон Тейлор. "Однажды мы покинули Соединенные Штаты, чтобы приехать сюда, в Юту. Границы США тогда тянулись за нами на запад. Мы не можем эмигрировать снова, не физически, но мы должны иметь возможность беспрепятственно исповедовать нашу религию ". Свет керосиновых ламп отбрасывал на его лицо резкие тени.


"Я очень надеюсь, что это не угроза, сэр", - сказал Линкольн.


Глазницы Тейлора были окутаны тьмой. "Я тоже", - сказал он. "Я тоже".


****


"Генерал Стюарт! Генерал Стюарт! Телеграмма из Ричмонда, генералу Стюарту!" Не раздумывая, из телеграфной конторы прибежал посыльный, размахивая тонким листом бумаги, на котором было написано послание.


"Спасибо, Брайс". По тону курьера Стюарт догадался, о чем шла речь в телеграмме, еще до того, как прочитал ее. Когда он прочитал, то кивнул сам себе. Этот день наступил позже, чем должен был, но, наконец, был близок.


Майор Горацио Селлерс подошел к Стюарту. "Это то, на что мы надеялись, сэр?" нетерпеливо спросил он.


"Именно так оно и есть, майор", - ответил Стюарт. "Мы должны войти в мексиканские провинции Чиуауа и Сонора и оккупировать их, движение должно осуществляться в соответствии с уже наметками и начаться на рассвете во вторник, четырнадцатого июня".


"Через три дня", - сказал его адъютант задумчивым голосом. Удовлетворенное выражение делало его тяжелые черты лица почти доброжелательными. "У нас не возникнет проблем с соблюдением этого срока, поскольку мы были готовы к работе большую часть прошлого месяца".


"Если кто-то хочет знать мой взгляд на этот вопрос, нам следовало передвинуть войска в тот день, когда они были на месте", - сказал Стюарт. "Мы потратили все это время, пытаясь убедить проклятых янки в том, что мы делаем, но если уж на то пошло, то то, что мы делаем на нашей собственной территории - каковой это является сейчас - и в наших отношениях с Мексиканской империей, - это наше дело и никого другого".


Селлерс посмотрел на север и запад, в сторону Лас-Крусеса, через международную границу на территории Нью-Мексико. "Как вы думаете, что сказал бы по этому поводу подполковник Фоулк?" - спросил он, а затем изменил времена глаголов: "Как вы думаете, что сказал бы по этому поводу подполковник Фоулк?"


"Разве я не ясно выразился, майор?" Сказал Стюарт. "Меня не волнует, что Фоулк или любой другой янки говорят о том, что мы делаем на нашей территории. И если Соединенные Штаты решат возмутиться нашими действиями с оружием в руках, мы приглашаем их приложить усилия, но я сомневаюсь, что им окажут дружеский прием здесь или где-либо еще вдоль нашей общей границы ".


"Сэр, вы действительно думаете, что они будут настолько глупы, чтобы вести с нами войну из-за этого?" Спросил Селлерс. "Разве они не знают, что мы могли бы справиться с ними сами, но, скорее всего, нам не придется этого делать?"


"Мы ушли из Соединенных Штатов в последний раз, когда они посадили чернокожего республиканца в Белом доме, и они боролись, пытаясь заставить нас соблюдать верность, которую мы больше не могли выносить", - ответил Стюарт. "Теперь у них другой президент-республиканец, и есть все признаки того, что они снова чувствуют себя бодрыми. Я надеюсь, что они действуют разумно; повидав одну войну, я не хочу видеть еще одну. Но их политики не видели слона - все, что они делали, это говорили об этом. Они были бы мудрее, если бы знали больше ". Он пожал плечами. "Как бы то ни было, у нас есть приказы, и мы собираемся их выполнять. Иди и отдай приказы, которые приведут оккупационные силы в готовность начать свои действия в требуемое время, а также приказы для пехоты и артиллерии, которые останутся защищать Эль-Пасо на случай, если Соединенные Штаты решат поступить глупо ".


"Да, сэр". Продавцы начали торопливо расходиться.


"Подождите", - сказал Стюарт. Его адъютант сделал паузу и оглянулся. Командующий военным округом за Миссисипи ухмыльнулся ему. "Как бы это ни сработало, майор, это будет весело".


В воскресенье вечером Стюарта вызвали на мост, перекинутый через Рио-Гранде. В его середине, точно на границе между Конфедеративными штатами и Мексиканской империей, стоял полковник Энрике Гутьеррес, командующий мексиканским гарнизоном в Пасо-дель-Норте. Его форма французского образца, которую предпочитали люди Максимилиана, была намного ярче и блестяще, чем простая мускатная форма, которую носил Стюарт.


Гутьеррес, худощавый, угрюмый мужчина, хорошо говорил по-английски, что было большой удачей, потому что Стюарт знал всего несколько слов по-испански. "Я только что получил сообщение, генерал, что договоренности, которые долго обсуждались, теперь завершены", - сказал мексиканский полковник. "Соответственно, послезавтра мои люди должны уйти из этих провинций".


"Да, именно тогда мы намерены войти в Чиуауа и Сонору", - сказал Стюарт. "Я рад, что новости дошли до вас из Мехико. Мы не хотим приходить как захватчики; Конфедеративные Штаты довольны хорошими отношениями, которые у нас сложились с Мексиканской империей ". Учитывая неразбериху, в которой обычно оказывалось правительство Максимилиана, то, что Гутьеррес опоздал с получением информации всего на тридцать шесть часов, продемонстрировало необычайную эффективность.


"Я рад этому", - вежливо сказал Гутьеррес. Он не показал, о чем думал. Стюарт знал, что он был довольно честным солдатом и не мог быть счастлив служить режиму, настолько беспомощному, что ему приходилось распродавать куски страны, чтобы оплачивать свои счета. Через мгновение он продолжил: "У меня вопрос: когда мы возвращаемся на территорию, которая останется под нашим контролем, должны ли мы также взять с собой городскую стражу, которая поддерживает порядок на улицах?"


"Нет", - сказал Стюарт. "Мне приказано классифицировать их как полицейских - как офицеров гражданского правительства, - а не как солдат. Они будут продолжать выполнять свою работу до тех пор, пока наше собственное правительство не внесет здесь изменений ".


"Muy bien. Гутьеррес кивнул. Он глубоко вздохнул. "Говоря за себя, генерал Стюарт, и как мужчина, я скажу, что я бы предпочел, чтобы эти провинции перешли к Конфедеративным Штатам, которые заплатили, прежде чем оккупировать их, чем к Соединенным Штатам, которые вторглись в мою страну и только потом заплатили".


Стюарт подумал, что разумнее не упоминать, что Стоунволл Джексон и некоторые другие ветераны на службе Конфедерации сражались за США во время мексиканской войны. "Спасибо" показалось более безопасным. Полковник Гутьеррес отсалютовал, развернулся на каблуках и зашагал обратно к форту, который ему предстояло контролировать еще полтора дня.


Утро того вторника, как и большинство июньских дней в Эль-Пасо, выдалось ярким, ясным и жарким. Как только взошло солнце, Джеб Стюарт повел свою пехоту, кавалерию и грохочущие пушки к мосту, а затем на него. Он не остановился на середине, а продолжал ехать, пока копыта его лошади не застучали по серо-коричневой грязи на южной оконечности: Чиуауа теперь была такой же землей Конфедерации, как и Техас.


Красно-бело-зеленый мексиканский флаг все еще развевался на шесте у южного конца моста. Полковник Гутьеррес ждал там с последним отделением солдат в богато украшенной форме. Стюарт вежливо снял шляпу и отсалютовал мексиканскому флагу. Удовлетворенный оказанной честью, Гутьеррес выкрикнул приказ на испанском. Двое из его людей в последний раз спустили флаг с шеста и благоговейно свернули его.


По приказу Стюарта пара солдат Конфедерации подняли Звезды и полоски над Пасо-дель-Норте и, соответственно, над всеми Чиуауа и Сонорой. Вежливый, как священник, полковник Гутьеррес отсалютовал новому флагу, как генерал Стюарт отсалютовал старому. Если глаза мексиканского полковника были необычно яркими и влажными, Стюарт не собирался делать замечания по этому поводу.


От Пасо-дель-Норте дорога шла почти строго на запад, лишь слегка изгибаясь к югу, поскольку пользовалась преимуществом обрыва в горах. Это означало, что она проходила недалеко от границы с Соединенными Штатами. Стюарта не интересовал курс, продиктованный географией. Как и майора Селлерса. "Все, что я могу сказать, сэр, - заметил он, - это то, что хорошо, что территория Нью-Мексико почти так же пуста, как здесь, в Чиуауа".


"Я согласен, майор", - сказал Стюарт. "Логистика плохая для обеих сторон в этой части мира". Как и тогда, когда он впервые узнал, что ему придется ввести войска на эту новую территорию Конфедерации, он вздохнул. "Если бы генерал Сибли смог обеспечить своих людей продовольствием и боеприпасами во время войны, Нью-Мексико был бы сейчас нашим, и наши тревоги исчезли бы - или, по крайней мере, дальше на север".


Местность к западу от гор была еще более беззастенчиво пустынной, чем та, что на востоке. Кактусы Сагуаро росли близко к дороге и далеко, их сигарообразные тела и угловатые, иногда вытянутые вверх руки наводили Стюарта на мысль о гигантских зеленых человечках, застигнутых бандитами врасплох. Пятый кавалерийский полк, казалось, чувствовал себя как дома в этой суровой местности, даже если ему и приходилось путешествовать немного в стороне от остальных. Чаще всего это было известно как Пятое стадо верблюдов, поскольку их перевозили на кораблях пустыни, а не на лошадях. Джефферсон Дэвис завез верблюдов на юго-запад под именем U.С. военный министр перед войной за отделение. Пятый, поначалу укомплектованный дикими животными, захваченными в пустыне, хорошо поработал против команчей, появляясь в местах, куда его солдаты никогда не смогли бы добраться верхом.


Тут и там, везде, где была вода, крошечные городки перемежали маршрут: Янош; Агуа Приета прямо через границу от такой же сонной деревушки Дуглас, штат Нью-Мексико; Кананеа; Имурис. В Имурисе Стюарт выделил один полк пехоты и один кавалерийский и приказал им двигаться на юг, к Эрмосильо. Командующему кавалерией полковнику Л. Тиернану Брайену, который был старше полковника пехотного полка, он сказал: "Оккупация пока мирная, я не посылаю такие большие силы во внутренние районы этой провинции, как первоначально предполагалось. Я ожидаю, что вы отрежете ту их часть, которую сочтете необходимой для размещения гарнизона в Гуаймасе на побережье, и направите туда эту часть своих сил ".


"Да, сэр", - сказал Брайен. Он служил под началом Стюарта со времен войны, командуя полком войск штата в кампании в Пенсильвании. "Однако, если мексиканцы решат доставить нам неприятности, мы, вероятно, мало что сможем с этим поделать, особенно если вы оставите всю артиллерию себе".


"Я понимаю это, полковник", - ответил Стюарт. "Я полагаю, это хорошая авантюра. Полковнику Гутьерресу, возможно, и не нравилось то, что делало его правительство, но он принял это как солдат и мужчина. По всем признакам, то же самое будет справедливо и в Эрмосильо и Гуаймасе. Мексиканцы в этих маленьких деревушках не пытались оказать нам никакого сопротивления; все, что они делали, это пялились ".


"Ну, верблюды, вероятно, имеют к этому какое-то отношение, но это достаточно верно, видит бог", - сказал Брайен. Он махнул рукой в сторону бесплодного ландшафта. "Если вы оставите большую часть своих людей так далеко впереди, сэр, сможете ли вы обеспечить их продовольствием?"


"Я, конечно, надеюсь на это", - сказал Стюарт. "Мне дали понять, что Эрмосильо находится в центре сельскохозяйственного района. Любые припасы, которые вы сможете отправить на север, будут приветствоваться, тем более, если маршрут на запад из Эль-Пасо ... прерван ".


"Да, сэр", - снова сказала Тиернан Брайен. Большая часть двух десятилетий гарнизонной службы покрыла тяжелым налетом рутины лихого молодого солдата, которым он когда-то был, но, как и многие другие офицеры-ветераны в войсках Стюарта, он снова начал блистать. "Судя по вашему расположению, сэр, вы действительно думаете, что янки попытаются оправдать свое бахвальство".


"Нет, полковник, по правде говоря, я не знаю", - ответил Стюарт. "Но я собираюсь действовать так, как если бы знал. Если Соединенные Штаты настолько глупы, чтобы оспаривать эту аннексию, то, по моему мнению, они представляют для нас большую угрозу, чем любые недовольные мексиканцы. Учитывая это, я намерен держать основную часть своих сил там, где они смогут наилучшим образом отреагировать на любые шаги США ". Он ухмыльнулся. "Моя диспозиция отражает мой настрой, который является осторожным".


Полковник Брайен улыбнулся, показав зубы, окрашенные в коричневый цвет табачной пробкой, которая распухла на одной щеке. "Прошу прощения, сэр, но мы долгое время служили вместе, и я не думаю, что слово "осторожный" до сих пор подходило бы к вашему имени".


"Может быть, я старею", - сказал Стюарт. Затем он снова ухмыльнулся и пару раз гавкнул. "Или, может быть, я учусь новому трюку".


"Теперь вы заговорили, сэр", - с энтузиазмом сказал Тьернан Брайен.


****


"Проснись, Сэм". Александра Клеменс толкнула локтем своего мужа, затем толкнула его сильнее, когда он не пошевелился. "Уже половина восьмого".


Сэмюэль Клеменс неохотно открыл глаза. Его ноздри затрепетали. "Ты ангел в человеческом обличье, моя дорогая. Я говорю это, вы понимаете, только потому, что у вас уже закипел кофе ".


"Ты бы вышвырнул меня на улицу, если бы я этого не сделал". Александра обладала - и оттачивала - остроумие, которое могло соперничать с умом ее мужа, и не стеснялась им пользоваться. Это было тем более эффектно, потому что она выглядела такой кроткой и невинной: широкое, светлое лицо; голубые глаза, мягкие, как молоко, пока в них не появился дьявол; золотистые волосы, которые, распущенные на ночь, рассыпались по плечам и белой ночной рубашке, так что, если бы не крылья, в ней действительно было что-то ангельское в данный момент.


Когда Сэм, все еще в своей ночной рубашке, спустился вниз за кофе, его сын Орион запрыгнул к нему на колени и чуть не выплеснул туда чашку вместе с содержимым. В Орионе не было ничего ангельского; иногда все, что удерживало Сэма от того, чтобы задушить его, это воспоминание о том, что в том же возрасте он был еще хуже. "Почему ты не занят подготовкой к школе?" Потребовал ответа Сэм.


Орион испепелил его взглядом. "Потому что это закрыто на лето", - торжествующе сказал он.


"Я знаю это", - ответил его отец. "Но если бы это было так, ты бы мне не мешал". С шестилетним удовольствием Орион показал язык.


Офелия, которой было четыре года, вошла в столовую немного позже: из всей семьи она больше всего любила спать допоздна. Она была похожа на свою мать, с добавлением детской нежности в меру. Подойдя к своему отцу, она взяла его большие руки в свои маленькие и сказала: "Привет, ты, старый козел".


"И тебе привет", - серьезно сказал Сэм. Как бы Офелия ни была похожа на Александру, она вела себя скорее как Орион, что приводило в ужас ее мать и - большую часть времени - забавляло ее отца. "Если ты выживешь, ты далеко пойдешь, моя дорогая". Сэм взъерошил ее золотистые кудри, затем добавил задумчивым тоном: "Конечно, тюрьма довольно далеко отсюда".


Офелия, на этот раз, пропустила шутку мимо ушей. Орион тоже. Александра, которая этого не сделала, послала мужу суровый взгляд, который он проигнорировал.


Иногда выход из дома на Терк-стрит и поездка в офис Morning Call на Маркет больше походили на побег, чем на что-либо другое. Несмотря на подъемы и спуски, Сэм наслаждался прогулкой. Подниматься в гору было труднее для тяжело нагруженных лошадей. Кнуты погонщиков щелкали над, а иногда и по спинам напрягшихся животных. Затем, когда тормоза повозок, которые они тянули, завизжали, лошадям пришлось тащить грузы вниз по склону.


Через пятнадцать минут после того, как Клеменс поцеловал свою жену на прощание, он вошел в офис. Когда он добрался туда, Клей Херндон набросился на него почти с таким же устрашающим энтузиазмом, какой демонстрировал Орион. У Херндона, однако, было оправдание, которое простил бы любой газетчик: телеграмма, которой он помахал перед лицом Клеменса. "Вы должны это увидеть!" - крикнул он.


"Как я могу спорить с такой логикой?" Сэм взял тонкий лист бумаги и быстро прочитал его. Когда он закончил, он пару раз кивнул, затем сказал: "Должно быть, сегодня многие люди удивлены: например, все, кто не думал, что Блейн знает слово из четырех слогов".


"Если он знает только одно, он выбрал то, что нужно знать", - парировал Херндон, решительный республиканец. "Я бы сказал, что это даст нам заголовок для следующего выпуска, не так ли?"


"Ультиматум"?" Сказал Клеменс. "Теперь, когда вы упомянули об этом, да. Если когда-либо и было слово, требующее семидесяти двух пунктов, то это то самое". Он снял котелок и повесил его на вешалку для шляп сразу за дверью. Как только он добрался до своего стола, он снял пиджак и повесил его на спинку стула. Затем он снял запонки с манжет, положил их в карман жилета и закатал рукава.


"Готов попробовать, не так ли?" Сказал Херндон.


Его тон был слегка насмешливым, но Сэм проигнорировал это. "Держу пари, что да", - сказал он. "Дай мне еще раз этот провод, ладно? Я хочу убедиться, что у меня все в порядке". Он сделал паузу, чтобы закурить сигару, затем перечитал телеграмму. "Всегда хороший день, когда появляется передовица и хнычет тебе в лицо, умоляя отпустить его на свободу".


"Если ты так говоришь, Сэм", - ответил Херндон. "Это радует меня, что я всего лишь скромный писец".


"Отправляйся в мэрию, писец", - сказал Клеменс. "Узнай реакцию мэра. Другими словами, дай мне заявление, которое прилагается к этому". На его лице появилось выражение, среднее между ошарашенностью и врожденным идиотизмом. Утренний звонок в Сан-Франциско не понравился мэру Адольфу Сутро. Это было взаимно.


Херндон принял позу, которая могла бы быть позой политика на пеньке или человека, сосредоточенно ожидающего выхода в туалет. "Я всеми фибрами души против войны, которая может начаться, и я ожидаю, что мы одержим в ней великую и славную победу", - провозгласил он. "Вот. Теперь мне не нужно отправляться в путешествие ".


Сэм выпустил в него сигарный дым. "Давай, убирайся отсюда. Его честь, возможно, встал сегодня утром не с той стороны кровати, и если бы он это сделал, он сказал бы, что он полностью за войну, но рассчитывает, что мы получим взбучку. Боже упаси, чтобы мы неправильно процитировали его. Он бы не заметил, поскольку во вторник не может вспомнить, что говорил в предыдущую пятницу - считает, что это работа газет, - но некоторые из его друзей - ну, закадычных друзей; у такого существа, как это, вряд ли есть друзья, - просто могли бы."


Хихикая, Херндон схватил шляпу, перекинул куртку через плечо - это был еще один из тех бессезонных дней в Сан-Франциско, не совсем теплых, не совсем прохладных - и ушел. Клеменс снова затянулся сигарой, рассеянно стряхнул пепел в латунную подставку и вернул ее в уголок рта. Он знал, что может забыть об этом, как только начнет писать.


Перо заскрежетало по бумаге.


Президент Блейн заявил нации и всему миру, что, если Конфедеративные Штаты не выведут своих солдат - солдат, которых они разместили без согласия Соединенных Штатов и вопреки их прямому желанию - из провинций Чиуауа и Сонора в течение десяти дней, он попросит Конгресс объявить состояние войны между Соединенными Штатами и Конфедеративными Штатами.


Он не включает Мексиканскую империю в свой ультиматум, что, без сомнения, является лишь оплошностью с его стороны. В конце концов, если не считать спорных провинций, Соединенные Штаты все еще примыкают к владениям Максимилиана там, где наша Верхняя Калифорния соприкасается с его Нижней, чьи кактусы представляют для Соединенных Штатов ничуть не меньшую угрозу, чем любые, произрастающие сейчас в Соноре.


Как отмечалось ранее в этом разделе, приобретение Соноры и Чиуауа представляет - или, по крайней мере, может представлять в будущем - новый доступ к силе для Конфедеративных Штатов, как и покупка Кубы несколько лет назад, покупка, на которую Соединенные Штаты согласились безропотно. Но мы тогда были при демократической администрации, и Конгресс тоже демократический: партия, чье отношение к Конфедерации всегда заключалось в том, что обвинений не было бы, если бы кто-нибудь прислушался к ним в самом начале и похлопал тогда еще южные штаты по голове и сказал им, какие они хорошие мальчики, пока они в конце концов не поверили в это и не отправились спать вместо отделения, и обращались с ними со времен Войны за отделение так, как будто они были множеством капсюлей, наполненных фульминатом, которые могли взорваться, если на них наступить или уронить.


Напротив, Конфедеративные Штаты для Республиканской партии - фраза "ниггер в поленнице дров" соблазнительна, но нет; мы воздержимся - незаконнорожденный ребенок в семье наций, и поэтому его лишают сливового пудинга каждый сочельник. Что ж, незаконнорожденному ребенку сейчас больше восемнадцати лет, и чертовски большой ублюдок, который внезапно стал больше на две провинции, проглотил сливы, в которых когда-то отказал. Поэтому неудивительно, что президент Блейн склонен видеть вещи красными.


Однако вопрос, стоящий перед палатой представителей, заключается - или, скорее, должен заключаться в том, что непонимание разницы между этими двумя явлениями является одной из главных причин взрывов котлов, семейных разногласий и розыгрыша в надежде заполнить открытую позицию - не в том, имеют ли Соединенные Штаты право быть недовольными сделкой, только что заключенной между Конфедерацией и Мексикой, а в том, представляет ли эта сделка для них законный повод для войны. В этом мы просим оставить сомнения. Не покидает подозрение, что, предложи Соединенные Штаты стоимость медной плевательницы и пары свечей выше цены, которую согласилась заплатить ему Конфедерация, Звездно-полосатый флаг развевался бы сейчас над Чиуауа и Сонорой - и, возможно, даже над опасными кактусами Нижней Калифорнии - и из Ричмонда раздался бы громкий вой и зубовный скрежет, а каждый политик в Вашингтоне откинулся бы на спинку стула, такой же холеный и довольный, как собака, стащившая баранью ногу со сковороды для запекания.


К лучшему или к худшему - скорее, к лучшему или к худшему - продажа Максимилианом Соноры и чихуахуа поражает нас тем, что была достаточно мирной и добровольной, чтобы любой, кто пронюхает о сделке, не задохнулся от запаха, который в современной дипломатии обозначает ее как нечто вроде вундеркинда. Нам чертовски неудобно делить континент с народом, который не хотел делить с нами страну, но нам лучше привыкнуть к этому, потому что Конфедеративные Штаты не проявляют никаких признаков того, что собираются собираться и перебираться в горы Тибета. Хотя мы можем сожалеть о продаже, мы не имеем права пытаться отменить ее силой оружия. Возможно, нас перехитрили, но нас не оскорбили, а то, что нас перехитрили, не является достаточной причиной для начала войны - если бы это было так, бедный страдающий мир никогда бы не узнал о нескольких кратких - слишком кратких! - моментах, когда пули куда-то не долетали.


Едва он отложил ручку, как Клей Херндон вернулся в кабинет, хлопнув за собой дверью. "Сэм, у тебя готово все, что ты собираешься сказать, чтобы напечатать?" - потребовал он. "Новости об ультиматуме уже разлетелись по улицам. Если мы не попадем в печать в спешке, это опередит нас. Ба-ха-Халифомия бьет в военный барабан так громко, как только может ". Он бросился в свое кресло и начал яростно писать.


"Да, я готов". Клеменс показал листы, которые он только что закончил. "Что сказал мэр?"


"Сутро?" Херндон не поднял глаз от своих каракулей. "Судя по тому, как он говорит, завтра мы будем в Ричмонде, послезавтра в Атланте, а еще через день в Новом Орлеане. Ура нашей стороне!" Казалось, он не совсем в восторге от взгляда мэра на мир.


"В ноябре прошлого года ты был человеком Блейна, Клэй", - напомнил ему Сэм. "Почему ты сам не в "Калифорниан", не бьешь в боевой барабан?"


"Я? Я бы с удовольствием сбавил обороты, - сказал Херндон, - но Блейн действует как слон в посудной лавке, пытаясь наверстать упущенное за восемнадцать лет за пару месяцев. Вот. Он отбросил ручку и сунул бумагу Клеменсу. "Вот моя. Давай посмотрим, что ты написал".


Сэм нацарапал несколько изменений в экземпляре Херндона; Херндон использовал наречия так, как плохой повар использует специи - исходя из теории, что, если немного хорошо, то больше лучше. Несмотря на это, он сказал: "Хорошая история".


Это осудило Сутро за то, что он был напыщенным дураком своими собственными словами, лучший способ сделать это.


"Спасибо. Ты мог бы сказать "чума на оба ваших дома" и оставить все как есть", - сказал Херндон. "Хотя я рад, что ты этого не сделал. Так веселее".


Дверь распахнулась. Ворвался Эдгар Лири. Кто-то пробил большую вмятину на его шляпе, которую он еще не заметил. "Они вешают чучело Лонгстрита на углу Маркет и Гири", - сказал юноша, задыхаясь. Затем он снял котелок и в смятении воскликнул. "Весь город сходит с ума". Он протянул шляпу, как будто это было доказательством.


"Напиши статью. Напиши побыстрее", - сказал Сэм. Он забрал у Херндона страницы своей редакционной статьи. "Похоже, они больше не собираются меня слушать". Он вздохнул. "Почему я не удивлен?"


Снаружи кто-то разрядил шестизарядный револьвер, патроны быстро разрядились. Сэм надеялся, что, кто бы это ни был, стрелял в воздух.


****


Мальчишки-газетчики на углу Ричмонд-стрит размахивали в воздухе экземплярами "Вига" и "Экзаменатора", "Диспэч", "Инкуайрер" и "Сентинел". Они занимались бурным ремеслом; адвокаты и механики, министры и фермеры, барабанщики и погонщики и даже случайный цветной человек, который приносил свои письма, столпился вокруг них и совал им пенни.


Какую бы газету ни рекламировал мальчишка на любом углу, главный заголовок был один и тот же: "Срок ультиматума истекает сегодня!" После этого воображение разыгралось: "Резидент Пи Лонгстрит отвечает на последнее возмущение янки! " Военно-морской флот сказал, что готов выйти в море! " Военно-морской флот сказал, что уже в море!" " Переброска войск в кентукки! " Янки, говорят, концентрируются в Миссури! " И одно слово, похожее на барабанный бой: "Война!" "Война!" "Война!"


Генерал Томас Джексон, чьим делом была война, преодолел шум, как сквозь дождь, снег, артиллерийский обстрел или любое другое незначительное препятствие. "Мы выпороем их, не так ли, Каменная стена?" - крикнул ему толстый мужчина в фартуке мясника, заляпанном кровью.


"Мы не находимся в состоянии войны с Соединенными Штатами, и Соединенные Штаты не объявляли нам войну", - ответил Джексон. Он говорил одно и то же множество раз с тех пор, как покинул Военное министерство и отправился в очередную поездку в президентскую резиденцию. "Я надеюсь, что они этого не сделают. Мир слишком драгоценен, чтобы его можно было небрежно выбросить, как ненужный костюм ".


Это было не то, что мясник хотел услышать. "Мы их выпорим!"


Джексон направил свою лошадь мимо толстяка, больше ничего не сказав. Ему задали тот же вопрос или его вариант еще три раза на протяжении следующих половины квартала. Он каждый раз давал один и тот же ответ и начал жалеть, что вообще начал отвечать.


Толпа людей редела по мере того, как он поднимался на Шоко-Хилл, удаляясь от площади Капитолий и центра города. Джексон испустил небольшой, непроизвольный вздох облегчения: ему не нравилось быть запертым в толпе, и он часто был счастливее всего в одиночестве. Долг, однако, превыше счастья. Долг превыше всего.


Один из часовых, отдавших ему честь, сказал: "Думаю, мы хорошенько отделаем этих чертовых янкеков - не так ли, сэр?"


С солдатом Джексон говорил немного откровеннее, чем с гражданским на улице, который, насколько он знал, мог быть американским шпионом: "Если нам придется сражаться с ними, капрал, будьте уверены, мы их победим".


Ландо министра США Джона Хэя было привязано перед резиденцией. В эти дни Хэй посещал Лонгстрита так же часто, как Джексон, и по смежным делам: если переговоры министра с президентом Конфедерации увенчаются успехом, Лонгстриту и Джексону больше не нужно будет так много совещаться. Водитель Хэя терпеливо ждал своего директора, читая номер "Ричмонд Виг". Он кивнул Джексону, затем вернулся к газете.


Моксли Соррел сопроводил Джексона в комнату ожидания рядом с офисом Лонгстрита. "Мистер Хэй приехал, чтобы получить ответ президента на ультиматум", - сказал глава администрации почти шепотом.


"На эту дерзость может быть только один ответ", - прорычал Джексон. Соррел кивнула. Двое мужчин не любили друг друга, но оба видели интересы Конфедеративных штатов в одинаковом свете.


Джексон начал говорить что-то еще, но дверь в кабинет президента Лонгстрита распахнулась. Оттуда вышел Джон Хэй, его красивое лицо было застывшим и жестким. Джексон вежливо поднялся, чтобы поприветствовать его. Хэй отвесил холодный полупоклон. "Сэр, я вынужден сделать вывод, что ваш президент более склонен выслушать ваш совет, чем мой". Моксли Соррел подошел, чтобы проводить его до двери. Он отмахнулся от начальника штаба. "Нет, спасибо, сэр. Я сам найду дорогу". Он ушел. Если бы у него был хвост, он бы ощетинился.


"Входите, генерал", - позвал президент Лонгстрит через открытую дверь.


"Благодарю вас, ваше превосходительство", - сказал Джексон. Он закрыл за собой дверь, затем сел, как обычно, чопорно, в кресло, на которое ему указал Лонг-стрит. "Из этого, сэр, я должен сделать вывод, что вы сказали Соединенным Штатам, что они не имеют права вмешиваться в наши внутренние дела?"


Джеймс Лонгстрит кивнул. Он выглядел довольным собой. "Вы должны понять именно это, генерал. Если бы я сказал ему что-нибудь еще, я не сомневаюсь, что к этому времени на следующей неделе мне был бы объявлен импичмент, осужден и отстранен от должности - и я бы тоже проголосовал за свой собственный приговор. И я, в свою очередь, полагаю, что мы находимся в полной готовности встретить любую чрезвычайную ситуацию, которая может возникнуть?"


Он задавал один и тот же вопрос каждый раз, когда видел Джексона. Как всегда, главнокомандующий армией Конфедерации кивнул. "Да, господин президент, все регулярные части развернуты вблизи границы с США, за исключением тех, которые заняты оккупацией наших новых провинций, и генерал Стюарт сделал в этом направлении больше, чем ожидал сам". Он кратко рассказал о командировке Стюарта Лонгстриту, который кивнул, а затем продолжил: "И мы готовы принять, одеть, вооружить, обучить и направить добровольцев, если в этом может возникнуть необходимость".


"Я боюсь, что до этого дойдет", - сказал Лонгстрит. "Я не боюсь результата, вы понимаете, только того, что от нас требуется".


"Да, ваше превосходительство. Я понимаю". Джексон взглянул на карту на стене справа от него. "Как только телеграфы сообщат нашим силам, что Соединенные Штаты были настолько введены в заблуждение, что объявили нам войну, мы нанесем им удар, который ..."


"Подождите", - сказал президент Лонгстрит, и Джексон послушно остановился. Лонгстрит тоже посмотрел на карту. "Генерал, я должен прояснить одну вещь, исключающую всякую возможность недопонимания: независимо от наличия объявления войны со стороны Соединенных Штатов, они, а не мы, должны нанести первый удар в последующем конфликте. Должен, говорю я, сэр. Должен."


Брови Джексона взлетели вверх. "Господин президент, должен ли я напоминать вам, как опрометчиво уступать врагу инициативу, даже на мгновение? Если бы генерал Ли удовлетворился обороной, я боюсь, что мы потерпели бы поражение в войне за отделение ". В довершение своей мысли он попробовал небольшую шутку: "Если бы это было в Соединенных Штатах, сэр, вы могли бы даже оказаться республиканцем в наши дни".


"Боже, избавь меня от этой участи", - сказал Лонгстрит. "Генерал Джексон, я ни на минуту не отрицаю общую применимость правила, которое вы излагаете. Но в данном конкретном случае этому препятствуют другие факторы. Вы помните, как искусно Эйб Линкольн заставил нас произвести первые выстрелы по форту Самтер, тем самым выставив нас неправыми в глазах всего мира?"


"В конце концов, это получилось правильно", - сказал Джексон.


"Так оно и было, но это усложнило нашу задачу". Лонгстрит подергал себя за бороду. "Я хочу, чтобы в глазах всего мира мы безошибочно выглядели как потерпевшая сторона в этом деле, генерал. Это достаточно ясно, или я должен объясняться дальше?"


Вместо того, чтобы просить дальнейших объяснений, Джексон углубился в одно из своих интенсивных занятий. Он не был уверен, как долго он оставался в нем: не слишком долго, поскольку президент Лонгстрит не казался раздраженным. "Полагаю, я понимаю, сэр. Вы особенно хотите, чтобы мы выглядели обиженной стороной в глазах Британии и Франции".


"Именно так". Лонгстрит кивнул. "Мы должны показать им, что мы сделали все, что в наших силах, чтобы сохранить мир с Соединенными Штатами, и что Соединенные Штаты, тем не менее, навязали нам войну".


Джексон скорчил кислую мину. "И это несмотря на то, что Британия отправила солдат в Канаду для усиления собственной армии Доминиона? Это несмотря на то, что Франция пообещала поддержку Максимилиану, который является ее креатурой? И это несмотря на то, что обе страны переместили военно-морские силы как в Атлантическом, так и в Тихом океанах на позиции, с которых им было бы легче противостоять Соединенным Штатам? И это несмотря на то, что в очевидных интересах как Великобритании, так и Франции сбить США с колышка? И это несмотря на то, что большая часть денег, которые Максимилиан получает от продажи Чиуауа и Соноры, направляется прямиком банкирам в Лондоне и Париже? Все это правда, и все же от нас по-прежнему требуют не просто показать, что с нами поступили несправедливо, но показать, что с нами поступили откровенно несправедливо? Простите меня, ваше превосходительство, но мне трудно увидеть в этом какую-либо справедливость ".


"Объективно говоря, генерал, я тоже", - сказал Лонгстрит. "Проблема, с которой мы сталкиваемся - и практически непреодолимая проблема, которой она оказалась, - заключается в том, что Британия и Франция не рассматривают и не могут рассматривать поддержку, оказываемую нам, так объективно, как нам хотелось бы. Если они смогут найти причину не действовать совместно с нами, они найдут ее и воспользуются ею ".


"Они наши союзники", - сказал Джексон. "Они были нашими союзниками. Они выигрывают, оставаясь нашими союзниками. Почему они должны быть такими глупыми?"


Лонгстрит посмотрел на него, не отвечая. Это был почти жалостливый взгляд, такой взгляд преподаватель математики бросает на ученого, который ни за что на свете не смог бы доказать теорему Пифагора. Это был взгляд, который говорил: вот почему я президент Конфедеративных Штатов, а ты остаешься не более чем солдатом. Джексон никогда не хотел быть кем-то большим, чем просто солдатом. Будучи солдатом, он мог оставаться честным и благочестивым человеком. Он не был уверен, насколько то или иное слово применимо к Джеймсу Лонгстриту в наши дни. Были шансы, что Лонгстрит умрет богатым. Что с ним стало бы после этого - это другой вопрос.


И получать такой взгляд от кого угодно, благочестивого или нет, было обидно. Этот взгляд говорил, что все части лежат перед ним, если только он их увидит. Через мгновение он это сделал. "Они до такой степени пренебрегают собственностью на негритянских рабов, сэр?"


"Они делают", - сказал Лонгстрит. "У них есть мое обещание внести поправку к Конституции, требующую освобождения, поддержать поправку и, насколько это возможно, предвосхитить ее посредством законодательных и исполнительных действий - и все же они колеблются, не веря, что я смогу выполнить то, что обещал".


Джексон, который не думал, что это должно быть выполнено, сказал: "Я не вижу, чтобы вы освобождали своих собственных рабов, господин президент".


Теперь взгляд Лонгстрита был откровенным и безошибочно узнаваемым. Джексон выдержал это, как выдерживал и худшее, и от людей, которых считал лучшими. Он запоздало осознал, что вел себя менее чем дипломатично. Это его тоже не беспокоило: он был менее чем дипломатичен. Но затем Лонгстрит сказал: "Генерал, после успешного завершения этой войны я намерен освободить всех негров, которые теперь являются моей собственностью. Тогда я буду призывать других членов исполнительной ветви власти в целом поступить так же и надеюсь, что моему примеру последуют и частные лица ".


"Вы серьезно относитесь к этому вопросу, сэр", - сказал Джексон с немалым удивлением.


"1 час ночи", - сказал Лонгстрит. "Я могу заглянуть вперед и увидеть двадцатый век, с машинами, выполняющими большую часть работы, которую сейчас выполняют стаи негров. Что тогда будут делать эти стаи? Работать на фабриках без зарплаты и снижать заработную плату белых мужчин? Стать источником истощения кошельков их нынешних владельцев? Если мы не будем идти в ногу со временем, они сотрут нас в порошок. И все же я вижу, что вам трудно поверить мне, как и прославленным министрам и правительствам наших союзников. Таким образом, мы должны быть неопровержимо правы в нашем споре с США".


"Очень хорошо, сэр", - сказал Джексон. "Вы прояснили в моем сознании как затронутые здесь проблемы, так и ваше собственное решение, касающееся их, яснее, чем это было ранее. Конечно, все будет так, как вы говорите. Пока янки первыми не крикнут "харо", мы не спустим псов войны ".


"Клянусь Годфри, генерал, я не знал, что вы преподавали английскую литературу там, в Военном институте Вирджинии", - воскликнул Лонгстрит. Оба мужчины рассмеялись, чувствуя себя более непринужденно друг с другом, чем обычно. Джексон поднялся, чтобы уйти. Лонгстрит поднялся вместе с ним, обошел стол и похлопал его по плечу. "Подождите", - сказал ему президент. "Подождите, пока янки первыми нанесут удар по нам, а затем нанесите им сильный удар".


Светлые глаза Джексона засверкали. "Да, сэр!"


****


На плацу в Форт-Додже, штат Канзас, полковник Джордж Кастер с любопытством обошел два новомодных вида оружия, которые только что прибыли. "Я слышал об этих пушках Гатлинга раньше, - заметил он своему брату, - но до сих пор ни одной не видел. Насколько я слышал, Гатлинг изобрел их примерно в то время, когда в Пенсильвании появились ... проклятые повстанцы, и с тех пор он пытается продать их армии. Интересно, должен ли я радоваться, что он наконец провернул этот трюк."


Майор Том Кастер тоже с сомнением осматривал орудия. "Похоже, Спрингфилд был неверен с пушкой, а затем пошел и родил шестерых".


"Я думал, что я был писателем в семье", - сказал Кастер с почти насмешливой ревностью. Описание подходит. Шесть стволов винтовочного калибра были смонтированы в длинном латунном корпусе на лафете, который мог бы перевозить полевое ружье. К "Гатлингу" также прилагался отдельный патронташ, подобный тому, что прилагался к полевому ружью. Экипаж из пяти человек обслуживал орудия. Кастер повернулся к сержанту-артиллеристу, отвечавшему за одно орудие. "Как ты говоришь, Бакли, сколько выстрелов в минуту может сделать эта штука?"


"Сэр, когда все идет так, как должно, около двухсот", - ответил сержант.


"Когда все идет так, как должно", - эхом повторил Кастер. "И как часто это происходит?" На самом деле он не хотел ответа. Нахмурившись, он продолжил: "В мире и так слишком много гаджетов, если кто-то хочет знать. Мы все еще должны сражаться на саблях - тогда мы могли бы сказать, кто такие настоящие мужчины".


Его брат указал на блокгаузы в каждом углу форта. "Если мы установим их друг напротив друга, Оти, мы могли бы прочесать равнину вокруг форта, если кайова придут на зов - или если это сделают конфедераты".


"Возможно", - сказал Кастер. Форт Додж был приведен в состояние повышенной готовности, ожидая сообщения о том, что объявление президентом Блейном войны CSA прошло обе палаты Конгресса. Кастер нахмурился. "Не прошло бы мимо краснокожих или ребов, если бы они подкрались сюда и облили нас грязью, в то время как мы все еще должны быть в мире".


Сержант Бакли сказал: "Сэр, дайте мне хороших лошадей для моих отрядов, и я поспею за любой кавалерией, какая вам понравится. Для этого и предназначены эти пушки".


"Я поверю в это, когда увижу", - сказал Кастер, не заботясь о том, чтобы задеть гордость стрелка "Гатлинга". "Пока мы оставим этих белых слонов там, где они есть. Может быть, мы придумаем, как извлечь из них какую-нибудь пользу ". По тому, как он говорил, он ни на минуту в это не поверил.


Часовые расхаживали по дорожкам на стенах Форт-Доджа, скучная рутина в большинстве дней, но сейчас жизненно важная. Они смотрели на прерию во всех четырех направлениях. Если те, кто находился на южной стене, были особенно настороже, Кастер не понимал, как он мог их винить. Он волновался, хотя изо всех сил старался этого не показывать. Против кайова форт выстоял бы вечно. Однако то, что батарея конной артиллерии Конфедерации могла сделать со стенами, было чем-то другим.


Он прошествовал обратно к своей квартире. У него были апартаменты в Форт-Додже, где его солдаты довольствовались сундучком и соломенной подстилкой на железной кровати с деревянными перекладинами в казарме. Со стен его гостиной головы буйвола, двух антилоп и койота смотрели на него стеклянными глазами. Он перестрелял всех животных и смонтировал все головы; практика сделала его прекрасным таксидермистом.


Енот уставился на него со спинки дивана. В своих похожих на ладони лапах он держал яйцо. Кухарка, рыжеволосая ирландка по имени Сэл, прибежала из кухни и свирепо посмотрела сначала на животное, а затем на Кастера. "Это самое вороватое существо, которое я когда-либо видела, и почему ты держишь его у себя, я не могу догадаться", - отрезала она.


"Стоунуолл? Он отличный парень". В голосе Кастера было больше снисходительности, чем он обычно демонстрировал своим людям. Он вырастил енота из осиротевшего щенка, и он был с ним дольше, чем Сал. Он не мог содержать поваров. Они продолжали выходить замуж за солдат или местных гражданских, и, если они были хорошенькими, как Сэл, Либби считала своим долгом знакомить их со всеми мужчинами в округе. Кастер был дружелюбен по отношению к другим женщинам, кроме своей жены. Либби иногда думала, что он был слишком дружелюбен.


Привлеченная жалобой Сэл на енота, она вышла из спальни: невысокая, пухленькая, темноглазая женщина примерно того же возраста, что и Кастер. Каким бы дружелюбным он ни был с другими женщинами - а он был настолько дружелюбен, насколько это сходило ему с рук, - он любил ее безоговорочно. Теперь она наступала на енота. "Отдай мне яйцо, Каменная стена", - сказала она тоном, который мог бы послать в бой полк. Она была такой же твердой волей, как и ее муж; иногда он с тревогой задавался вопросом, не была ли она умнее из них двоих.


Стоунуолл, однако, вместо того, чтобы отдать яйцо, съел его. Сэл яростно и бегло проклинал животное. Кастер смеялся и над енотом, и над поваром. Либби беспристрастно хмурилась на зверя, слугу и мужа. Ей не хотелось, чтобы ее воле перечили, даже еноту.


"Возвращайся к работе, Сэл", - отрезала она. Все еще бормоча, ирландка вернулась на кухню. Кастер наблюдал, как двигаются ее бедра при ходьбе. Либби заметила, что он наблюдает. "Нужно найти ей мужчину", - пробормотала она.


"Что это, дорогая?" Спросил Кастер, приходя в себя.


"Совсем ничего, Оти", - ласково ответила его жена. "Что ты думаешь об этих новых пистолетах, которые поступили сегодня утром?"


"Немного", - сказал он и собирался вдаваться в подробности - Либби любила подробности любого рода, - когда в его каюту ворвался санитар и сунул ему телеграмму. Он развернул его и прочитал вслух: "'С этой даты между Соединенными Штатами и Конфедеративными Штатами существует военное положение. Продолжайте преследование со всей энергией. Победа будет за нами. Розкранцы". Он издал боевой клич, которым с гордостью мог бы похвастаться кайова, затем выбежал на плац, крича, чтобы трубачи трубили сбор. Мужчины бросились строиться после учений и военной формы, на их лицах было волнение - большинство из них догадались, что означал необычный вызов.


Когда Кастер зачитал телеграмму собравшимся войскам, люди зааплодировали. Громче всех кричали офицеры, ветераны-сержанты и капралы: люди, которые помнили войну за отделение и хотели отомстить за нее.


"Мы вышвырнем повстанцев отсюда до Рио-Гранде!" - Крикнул Том Кастер. Затем он вспомнил аннексию Соноры и Чиуауа, которая привела к войне. "И после этого мы отбросим их еще на пятьдесят миль!"


"Это верно!" Сказал Кастер. "Никто не бросает тень презрения на Соединенные Штаты Америки! Никто, ты меня слышишь? Я почти двадцать лет ждал этого момента, и наконец он настал ". Его голос дрожал от эмоций. Раздались новые одобрительные возгласы. "На данный момент, свободен. Скоро мы начнем восстанавливать свои силы ".


Оживленные разговорами, мужчины вернулись к своим обязанностям. Том подошел к своему брату. "Оти, - сказал он, - у меня есть идея, как найти реальное применение этим пушкам Гатлинга. Если это война, тем лучше ".


Кастер бросил на оружие недоверчивый взгляд. "Я сам не думаю, что оно на многое годится. Если вы хотите попытаться убедить меня, что я неправ, продолжайте".


Том говорил десять минут подряд, иллюстрируя свой план жестами и набросками в пыли плаца. Заканчивая, он сказал: "И, конечно, я буду командовать отрядом. Это мое мнение; на кону должна быть моя шея ".


Он говорил совершенно буднично. Джордж Кастер, такой же храбрый человек, как и любой другой, признал в своем брате еще более храброго. Он сказал: "Нет, я возглавлю это. Я не пошлю кого-то с непроверенным оружием, пока сам остаюсь дома в безопасности. Подполковник Крауниншилд прекрасно справится с командованием полком, пока меня не будет. Мы отправляемся завтра на рассвете."


Ухмылка Тома Кастера была огромной. "Да, сэр, Оти, сэр!"


"Выбери дюжину человек, чтобы пойти с нами", - сказал Кастер. "О, и убедись, что эти орудия запряжены хорошими лошадьми, а также передками. Мы посмотрим, что у них получится, когда они направятся к границе. Если они не смогут идти в ногу, они бесполезны ".


Он проинформировал Каспера Крауниншилда о патрулях, которые тот хотел выставить на время своего отсутствия. Заместитель командира полка выглядел испуганным, когда тот обрисовал, что он будет делать, но сказал очень мало. Либо Кастер вернулся бы, оставляя за собой облака славы, либо он вообще не вернулся бы. Независимо от этого, придирки не имели бы значения.


Кастер, его брат, дюжина отборных кавалеристов, два орудия Гатлинга и их расчеты выехали из Форт-Доджа еще до восхода солнца. Когда форт уменьшился позади него, Кастер засмеялся от радости. "Больше нет необходимости беспокоиться об этой проклятой международной границе", - сказал он.


"Это верно", - восторженно сказал его брат. "Единственное, о чем нам нужно беспокоиться, - это нарваться на патруль повстанцев, который придет, чтобы дать нам пинка под зад, прежде чем мы сможем спуститься на индейскую территорию".


Кастер и один из солдат выехали вперед в качестве разведчиков, чтобы убедиться, что этого не произойдет. Без ложной скромности Кастер был уверен, что сможет обогнать любого из своих товарищей, за исключением, возможно, своего брата. Когда они думали, что он не слышит, солдаты полка называли его крутой задницей. Это не разозлило его; это заставило его гордиться. Он оглянулся через плечо на пулеметы Гатлинга. Они замедляли отряд, но ненамного. Сержант Бакли хорошо понимал, о чем говорил.


Он ехал по канзасским прериям. Тут и там фермерские дома торчали из плоской местности. Некоторые были землянками, над землей выступали только дымоходы и печные трубы. Некоторые были из дерновых блоков, некоторые из дерева, некоторые - самые процветающие - из кирпича. Дерн, дерево или кирпич, все они имели вид крепости - приземистые и низкие, с маленькими окнами. В стране, уязвимой для набегов индейцев, это было безопасно и разумно.


Той ночью они разбили лагерь в прерии, варили кофе, жарили соленую свинину, а затем в мясном жире жарили размоченное сухое печенье, посыпанное коричневым сахаром. Случайный светлячок мигнул, зажигаясь, затем погас. Вдалеке ухнула сова. Кастер завернулся в одеяло, уставился на звезды, рассыпанные по небу, как сахарная пудра, и почти сразу заснул.


Когда он проснулся, было еще темно, но сумерки окрашивали восточный горизонт в серый цвет. Он встряхнул брата. "Просыпайся, лентяй!" Том стонал и бился. Кастер рассмеялся. Он заработал себе очко.


Они вошли на территорию индейцев - на территорию Конфедерации - незадолго до полудня. Кастер позволил сержанту Бакли и пулеметам Гатлинга догнать его. "Выбирай место", - сказал он. "Вы лучше всех знаете требования и возможности вашего оружия". Сержант артиллерии кивнул. Кастер надеялся, что "Гатлинги" на это способны.


Ближе к вечеру Бакли выбрал небольшой пологий холм, откуда открывался потрясающий вид во всех направлениях. Группа разбила там лагерь на ночь. Когда наступило утро, расчеты "Гатлинга" остались позади. Кастер, его брат и кавалерийские солдаты отправились на поиски ручьев и деревень кайова, которые они, вероятно, могли - и надеялись - найти вдоль таких водных путей.


Сначала они нашли скот. В наши дни индейцы пасли скот, вместо того чтобы охотиться на почти исчезнувших бизонов. "На них!" - Крикнул Кастер. Они бросились на них, улюлюкая, размахивая шляпами и стреляя из карабинов в воздух. Скот в ужасе взревел и обратился в паническое бегство. Кастер снова завопил, в чистом мальчишеском восторге от того, что заварил огромную неразбериху.


Пуля взметнула пыль не слишком далеко от него. Она была выпущена не кем-то из его людей, а одним из кайова, который пас стадо. Кастер открыл ответный огонь и промахнулся - хорошая стрельба с лошади была практически невозможна. Он махнул своим людям вперед, против индейских пастухов. Превосходящие числом кайова обратились в бегство. Их пони с хвостами, обернутыми яркой тканью, скакали по прерии.


Кастер знал, что они ведут его и его кавалеристов навстречу другим их товарищам. Он последовал за ними с таким рвением, какого только могли пожелать индейцы. Если он не разворошил осиное гнездо, значит, он не выполнял свою работу.


Его брат указал на северо-запад. Там, внизу, у русла ручья, стояла большая деревня, к которой принадлежали пастухи. Том Кастер скакал прямо к ней, изо всех сил. Остальные кавалеристы, среди которых был Джордж Кастер, бросились за ним. "Держись подальше от лошадей!" Крикнул Кастер. "Мы не хотим загонять лошадей в паническое бегство". Если бы они обратили лошадей в паническое бегство, кайова не смогли бы преследовать их. Такова была идея. Кастер надеялся, что это хорошая идея. Так или иначе, Гатлинги ответили бы на это.


Том Кастер проехал прямо по тому, что служило главной улицей деревни, мимо собак, детей и скво, которые со всех ног бежали, чтобы убраться с дороги. И снова Кастер последовал за своим братом мимо вигвамов из шкур, разрисованных медведями и медвежьими следами, мимо кричащих женщин, мимо старика, который выстрелил в него из пистолета и промахнулся с расстояния, с которого он не должен был промахнуться и в мышь, не говоря уже о человеке.


С другой стороны деревни галопом проскакали кавалеристы. Кастер знал, что они только что совершили очень индейский поступок: дикий бросок, который не мог не уязвить гордость кайова. Позади него воины спешили к своим пони. Он выпустил в них пару выстрелов, чтобы у них не возникло мысли, что они делают именно то, что он хочет.


Он махнул своему маленькому отряду назад к месту броска, к холму, на котором ждали гатлинги. Если он не сможет вернуться обратно через равнину, он и его люди будут мертвы. Где-то от пятидесяти до ста кайова шли по их следу. У индейцев были более свежие лошади и, благодаря конфедератам, винтовки не хуже его собственных.


"Это единственная часть бизнеса, которая мне не нравится", - сказал Том Кастер: "Я не люблю убегать, даже понарошку".


Во время погони один из кавалеристов выскользнул из седла. Лошадь другого солдата упала, что означало, что солдат вскоре после этого был мертв. Кавалеристы, стреляя через плечо, подстрелили двух или трех индейцев и двух или трех лошадей.


После пары часов напряженной езды один из солдат указал на северо-восток. "Туда, сэр!" Конечно же, там, на вершине небольшого холма, ждали два орудия Гатлинга и их расчеты. Кастер пришпорил коня и направился к ним. Кайова бросились вслед за его людьми, крича от сильного возбуждения. Они тоже видели солдат на невысоком холме, но они также видели, что они все еще значительно превосходили численностью своих врагов.


Артиллеристы из "Гатлингов" махнули солдатам рукой. "На гребне холма спешивайтесь, как будто для последнего боя", - крикнул Кастер своим всадникам. Может быть, это была бы последняя битва. Кайова были совсем рядом. Вверх по холму загрохотали кони. Кастер сделал все возможное, чтобы держаться подальше от линии огня "Гатлингов" на случай, если они откроют огонь слишком рано. Он остановил своего взмыленного скакуна и спрыгнул вниз. Пуля просвистела мимо него. Он крикнул артиллеристам: "Теперь это ваше шоу, ребята!"


Сержант Бакли и командир экипажа другого "Гатлинга", сержант Нойфельд, развернули орудия так, чтобы они были направлены на кайова. Затем они начали поворачивать рукоятки в задней части орудий. Стволы вращались. Когда каждый из них стрелял, он вращался до тех пор, пока очередной патрон из латунного барабанного магазина на пистолете Гатлинга не был заряжен и выпущен.


Шум был ошеломляющий, как будто огромный кусок парусины разрывался надвое. Дым от снарядов с черным порохом образовал туманную завесу вокруг вершины холма. Когда магазин иссякал, орудийные расчеты вынимали его и заменяли полным. Когда в стволе заклинивало, ружье на мгновение замолкало, чтобы разрядить патрон или очистить его от наихудших загрязнений. Но, по большей части, Бакли и Нойфельд крутили, крутили и крутили.


Кастер вгляделся сквозь плывущий дым. Кайова, возможно, сломя голову врезались в каменный забор. Они были в пределах досягаемости, прежде чем "Гатлинги" открыли огонь, и у них не было молитвы. Больше половины их отряда, больше половины лошадей, лежали неподвижно и мертво перед двумя орудиями. Остальные ускакали так быстро, как только могли. Они были храбры, но не были готовы к тому, с чем только что столкнулись. "Да благословит Господь мою душу", - тихо сказал Кастер.


Сержант Нойфельд тоже смотрел сквозь дым, но на восток. "Сэр, - крикнул он Кастеру, - еще всадники. Они похожи на повстанцев, а не на индейцев".


"Пусть они придут, сержант". Голос Кастера был веселым. Из-за неуверенности в Гатлингах он бросился в другую крайность. "Хватит на всех, не так ли?"


И пришли конфедераты. На их месте Кастер поступил бы точно так же. У них была рота людей, достойных внимания. Пара дюжин янки на никому не известной вершине холма? Избавьтесь от них и начните войну с шиком. Если повстанцы и заметили мертвых кайова, они не обратили на них внимания.


Так и должно было быть. Когда они галопом подскакали к небольшому отряду Кастера, "гатлинги" снова начали свой смертоносный разрывающий звук. Солдаты и лошади падали, как подкошенные. Кастер и его товарищи добавили огонь своих карабинов к механическому убийству, произведенному пушками Гатлинга. Подобно кайова, конфедераты, встретив оружие, которого они и представить себе не могли, сломались и побежали.


Кастер подошел к Нойфельду и хлопнул его по спине. Затем он проделал то же самое с Бакли. "Возможно, это не спортивно, - сказал он, - но это не обман".


## Глава 4


Альфред фон Шлиффен ехал к длинному мосту, самому важному мосту из Вашингтона, округ Колумбия, в Конфедеративную Виргинию. У него не было проблем с тем, чтобы пробраться на юг от немецкого министерства: многие, хотя и далеко не все, гражданские лица Вашингтона бежали на север, когда началась война, и поэтому движение было менее напряженным, чем это было бы до кризиса.


Мальчишки все еще продавали газеты на улице. Судя по их неистовым крикам, какой-то американский офицер по имени Кастард - Шлиффен не думал, что это может быть правдой, но именно это он продолжал слышать, - в одиночку уничтожил подразделение конфедератов и целое племя индейцев где-то за Миссисипи. По логике, ускользнувшей от немецкого военного атташе, в результате война должна была считаться выигранной.


Пока война не затронула Вашингтон. Конфедеративные Штаты могли бы разнести столицу Соединенных Штатов в щепки, но не сделали ни единого выстрела в окрестностях. Ни у того, ни у другого не было местных американских сил; несмотря на громкие разговоры, президент Блейн оказался более осмотрительным, когда дело дошло до действий.


Но конфедераты дали понять, что сегодня в полдень они посылают офицера через Длинный мост под флагом перемирия. Шлиффен заметил, что он был не единственным военным атташе, направлявшимся к мосту. Он кивнул майору Фердинанду Фошу, своему французскому коллеге. Француз хладнокровно ответил на любезность; как и Шлиффен, он сражался во франко-прусской войне. Шлиффен задавался вопросом, как долго Фошу будут здесь рады.


Британского военного атташе не было видно, но вскоре его помощник, капитан, которому все еще не исполнилось тридцати, подъехал рядом с майором Фошем и попытался заговорить с ним по-французски. К сожалению, англичанин знал язык меньше, чем он думал. Паузы в разговоре становились все длиннее и длиннее.


"Убирайся из нашей страны, проклятый красный мундир!" - крикнул кто-то помощнику военного атташе, который действительно был одет в свою красную форму. Он приподнял шляпу в знак приветствия хеклеру. Шлиффен слегка кивнул, восхищаясь его щегольством, если не его знанием языков.


Почти, но не совсем группой - Шлиффен отстал - три иностранных офицера поехали на юг через сельскохозяйственные угодья к западу от Смитсоновского института, затем на запад по Мэриленд-авеню к Лонг-Бриджу. Теперь Шлиффен мог видеть позиции орудий Конфедерации, нацеленных на столицу Соединенных Штатов. Он также видел среди деревьев американские орудия, готовые ответить. Еще больше американских орудий было размещено на возвышенностях к северу и западу от города и в других местах вокруг него. Если конфедераты попытаются захватить Вашингтон, эти орудия могут сделать это дорогостоящим делом.


На американском конце Длинного моста ждали капитан Сол Берриман - адъютант генерала Розкранса - несколько солдат и Ганнибал Хэмлин, государственный секретарь США. В своем черном костюме, с расстегнутым во влажную жару пиджаком, открывающим большую часть белой манишки, Хэмлин больше всего напоминал старого пингвина-неваляшку.


Капитан Брриман кивнул спешившемуся Шлиффену. Он сделал все возможное, чтобы притвориться, что британских и французских военных представителей, слуг недружественных держав, не существует. Они заняли позиции, откуда могли видеть и оставаться незаметными.


Церковные колокола по обе стороны Потомака начали возвещать полдень. В этот момент офицер конфедерации на вороном коне проехал на север по Длинному мосту, неся маленький белый флаг. Когда он приблизился, Шлиффен увидел по красной отделке на его форме, что он артиллерист. "Я полковник Уильям Эллиот, - объявил он, - и я привез предложение от президента Лонгстрита и генерала Джексона, стремящихся избежать ненужного кровопролития".


Капитан Берриман и госсекретарь Хэмлин представились. Хэмлин сказал: "Говорите, что хотите, полковник. Соединенные Штаты не осуждают и не должны осуждать неслыханно любое подобное предложение". Акцент Хэмлина отличался от акцента Эллиотта, почти так же, как акцент баварца от берлинца: как и президент Блейн, государственный секретарь был родом из штата Мэн, расположенного так же далеко от границы Конфедерации, как и любое другое место на востоке США.


"Спасибо, сэр", - сказал Эллиот. "Таким образом, считая очевидным, что Соединенные Штаты не могут надеяться защитить Вашингтон, округ Колумбия, от кровопролитной бомбардировки, которую Конфедеративные Штаты могут развязать в любое время, президент и главнокомандующий просят от имени человечества, чтобы вы объявили Вашингтон открытым городом и разрешили его мирную оккупацию силами Конфедерации. В противном случае они не могут отвечать за то, что последует ".


"Я могу согласиться с этим", - быстро сказал капитан Берриман, почти наступая на пятки последним словам Эллиотта. "Генерал Роузкранс приказал мне категорически отклонить любое подобное предложение. Если вы хотите Вашингтон, полковник, вам придется за него сражаться, и это однозначно ".


"Мне жаль слышать это от вас, капитан", - сказал полковник Эллиот. "Я надеялся, что смогу избежать разрушений в этом прекрасном городе".


"Вы надеялись получить это даром", - ответил Берриман. "Мне жаль вас разочаровывать, но этого не произойдет".


"Полковник, - сказал британский капитан, - пожалуйста, помните, что миссии держав, дружественных вашей нации, расположены в этом городе". С его аристократическим акцентом он проглотил больше слогов, чем госсекретарь США и полковник Конфедерации вместе взятые.


"Мы приложим все усилия, чтобы наносить удары только по военным целям", - сказал Эллиот.


Ганнибал Хэмлин сказал: "В любом случае, это не имеет значения. Из-за возмутительного и неприемлемого характера записок, полученных президентом Блейном сегодня утром от министров Великобритании и Франции, правительство Соединенных Штатов объявляет весь дипломатический персонал этих двух стран персонами нон грата в этой стране; меры по возвращению многих из вас в ваши собственные страны уже принимаются ".


"Как нейтральная держава, Германская империя может быть вполне пригодна для организации этих поставок в обоих направлениях", - сказал Шлиффен.


"Благодарю вас, сэр", - ответил Хэмлин. "Я полагаю, у одного из моих помощников назначена встреча с немецким министром, чтобы обсудить именно это соглашение". Шлиффен склонил голову. Он превысил свои полномочия, сделав это предложение, но никогда нельзя было сказать, что американцы могут упустить из виду.


"Это ваш окончательный ответ, капитан?" Спросил Уильям Эллиот. Когда Берриман кивнул, офицер артиллерии Конфедерации поехал обратно в свою страну. Как только он сошел с Длинного моста, Берриман подошел к телеграфному аппарату, которого не заметил Шлиффен, и быстро набрал сообщение.


Пару минут спустя воздух сотряс взрыв. Пламя и огромное облако черного дыма вырвались из американской половины Длинного моста, который рухнул в Потомак. Через несколько мгновений после этого на востоке и западе прогремели другие взрывы, без сомнения, разрушившие остальные мосты, соединяющие США и КСА.


"Мы уже сожгли за собой мосты", - сказал капитан Берриман с веселой улыбкой. "Теперь мы взрываем их перед собой. Капитан, майор", - обратился он к британским и французским офицерам, - "Я прошу и требую, чтобы вы немедленно вернулись в свои министерства, чтобы вас могли эвакуировать вместе с вашими соотечественниками. Мои люди будут сопровождать вас, чтобы проследить, чтобы это было сделано. Полковник Шлиффен, я не отдаю вам такого приказа, но, возможно, вам стоит вернуться в министерство Германии в любом случае. Конечно, конфедераты не сделают это мишенью ".


"Без сомнения, вы правы", - сказал Шлиффен. Он вскочил на лошадь и поехал обратно к зданию из красного кирпича на Массачусетс-авеню. Прусская армия обстреливала Париж и морила его голодом, чтобы он подчинился. Тогда он был в самом конце бомбардировки. Теперь он мог бы узнать, что он выдал.


Его остановила колонна фургонов, направляющаяся на восток по Джи-стрит. Американские кавалеристы, охранявшие их, убедились, что у них есть право проезда. Генерал Розкранс ехал в коляске во главе колонны: несомненно, направлялся на железнодорожную станцию. Если бы артиллеристы Конфедерации выбрали этот момент, чтобы открыть огонь, они могли бы обезглавить армию США. Сделало бы это дело глупее, чем оно уже было, Шлиффен не был готов сказать.


Через пару кварталов после этого, когда он собирался пустить свою лошадь легким галопом, маленькая девочка лет шести или семи выбежала на улицу перед ним. Он остановил лошадь, прежде чем был причинен какой-либо вред. Мать девочки оттащила ее назад и отшлепала, говоря: "Будь осторожна, Нелли! Смотри, куда идешь!"


"Прости, ма", - всхлипнула девушка. Шлиффен сочувствовал ей - она напомнила ему его собственных дочерей там, в Германии, - но только до определенной степени. Ей пришлось научиться дисциплине.


Как только он вернулся в министерство, он попросил встречи с Курдом фон Шлозером. Министр служил в Вашингтоне с тех пор, как Германия объединилась при Вильгельме I, и понимал Соединенные Штаты гораздо лучше, чем Шлиффен. "Очень прискорбно", - сказал сейчас Шлозер, проводя рукой по своей блестящей лысине. "У американцев есть дар настраивать против себя всех своих соседей, и они выбрали этот момент, чтобы воспользоваться им. Я призывал их к сдержанности, но они не слушали. Они никогда не слушают".


"Я видел то же самое", - ответил Шлиффен. "Как вы и сказали, неудачно. Ни малейшего представления о предусмотрительности".


"И из-за того, что они такие упрямые, они оказываются в окружении", - сказал немецкий министр. "У них нет Бисмарка, который удерживал французскую ревность от того, чтобы опутать Германию подобными веревками".


"Капитан Берриман сегодня утром говорил о нотах Англии и Франции правительству Соединенных Штатов", - сказал Шлиффен. "Они объявили войну?"


"Не так многословно", - сказал ему Шлозер. "Они потребовали, чтобы Соединенные Штаты прекратили все военные действия против Конфедеративных Штатов в течение двенадцати часов под страхом войны".


Шлиффен взвесил в уме силы с обеих сторон. "Соединенным Штатам, возможно, было бы разумнее согласиться с этим требованием".


"Они этого не сделают". К сожалению, Шлозер покачал головой. "Президент Блейн видит, что Соединенные Штаты больше и богаче Конфедеративных штатов, и это все, что он видит. Ни одна европейская держава не воевала в Северной Америке с тех пор, как Англия и Соединенные Штаты сцепились во время наполеоновских войн. Боюсь, Блейн не до конца понимает, во что ввязывается".


"Я думаю, вы правы, ваше превосходительство", - сказал Шлиффен. "Генерал Розекранс назвал эти записки возмутительными. И сам Роузкранс, когда я говорил с ним раньше, не делал никаких приготовлений к войне против Великобритании и Франции, даже зная, что это не только возможно, но и вероятно ".


"Американцы настаивают на импровизации, как будто сиюминутный порыв сам подтолкнет их к поиску правильного ответа". Курд фон Шлозер вздохнул, как судья, собирающийся вынести приговор, и притом суровый, симпатичному мошеннику. "Пока они не научатся думать, прежде чем действовать, их не будут воспринимать всерьез на мировой сцене. Пожалуйста, предоставьте мне к вечеру письменный отчет о том, что вы видели и слышали на Длинном мосту, чтобы я мог телеграфировать его в Берлин ".


"Да, ваше превосходительство". Шлиффен поднялся в свой душный кабинет и набросал отчет. Передав это секретарю министра, он вернулся и некоторое время изучал продвижение генерала Конфедерации Ли в Пенсильванию, удар, который выиграл войну за отделение для CSA. Ли столкнулся с более слабой оппозицией, в этом нет сомнений, но этот шаг, представляющий скорее косвенную, чем прямую угрозу Вашингтону, продемонстрировал значительную стратегическую проницательность. Североамериканцы были грубыми, но не все из них были глупы.


Шлиффен ожидал, что пушки Конфедерации откроют огонь по Вашингтону в любой момент, но они молчали. Неэффективно, подумал он, но затем одернул себя. Возможно, Конфедеративные Штаты ждали, пока их союзники официально вступят в войну, прежде чем начать собственные наступательные действия: опять же, не худшая стратегическая идея. Он лег спать, все еще недоумевая, и сделал это с совершенно чистой совестью. Если бы что-нибудь случилось, он бы знал об этом.


Начинался рассвет, когда началась бомбардировка. Шлиффен вскочил с постели, накинул форму и поспешил на крышу министерства. Другие здания вокруг были такой же высоты, загораживая ему обзор, но он увидел там больше, чем мог бы увидеть где-либо еще - и его уши рассказали ему кое-что из того, чего он не мог понять.


Огромные клубы дыма поднимались с юга и юго-запада, от батарей конфедерации на Арлингтонских высотах и в других местах вдоль Потомака. Американские орудия тоже отвечали: не только большие пушки в крепостях, которые окружали Вашингтон со времен войны за отделение, но и полевые орудия в самом городе и ниже по реке. Снаряды создавали в воздухе шум, подобный шуму товарного поезда.


Он оценил силу огня примерно равной. Во всяком случае, США, возможно, имели небольшое преимущество: так, во всяком случае, говорили его уши. Но какое это имело значение? Американские пушки могли разгромить огневые точки конфедерации в Вирджинии, но не более того. Тем временем, однако, пушки конфедерации, все еще находившиеся в бою, разрушали столицу Соединенных Штатов.


Он слышал только артиллерийский огонь - ни одного ружейного. Это означало, что Конфедеративные Штаты не пытались перебросить пехоту через Потомак. Если бы он был главным в Ричмонде, он бы тоже сдержался: с небольшой профессиональной армией, которая была всем, что конфедераты имели на поле боя в данный момент, они понесли бы потери, которые не могли себе позволить. Обстрел Вашингтона в любом случае был в значительной степени символическим актом, для которого артиллерии было более чем достаточно.


Это был также разрушительный акт. Шлиффен наблюдал, как снаряды конфедерации разрывались вокруг некоторых крепостей на холмах за городом. Он также слышал, как они приземлялись на юге и юго-востоке, вокруг Белого дома, рядом с которым находилось Военное министерство. и Капитолий США. С обеих сторон поднимался дым. Шлиффен на минутку спустился вниз и вернулся с полевым биноклем. Посмотрев в него на юго-восток, он кивнул сам себе. Не все эти снаряды упали рядом с Капитолием. Другие, более удаленные, обстреливали военно-морскую верфь в восточном ответвлении Потомака.


На улицах царила паника. Люди, которые не бежали из города, теперь все пытались уехать сразу. Шлиффен надеялся, что маленькая девочка, которую чуть не переехала его лошадь, была в безопасности. Двигатель, работающий на покрышках, с лязгом колокольчика сделал все возможное, чтобы пробиться сквозь давку. Его самого лучшего было недостаточно.


Случайный снаряд конфедерации упал менее чем в квартале от немецкого министерства. От него пробило шину. Пожарная машина тоже не смогла добраться до этого здания. Пожарные ругались, когда их большие лошади продвигались вперед на несколько дюймов. Шлиффен вдохнул пороховой дым, как человек, оценивающий букет новой бутылки вина. Через мгновение он пожал плечами. Еще слишком рано судить о качестве урожая, но это была война.


****


"Королева Огайо" плыла вверх по реке, в честь которой была названа. Фредерик Дуглас нетерпеливо расхаживал по палубе. У нее была позорно долгая остановка в Эвансвилле, когда она выступала с Вудом, и она боролась с течением с самого Каира. Он не хотел опоздать на свое выступление в Цинциннати.


"Мне следовало сесть на поезд", - пробормотал он. Но он покачал своей массивной головой. Всякий раз, когда он отправлялся в город на северном берегу Огайо, он отправлялся на пароходе. Таким образом, стоя у поручня левого или правого борта - в зависимости от того, плыл он вниз по течению или вверх - он мог смотреть на Кентукки Конфедерации.


Зеленая, слегка холмистая местность ничем не отличалась от той, что была на берегу реки в Огайо. Тень, лежащая над ней, в отличие от тени над дымчатым Сент-Луисом, была ненастоящей. Для Дугласс это сделало тень не менее ощутимой, не менее гнетущей. На южном берегу реки миллионы его собратьев страдали в рабстве - и большинство его собственных соотечественников делали все возможное, чтобы притвориться, что этих страдающих миллионов не существует.


Недалеко от Дугласа белый мужчина и его жена тоже смотрели на Кентукки. Ему понравились обеспокоенные выражения на их лицах. Не все белые в США игнорировали тяжелое положение негров в Конфедеративных Штатах. Затем женщина спросила: "Джек, ты уверен, что безопасно путешествовать по Огайо, когда идет война?"


"В безопасности, как дома, милая", - успокаивающе сказал Джек и похлопал женщину по руке. На нем был кричащий костюм в коричнево-белую клетку и котелок с пером на ленте шляпы: кто-то, кто хотел произвести впечатление на невежд важностью, которой на самом деле не обладал, догадалась Дугласс. Он, безусловно, делал все возможное, чтобы произвести впечатление на свою жену. Громким, напыщенным голосом он продолжал: "Если бы ребс собирались устроить настоящую драку, они бы уже сделали это. Вы спросите меня, у них не хватит духу на это. Прошлой ночью мы благополучно миновали Луисвилл, не так ли? И посмотри, как этот Кастер пожевал их на западе. Это был Техас или Территория индейцев? Я не помню."


Они без проблем миновали Луисвилл и водопады Огайо, это правда. Одна из причин, по которой они прошли без проблем, заключалась в том, что они воспользовались каналом на индианской стороне реки, тем самым, который с трудом прорыли в твердой породе после войны, а не каналом Луисвилл и Портленд в конфедеративном Кентукки. Дуглас понимал это, даже если Джек не понимал.


"Королева Огайо" обогнула излучину реки сразу за Мэдисоном, штат Индиана. Жена Джека указала на берег реки со стороны Кентукки. "Это оружие", - сказала она.


Это действительно были пушки. Дуглас узнал их: четыре двенадцатифунтовых "Наполеона", оставшиеся с войны. В обиходе наших дней они не представляли собой ничего особенного. Как не было и солдат, которые их обслуживали. Судя по их плохо сидящей серой форме, это были ополченцы из Кентукки, а вовсе не регулярные войска Конфедерации.


Старинные пушки, солдаты-любители - бронированная канонерская лодка перебила бы людей и разрушила орудия за считанные минуты. "Королева Огайо" была кем угодно, только не канонеркой.


"Вы! Лодка янки! Сдавайтесь!" - крикнул один из жителей Кентукки через воду - на бортовом колесе развевался большой флаг США. "Садитесь на мель вот на этом берегу. Мы должны обыскать вас, чтобы убедиться, что у вас нет войск, и тогда вы - военный приз ".


Фредерик Дуглас быстро спустился на главную палубу и направился к носу парохода. Если бы ему пришлось добираться до нее вплавь, он не хотел бы плавать вокруг лодки, прежде чем отправиться к северному берегу Огайо. Ничто не могло бы заставить его остаться на борту, если бы лодка приземлилась на территории Конфедерации. Если бы эти ополченцы поймали его, они продали бы в рабство. Он был свободен более сорока лет, всю свою сознательную жизнь. Он был готов умереть, пытаясь остаться свободным, прежде чем вернуться в рабство.


"Сдавайтесь!" - снова крикнул ополченец. Когда "Королева Огайо" продолжала мчаться вперед, парень повернулся к своей батарее и помахал рукой. Орудийные расчеты стояли вокруг, наблюдая за бортовым колесом. Теперь в дело вступила одна команда.


"Они собираются стрелять в нас?" - спросил небритый палубный пассажир в грязном комбинезоне.


"Они не могут", - ответила его столь же неряшливая спутница. "Они бы не стали".


"Наполеон" взревел. Пламя и дым вырвались из его дула. Пушечное ядро шлепнулось в реку перед пароходом. Пушка откатилась назад от отдачи. Артиллеристы начали перезаряжать. Остальные три расчета тоже обслуживали свои орудия.


"Это было предупреждение", - крикнул кентуккиец Королеве Огайо. "Сдавайтесь, или мы вышвырнем вас всех из воды".


Пассажиры кричали в тревоге и смятении. Из рубки наверху донесся приказ, отданный с такой яростной горячностью, что он перекрыл нарастающий шум: "Завяжите предохранительные клапаны и залейте эфир! Вытащите нас отсюда к чертовой матери!"


Подобный приказ означал, что пароход мог взорваться, даже если в котел не попадут пушки Конфедерации. Дугласу было наплевать. Он хлопнул в ладоши, аплодируя здравому смыслу капитана: сдача для него была немыслима. Чем скорее они уберутся из зоны досягаемости этих "Наполеонов", тем лучше.


Остальная часть батареи разорвалась на боковом колесе, на этот раз всерьез. Один мяч просвистел над ней, чистый промах. Еще один упал в реку совсем рядом с ней, выплеснув воду на Дугласс и других пассажиров, стоявших поблизости. Третий снес верхнюю пару футов одной дымовой трубы. Повстанцы прыгали вверх-вниз, как будто они потопили "Королеву Огайо". Яростные крики их командира заставили их снова убираться и перезаряжать оружие.


"Боже мой!" Стоны Джека сверху достигли ушей Дугласс. "Что нам делать?"


"Я думаю, нам лучше спуститься на главную палубу", - ответила его жена - у нее, очевидно, хватило здравого смысла для них обоих. "Если лодка загорится, нам придется спуститься в реку".


Пассажиры десятками хлынули из кают и салонов парохода, вниз по трапу и на главную палубу. Некоторые перешли на правый борт, чтобы поглазеть через реку на стреляющих в них ополченцев. Некоторые побежали к порту, как будто были уверены в безопасности, потому что оттуда не могли видеть орудия конфедерации.


Мгновение спустя эти орудия доказали иллюзорность подобной безопасности. Пуля попала в надстройку "Королевы Огайо" и пробила обшивку лодки, как будто она была сделана из картона. Взрыв криков - несколько женских, несколько мужских - с левого борта свидетельствовал о том, что пуля пробила и одного из пассажиров.


"Дорогой, сладкий Иисус!" - крикнул кто-то. "Если мы получим попадание в котел, вся эта чертова лодка взлетит на воздух, как будто ее наполнили порохом".


Это уже приходило в голову Дугласу. Он задавался вопросом, приходило ли это в голову и артиллеристам Конфедерации. Может быть, для них все это было хорошей забавой, как для мальчишек, хихикающих над лягушками. Но лягушки погибли всерьез - и то же самое случилось бы с парой сотен мирных жителей, если бы ребятам посчастливилось сделать удачный, или, скорее, неудачный, выстрел… или если, пытаясь сбежать с батареи, экипаж перенапряг котел, и он вспыхнул, не получив попадания.


Вслед за этой мыслью пришла другая, еще хуже. "Сколько пушек ждет нас за следующим поворотом реки?" Негритянский оратор обратился к небесам.


"Закрой свой рот, чертов ниггер", - рявкнула белая женщина, похожая на чью-то незамужнюю тетю. Дуглас замолчал, но это не имело значения. Если бы вдоль Огайо была выставлена одна батарея орудий, их было бы десятки - как американских, так и C.S., предположил он, но его беспокоили пушки Конфедерации.


Бум! Бам! Пушечное ядро врезалось в гребное колесо парохода по правому борту. Полетели деревянные щепки. Один из них пырнул ножом мужчину, который визжал, как проклятая душа. Колесо продолжало вращаться, хотя теперь Дугласу вспомнился мужчина, улыбающийся без зуба.


Под его ногами Королева Огайо задрожала, как скаковая лошадь, внезапно получившая хлыст. Она буквально прыгнула вперед в воде. Огромные клубы дыма и искры валили из ее новых неровных труб. Берег реки казался почти размытым пятном, такой была скорость бокового колеса.


Но самая быстрая обойма лодки была жалкой ползучкой по сравнению со скоростью двенадцатифунтового железного шара. Новые всплески вокруг "Королевы Огайо" говорили о том, что экипажи, стрелявшие по ней, не были мастерами своего дела. Но все больше аварий и криков говорили о том, что им не нужно быть мастерами, чтобы попасть в цель. "У нас на борту есть врач?" - крикнул кто-то.


Затем раздался другой крик, гораздо более ужасный: "Пожар!" Не весь дым, окутавший пароход, шел из труб, больше нет. Судно было построено из дерева и покрыто множеством слоев краски. Один из тех ударов раскаленного железа мог воспламенить ее. Или пушечное ядро могло рассыпать угли из печи на камбузе, или разбить керосиновую лампу, или… Подумав об этом, Дугласс осознал, сколько было неприятных возможностей.


"Ведра!" - крикнул кто-то. "Насос!" - крикнул кто-то еще. Дугласс не знал, что на лодке есть насос, но это все равно не имело значения. Оглянувшись, он увидел, что вся корма "Королевы Огайо" охвачена пламенем. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: никто не сможет потушить этот пожар.


Капитану парохода, должно быть, хватило одного взгляда, чтобы сказать то же самое. "Королева Огайо" резко повернула на левый борт, направляясь прямо к американскому берегу реки. Стюард крикнул: "Приготовьтесь, ребята! Мы собираемся приземлиться, и мы собираемся приземлиться сильно. Как только мы это сделаем, все уходите на нос. Джентльмены, помогите дамам, пожалуйста ". Он мог бы говорить о танцевальных фигурах, а не о вопросе жизни и смерти.


"Королева Огайо" села на мель с силой, несомненно, достаточной, чтобы оторвать от нее дно - не то чтобы это имело значение в данный момент. Дуглас схватился за колонну. От удара его хватка ослабла. Он тяжело приземлился на одну руку. Вскочив на ноги, он пополз к поручням. Примерно десять футов обрыва отделяли палубу от илистого берега реки.


"Могу я вам помочь, мэм?" - спросил он ближайшую к нему женщину: угрюмую старую деву, которая проклинала его за то, что он осмелился предположить, что у конфедератов может быть больше орудий вдоль Огайо, чем на этой батарее.


Она перелезла через перила, проворная, несмотря на свою длинную юбку, и спрыгнула сама, даже не потрудившись сказать ему "нет". Женщина с твердыми убеждениями, подумал он. Другие не были так суетливы, позволяя ему взять их бледные руки в свои темные и позволяя ему обхватить их черными руками за талию, чтобы помочь им спуститься в безопасное место. Некоторые из них даже поблагодарили его.


Через некоторое время белый человек рядом с ним сказал: "Что ж, Самбо, я думаю, самое время нам самим отправиться к высокому бревну". Дуглас не думал, что парень намеревался оскорбить; он, вероятно, назвал бы кого-нибудь с Изумрудного острова Миком или евреем Эйбом таким же образом - классификация, а не оскорбление.


Как бы там ни было, он был прав. Несмотря на все усилия людей, борющихся с пламенем, они мчались вперед. Трескучий рев звенел в ушах Дугласа; он чувствовал жар на своей коже и сквозь одежду. Горячая крошка упала на тыльную сторону его ладони. Выругавшись, он смахнул это прочь.


Он огляделся, чтобы убедиться, что в коляске не осталось женщин. Он никого не увидел. Когда он оглянулся, мужчина, который назвал его Самбо, уже перелез через перила. Другие матросы протолкались вперед, намереваясь сделать то же самое. Дуглас решил, что может с честью уйти. Он перемахнул через поручень, сел на самый край носа и прыгнул.


Он тяжело приземлился в грязь, опустившись на одно колено и столкнувшись с кем-то, кто за мгновение до этого бросил "Королеву Огайо". "Прошу прощения, сэр", - сказал он, беря свою шляпу.


"Не упоминай об этом", - сказал мужчина. "Черт бы побрал этих проклятых мятежников ко всем чертям!" Словно в подтверждение его слов, мимо просвистело еще одно пушечное ядро.


Мужчина приземлился прямо за Дугласом, пошатнулся и наступил ему на пятки. Он не потрудился извиниться. Дуглас сказал: "Возможно, нам следует убраться подальше от этого места, чтобы тем, кто спасается на пароходе, было легче спуститься в безопасности".


Никто с ним не спорил, что было приятным новшеством. Слегка прихрамывая, он отошел от бокового колеса. Он не оглянулся. Все, что у него осталось здесь, - это одежда на его спине, грязная и порванная. У него больше ничего не было, когда он сбежал от своего хозяина, и потом у него нигде больше ничего не было. Теперь он был вполне обеспечен, и всего лишь телеграмма отделяла его от возможности использовать свои ресурсы.


"Ребе, должно быть, подумали, что лодка была военным кораблем", - сказал кто-то неподалеку от него. В этом был определенный смысл; и США, и ЦРУ перевозили солдат на пароходах.


"Может быть, они просто грязная свора вонючих ублюдков", - свирепо сказал кто-то другой. Для Дугласа это тоже имело смысл, много смысла: он всегда был готов поверить в худшее о Конфедеративных штатах.


"Кем бы они ни были, весь Огайо будет перекрыт так же плотно, как кишечник человека с опиумной пробкой в заднице", - сказал первый мужчина. Это было грубо, но верно без каких-либо сомнений: если одна сторона начнет стрелять по пароходам, другая наверняка это сделает.


И еще одна вещь также была правдой без каких-либо сомнений: он собирался очень, очень опоздать в Цинциннати.


****


Корзина с грохотом полетела в сторону Хелены. "Вставайте, там!" Теодор Рузвельт крикнул лошадям. Они обиженно фыркнули, когда он щелкнул поводьями и хлыстом над их спинами. Он не только заставлял их ехать быстрее, чем они обычно делали во время поездки в город, они тащили более тяжелый груз.


Из задней части фургона Исав Хант сказал: "Полегче, босс, полегче. Притормози. Мы доберемся туда достаточно быстро, каким бы путем". Остальные пятеро работников фермы, которые растянулись на заднем сиденье вместе с ним, громко согласились. Только Филандер Сноу предпочел остаться на ранчо, а он уже видел слона. Остальные рабочие, такие как Хант, как сам Рузвельт, все до единого были молодыми людьми.


"Я ни за что не собираюсь замедляться - ни за что, вы меня слышите?" Рузвельт заявил. "Мы нужны нашей стране, и я намерен откликнуться на призыв, и выполнить его так быстро, как только смогу".


"Мы не справимся, если ты съедешь с дороги в кювет", - сказал Чарли Данниган, другой участник.


Рузвельт не ответил. Он тоже не сбавлял темп. Когда он понимал в своем собственном уме, что что-то нужно сделать, он шел и делал это, и он также не тратил на это время. Он подъехал к другому фургону, направлявшемуся в сторону Хелены, но недостаточно быстро, чтобы его это устроило. У него было не так много места между дорогой и деревьями вдоль нее, но он выехал и проехал, оставив другого водителя собирать пыль. Парень сердито крикнул. Рузвельт взмахнул шляпой в насмешливом приветствии.


"Это показывает ему, босс!" Воскликнул Хант. Рузвельт ухмыльнулся, хотя и не обернулся, чтобы показать, что он доволен. Прямое действие - вот что было главным. Людей, которые чего-то достигли в этом мире, хватались за это обеими руками. Если ты этого не сделал, ты остался позади с запыленным лицом.


На этот раз Рузвельт свернул от офиса "Газетт", когда въехал в Хелену, направляясь к капитолию территории, дальше на юг и южнее. "Я только надеюсь, что у них все еще есть свободные места для нас", - сказал он примерно в десятый раз с момента отъезда. Затем он продолжил, снова в десятый раз: "Клянусь громом, если у них ничего нет, мы сделаем свои собственные, вот что мы сделаем".


"В любом случае, не выглядит забитым до отказа", - заметил Данниган.


Конечно же, у Рузвельта не возникло проблем с тем, чтобы прицепить багги поближе к капитолию. Он также не увидел очереди, змеящейся от небольшого каменного здания. "Неужели патриотизм умер повсюду в стране, за исключением одного моего ранчо?" он требовал ответа, обращаясь не к работникам фермы, а, возможно, к Богу.


Он выпрыгнул из фургона, привязал лошадей и повел своих людей к капитолию. Когда они поднимались по ступенькам, вышел человек, которого он знал: Джеремайя Пакстон, сосед. "Я знаю, зачем ты здесь, Рузвельт", - сказал он: "То же самое, что и я, или я китаец. Тебе тоже не повезет больше, чем мне".


"Что вы имеете в виду?" Спросил Рузвельт.


Все, что Пакстон сказал после этого, было "Ты узнаешь". Он сплюнул в грязь, затем подошел к своей лошади, отвязал ее от поручней, вскочил на нее и поехал обратно к своему ранчо. Его напряженная спина излучала отвращение к миру.


"Следуйте за мной!" Сказал Теодор Рузвельт. Он повел своих людей вверх по ступеням капитолия, как будто они шли в атаку на гребень удерживаемого врагом холма. Остановив первого человека, которого он увидел внутри, который выглядел так, словно принадлежал этому месту, он спросил: "Где, черт возьми, я могу найти волонтерский офис поблизости?"


"Третья дверь с левой стороны", - ответил мужчина. "Но я должен сказать вам..."


Рузвельт протолкнулся мимо него, как он протолкался мимо медлительного фургона. Он открыл третью дверь с левой стороны, на которой действительно была эмблема "ОПОЛЧЕНИЕ США" с явно новым дополнением ниже: &; VOL


УНТИРЫ.


В маленьком кабинете сидели два клерка. Медная табличка с именем на столе того, что поближе, гласила, что это Джаспер Сент-Джон. "Доброго вам дня, мистер Сент-Джон", - прогремел Рузвельт. "Эти джентльмены и я здесь, чтобы предложить наши услуги американским добровольцам. Нам давно пора научить наших своевольных соседей не заводить гомосексуальные отношения с Соединенными Штатами Америки ".


Джаспер Сент-Джон не был похож на клерка. За исключением очков, очень похожих на очки Рузвельта, он был похож на драчуна в баре. Его голос был басовитым: "Мы не принимаем заявки прямо сейчас".


"Что?" Рузвельт поковырял пальцем в ухе, словно желая убедиться, что он правильно расслышал. "Вы не набираете добровольцев? Какого дьявола вы этого не делаете?"


"У нас нет никаких приказов на это", - флегматично ответил Сент-Джон.


"Боже милостивый в предгорьях!" Теперь Рузвельт театрально хлопнул себя ладонью по лбу. "Мы находимся в состоянии войны с Конфедеративными штатами - судя по тому, что я слышал, они расстреливают все, что движется по рекам, - мы находимся в состоянии войны с Англией и Францией, и, для верности, мы находимся в состоянии войны с Доминионом Канада. Неужели мы тоже объявили войну самим себе? Поэтому нам не нужны добровольцы?"


"На территории Монтаны добровольцев принимают только на постах армии США", - сказал Джаспер Сент-Джон. "Это приказ военного министра, полученный здесь, когда была объявлена война Конфедеративным Штатам".


Рузвельт почувствовал, что готов взорваться. "Но в радиусе пятидесяти миль от Хелены нет никаких фортов!" - крикнул он.


"Я понимаю это". Сент-Джон был неподвижен, как крепость на вершине холма. "Я могу только следовать приказам, которые мне дали. Вы не первый патриотично настроенный гражданин, от которого мне пришлось отказаться, поверьте мне ".


"Мистер Сент-Джон, сэр, образумьтесь", - сказал Рузвельт, изо всех сил стараясь держать себя в руках. "Возможно, этот приказ имел какой-то смысл, когда мы воевали только с Конфедеративными Штатами. Я не говорю, что он имел значение; я отрицаю, что имел; но это пункт, по которому разумные люди могут расходиться во мнениях. Я понимаю, что мы находимся далеко от Южной Конфедерации здесь, в Монтане. Но, Боже милостивый, в предгорьях, мистер Сент-Джон" - он снова кричал; ни за что на свете он не смог бы удержаться от того, чтобы снова не закричать - "там, прямо за границей, Канада! Потрудился ли кто-нибудь в Вашингтоне взглянуть на карту с тех пор, как Англия и Доминион объявили нам войну? Если они перебросят через границу настоящую армию, горстка регулярных войск, которые у нас есть на Территории, не сможет их остановить. Они вряд ли смогут замедлить их продвижение ".


"Давайте предположим, ради аргументации, что я принимаю вас и ваших друзей здесь в качестве добровольцев США, мистер ...?" Сент-Джон сделал паузу.


"Рузвельт. Теодор Рузвельт. Теперь вы заговорили, сэр!" С энтузиазмом сказал Рузвельт.


Но клерк покачал головой. "Нет, еще нет", - сказал он. "Я только начинаю. Если я это сделаю, вы все равно не будете добровольцами США, потому что у меня нет полномочий делать вас таковыми. И, как только люди, стоящие надо мной, узнают, что я это сделал, они уволят меня за превышение полномочий, которыми я обладаю. Вам от этого не станет лучше, а мне будет хуже. Теперь ты видишь мою проблему?"


"Я вижу это, все в порядке", - сказал Рузвельт, тяжело дыша. "Проблема в том, что вы один закоснелый бумажный ворох в режиме, полном мелких бумажных ворохоток. Если такие, как вы, - лучшие, кого эта нация может позволить себе послать на Территории, мы заслуживаем проиграть эту войну. Более сильная и способная раса вытеснит нас здесь, так же верно, как мы вытеснили дикого красного человека ".


Батраки Рузвельта разразились радостными криками. Джаспер Сент-Джон остался непоколебим. "Это очень мило, мистер Рузвельт", - сказал он и сделал паузу, чтобы почти точно плюнуть в плевательницу рядом со столом другого клерка, который, со своими бумагами, казалось, не обращал внимания на спор. "Это очень красиво", - повторил Сент-Джон. "Ты мог бы баллотироваться от этого в законодательное собрание территории, тут двух вариантов быть не может. Но для меня это не режет лед. У меня нет власти делать то, что вы хотите. Добрый день ". Он смазал чернилами ручку, которая лежала у него на столе, готовый вернуться к своим собственным бюрократическим мелочам.


"Черт возьми, ты, тупица, я пытаюсь помочь своей стране!" Рузвельт кричал.


Сент-Джон медленно отложил ручку. Он медленно поднялся на ноги. Он был на полголовы выше Рузвельта и выглядел вполовину таким же широким в плечах. "А я, - многозначительно сказал он, - устал от того, что на меня кричат. Как бы сильно вы ни хотели помочь своей стране, я не уполномочен помогать вам в этом".


Несмотря на его габариты, Рузвельт был готов дать ему по носу. Он почувствовал бы то же самое, если бы был в кабинете один; ему и в голову не приходило, что с ним были его люди. Но случилось что-то еще, так что удар не был нанесен. "Тогда я соберу свои собственные войска!" - воскликнул он. "Несанкционированный полк Рузвельта, вот как я их назову!"


Его люди хлопали его по спине и кричали до хрипоты. "Делайте, что вам заблагорассудится", - сказал Джаспер Сент-Джон. "Делайте это где-нибудь в другом месте".


"Вперед, ребята", - сказал Рузвельт. "Мы покажем ему, что не все на территории Монтаны увязли в грязи".


Когда они покидали капитолий территории, в голове Рузвельта роились планы. Если бы он собирался набрать Несанкционированный Полк, ему пришлось бы телеграфировать обратно в Нью-Йорк за деньгами: ранчо, хотя и приносило прибыль, не приносило и близко достаточно для финансирования проекта такого масштаба. Он не думал, что ему придется вооружать людей, которых он вырастил, не винчестерами, такими распространенными здесь, как сорняки. Винчестер не обладал дальнобойностью или убойной силой армейского Спрингфилда, но благодаря своим трубчатым магазинам винчестеры выпускали в воздух больше пуль, чем однозарядные Спрингфилды. Полк мог бы там попытать счастья.


Ему пришлось бы кормить и укрывать солдат до тех пор, пока Несанкционированный полк действительно не перейдет под контроль США. И не только мужчин - "Мы, конечно, будем кавалерийским полком", - сказал он, как будто знал это с самого начала. "Нет смысла топать, изнашивая кожу сапог".


"Вот и все, босс", - сказал Исав Хант. "Весь путь первым классом, вот как проходит Несанкционированный полк".


Ядро и, на данный момент, весь личный состав Несанкционированного полка Рузвельта погрузились в фургон Рузвельта на ранчо (он знал, что он думал заглавными буквами). Он подъехал к офису "Газетт", теперь более степенно, чем раньше: у лошадей не было возможности полностью остыть во время его краткого, неудачного визита в капитолий.


В газете он купил большое объявление о поиске рекрутов для подразделения, которое он формировал. "Несанкционированный полк Рузвельта?" сказал печатник, который записал текст, который он продиктовал. "Я знаю, что они не принимают добровольцев - я пытался - но это здесь ..."


"Возможно, под ними разожжется огонь", - прервал его Рузвельт. "И даже если этого не произойдет, у меня все равно будут войска, которые я смогу представить армии США. Я также хочу, чтобы вы напечатали несколько листовок с той же информацией, что содержится в этом объявлении. Можете ли вы нанять кого-нибудь, чтобы расклеить их здесь, в городе?"


"Конечно, можно, - сказал печатник, - но это будет стоить вам дополнительно два доллара за пятьсот".


"Я возьму тысячу", - заявил Рузвельт. "Я не хочу, чтобы мужчина мог пройти по любой улице в Хелене, не увидев ни одной из них".


"Тысячи должно хватить", - сказал человек в запачканном чернилами фартуке, кивая. "Это будет стоить десять долларов за рекламу, восемь за рекламные листовки - мы будем печатать тем же шрифтом, так что я сделаю вам перерыв в этом; в противном случае было бы десять - и еще четыре, чтобы обклеить ими город. Всего их становится двадцать два… Полковник."


Рузвельт уже бросил на прилавок двуглавого орла и два больших серебряных колесика, когда это заметили. "Клянусь джинго!" - тихо сказал он. Если бы он набирал полк, он был бы его полковником. Именно так все работало во время Войны за отделение, и с тех пор правила не изменились.


Он выпрямился и выпятил грудь. Хотя он никогда не стрелял ни во что более опасное, чем койот, внезапно он почувствовал себя единым целым с Вашингтоном, Наполеоном и Закари Тейлором: лидером людей, завоевателем. Это было то, что он должен был делать со своей жизнью. Он чувствовал это всем своим существом.


За двадцать два года на земле он уже прочувствовал в глубине души пару других призваний - писатель, владелец ранчо, но что с того? Тогда он, очевидно, ошибался. Сейчас он не ошибался. Теперь он не мог ошибиться.


"Давайте найдем салун, ребята", - сказал он. В Хелене это было сложнее, чем найти воздух для дыхания, но ненамного. У него был выбор, всего в нескольких дверях от "Газетт". Он и работники фермы вошли в "Серебряную ложку". "Выпивка за мой счет!" - крикнул он, что быстро привело к нему друзей. "Позвольте мне рассказать вам о Несанкционированном полку Рузвельта, джентльмены, если вы будете так добры". Его новые друзья слушали. Почему бы и нет? Он покупал.


****


Во Фронт-Ройял, штат Вирджиния, далеко к северо-западу от Ричмонда, генерал Томас Джексон чувствовал себя человеком, выпущенным из тюрьмы. Как только начались настоящие бои, он воспользовался этим, чтобы сбежать из капитолия на линию фронта. Президенту Лонгстриту это решение ни капельки не понравилось.


Джексон улыбнулся при воспоминании о том, каким неискренним он был. "Но, ваше превосходительство, - сказал он, - несомненно, телеграф может доставлять мне такие же разведданные на местах, как и здесь, далеко в тылу. Он также может передать мне любые имеющиеся у вас инструкции относительно ведения войны. И я получу важное преимущество, увидев некоторые фрагменты боевых действий из первых рук ".


"Ты ни капельки не обманешь меня", - ответил Лонгстрит. "Ты хочешь вырваться из-под моего контроля и вернуться в лагерь".


Прослужив солдатом гарнизона больше лет, чем ему хотелось бы вспоминать, Джексон приобрел определенную долю коварства. "Господин Президент, мои желания, какими бы они ни были", - он не собирался признавать, что Лонгстрит попал в самую точку, - "не имеют никакого значения. Все, что имеет значение, - это потребности страны. Можете ли вы отрицать, что мое предложение обладает военными достоинствами?"


Как бы он ни старался, старина Пит Лонгстрит не смог этого отрицать. Итак, Джексон стоял лагерем к северу от Фронт-Ройял, командуя силами Конфедерации, которые отступили перед лицом более многочисленной армии янки, вышедшей из Западной Вирджинии и Мэриленда и теперь занимавшей Винчестер, недалеко от начала долины Шенандоа.


Отступили больше защитников Конфедерации. Половина гражданского населения - во всяком случае, половина белого гражданского населения - бежала из Винчестера перед захватчиками. Их палатки и навесы были беспорядочно разбросаны по земле вокруг аккуратных рядов серой и орехово-ореховой парусины, которыми был отмечен бивуак конфедерации.


Джексону не нравилось иметь дело с гражданскими. Они запрудили дороги и съедали значительную часть припасов, которые должны были достаться его людям. И они не имели ни малейшего представления о дисциплине или порядке. Он боялся, как бы они не заразили его войска своей хаотичной резкостью.


Ему также не нравилось его положение. Фронт Ройял находился у слияния двух рукавов Шенандоа. Предприимчивый американский командир мог бы переместить артиллерию на возвышенности по обе стороны от города, подобно тому, как сам Джексон действовал против Соединенных Штатов во время войны за отделение. К счастью, янки, казалось, были настолько впечатлены тем, что захватили Винчестер, что в данный момент не имеют ни малейшего представления о том, чтобы пробовать что-то еще.


Это позволяло Джексону наслаждаться роскошью сидеть на верхней перекладине забора за пределами Front Royal и сосать лимон, пока он обдумывал способы расправиться с янки, прежде чем они расправятся с ним. Это также позволило пухлому гражданскому лицу средних лет в пальто с разрезом и шляпе-трубе - джентльмену, который, будь он хоть вполовину таким важным, каким себя считал, действительно был очень важным человеком, - подойти к нему и сказать: "Послушайте, генерал, вы просто обязаны что-то сделать с возмутительным, незаконным и аморальным способом, которым проклятые янки конфискуют нашу собственность. Первое, что они сделали, сэр, самое первое, войдя маршем в наш прекрасный город, это провозгласили освобождение всех до последнего ниггера в Винчестере. Возмутительно, я говорю!"


"Я согласен с вами", - сказал Джексон. "Они не были так откровенны в этом во время последней войны, но тогда у нас было украдено много имущества таким образом, как вы описываете".


"Ну, сэр, что вы предлагаете с этим делать?" - требовательно спросил беженец из Винчестера. "Я потерял тысячи из-за их воровских замашек, тысячи, говорю вам!"


"Как ты думаешь, сколько потеряла нация?" Спросил Джексон. Важный - или, по крайней мере, самовлюбленный - человек уставился на него. Как и думал генерал, забота о нации никогда не приходила ему в голову. Он заботился только о себе. Джексон продолжал: "Лучшее средство, которое я могу придумать, сэр, это вернуть Винчестер из Соединенных Штатов. Тогда их действия больше не будут иметь для нас никакого значения".


Насколько он знал, это было не совсем правдой. Негры, которым сказали, что они свободны, поверили бы этому. Они могли бы попытаться сбежать в США - хотя янки совсем не стремились заполучить их туда. Если бы их вернули в рабство, они наверняка оказались бы капризными и неуправляемыми. Президент Лонгстрит, с сожалением подумал Джексон, вполне мог бы знать, что он имел в виду, когда предлагал освобождение.


"Какого дьявола ты сидишь здесь и жуешь эту чертову штуку", - мужчина в шляпе с дымоходом указал на лимон, который держал Джексон, - "когда ты мог бы освободить город?"


"Обдумываю наилучший способ освободить его". Джексон намеренно снова начал сосать лимон. Пухлый мужчина продолжал упрекать. Джексон использовал лимон как предлог, чтобы не сказать больше ни слова. Он смотрел сквозь парня из Винчестера, а не на него. Мужчине потребовалось много времени, чтобы до него дошло, но в конце концов дошло. Он ушел, бормоча себе под нос мрачные вещи.


Подбежал санитар. Джексон признал его существование. "Телеграмма для вас, сэр", - сказал солдат и протянул ему листок.


Джексон быстро прочитал это. "Бригада добровольческой пехоты на подходе сюда, да?" - сказал он. Это более чем удвоило бы его силы. Ему понравилось то, что он увидел в добровольческих полках в Ричмонде перед отъездом на боевые действия: в них была солидная закваска из мужчин в возрасте от тридцати до сорока с небольшим лет, ветеранов войны за отделение, которые помогали показать молодым людям, что такое служба в армии. "Это хорошо. Это очень хорошо".


Затем, внезапно, он уставился сквозь санитара - не с намеренной грубостью, как с полным мужчиной, а потому, что его мысли на мгновение были заняты другим. Все еще сжимая телеграмму, он вернулся в двухэтажный кирпичный дом, который служил ему штаб-квартирой, а также домом для его семьи.


Его сын Джонатан был на улице, играл с собакой. В пятнадцать лет Джонатан был слишком мал, чтобы идти на войну, и вне себя от разочарования из-за этого. "Что случилось, сэр?" он позвонил. Джексон не ответил ему. Джексон едва ли слышал его. Джонатан пожал плечами и снова бросил палку; он видел своего отца таким много раз прежде. Генерал вошел внутрь.


Несколько молодых офицеров в гостиной вытянулись по стойке смирно. Они не изучали карту, разложенную на столе: они болтали с его хорошенькой дочерью Джулией, которая была - куда ушло время?- приближается к девятнадцати. Под его пристальным взглядом офицеры вскоре нашли неотложные причины отправиться в другое место. "Отец!" Джулия укоризненно сказала: ей нравилось внимание.


Она получила ответа не больше, чем ее брат, и ушла в некотором раздражении. Джексон так и не заметил. Он некоторое время изучал карту, провел пальцем по линии железной дороги и, наконец, удовлетворенно хмыкнул. Его жена вошла в гостиную, чтобы узнать, почему Джулия ушла так внезапно. Он прошел мимо Анны, тоже ее не заметив.


Только когда он добрался до телеграфного отделения, к нему вернулся дар речи. "Немедленно отправьте телеграмму в Ректорстаун", - сказал он телефонистке, перед которой стоял. "Войска, направляющиеся сюда, должны сойти со своих поездов там, на восточной стороне гор Блу-Ридж". Он продолжил подробный поток приказов, которые телеграфист записал. Наконец, он закончил: ""Необходимо использовать максимальную скорость, чтобы достичь точки, указанной в требуемое время". Теперь прочтите мне это обратно, молодой человек, если будете так любезны".


"Да, сэр", - сказал телеграфист и так и сделал.


Джексон кивнул в знак благодарности и ушел. Штаб полковника Скидмора Харриса, который командовал северной частью долины Шенан-доа до прибытия Джексона, находился по соседству. Харрис был жилистым грузином средних лет, который во время войны командовал полком в корпусе Лонг-стрит. Без предисловий Джексон сказал ему: "Полковник, я забрал у этой армии бригаду добровольческих войск, направляющуюся сюда из Ричмонда".


Трубка Харриса посылала дымовые сигналы. "Я уверен, что у вас есть веские причины для этого, сэр", - сказал он, и его тон предполагал, что Лонгстрит узнает об этом через минуту, если что-то пойдет не так.


"Я знаю". Джексон подошел к карте, которую Харрис прибил к стене, и дал некоторые пояснения. Когда он закончил, он спросил: "Теперь вам все совершенно ясно, полковник?"


"Да, сэр". Харрис затянулся трубкой. "Однако, если янки не заглотят наживку ..."


"Тогда они попадутся на приманку", - сказал Джексон. "Мы выступим завтра с первыми лучами солнца, полковник. Подготовьте к этому свои войска. Я желаю, чтобы сегодня вечером в каждом полку состоялись божественные службы, чтобы солдаты могли убедиться, что Всемогущий благоволит нашему правому делу. У вас есть какие-либо вопросы о том, что от вас требуется?"


"Нет, сэр". Задумчивым тоном полковник Харрис продолжил: "Теперь мы увидим, как новая тактика беспорядочного построения срабатывает в действии".


"Да". Джексону самому это было любопытно. Огневые рубежи, на которых люди стояли локоть к локтю и стреляли по своим врагам, привели к ужасным потерям от нарезных пулеметов времен войны за отделение. Против казнозарядников, которые стреляли намного быстрее, и против улучшенной артиллерии, они выглядели самоубийственными. На бумаге система, разработанная армией Конфедерации для замены строевой подготовки перед лицом врага, выглядела неплохо. Джексон знал, что войны ведутся не на бумаге. Если бы они были, генерал Макклеллан был бы величайшим командующим всех времен. "Завтра на рассвете", - напомнил Скидмору Харрису главнокомандующий. Он ушел, прежде чем полковник смог ответить.


В тот вечер, когда солдаты молились со своими капелланами, Джексон молился со своей семьей. "Господи, - провозгласил он, преклонив колено, - в Твои руки я предаю себя полностью, веря, что Ты даруешь победу тем, кто находит благосклонность в Твоих глазах. Да будет воля Твоя". Он пробормотал любимый гимн: "Сжалься, Господь. О, Господь, прости!"


Он спал в своей форме, что было его привычкой во время войны за отделение. Анна разбудила его в половине четвертого. "Спасибо, сеньора", - сказал он. Его жена улыбнулась в темноте. Он надел свои любимые ботинки безразмерного размера, нахлобучил шляпу с опущенными полями и, не сказав больше ни слова, отправился на войну.


Длинные колонны людей в новой форме цвета орехового дерева и старомодной серой уже двигались на север, прежде чем солнце поднялось над горами Блу-Ридж. Винчестер находился примерно в двадцати милях от Фронт-Ройял, а позиции янки - в нескольких милях к югу от города, который они захватили. Если бы не эти позиции, он мог бы быть в Винчестере еще до захода солнца. Он надеялся быть там к тому времени, несмотря на них.


Одним из преимуществ раннего старта было проехать как можно дальше до того, как разразилась полная дневная жара. Джексон почувствовал это даже верхом. Сквозь пыль на лицах марширующих людей выступили струйки пота. В воздухе тоже висела пыль. На фоне серой формы она казалась коричневой, но также позволяла янки, если они были начеку, знать, что его силы наступают на них.


Солдаты отдыхали по десять минут каждый час, сложив оружие. В остальном они маршировали. Полевые орудия и ящики с боеприпасами с грохотом перемещались между пехотными ротами. Чуть позже двенадцати солдаты сделали остановку, чтобы поесть соленой свинины и кукурузного хлеба и наполнить свои фляги водой из небольших ручьев, возле которых они отдыхали. Ровно через час они снова направились на север.


Сразу после того, как они уехали, в Джексон прискакал посыльный из Фронт-Ройял и вложил ему в руку телеграмму. Он прочитал ее, позволил себе редкую улыбку, а затем поехал к полковнику Скидмору Харрису. "Добровольцы, полковник, угрожают Винчестеру с востока, через Эшби-Гэп и Сникерс-Гэп", - сказал он. "Они сообщают о значительном и усиливающемся сопротивлении на их фронте, что означает, что командующий США в Винчестере, несомненно, отвел людей перед нами, чтобы воспрепятствовать их продвижению. Сделав это, он столкнется с некоторыми трудностями, также оспаривая наши ".


Полковник Харрис запрокинул голову и выпустил большое, превосходное кольцо дыма. "Я бы сказал, что это примерно так, сэр. У них не на столько больше людей, чем в этой армии - недостаточно, чтобы повернуть двумя путями сразу и сразиться с двумя силами нашего размера ".


Если бы Джексон был в Винчестере с силами, не намного уступающими тем, которые на него напали, он бы вообще не отступал. Но сейчас вода перелилась через плотину. "Вперед", - сказал он.


Американские войска вырыли линию огневых ям примерно в полумиле к югу от Кернстауна, в нескольких милях ниже Винчестера. Джексон снова улыбнулся, на этот раз свирепо. Во время войны за отделение янки вышвырнули его из Кернстауна. Он ждал более девятнадцати лет, чтобы отплатить им тем же, но час был близок.


Их орудия открыли огонь по его войскам с расстояния более полутора миль. Его артиллерия свернула с дорог и развернула батареи в полях, чтобы ответить. В то же время его пехота развернулась из колонны в линию, двигаясь с отточенной плавностью, которая показывала, сколько раз регулярным войскам было скучно выполнять маневр на тренировочном поле.


Линия была не намного толще линии перестрелок во время войны за отделение. Для ветерана той войны это казалось тончайшей паутинкой - пока не замечаешь, сколько снарядов выпустили солдаты, продвигаясь вперед, и какой густой пороховой дым клубился вокруг них. Подразделение солдат в предыдущей войне продемонстрировало бы не больше огневой мощи, чем эта легкая бригада.


Но у янки тоже были казнозарядники; их Спрингфилды не уступали тредегарам конфедерации. Их командир оставил позади не более полутора полков. Несмотря на это, Джексон первые несколько минут боя опасался, что "янкиз", имея преимущества в позиции и прикрытии, которыми пользовался защитник, снова побьют его в Кернстауне.


У его людей было меньше практики в продвижении рывками и поддержке друг друга огнем, чем в строевой подготовке и переходе в более свободные порядки, из которых они могли атаковать. Ожесточенное сопротивление врага помогло им сконцентрировать свои умы на текущей задаче лучше, чем могли бы сделать недели учений.


После почти часового боя первые солдаты Конфедерации спрыгнули на полевые укрепления янки слева от Джексона. Это позволило им вести прицельный огонь по всей длине американской линии. Как только позиции начали рушиться, вскоре они распались. американские солдаты в темно-синей форме вышли из своих окопов и бежали обратно в Кернстаун. Стрелковое оружие и артиллерия конфедерации нанесли им тяжелый урон. Все больше янки бросали винтовки и вскидывали руки в знак капитуляции. Под охраной ликующих повстанцев они ковыляли обратно в тыл.


"У нас есть победа, сэр", - сказал полковник Харрис.


Джексон устремил на него холодный горящий взгляд. "У нас есть зачатки победы, полковник. Я хочу, чтобы преследование было доведено до предела. Я хочу, чтобы этих янки выгнали из Кернстауна, из Винчестера и вернули обратно в Харперс-Ферри и Мартинсбург. Я хочу, чтобы их преследовали через Потомак - этой части Западной Вирджинии никогда не следовало разрешать покидать штат Вирджиния, - но я не уверен, что мы сможем добиться этого в этом нападении. Тем не менее, если мы внушим достаточно страха американским силам, они разбегутся. Посмотрим, как далеко они зайдут ".


Харрис уставился на него. "Вы же не хотите просто облизать чертову ян-кис, сэр", - сказал он, как будто в его голове внезапно зажглась лампа. "Ты хочешь начисто стереть их с лица земли".


"Ну, конечно". Джексон уставился в ответ, пораженный, что другой офицер целится во что-то меньшее. "Если они столкнутся с нами, добровольческая бригада обойдет их с фланга. Если они столкнутся с добровольцами, мы обойдем их с фланга. Если они попытаются столкнуться с обеими силами сразу, мы разгромим их по частям. Теперь пусть наступают ".


Это было затруднительно. Войска США отступали прямо через Кернстаун; местные жители хлопали в ладоши, когда Джексон проезжал через деревушку. Янки пытались закрепиться у Винчестера, но отступили незадолго до захода солнца. Грохот винтовочной стрельбы, доносившийся с востока, говорил о том, что добровольцы уже близко.


Их командир, парень в очках по имени Дженкинс, подъехал к Джексону посреди дико ликующей толпы в Винчестере (хотя Джексон не видел ни одного цветного человека на улицах). "Что вы хотите, чтобы мы теперь делали, сэр?" спросил он. "Мы почти унесли ноги, но..."


"Ваши люди пока не сдадутся", - сказал Джексон. "Мы направляемся на север, пока есть свет. Как только утром станет светло, мы продолжим. Наша задача - изгнать врага с нашей земли, и я не намерен успокаиваться, пока это не будет выполнено ". Он вытащил свой меч и указал им; драматические жесты - в те дни все мечи были хороши, но драматические жесты не следовало презирать.


Дженкинс выглядел таким же изумленным, как полковник Харрис к югу от Кернстауна, а затем таким же восторженным. Он повернулся к своим войскам и крикнул: "Вы слышите это, ребята? Вы это видите? Старина Стоунуолл хочет, чтобы мы помогли ему изгнать "проклятых янки" из Вирджинии. Я знаю, что ты измотан до нитки, но ты в игре?"


Добровольцы выли, как катамараны. Ветераны войны за отделение уже научили своих младших товарищей свирепым нотам повстанческого крика. Джексон взмахнул шляпой, чтобы поблагодарить мужчин за проявленный дух, затем еще раз указал мечом. Сквозь пронзительные крики он произнес одно слово: "Вперед".


****


Были, размышлял Авраам Линкольн, несомненно, худшие места, где можно было оказаться на мели, чем Солт-Лейк-Сити. Технически, "на мели" было неправильным словом. У него было отменено несколько выступлений из-за начала войны, и он решил остаться там, где был, пока не появятся новые. Мормоны, составлявшие большинство населения, были неизменно вежливы и внимательны к нему. Что бы он ни думал об их религиозных убеждениях, они были достаточно порядочными и щадящими.


Несмотря на это, он чувствовал себя как дома среди язычников, шахтеров, торговцев и бюрократов, которые покинули город и окружающую сельскую местность. Большинство из них, особенно чиновники, были демократами, но это все равно делало их ближе к его взгляду на мир, чем мормоны, которые сначала думали в терминах религии, а только потом политики.


"Они хотят, чтобы мы все уехали", - сказал Гейб Гамильтон однажды утром за завтраком в своем отеле. "На самом деле, они вообще хотели бы, чтобы мы никогда не приезжали". Он отправил в рот кусочек бекона, затем повернулся к официанту, которого знал. "Не так ли, Хибер?"


"Извините, мистер Гамильтон, я не слушал", - вежливо сказал Хибер. "Могу я предложить вам и мистеру Линкольну еще кофе?"


"Да, спасибо", - сказал ему Гамильтон, после чего ушел. Вздохнув, маленький проницательный язычник обратился к Линкольну: "Что вы хотите сказать, что каждое слово, которого он не слышал, попадет прямо в ухо Джону Тейлору до того, как часы пробьют полдень?"


"Я не знаю, что мистер Тейлор имеет обыкновение делать по утрам", - ответил Линкольн. "Кроме этого, я бы сказал, что вы, скорее всего, правы".


"Или ты имеешь в виду, с какой из своих жен он имеет привычку это делать?" Сказал Гамильтон, подмигивая. Мормонская полигамия вызвала у некоторых людей моральное возмущение. Это подтолкнуло других к грязным шуткам. Насколько мог судить Линкольн, это не оставило равнодушным никого, кто не был бы членом Церкви Иисуса Христа Святых последних дней.


Он сказал: "Я рад, что у меня был шанс и я воспользовался возможностью узнать больше о других аспектах образа жизни мормонов, находясь здесь. Я не знал, например, что раньше они практиковали то, что можно было бы назвать коммунистической системой, в первые годы жизни в Юте ".


"Вы имеете в виду магазин "Дезерет"?" Гамильтон подождал, пока Линкольн кивнет, затем продолжил: "Я бы сам назвал это синдикализмом. Люди приносили свою десятину в магазин, и он продавал то, что они приносили, тому, кто в этом нуждался. Церковь - и это означало правительство - тоже оставляла себе часть прибыли. Бригам Янг умер не бедным, мистер Линкольн, вот что я вам скажу. Я полагаю, вы видели "Львиный дом"?"


"Длинное, вытянутое здание, где он размещал своих жен? Вряд ли можно было приехать в Солт-Лейк-Сити и не увидеть его ". Линкольн сделал паузу, чтобы съесть пару кусочков вкусной ветчины. "Между прочим, я благодарю вас, мистер Гамильтон, за организацию лекций здесь, чтобы поддержать меня и поддержать до тех пор, пока не появятся другие задания".


"Не думайте об этом, сэр, совсем ни о чем", - ответил Гамильтон. "Вы рассказываете рабочим о труде и капитале, и вы рассказываете всем остальным о войне. Я не могу представить никого, кто знал бы об этом больше, кто не носил бы звезд на плечах ".


"Правильное отношение труда к капиталу беспокоило меня еще до войны за отделение, - сказал Линкольн, - и его определение и, если потребуется, регулирование не стало менее актуальным после войны. Мормоны, кажется, используют религиозные ограничения, чтобы уменьшить их суровость, но я не думаю, что это решение, способное найти более широкое применение. Мормоны - это благочестивый народ, за которого мы себя выдаем".


"Это факт". Глаза Гейба Гамильтона блеснули. "Они не будут сдирать шкуру друг с друга, эксплуатировать друг друга, как это делают капиталисты - или как они поступают с неевреями, если уж на то пошло. С кого они сдирают шкуру друг с друга, так это с жен".


Он не мог оставить это в покое. Немногие из язычников, живших на территории Юты, могли оставить это в покое, судя по тому, что видел Линкольн. Вот почему Юту несколько раз не принимали в Союз как штат. Хотя Книга Мормона высказывалась против этого, Святые последних дней не отказались бы от многоженства, в то время как те, кто не принадлежал к их церкви, не могли этого одобрить.


Оглядевшись, чтобы убедиться, что официант Хибер находится вне пределов слышимости, Гамильтон сказал: "Я просто рад, что конфедераты используют мормонов еще меньше, чем мы. Если бы они этого не сделали, Юта восстала бы прямо в разгар этой войны, и это факт ".


Вспомнив кое-что из того, что сказал Джон Тейлор на их встрече за ужином, Линкольн ответил: "Не будьте слишком уверены, что они не восстанут сами, воспользовавшись нашим замешательством в отношениях с КСА и европейскими державами. Я думаю, что президент Блейн был близорук, когда вывел солдат из Форт-Дугласа сюда ".


Его не волновало, передал ли Хибер его слова Джону Тейлору. Он скорее надеялся, что официант передаст, чтобы президент Мормонов знал, что кто-то интересуется его намерениями. Он не упомянул, что также считает Блейна близоруким из-за вовлечения США в Англию и Францию. В своей администрации он делал все, что мог, чтобы удержать европейские державы от борьбы с Конфедерацией. Все, что он мог, не включало в себя достаточно побед, чтобы помешать Конфедеративным Штатам пробивать себе путь к независимости.


"Я был бы рад иметь рядом с собой несколько "синих мундиров", вот что я вам скажу", - сказал Габс Хэмилтон. "Иногда я думал, что они были единственным, что удерживало мормонов от жестокого обращения с нами".


"До сих пор они вели себя хорошо", - сказал Линкольн. Позже - не намного позже - он вспомнит оптимистичное звучание этих слов.


"Так и есть", - неохотно сказал Гамильтон, как будто он говорил о периоде хорошей погоды поздней осенью: что-то приятное, но вряд ли продолжительное. Вспоминая преданность Бригама Янга во время войны за отделение, Линкольн осмелился надеяться, что нееврей беспокоился по пустякам.


После завтрака Линкольн сказал: "Мистер Гамильтон, не будете ли вы так любезны отвезти меня в офис Western Union? Я хочу отправить своему сыну телеграмму".


"Я был бы счастлив, сэр", - сказал Гамильтон. "Чем занимается ваш сын, если вы не возражаете, если я спрошу?"


"Роберт? Он юрист в Чикаго - собственно говоря, юрист компании Pullman". Длинное, мрачное лицо Линкольна стало еще длиннее и мрачнее. "И он не одобряет политику своего старого папаши, ни капельки не одобряет". Выражение его лица прояснилось, совсем немного. "Однако мы не позволяем этому встать между нами, не из-за семейных проблем. Видите ли, мы не такие глупые, как США и CSA".


Гамильтон одобрительно усмехнулся. "Мне это нравится, хотя ребс бы этого не сделали. Послушать их разговоры, так им столько же лет, сколько нам, и единственная связь заключается в том, что они решили пожить с нами в одном доме некоторое время, прежде чем переехать в собственное жилье ".


"Я предпочитаю думать об этом как о сносе половины нашего дома и использовании его полов и стен для строительства собственного". Печальная улыбка исказила лицо Линкольна. "Конечно, Конфедеративным Штатам все равно, что я думаю". Поднимаясь из-за стола, он поднял указательный палец в знак самокоррекции. "Нет, это не совсем так".


"Правда?" Габриэль Гамильтон поднял бровь. "Я не думал, что вам нужно каким-либо образом уточнять это утверждение - формой, оформлением, цветом или размером".


"Цвет - это правильный термин", - сказал Линкольн. "Я слышал, что некоторые из моих работ популярны среди горстки образованных негров в Конфедерации, труд их расы эксплуатируется даже более безжалостно - или, возможно, просто более открыто - чем кто-либо в Соединенных Штатах".


"Разве это не интересно?" Сказал Гамильтон. "Как вы думаете, как они получают ваши речи, статьи и книги?"


"Неофициально", - ответил Линкольн, подхватывая свою шляпу-дымоход и выходя на улицу. "Мне дали понять, что мои работы включены в Index Expurgatorum для негров в CSA, наряду с работами Маркса, Энгельса и других европейских социалистов. Я надеюсь, вы простите, что я испытываю некоторую гордость за компанию, в которую они меня поместили ". Он забрался в экипаж Гамильтона.


"Вы заслуживаете быть там". Гамильтон распряг лошадей и сам сел в экипаж. "Всего через пару минут", - сказал он, щелкнув вожжами. "Мы всего в четырех или пяти кварталах отсюда".


Линкольн пару раз кашлянул от пыли, которую поднимал экипаж - и все остальные коляски, фургоны и лошади на улице. На языке у него был щелочной привкус. Пыль была самой большой неприятностью в Солт-Лейк-Сити.


"Вы можете высадить меня, если хотите продолжить заниматься своими делами", - сказал он Гамильтону, когда они добрались до телеграфного отделения. "Я думаю, что смогу найти дорогу обратно в отель без особых проблем".


"Меня это не беспокоит, мистер Линкольн". Гамильтон направил лошадей к коновязи. Когда он спустился, чтобы привязать их, он нахмурился. "Двери в офис должны быть открыты. Может быть, они закрыли их, чтобы не попадала пыль, но эту битву они проигрывают, еще не начавшись".


"Это что, объявление, прикрепленное к дверному косяку?" Линкольн подошел к офису Western Union и прочитал написанные от руки слова: "В настоящее время все линии связи с территорией Юты отключены. Мы надеемся, что скоро сможем снова начать отправлять телеграммы в остальные части США. Мы сожалеем о любых неудобствах, которые это может вызвать". Бывший президент снял шляпу и почесал затылок. "Что, черт возьми, могло привести к тому, что все телеграфные линии отсюда - на север, юг, восток и запад - одновременно вышли из строя?"


"Не что, мистер Линкольн". Голос Габриэля Гамильтона звучал совершенно мрачно. "Правильный вопрос - кто: кто мог вывести из строя все эти телеграфные линии в одно и то же время?" Он огляделся, как тогда, в столовой отеля, словно ожидая увидеть Хебкра, официанта, притаившегося за тополем. "Что касается правильного ответа, я даю вам одно предположение".


Линкольн повернул голову в сторону огромной гранитной громады возвышающегося Храма. "Почему Джон Тейлор - почему мормоны - хотели отключить телеграф между Ютой и остальной частью страны?"


"Потому что они замышляют что-то, что не выдержит дневного света", - сразу предположил Гамильтон. "Я не могу начать рассказывать вам, что это может быть, но готов поспорить, что я ничего такого не хочу".


"Было бы очень глупо пытаться это сделать", - сказал Линкольн. "Соединенные Штаты могут быть отвлечены этой войной, но не настолько, чтобы быть неспособными справиться с восстанием здесь". Он прищелкнул языком между зубами. "Как и Южная Каролина, Юта слишком велика, чтобы быть приютом для умалишенных, и слишком мала, чтобы образовать нацию, и, в отличие от Южной Каролины, не имеет других близлежащих штатов, полных зани, чтобы присоединиться к ней в ее безумии".


К ним рысью подъехал человек на лошади. Он спешился и поспешил к закрытой двери, перед которой стоял Линкольн. "Извини, приятель", - окликнул его Гейб Гамильтон. "Офис закрыт. Вы не можете отправить телеграмму".


"Но я должен", - воскликнул мужчина. "Я должен был быть в поезде на Сан-Франциско, и он не мог отойти от станции. К западу отсюда есть какой-то обрыв на путях - и, судя по тому, что я слышал от людей, он есть и к востоку ".


"Угу", - сказал Гамильтон, как будто парень доказал неясную точку зрения. "И еще один где-то на севере и один где-то на юге. Какой сюрприз, а, мистер Линкольн?"


Внезапно Линкольн больше не чувствовал себя застрявшим в Солт-Лейк-Сити. Он чувствовал себя в ловушке.


## Глава 5


Джеймс Стюарт повел своих солдат на север из Соноры на территорию Нью-Мексико. Теперь, когда Соединенные Штаты и Конфедеративные Штаты находились в состоянии войны, по его мнению, лучший способ удержать США от вторжения в новые владения Конфедерации - заставить американские войска защищать свою собственную землю.


Ему удавалось поддерживать связь с Ричмондом через паутину телеграфных проводов через пустыню Сонора и Чиуауан обратно в Техас . Он счел это смешанным благословением, поскольку это лишило его полностью независимого командования. Но он не услышал ни слова упрека от Военного министерства по поводу своего плана перебраться в Соединенные Штаты.


"Маловероятно, что вы бы это сделали, не так ли, сэр?" Сказал майор Горацио Селлерс.


"С Каменной Стеной Джексоном, возглавляющим армию, вы имеете в виду?" С усмешкой сказал Стюарт. "Вы правы насчет этого, майор, без сомнения. Стоунуолл никогда не станет ссориться с человеком, который идет навстречу врагу ".


"Именно это я и имел в виду, все в порядке". Адъютант Стюарта сверился со своей картой. "Сэр, мы собираемся нанести удар по Надгробному камню или по Раздорному городу?"


"Город раздора", - сразу же сказал Стюарт. "Именно там находятся штамповочные заводы и перерабатывающие заводы для руды, и это то, что нам нужно. Не имеет значения, где находятся рудники; важно то, что из них получается. Ты думаешь, нас не похлопают по спине, если мы привезем домой несколько тонн очищенной золотой и серебряной руды?"


"Вполне возможно", - сухо сказал Селлерс.


Это было не могущество. Оба мужчины знали это. У Конфедеративных Штатов было меньше, чем им хотелось бы, драгоценных металлов. У Соединенных Штатов было гораздо больше полезных ископаемых, что помогало поддерживать их валюту в хорошем состоянии. CSA полагалась на торговлю, чтобы ввозить большую часть своего золота и серебра. Что ж, это тоже была коммерция, коммерция иного и древнего рода.


Разведчик галопом прискакал обратно к Стюарту. "Сэр, похоже, у чертовых янки есть несколько солдат в этом городе Раздора", - доложил он. "Не могу точно сказать, сколько - не похоже, что их много, но они также не раскроют все карты, которые у них есть".


То, как он говорил, натолкнуло Стюарта на мысль. Он повернулся к своему адъютанту. "Майор Селлерс, не будете ли вы так любезны въехать в Город Раздора под флагом перемирия и попросить командира янки вернуться сюда для переговоров со мной?" Я думаю, ты не вернешься до наступления темноты, но ничего страшного. На самом деле это лучше, чем "хорошо". Скажи ему, что я желаю предотвратить любое бесполезное кровопролитие с его стороны и поэтому не обрушусь на него с подавляющей силой, имеющейся в моем распоряжении ".


"Да, сэр; я передам ему", - послушно сказал майор Селлерс. Он оглянулся на кавалерию, ехавшую со Стюартом; они оставили пехоту позади, чтобы рвануть в Соединенные Штаты. "Прошу прощения, если у него больше, чем пара рот, закрепившихся вокруг этого города, это не подавляющая сила".


"Не сейчас, это не так". Голос Стюарта был легким и веселым. "Это будет к вечеру, когда все присоединятся к нам. Просто убедись, что не приведешь сюда командира янки до наступления полной темноты. В десять часов будет идеально."


"Да, сэр", - снова сказал Селлерс, все еще послушный, но очень озадаченный. Он знал не хуже Стюарта - может быть, лучше, чем сам Стюарт, - что никакие другие солдаты Конфедерации не захотят и не смогут присоединиться к ним, по крайней мере, в ближайшие несколько дней. Он почесывал в затылке, направляясь на север вслед за разведчиком.


Стюарт выкрикнул приказ своему трубачу, который протрубил "Стой". Кавалеристы натянули поводья, ошеломленные не меньше майора Селлерса: они упорно продвигались к своей цели и не могли представить, почему их командир останавливает их посреди этой забытой богом пустыни. Их замешательство только возросло, когда Стюарт сказал: "Мы разобьем лагерь здесь, ребята".


После этого он отдал еще несколько приказов. К тому времени, как он закончил, солдаты, больше не сбитые с толку, подчинились воле. Один из них сказал: "Любой день, когда мы заканчиваем пораньше, для меня хороший день". По ходу работы они обнаружили, что в конце концов закончили не пораньше. Тем не менее, они продолжали заниматься этим, движимые тем же энтузиазмом, который переполнял Стюарта, когда ему пришла в голову эта идея.


Он послал разведчиков далеко впереди своего отряда, чтобы они могли перехватить майора Селлерса и командующего США (если бы он решил прийти; если бы он этого не сделал, много работы было бы потрачено впустую) задолго до того, как они доберутся до лагеря. Вместо того, чтобы разбить свою палатку в центре лагеря, как он обычно делал, он поставил ее на северном краю и убедился, что разведчики знают об этом.


Когда солнце зашло, мужчины разожгли свои костры. Полынь и хворост, из которых разжигали костры дальше на север, были здесь не так уж распространены, но солдаты прочесали пустынную кольцевую развязку в поисках того, что смогли найти, а также вырубили немало тополей и мескитовых деревьев, растущих вдоль реки Сан-Педро. В это время года Сан-Педро был таким же тонким и вялым потоком, как Рио-Гранде, но он поддерживал жизнь деревьев.


Отблески огня отражались от пушек, бледно отражаясь от полотна палатки. и были видны ряды привязанных лошадей и верблюдов, последние находились ближе к убежищу Стюарта. Мужчины выстроились в очередь, чтобы наполнить свои оловянные тарелки из горшочков, висящих над кострами для приготовления пищи, и с выражением полного удовлетворения отнесли бобы, соленую свинину и сухарики обратно в свои палатки. Остановка в середине дня позволила поварам как следует отварить бобы, вместо того чтобы подавать их в виде маленьких твердых шариков, как они это часто делали.


В пять минут одиннадцатого разведчик привел майора Горацио Селлерса и офицера, одетого в темно-синюю шерстяную форму армии США, к Джебу Стюарту. "Генерал", - сказал Селлерс, - "позвольте мне представить вам подполковника Терона Уиншипа, командующего силами США в городе Раздора".


"Очень рад с вами познакомиться", - вежливо сказал Стюарт, пожимая руку американскому офицеру, загорелому парню лет сорока с небольшим с аккуратной светлой бородкой. Стюарт махнул рукой в сторону костров и палаток позади него. "Я не сомневаюсь в храбрости ваших солдат, сэр, но, как вы видите, мы присутствуем в таком составе, что любое сопротивление с вашей стороны делает не только глупым, но и самоубийственным".


Уиншип обернулся и уставился. Невдалеке заревел верблюд - отвратительный, почти неземной звук. Взгляд Уиншипа переместился на животное и задержался на нем почти на полминуты. Затем он снова осмотрел лагерь. "Генерал, - сказал он наконец хриплым голосом, - если бы кто-нибудь сказал мне, что у вас здесь хотя бы бригада, я бы назвал его лжецом в лицо. Как, черт возьми, вам удалось продвинуть целую чертову дивизию так далеко и так быстро, выше моего понимания. Снимаю шляпу перед вами, сэр ". Соответствуя слову, он снял с головы широкополую черную фетровую шляпу.


"Я бы сам в это не поверил", - торжественно произнес майор Селлерс.


Стюарт собирался пнуть его в голень, но исправился, добавив: "Но генерал может сделать практически все, что ему взбредет в голову".


"Я видел это", - сказал Уиншип мрачным голосом. "Я был в Потомакской армии, когда он объезжал нас в течение семи дней". Повернувшись к Стюарту, он спросил: "Каковы ваши условия сдачи моих войск, сэр?"


"Примерно то, чего и следовало ожидать: люди должны сложить оружие и сдать все боеприпасы. Вы и ваши офицеры можете оставить свое табельное оружие".


"Очень хорошо". Терон Уиншип посмотрел на акры лагерных костров, на людей, переходящих от одного к другому, на ряды палаток, на ряды животных - с еще одним долгим недоверчивым взглядом на верблюдов и на ряды полевых орудий, уходящих назад в ночь и в нее. "В данных обстоятельствах это достаточно великодушно. 1 прими".


"Отлично", - оживленно сказал Стюарт. "Майор Селлерс сопроводит вас обратно в Раздор Сити, чтобы убедиться, что вы выполняете условия. Увидимся завтра к восьми утра. Тогда будь готов к путешествию ".


Они снова пожали друг другу руки. Горацио Селлерс оглянулся на Стюарта. Лицо Стюарта оставалось невыразительным, как овсянка без масла. Недовольно ворча, Селлерс и подполковник Уиншип поехали на север, к гарнизону янки. Когда Стюарт объявил своим людям, что американский офицер сдался, их радостные возгласы и вопли повстанцев разорвали ночь.


Как только стало достаточно светло для путешествия, они поехали вверх по Сан-Педро в Раздор-Сити. Они добрались до перерабатывающего города раньше, чем Стюарт обещал. Он был рад видеть, что войска янки не сожгли ни одного из штамповочных заводов. Он не упомянул об этом, обсуждая капитуляцию с подполковником Уиншипом, опасаясь заронить идеи в его голову.


Уиншип выстроил своих людей в боевом порядке в ожидании конфедератов. У него там было восемь рот пехоты и батарея полевых орудий. Сражаясь из укрытия, он мог бы оказать серьезное сопротивление.


Когда Стюарт подошел к нему, американский офицер выглядел озадаченным. "Где остальные ваши люди, сэр?" спросил он. "Вы откомандировали их для несения службы в другом месте, получив мою капитуляцию?"


Стюарт знал, что ему следовало ответить "да" на это, чтобы усилить замешательство Уиншипа. Но он не мог устоять перед искушением сказать правду: "Подполковник, это все мои силы".


Уиншипу потребовалось время, чтобы осознать это. Когда он осознал, он побагровел под своим загаром. "Ах ты, проклятый богом сукин сын!" - заорал он, что заставило его собственных людей уставиться на него. "Ты обманул меня. Если бы я знал, что это все, что у тебя было, я бы дрался - и тебя бы тоже выпорол."


"Я сомневаюсь в этом", - сказал Стюарт, в целом честно; Уиншип мог причинить ему вред, но он не думал, что американский офицер смог бы удержать его вне Города Раздора, если бы у него было намерение ворваться. Он ухмыльнулся разъяренному Виншипу. "В любом случае, это не имеет значения, не сейчас, когда это не имеет значения. Вы у меня под прицелом, сэр".


"Вы обманули меня", - повторил Уиншип, как будто военные уловки были недопустимы. "Позвольте мне расчехлить мое оружие, генерал, и сразиться. Честно есть честно, а это не так. Ты добился моей капитуляции под ложным предлогом ".


"Да, и я тоже собираюсь сохранить это", - весело сказал Стюарт. "Мои люди долго и упорно работали, чтобы разбить этот лагерь и развести все эти костры прошлой ночью. Если вы думаете, что я собираюсь потратить впустую то, что они сделали, подполковник, вы можете подумать еще раз ".


"Это неправильно", - настаивал Уиншип. Он продолжал смотреть на солдат Конфедерации, которые отвечали за его людей, как будто все еще был убежден, что их должно было быть в пять раз больше, чем было на самом деле. Офицеры его компании, с другой стороны, смотрели на него. Джеб Стюарт не был бы счастлив, если бы на него смотрели с другой стороны.


Еще больше его солдат, включая пару, которые хорошо разбирались в горном деле, отправились на очистительные работы. Они вышли оттуда с широкими улыбками на лицах. "Генерал, мы собираемся заработать чертовски много денег на этом небольшом визите", - обратился один из них к Стюарту.


"Тогда загружайте несколько повозок", - ответил Стюарт. Он выделил охрану, чтобы убедиться, что прибыль достанется Конфедеративным Штатам, а не отдельным солдатам.


"Что вы собираетесь с нами делать?" Спросил Терон Уиншип.


Это был хороший вопрос. Большинство защитников Города Раздора были пехотинцами. Им было бы так же трудно угнаться за его солдатами, как и его собственным пехотинцам. Скрепя сердце, он решил, что все равно должен отвести их в Сонору. "Если я тебя условно-досрочно освобожу, ты все еще сможешь сражаться с индейцами и освободить других мужчин, чтобы они сражались с нами", - сказал он Уиншипу. "Ты отправишься с нами на юг и, вероятно, пересидишь остаток войны в Эрмосильо".


Если такая перспектива и привлекала американского офицера, он очень хорошо это скрывал. "Генерал, вы только что испортили мою военную карьеру", - с горечью сказал он.


"Это очень плохо", - ответил Стюарт. "Однако, если бы все пошло по-другому, ты бы приготовил из меня хашиш. Поскольку это мои единственные два варианта, я знаю, какой бы я выбрал, будь у меня мои друзья. И поскольку у меня есть...


После того, как он это сделал, его солдаты методично разграбили минеральные богатства Города Раздора, а затем подожгли штамповочные фабрики и очистительные заводы. С огромными облаками черного дыма, поднимающимися позади них, они двинулись на юг вниз по реке Сан-Педро к границе между территорией Нью-Мексико и Сонорой.


Сейчас они не ускоряли темп, не тогда, когда заключенные маршировали пешком, а солнце палило с неба. Несмотря на сложившиеся обстоятельства, люди и животные страдали от жары. Было далеко не так влажно, как было бы в Новом Орлеане или Ричмонде, но было градусов на пятнадцать или около того жарче, чем было бы на Востоке, что делало преимущество бессмысленным.


К разочарованию Стюарта, они не добрались до обманчиво большого лагеря, которым он одурачил Терона Уиншипа, до того, как темнота вынудила прекратить дневной переход. Командир конфедерации гордился своей работой и хотел показать ее Уиншипу в деталях. Ему и в голову не приходило, оценил бы это человек, которого он обманул.


Стюарт уже заснул, когда майор Селлерс вошел в его палатку и потряс его, приводя в сознание. "Извините за беспокойство, сэр", - сказал он, когда Стюарт застонал и сел на своей складной кровати, "но там несколько индейцев хотят с вами поговорить".


"Разведчики привели 'см?" Спросил Стюарт, натягивая ботинки.


"Э-э, нет, сэр", - ответил его адъютант. "Только что их нигде не было поблизости. Следующее, что кто-либо осознал, они были прямо перед вашей палаткой. Они могли бы войти, если бы захотели. Они сказали, что наблюдали за нами весь день, а мы ни разу их не видели ".


"Они хороши в этом", - заметил Стюарт. Он вышел в ночь. Конечно же, там стояло с полдюжины индейцев, ожидающих, у некоторых были американские "Спрингфилды", у остальных были винчестеры. Самый старший из них, коренастый парень лет пятидесяти-шестидесяти, разразился потоком испанского. Стюарт, к сожалению, никого не знал.


Один из молодых индейцев, который был похож на старшего, увидел это и перевел: "Моему отцу нравится, как вы обманули "синих мундиров". Он хочет сражаться с "синими мундирами" на вашей стороне. Он слишком долго сражался с ними в одиночку ". Старик снова заговорил, на этот раз на своем собственном булькающем языке. И снова младший заговорил за него: "Он хочет святости, это подходящее слово?- для его банды дине, апачей, вы бы сказали, в Соноре, как Конфедерация дает племенам на индейской территории, которые выступают против США. Когда Сонора принадлежала Мексике, "синие мундиры" преследовали нас через границу. Конфедеративные штаты сильны и не позволят этому случиться. Из-за этого мы будем сражаться за вас ".


"А он?" Спросил Стюарт. "А ты?" Кем бы ни был старый индеец, он прекрасно понимал, как Конфедерация обращалась с индейскими племенами вдоль границы с США. Если бы у него была хоть какая-то власть, он мог бы стать полезным союзником. Даже если бы он был всего лишь главарем бандитов, из его людей получились бы полезные разведчики. Стюарт осторожно обратился к молодому индейцу: "Передай своему отцу, что я благодарю его. Скажи ему, что, поскольку я новичок в этой стране, я не узнаю его в лицо, каким бы знаменитым он ни был, но, возможно, я узнаю его имя, если он назовет его мне ".


Молодой индеец заговорил на языке апачи. Когда он замолчал, его отец кивнул Стюарту, затем указал на свою грудь. "Джеронимо", - сказал он.


****


Проезжая по прерии где-то между Вичитой и границей с индейской территорией и Конфедерацией, полковник Джордж Кастер был в отвратительном настроении. "Благодарность Конгресса вернулась ко мне в мои апартаменты в Форт-Додже, - сказал он своему брату, - там, на стене, где каждый может это видеть. И для чего это, я спрашиваю тебя?" Он сам ответил на свой вопрос: "За то, что напал на врага и хорошенько его поколотил. Это была твоя идея, я знаю, но у меня на плечах орлы, поэтому свиток попал ко мне".


"Не расстраивайся из-за этого, Оти", - сказал Том Кастер. Он не ревновал и никогда не испытывал ревности к своему старшему брату. "У нас много шансов добиться славы".


"Не тогда, когда мы делаем то, что мы делаем", - выдавил Кастер. "Повстанцы однажды напали на Уичито, поэтому нам приходится скакать туда-сюда, чтобы убедиться, что они не сделают этого снова. Говорю вам, это заставляет нас выглядеть боксерами, прикрывающими место, куда его ударили последним, вместо того, чтобы нанести удар самому. И за что? За Уичито?" Он хлопнул себя ладонью по лбу в красном неверии.


"Это не такой уж большой город", - согласился Том.


"Не так уж много от города?" Сказал Кастер. "Не так уж много от города? Если бы он не был на железной дороге, у него не было бы никаких причин для существования. О, ребе перевезли туда несколько коров десять лет назад, когда они все еще притворялись славными парнями, но они давно отказались от этого. Теперь они просто лежат там, выбеливаясь на солнце, как любые старые кости. И мы должны это защищать?" Он закатил глаза.


"Мы также должны защитить железнодорожную линию и телеграф", - сказал Том.


Кастер вздохнул. Его брат выдвинул единственный неопровержимый аргумент. Без железных дорог и переговорного устройства путешествия и информация в Соединенных Штатах развивались бы так же медленно, как во времена Римской империи. Даже без Конфедеративных штатов Соединенные Штаты были слишком обширны, чтобы позволить римским методам работать.


"Проблема в том, - сказал Кастер, - что если мы попытаемся защитить всю линию железной дороги, которая связывает так много людей, мы мало что сможем сделать в этих краях".


"Я знаю", - ответил Том. "Если это тебя хоть немного утешит, Оти, у ребс в Техасе точно такая же проблема".


"Единственный способ, которым я хочу, чтобы у ребов были мои проблемы, - это чтобы у них были проблемы, которые я им создаю", - сказал Кастер, что рассмешило его брата. "Я сам не хочу никаких проблем, и они приветствуются, если у меня их столько, сколько им угодно".


Он махнул в сторону двух пушек Гатлинга, которые без проблем поспевали за его солдатами. Люди, конечно, не собирались с силами, и он приложил все усилия, чтобы убедиться, что у "Гатлингов" есть хорошие лошади, которые их тянут. Том прекрасно понял его жест, сказав: "Да, именно такого рода проблемы должны были возникнуть у повстанцев, все верно. Эти пушки скосили их так же, как они скосили кайова".


Один из людей Кастера издал вопль. Первый взгляд полковника был направлен на юг - не собираются ли они столкнуться с конфедератами? Он огляделся в поисках возвышения, на котором можно было бы установить орудия Гатлинга. То, что сработало один раз, вероятно, сработает и дважды.


Но он не видел ни всадников повстанцев, ни индейцев. Теперь выкрикивало больше солдат, и некоторые из них указывали на север. Кастер заметил курьера, мчавшегося навстречу полку. Он махнул горнисту, и тот протрубил "Стоп". Мужчины натянули поводья. Двое из них воспользовались остановкой, достав кисеты с табаком и скручивая сигареты.


Остановив свою взмыленную лошадь, курьер сунул Кастеру конверт. "Срочно, сэр", - сказал он, отдавая честь. "От бригадного генерала Поупа, из Форт-Каттона".


Кастер уставился на него. "Боже милостивый", - сказал он. "Это все в Небраске". Солдаты, находившиеся достаточно близко, чтобы слышать его, начали высказывать предположения. Он не винил их. Какого дьявола генерал Поуп добрался до границы с КСА?


Есть только один способ выяснить. Кастер вскрыл конверт и прочитал содержащиеся в нем распоряжения. Закончив, он перечитал их еще раз. Они все еще говорили то же самое, независимо от того, как трудно ему было в это поверить. "Какие новости, Оти?" Нетерпеливо спросил Том Кастер.


"Нам - всему полку, включая Гатлингов - приказано прибыть в Форт Каттон как можно быстрее". Кастер знал, что его голос звучит оцепенело. Он ничего не мог с собой поделать. На сленге Войны за отделение это было большое событие, и ошибки быть не могло. "Полк добровольческой кавалерии возьмет на себя патрулирование здесь, в южном Канзасе".


"Форт Каттон? На Платте?" Голос Тома звучал так же растерянно, как чувствовал себя его брат. "Это в паре сотен миль отсюда, и в паре сотен миль от любых боевых действий тоже. Почему они не отправляют туда добровольцев?"


"Я не знаю. Здесь сказано, что мы получим дальнейшие приказы, когда прибудем". Кастер указал на курьера. "Вы там, капрал, знаете ли вы что-нибудь еще об этом?"


"Нет, сэр", - ответил всадник: простой, но неинформативный ответ.


"Что, черт возьми, генералу Поупу от меня нужно?" Пробормотал Кастер. Он подумал, не восходит ли это к его службе в штабе Макклеллана во время Войны за отделение. Поуп и Маленький Мак были тогда яростными соперниками. После того, как Ли разгромил Поупа при Втором Манассасе, Линкольн отправил Поупа сражаться с индейцами на Западе, и с тех пор он был здесь. Конечно, чуть позже Ли еще сильнее отделал Макклеллана в Кэмп-Хилл. Это превратило всю войну в груду пепла, так что Поуп в некотором смысле уже был оправдан.


"Мы должны будем выяснить, когда доберемся туда, вот и все", - сказал Том. Его меньше волновала армейская политика, чем его брата. Если бы это был законный приказ, он бы подчинился ему, и все тут.


И это был законный приказ. Никаких вопросов. Кастер снова пробормотал что-то, на этот раз такое, чего бы Либби не одобрила. Но Либби была в Форт-Додже. Кто мог предположить, когда он снова будет иметь удовольствие спать с ней в одной постели? Он повысил голос и крикнул своим солдатам: "Нам приказано занять форт Каттон, парни, и оставить оборону равнин другим". Несмотря на удивленные возгласы, посланные всадниками, он продолжил: "Нам приказано добраться до форта как можно быстрее. Судя по скорости, с которой мы прибываем, я хочу показать генералу Поупу, каких людей он получает, когда обращается к Пятому полку ". Солдаты подняли радостный крик и решительно двинулись на север. Не все из них были разочарованы, уехав подальше от опасностей боя.


Форт Каттон находился у слияния рек Норт-Платт и Саут-Платт, через реку от железнодорожных путей Юнион-Пасифик. Из южного Канзаса Кастер и его команда достигли его за неделю. Темп сказывался на людях - и еще больше на лошадях. Если бы Кастеру пришлось ехать намного дальше, он не смог бы так сильно давить. Но удивление, которое проявили часовые в форте, когда он и его полк прибыли, компенсировало большую усталость и дискомфорт.


Его немедленно провели в кабинет бригадного генерала Поупа. Поуп был красивым мужчиной лет шестидесяти, с длинными волосами - хотя и не такими длинными, как у Кастера, - и красивой серебристой бородой. "Я в полном восторге видеть вас здесь так быстро, полковник", - сказал он глубоким, рокочущим голосом; у него была репутация напыщенного человека во время войны за отделение, и с тех пор он не изменился.


"Докладываю, как было приказано, сэр", - сказал Кастер. "В приказах, которые вы мне прислали, говорилось, что я получу дополнительную информацию по прибытии сюда".


"И вы так и сделаете", - заявил Поуп. "Полковник, президент Блейн назначил меня военным губернатором территории Юта. Тамошние мормоны зашли так далеко... так далеко, полковник", - он свел большой и указательный пальцы вместе, так что они почти соприкасались, - "от открытого восстания против власти Соединенных Штатов. Они прекратили железнодорожное сообщение через Территорию, а также телеграфное. Мне поручено восстановить их верность США любыми необходимыми средствами, и я намерен сделать именно это ".


"Да, сэр. Я понимаю, сэр". Кастер ничего не слышал о том, чем занимались мормоны, но он был в поле, а затем в форсированном марше. "Пытаются воспользоваться тем, что мы заняты в другом месте, не так ли? Уловка труса, сэр, если вас хоть сколько-нибудь волнует мое мнение".


"Это мой точный взгляд на ситуацию, полковник", - сказал Поуп, сияя. "Я намерен поставить их на колени и удержать от совершения любого подобного безобразия в будущем. Мы слишком долго терпели их порочную чувственность, и какова наша награда? Вероломство. Что ж, благодаря этому они вышли за рамки дозволенного. Меня заверил высший авторитет, что все, что я делаю, будет принято, пока они будут приведены к послушанию ".


"Очень хорошо, сэр". Кастер испустил тихий вздох облегчения от того, что аргументы, оставшиеся со времен войны за отделение, не были тем, что привело его сюда. Теперь, чтобы выяснить, что произошло: "Как мой полк вписывается в ваш план, сэр?"


"Я собираю армию, с помощью которой можно оккупировать территорию, особенно основные железнодорожные линии", - сказал Поуп. Кастер вспомнил свои собственные недавние мысли о важности железных дорог. Поуп продолжал: "Вы и ваши люди уже показали, что можете выполнять хорошую работу и, как обычные солдаты, более надежны, чем добровольческие подразделения. И я отметил ваш успех с пушкой Гатлинга. Я стремлюсь внушить благоговейный страх мормонам, продемонстрировать, насколько тщетным должно быть любое сопротивление моей мощи. У многих из них, без сомнения, есть винтовки. Но у них нет артиллерии, о которой можно было бы говорить, и у них нет "Гатлингов". Как только они увидят разрушительную силу этого оружия, они будут менее склонны предпринимать что-либо опрометчивое и, скорее всего, пострадают, если сделают это ".


"Да, сэр!" С энтузиазмом сказал Кастер. Он поколебался, затем спросил: "А если они будут упорствовать в своей глупости, сэр? Если они попытаются противостоять нам силой оружия?"


"Если они такие глупые, полковник, тогда мы сотрем их с лица земли". Голос Поупа звучал так, как будто он с нетерпением ждал такого результата. "Это то, что мы сделали с дикарями, которые осмелились бросить вызов нашей экспансии на западные равнины, и это то, что мы сделаем с мормонами. Если они окажут нам сопротивление, они заслуживают уничтожения даже больше, чем краснокожие, ибо они не примитивны по своей природе, а скорее люди нашего собственного происхождения, развращенные злой, извращенной и распущенной доктриной ".


"Да, сэр", - снова сказал Кастер. Выйдя из лагеря Макклеллана, с естественным предубеждением офицеров штаба Маленького Мака против соперников Молодого Наполеона, он никогда не представлял себе Джона Поупа человеком со столь очевидным здравым смыслом. "Если они преступят моральный кодекс, общепризнанный как правильный и легитимный, пусть это падет на их головы".


"Хорошо сказано". Поуп изучал Кастера примерно с тем же удивлением, с каким Кастер смотрел на него. Кашлянув раз или два, бригадный генерал сказал: "Надеюсь, вы простите мне эти слова, полковник, но я не ожидал, что мы увидим так много вещей почти в одинаковом свете".


"Если генерал простит меня, сэр, я тоже", - ответил Кастер. "Я подозреваю, что мы оба связаны предрассудками прошлого". Повинуясь импульсу, Кастер протянул руку. Поуп пожал ее. Кастер продолжил: "Единственные враги, которых я признаю таковыми - единственные враги, которых я когда-либо признавал таковыми, - это враги Соединенных Штатов Америки".


"Я думаю, что тогда мы будем очень хорошо работать вместе, потому что мое отношение одинаковое во всех деталях", - сказал Поуп. Его улыбка, в которой не хватало пары зубов, была не совсем приятной. "Знаете ли вы, кто в данный момент находится в Солт-Лейк-Сити, полковник?" Когда Кастер покачал головой, Поуп с немалым удовольствием просветил его: "Авраам Линкольн. Я получил это от надежного источника из Военного министерства ".


"Неужели, клянусь громом?" Сказал Кастер. "Что ж, это первая веская причина, которую я пока услышал, для того, чтобы позволить мормонам идти своим путем".


Джон Поуп уставился на него, затем запрокинул голову и расхохотался по-юпитериански. "Это хорошо, полковник; это действительно очень хорошо. Мне это не приходило в голову, но я полагаю, это правда, что у тех, кто был в партии генерала Макклеллана, столько же причин недооценивать способности нашего бывшего главы исполнительной власти, сколько и у меня самого ". Очевидно, что он ничего не забыл за эти годы: ни своего соперничества с Макклелланом, ни своего унижения от того, что его так бесславно отправили на обочину после провала против Ли и Джексона.


Кастер сказал: "Сэр, я не знаю ни одного американского офицера, служившего во время войны за отделение, у которого не было бы веских причин принижать способности честного Эйба, какими бы они ни были. Я точно знаю, что единственное хорошее, что я могу сказать о Республиканской партии за все прошедшие годы, это то, что они наконец дали нам шанс еще раз попробовать силы в Конфедеративных Штатах - и теперь мормоны пытаются помешать этому ".


На этот раз Поуп протянул руку Кастеру, чтобы пожать ее. "Полковник, какие бы неприязненные отношения ни существовали между нами в прошлом, я внезапно убедился, что мы действительно очень хорошо сработаемся". Кастер лучезарно улыбнулся ему. Он внезапно убедился в том же. Поуп достал бутылку и пару стаканов из ящика стола. Он налил в стаканы янтарную жидкость, затем передал один Кастеру. "Долой мормонов, и Эйба Линкольна тоже!"


"Обычно я непьющий, генерал, но как я могу устоять перед таким тостом?" Кастер выпил виски. Оно обожгло его горло; он вообще почти не пил со времен войны за отделение. Он мужественно не закашлялся. В животе у него было тепло.


****


Филадельфия поразила Альфреда фон Шлиффена как реальный город, город с прошлым, настоящим и будущим. Вашингтон, округ Колумбия, всегда создавал у него впечатление, что он существует в своем собственном мире, слегка отличающемся от остальной части планеты. Поскольку он возник ex nihilo из дикой природы по распоряжению правительства, в нем отсутствовали многие нарушения и несовершенства, которые делали города интересными и непохожими друг на друга. И, существуя в течение целого поколения под прицелами Конфедеративных Штатов, Вашингтон также чувствовал себя непостоянным, как будто он мог быть разнесен вдребезги в любой момент.


"И так оно и было", - пробормотал Шлиффен. Часть сотрудников германского министерства осталась в Вашингтоне; конфедераты не пытались занять его, и их бомбардировки в эти дни были бессистемными. Однако Шлиффен и Курд фон Шлозер приехали на север: военный атташе, чтобы поддерживать свои связи в военном министерстве, министр, чтобы предложить президенту Блейну все возможные услуги в деле мира и представлять интересы Великобритании (хотя и не Франции) в правительстве США.


Шлиффен неохотно признал, что переезд Военного министерства из Вашингтона в Филадельфию прошел более гладко, чем он ожидал. "Но, - сказал он немецкому министру после того, как они вдвоем устроились в офисах в штаб-квартире немецкого консула в Филадельфии (известного торговца сосисками), - но, я говорю, ваше превосходительство, они были безумцами - сумасшедшими, говорю я вам, - чтобы так долго медлить. Один удачно размещенный снаряд Конфедерации, и в Соединенных Штатах не осталось бы военного министерства ".


"Я не говорю, что вы ошибаетесь, полковник Шлиффен". Шлозер сделал паузу, чтобы продемонстрировать, как он раскуривает большую вонючую сигару - чем больше и вонючее сигара, тем больше она ему нравилась. "Я спрашиваю, сильно ли изменилось бы то, как Соединенные Штаты ведут войну, если бы они внезапно лишились этого департамента".


Видя, как генерал Роузкранс покидает Вашингтон, Шлиффен задавался тем же вопросом. Теперь он рассматривал вопрос объективно, как его учили делать во время службы в Генеральном штабе. "Знаете ли вы, ваше превосходительство, очень возможно, что вы правы. Главнокомандующий не обладает достаточной компетенцией, чтобы выполнять свои обязанности".


"Это ваше суждение. Полковник, но в любом случае это не совсем то, что я имел в виду". Курд фон Шлозер выпустил задумчивое и довольно однобокое колечко дыма. "Отдельный американец или небольшая группа американцев обладает гораздо большей изобретательностью и инициативностью, чем отдельный немец или небольшая группа немцев. Но нам гораздо лучше удается объединять множество небольших групп для совместной работы ради общей цели. Американцам, возможно, было бы лучше, если бы никто не пытался навязать им порядок, потому что они не очень хорошо к этому относятся ".


"Вы сказали несколько вещей по этому поводу", - задумчиво ответил Шлиффен. "Если вы правы, эта страна должна быть обречена на анархию в скором времени. Я бы назвал это сожалением, поскольку ситуация американцев на этом континенте имеет так много общего с нашей собственной ситуацией в Европе ".


"Если бы они навели порядок в своем доме, они могли бы стать ценными союзниками", - согласился Шлозер. "Они могли бы стать своего рода союзниками в любом случае, но они стоили бы больше, если бы лучше регламентировали свои действия".


"Это верно для любого", - сказал Шлиффен, как будто цитируя Божий закон из Второзакония. Пытаясь проявить милосердие, он продолжил: "Даже нам, пруссакам, нужно было навести порядок в нашем доме после того, как Наполеон разбил нас".


"Поражение часто является спасительным уроком", - сказал Шлозер, кивая. "Конечно, поколение назад Соединенные Штаты потерпели поражение в войне за отделение и, похоже, мало чему научились из этого. На этот раз они проявили еще большую враждебность к Британии и Франции, чем в предыдущей войне ".


"Интересно, чему научились Конфедеративные Штаты", - сказал Шлиффен. "Там тоже полно американцев".


"Они узнали по крайней мере одну вещь, которой не научились Соединенные Штаты", - ответил немецкий министр. Он подождал, пока Шлиффен издаст вежливый вопросительный звук, затем продолжил: "Они научились заключать союзы, и делать так, чтобы эти союзы сохранялись. Народ Соединенных Штатов настолько разношерстен, что это, похоже, не приходило им в голову, и то, что Конфедеративные Штаты могут это сделать, безусловно, является частью негодования, которое Соединенные Штаты испытывают против них ".


"Глупость", - сказал Шлиффен, как человек, оценивающий выходки соседа, который, будучи достаточно хорошим парнем, не мог удержаться от того, чтобы не напиваться три вечера в неделю. "Если Соединенные Штаты недостаточно сильны, чтобы делать то, что они хотят сами, им нужны собственные союзники".


"Последними союзниками, которые у них были, были Франция и Испания в их мятежной войне против Британии", - сказал Шлозер. "С тех пор они утратили умение создавать их. Они жили одни за Атлантикой и, подобно дровосеку, одинокому в лесу, забыли, как заводить друзей с другими. Теперь, когда Конфедеративные штаты создают альянсы на американском континенте, Соединенным Штатам необходимо заново учиться искусству дипломатии ". Он вздохнул. "Они еще не приняли этот урок близко к сердцу".


"Если они достаточно хорошо усвоят уроки войны, уроки дипломатии будут иметь меньшее значение", - сказал Шлиффен. Один уголок его рта дернулся - жест иронии, самый драматичный из всех, которые он себе позволял. "К сожалению, они также не проявили большой способности к усвоению уроков войны".


"Жаль", - сказал Курд фон Шлозер.


"Также жаль, что мне пока не разрешили наблюдать за ходом войны, за исключением бомбардировки Вашингтона Конфедератами, и это наблюдение было сделано не благодаря добрым услугам правительства Соединенных Штатов", - сказал Шлиффен.


"Как вы просили, полковник, я приготовил для вас сегодня экипаж, чтобы вы могли поехать в Военное министерство и еще раз выразить протест", - сказал Шлозер.


"За это я вам очень благодарен", - сказал Шлиффен. "Важно, чтобы я действительно наблюдал и сообщал о своих выводах Отечеству. Оружие значительно усовершенствовалось с тех пор, как мы сражались с французами. Как и в случае с недавней войной между русскими и турками, то, что мы узнаем здесь, будет применимо к любым нашим будущим конфликтам. Должен сказать, русские и турки были менее чем стратегически проницательны, как и США и КСА, но все же...


"Я в прошлом слышал, как вы хорошо отзывались о стратегии и тактике Конфедерации", - сказал Шлозер.


"По сравнению с теми, что в Соединенных Штатах, да", - сказал Шлиффен. "По сравнению с нашими - нет". И затем, поскольку он был рассудительным человеком, он добавил: "В целом, нет. Я признаю, что кое-что из того, что они делают, демонстрирует определенную проницательность ".


Он попрощался с немецким посланником в Соединенных Штатах и спустился вниз, где его действительно ждал экипаж. Колбасная фабрика Густава Кляйнвогеля и, следовательно, немецкое консульство и, следовательно, на данный момент министерство Германии находились в районе с соответствующим названием Джермантаун, к северу от центра Филадельфии. Также было уместно, думал Шлиффен, садясь в вагон, чтобы политика и производство колбасы были так неразрывно переплетены. Как заметил Бисмарк, ни в том, ни в другом случае не стоило слишком тщательно изучать ингредиенты, входящие в конечный продукт.


Причиной существования Вашингтона было - или, возможно, было - правительство. Филадельфия была процветающим портом и промышленным центром в течение многих лет, прежде чем результаты войны за отделение вынудили большую часть правительства Соединенных Штатов перебраться на север, подальше от дул пушек Конфедерации. Фабрики изрыгали в воздух черный дым. То же самое делали колонны пароходов и поездов, доставлявших сырье в город и забиравших готовую продукцию. Шлиффен смотрел на дым с одобрением, как на признак современности.


В Филадельфии военное министерство действовало в здании из грязно-коричневого кирпича к северо-западу от площади Франклина. По мнению Шлиффена, это было еще более уютное здание, чем то, что находилось рядом с Белым домом в Вашингтоне. Он придерживался мнения, что у военных должен быть самый лучший штаб из возможных, чтобы подбадривать людей, которые защищали нацию. Мнение Соединенных Штатов, по-видимому, состояло в том, что военные, как и любое другое подразделение правительства, оценивали только самую дешевую штаб-квартиру из возможных.


Часовые у входа были не так хорошо обучены, как те, с кем он имел дело в Вашингтоне. То, что его форма была близка к оттенку их формы, убедило их, что он не был конфедератом, но они не имели ни малейшего представления о том, что такое военный атташе, чем он занимается или каковы его привилегии. Ему пришлось стать довольно суровым, прежде чем один из них передал сообщение, извещающее о его присутствии в кабинете генерала Розкранса. Парень, вернувшийся с ошеломленным видом, принес новость о том, что Rosecrans немедленно примет Шлиффена.


Другой часовой проводил его до кабинета главнокомандующего. Во внешнем кабинете он сменил английский на немецкий капитана Берримана. Он слушал смышленого молодого адъютанта всего полминуты, потому что во внутреннем кабинете генерал Розкранс орал: "Да, господин Президент… Я постараюсь позаботиться об этом, ваше превосходительство… Да, конечно." Это озадачило Шлиффена, поскольку он вообще не мог слышать президента Блейна, а у главы исполнительной власти Соединенных Штатов не было репутации человека с мягким голосом - наоборот.


Вскоре в прихожую вышел Роузкранс. Выглядя обеспокоенным, он сказал: "Капитан, я убежден, что телефон - это изобретение дьявола, навязанное нам, бедным солдатам, чтобы политики могли разглагольствовать перед нами в любое время дня и ночи, не давая даже паузы на размышление, которую дает отправка телеграммы". С этими словами он соизволил заметить Шлиффена. "Входите, полковник, входите", - сказал он, приглашающе отступая в сторону от дверного проема. "Поверьте мне, будет приятно поговорить с человеком, который знает, о чем говорит. У вас есть телефоны в Германии, полковник?"


"Я полагаю, что мы начинаем их использовать, да", - сказал Шлиффен, с интересом разглядывая деревянную коробку и маленькую говорящую трубу, прикрепленные к стене рядом со столом Розекранса.


"Изобретение дьявола", - повторил Роузкранс. "Ничего, кроме неприятностей". Он указал своему посетителю на стул, затем спросил: "И что я могу сделать для вас сегодня, кроме жалобы на изобретателей, которых следовало бы задушить в колыбели?" Белл канадец, что, вероятно, многое объясняет ".


Это ничего не объяснило Шлиффену. Поскольку это ничего не дало, он перешел прямо к делу: "Как я просил в Вашингтоне, генерал, я хотел бы поближе познакомиться с боевыми действиями в этой войне. Возможно, вы будете настолько любезны, что разрешите мне отправиться с этой целью в штаб одной из ваших действующих армий ".


"Очень хорошо, полковник; я могу это сделать". Роузкранс и раньше давал обещания. Шлиффен собирался попросить его быть более конкретным, когда он сделал это без просьбы: "Мы собираемся отобрать Луисвилл у Ребс. Не хотели бы вы понаблюдать за нами, пока мы это делаем?"


Шлиффен взглянул на карту, висевшую у телефона. "Вы пошлете меня в провинцию Индиана? Я должен сказать, в штат - извините меня. Вы планируете пересечь реку Огайо, чтобы начать наступление? Да, мне было бы очень интересно посмотреть на это." Если Франция когда-нибудь осуществит вторжение в Германию, ей придется пересечь Рейн. Наблюдение за тем, как Соединенные Штаты пытались переправиться через реку перед лицом сопротивления, могло бы рассказать Шлиффену кое-что о том, что могли бы предпринять французы; наблюдение за тем, как конфедераты защищали провинцию - нет, штат - Кентукки, также было бы информативным.


"Ну, это достаточно просто, не так ли?" Розкранс достал из своего стола канцелярские принадлежности и собственноручно написал разрешение, в котором нуждался Шлиффен. "Приятно знать, что что-то легко, клянусь громом. Повстанцы не такие - я это выясняю. Но ты держись за этот листок, а я пошлю телеграмму, сообщающую им, что ты в пути ".


"Большое вам спасибо", - сказал Шлиффен, а затем сочувственно добавил: "Жаль, что вашим рукам не повезло больше в Вирджинии".


Роузкранс покраснел. "У них каменная стена, черт возьми", - пробормотал он. У него было уродливое выражение лица, в сочетании с уродливым цветом, который он приобрел. Австрийские генералы - и прусские генералы тоже - должно быть, так говорили о Бонапарте. Австрийские генералы - и французские генералы тоже - должно быть, так говорили о Мольтке.


Все еще с сочувствием Шлиффен сказал: "Как вы сказали мне, ваша земля обширна. Генерал Джексон не может быть везде одновременно, не может взять на себя руководство всеми сражениями, которые ведут ваши две страны".


"Слава Богу за это", - сказал Роузкранс. Телефон на стене звякнул, как троллейбус, предупреждающий о движении на перекрестке. Роузкранс подошел к нему. Он выслушал, затем крикнул: "Еще раз здравствуйте, господин президент". На его лицо вернулось затравленное выражение. Шлиффен ушел до того, как генералу пришлось приказать ему убираться. Когда он шел по коридору к лестнице, он услышал, что Роузкранс все еще кричит позади него. Внезапно он понадеялся, что Генеральный штаб дома, в Берлине, обошелся без этого новомодного изобретения.


****


"Вперед!" Сэмюэл Клеменс суетился, как наседка. "Все, вперед. Мы не можем терять времени, ни единой одинокой минуты".


Александра Клеменс уперла руки в бока. "Сэм, если ты оглянешься вокруг, то увидишь, что ты здесь единственный, кто не готов к пикнику".


"Хорошо, какое это имеет отношение к цене на хурму?"


Потребовал ответа Сэм. "Тьфу! Если бы ты не украл мою куртку, я бы уже надел ее".


Его жена ничего не знала о хурме: она была той самой редкостью, уроженкой Сан-Францисканца, родившейся чуть больше чем через год после того, как золотая лихорадка привела к наводнению американцев в Калифорнию. Однако она знала, где была его куртка: "Она висит на стуле позади тебя, Сэм, куда ты положил ее, когда искал под кроватью свои ботинки".


"И я тоже нашел их, не так ли?" Сказал Клеменс, словно торжествуя. Он надел белый льняной пиджак, нахлобучил шляпу на уши и протянул Александре шляпку от солнца. "Вот! Все готово. Теперь нам лучше посмотреть, во что ввязались дети с тех пор, как ты начал что-то скрывать от меня ".


Проигнорировав эту вылазку, Александра Клеменс сказала: "Они ведут себя тихо внизу, не так ли?" Она вышла из спальни, шурша юбками. "Что они делают?" Сэм поспешил за ней.


Тишина нарушилась даже тогда, когда они поспешили - разразилась криками Ориона и Офелии, рычанием пса Сутро и серией завываний и шипения кошки Вирджинии. Вирджиния промчалась мимо со скоростью, которая сделала бы честь невадскому кролику, затем исчезла под диваном вместо того, чтобы нырнуть в нору в земле.


"Она меня поцарапала!" Сказала Офелия. "Плохой котенок!"


Сэм осмотрел повреждения, которые были поверхностными. "Следующий вопрос перед слушателями, юная леди, почему она вас поцарапала".


Офелия стояла безмолвно. Орион, то ли более наивный, то ли менее уверенный в том, как много видели его родители, сказал: "На самом деле мы не пытались скормить Джинни Сутро, папа. Это просто так выглядело, честный индеец."


"Правда?" Спросил Сэм. Отъезд на пикник был ненадолго отложен по причинам, не имеющим ничего общего с пропажей одежды. Когда Орион и Офелия забрались в семейную коляску, они заняли свои места с большой осторожностью. Поверх их голов Сэм и Александра посмотрели друг другу в глаза. Возможно, это была ошибка. Они оба делали все, что могли, чтобы удержаться от смеха.


Лошадь проехала пару кварталов до Фултона, а затем направилась на запад, к парку Золотые ворота, узкому прямоугольнику земли к югу от района Ричмонд. Большая его часть состояла из песчаных дюн и низкорослой травы. Кое-где, где были проведены орошение и улучшена почва, росла настоящая трава и прорастали молодые, подающие надежды деревья.


Сэм привязал лошадь к дубу, который продвинулся дальше, чем большинство молодых деревьев. Он дал ей длинное преимущество, чтобы она могла подстричь траву и, таким образом, отвлечься, не мешая семье наслаждаться воскресным днем. Объяснив это своей жене, он добавил: "Разве тебе не хотелось бы, чтобы мы могли сделать то же самое с детьми?"


"Не более полудюжины раз в день", - ответила Александра. "Во всяком случае, не обычно". Она расстелила на траве одеяло, затем поставила на него корзину для пикника. Бутербродов с ветчиной и жареными креветками из китайского кафе и сваренных вкрутую яиц - не тех, что ценят китайцы для пожилых людей, - а также домашнего персикового пирога и слоеных кремов из итальянской пекарни и лимонада было достаточно, чтобы дети какое-то время не буйствовали, а когда закончили, дали им достаточный балласт, чтобы ненадолго притормозить.


"Ha! Первая спичка!" - С гордостью сказал Сэм, раскурив сигару. Это доказывало, какой это был прекрасный, мягкий день. Ветер дул с Тихого океана, как это почти всегда бывало, но только мягко. "Сегодня он недостаточно силен, чтобы поднять песок, не говоря уже о собаках, деревьях, домах или одном из публичных заявлений мэра Сутро", - добавил он. "Конечно, они называют такой ветер циклоном".


"Я называю такой ветер редакционной статьей", - сказала Александра, что заставило его изобразить, как его задевают за живое.


Другие семьи, устраивавшие пикники, усеяли траву парка. Дети бегали, играли и ввязывались в драки. Мальчишки царапали свои голые колени. Кто-то, кто принес бутылку чего-то, что не было лимонадом, начал громко и плохо петь. Сэм откинулся на спинку стула, наблюдая за чайками, кружащими в голубом небе, и заявил: "Я отказываюсь позволять себе отчаиваться из-за того, что Божье творение несовершенно до уровня одного шумного пьяницы".


Александра протянула руку и взъерошила его волосы. "Я уверена, он мог бы проделать гораздо лучшую работу, если бы только послушал тебя".


"Так приятно знать, моя дорогая, что мы можем остаться вместе, когда они начнут сжигать вольнодумцев", - сказал он совершенно без иронии. "И подумать только, что, если бы я уехал из Сан-Франциско, я бы никогда не встретил тебя. Я не собирался оседать здесь навсегда". Он раскурил еще одну сигару, также от первой спички. "Но я бы сказал, что это оказалось хорошо".


Прежде чем Александра смогла ответить - если она собиралась ответить чем-то большим, чем улыбкой, - ветерок донес с запада тонкую череду криков: "Хижина! Хижина! Хижина, хижина, хижина!"


"Слышала это?" Сказал Орион Офелии, которая кивнула. "Ты знаешь, что это?" Она покачала головой. Он подпрыгивал от возбуждения. "Это солдаты, вот что это такое!" Он побежал, перебирая ногами. Его младшая сестра последовала за ним мгновение спустя, медленнее, потому что она была моложе, и потому что ее платье волочилось по земле, но все равно решительная.


Сэмюэль Клеменс поднялся на ноги. "Это в некотором роде солдаты", - сказал он; он узнавал звуки строевой подготовки, когда слышал их. "Я забыл, что они учили волонтеров ходить - прошу прощения, маршировать - по парку. Думаю, я посмотрю на них сам. В конце концов, они могут защитить нас в один прекрасный день - и если эта мысль тебя не пугает, ради всего святого, почему бы и нет?"


"Продолжай", - сказала Александра. "Я останусь здесь и прослежу, чтобы вещи не вздумали разбредаться сами по себе".


Всего пара невысоких холмов скрывали отряд добровольцев от Сэма. Там, на траве, окруженная поклонниками, рота неровно маршировала и делала контрмарш. Увидев их, Клеменс мысленно вернулся через годы к своей собственной недолгой службе в качестве добровольца Конфедерации. Они выглядели точно так же, как и его товарищи: как люди, которые хотели быть солдатами, но еще не справились с этим.


Примерно половина из них была одета в армейские блузы. Примерно половина носила армейские брюки. Лишь немногие носили и то, и другое. Остальная одежда представляла собой пеструю смесь гражданских стилей. У некоторых были армейские "Спрингфилды". У гораздо большего числа были винчестеры, возможно, их собственное оружие. Многие все еще носили на плечах щиты вместо винтовок.


"Налево!" - крикнул сержант, обучавший их, седой ветеран, без сомнения, из Пресидио. Большинство из них действительно начинали с левой ноги. Он проклял остальных с такой яростью, что женщины разбежались, маленькие мальчики зааплодировали, а Клеменс улыбнулся воспоминаниям. Нет, сержанты ничуть не изменились.


Кто-то крикнул: "Какой, к дьяволу, от вас толк, люди, если вы не можете добраться туда, где стреляют, потому что мормоны перекрыли железную дорогу?"


Один из добровольцев снял доску с плеча и нанес удар ею, как будто это был штык "Спрингфилда". "Мы не боимся ни мормонов, - заявил он, - ни их жен. Они пошлют нас на восток, мы вычистим этих ублюдков, а потом пойдем дальше и перебьем повстанцев". Зрители разразились аплодисментами.


Сержант-инструктор был впечатлен меньше. "Обрати внимание на то, что я тебе говорю, Генри, ты чертов тупой осел", - проревел он. "Забудь об этих, этих, этих ... гражданских". Он мог бы ругаться полтора дня, не выплескивая больше презрения, чем вложил в одно слово. Все еще напыщенным тоном он продолжил: "Откуда ты знаешь, что этот любопытный ублюдок не шпион Конфедерации?"


"Я не такой!" - возмущенно сказал описанный таким образом мужчина.


"Мне жаль, сержант", - сказал Генри. "Я не подумал".


"Конечно, ты не думал", - прорычал сержант. "У тебя мозги в заднице, и ты вышибаешь их каждый раз, когда идешь в уборную. И ты еще не сожалеешь. Ты еще даже не начал сожалеть. Но ты будешь, о да, ты будешь ". Он говорил в мрачном ожидании катастрофы, которая все еще ждет несчастного рядового-добровольца. "Хижина! Хижина! Хижина, хижина, хижина!"


Маленькая ручка потянула Сэма за штанину. Сияя лицом, Орион посмотрел на него снизу вверх. "Я хочу быть солдатом, Па, и иметь пистолет. Смогу ли я быть солдатом, когда вырасту?"


Прежде чем Клеменс успел ответить, Офелия, которая последовала за своим братом, так яростно замотала головой, что золотистые локоны выбились из-под края ее шляпки. "Не я", - сказала она и скрестила руки на груди, как будто все уже было решено. "Я хочу быть сержантом".


Сэм запрокинул голову и громко расхохотался. Он поднял Офелию, закружил ее в воздухе, пока она не завизжала, затем поставил ее обратно на землю. "Я думаю, ты тоже справишься с этим, малышка - либо с этим, либо с женой, это одна и та же работа, за исключением того, что тебе не придется носить нашивки на рукаве".


"А как же я, па?" Орион подпрыгнул вверх-вниз. "Па, а как же я?"


"Ну, а как насчет тебя?" Клеменс тоже вертел своего сына вокруг да около. К тому времени, как он опустил Ориона на землю, у мальчика слишком кружилась голова, чтобы идти, и все мысли о службе в армии вылетели у него из головы. Сэм надеялся, что они не вернутся. Будучи сам маленьким мальчиком, он знал, какой жалкой была эта надежда.


Когда Орион прочно встал на ноги, Сэм забрал обоих детей обратно к Александре. Как по мановению волшебной палочки, она приготовила еще две слойки с кремом. Это частично примирило Офелию и Ориона с возвращением домой.


Александра укладывала корзину для пикника обратно в коляску, а Сэм сворачивал одеяло, чтобы положить его поверх корзины, когда оглушительный грохот, похожий на ружейный выстрел, увеличенный во сто крат, огласил воздух. Даже чайки в небе на мгновение замолчали, а затем закричали от гнева из-за того, что их так напугали.


Офелия взвизгнула. Орион подпрыгнул. "Святые небеса!" Воскликнула Александра. "Что это было?"


"Одно из самых больших орудий в Пресидио", - ответил Сэм. "У них там было оружие с тех пор, как это место принадлежало Испании, не говоря уже о Мексике. Я не думаю, что кто-нибудь из них когда-либо во что-нибудь стрелял ". Еще один рев, идентичный первому, нарушил спокойствие парка Золотые Ворота - и остальной части Сан-Франциско, и, без сомнения, значительной части окружающего ландшафта. Сэм задумчиво посмотрел на север. "Звучит так, будто они готовятся к этому, не так ли?"


"Боже мой!" Сказал Орион. "Было бы забавно подстрелить одного из них". На этот раз Офелия согласилась со своим братом.


"Как ты думаешь, было бы весело, если бы кто-нибудь выстрелил в тебя?" Спросил Сэм. Его дети уставились на него. Эта сторона войны ничего для них не значила. Это редко что-то значило для кого-либо, пока первая пуля не пролетела мимо него.


Орудия береговой обороны продолжали стрелять, когда Сэм ехал домой. "Судя по их звукам, - сказала Александра, - они думают, что завтра на нас нападут".


"Что бы еще ни случилось в нашем любопытном мире, моя дорогая, я не ожидаю, что флот Конфедерации завтра войдет в залив Сан-Франциско с развевающимися флагами и палящими пушками". Сэм подмигнул своей жене. "И послезавтра тоже".


"Ну, нет", - сказала Александра. "Вряд ли". Прогремел еще один выстрел. "Я полагаю, им нужно попрактиковаться, так же, как солдатам, за которыми ты наблюдал".


"Если они справляются со своей работой не лучше, чем эти бедолаги, индейцы могли бы направить флотилию каноэ из березовой коры в залив и опустошить город". Сэм поднял указательный палец. "Я преувеличиваю: флотилия каноэ". Это заставило Александру рассмеяться, именно это он и имел в виду.


Когда они вернулись в дом на Терк-стрит, Офелия и Орион привели себя и питомцев в изнеможение. Наблюдая за ними, слушая их, Сэм задавался вопросом, откуда у них столько энергии; даже несмотря на то, что они весь день разгромили парк Голден Гейт, они все еще были сильны. Но к тому времени, как они с Александрой прошли по дому, зажигая газовые лампы, дети начали угасать. Они легли спать с гораздо меньшей суетой, чем обычно, и почти сразу заснули. Офелия храпела, но тогда Офелия всегда храпела.


Как только все стихло на некоторое время, Александра спросила: "Может, нам тоже лечь спать?" Судя по ее тону, она не имела в виду "Может, нам пойти спать?"


"Да, давайте". Сэм говорил небрежно, или думал, что говорит небрежно, но быстрота, с которой он вскочил и выключил лампы, которые они зажгли незадолго до этого, несомненно, выдала его.


Он также выключил лампу в спальне, прежде чем они с женой разделись и легли вместе. Тонкая полоска лунного света проникала через окно, ровно настолько, чтобы сделать тело Александры, теплое и мягкое в его объятиях, более совершенной загадкой, чем это сделала бы полная темнота.


Она вздохнула и пробормотала, когда он поцеловал ее, когда он ласкал ее груди и приник к ним ртом, когда его рука нашла влагу в месте соединения ее бедер. Как всегда, ее возбуждение взволновало и смутило его одновременно. Врачи поклялись на стопке Библий, что большинство женщин мало или вообще ничего не знают о сексуальном удовольствии и не стремятся познакомиться с ним. Но тогда, учитывая послужной список врачей в других местах, что это доказывало?


С Александрой это оказалось совсем немногим. "Давай, Сэм", - прошептала она через некоторое время и взяла его за руку, чтобы не оставить сомнений в том, что она имела в виду. Ее ноги раздвинулись еще дальше. Он встал между ними и направил себя в нее. У нее перехватило дыхание. Когда их губы встретились, она поцеловала его так, как не делала ни разу в жизни. Она работала с ним, пока нарастало их наслаждение, и стонала, и ахала, и выкрикивала его имя, когда достигла пика. Ее ногти были когтями в его спине, подстегивая его, пока он не взорвался мгновением позже.


Когда он хотел безвольно плюхнуться на нее, как на пуховую перину, она ткнула его в ребра. "Ужасная женщина", - сказал он и скатился с нее. В основном, но не совсем, это была шутка; наслаждение, которое он испытывал от нее, иногда казалось скандальным, несмотря на то, что они были женаты. Если она и испытывала какие-то похожие угрызения совести, то ни разу этого не показала.


Они использовали ночной горшок под кроватью и в темноте переоделись в ночную рубашку. "Спокойной ночи, дорогая", - сказала Александра нечетким голосом.


"Спокойной ночи", - ответил Сэм и поцеловал ее. "Завтра на работу". По-своему, это было такое же мерзкое ругательство, как и то, которое сквернословящий сержант использовал в парке Золотые Ворота.


****


Горн горниста протрубил подъем. Теодор Рузвельт вскочил со своей койки и нащупал очки на табурете рядом с ней. "Половина шестого!" он воскликнул, надевая форму: услужливый портной в Хелене сшил его по фигуре. "Какое чудесное время - быть живым!"


Он выбежал из своей палатки на прохладное солнце раннего утра. Дом на ранчо стоял, уютный и вселяющий уверенность, менее чем в ста футах от него. Рузвельт был рад, что у него есть предлог избежать комфорта. Если бы комфорт был всем, чего он хотел, он мог бы остаться в штате Нью-Йорк. Когда солдаты Несанкционированного полка Рузвельта жили под брезентом, их столь же несанкционированный полковник не стал бы спать в обычной кровати с крышей над головой.


Бойцы Несанкционированного полка жили под самыми разнообразными брезентами. Некоторые спали в палатках, построенных еще со времен войны за отделение. Некоторые старатели, которые услышали о Полке, когда приехали в Елену или другой близлежащий город, привезли палатки, в которых они укрывались в дикой местности. Было даже несколько человек, которые делили вигвамы из шкур бизонов, которые легко могли принадлежать сиу.


Теперь они вывалились наружу, разбуженные резкими нотами утреннего звонка. Единственное, что было единообразным в их рубашках, брюках и шляпах, - это отсутствие единообразия. У некоторых из них был тот или иной предмет военной одежды. Некоторые были ветеранами, в то время как другие приобрели снаряжение у солдат, либо уволившихся со службы, либо тайком продавших его. Большинство, однако, были одеты в гражданскую одежду разной степени качества и ветхости. Разнообразие головных уборов было особенно поразительным.


Однако, что бы еще ни было на мужчинах, каждый из них носил красную бандану, повязанную вокруг левого предплечья. Это был знак Несанкционированного полка, и солдаты уже сделали его знаком уважения в каждом салуне в пределах дня езды от ранчо Рузвельта. Несколько крикунов получили травмы различного рода за то, что не уважали это. Никто не погиб из-за этого, и к настоящему моменту, скорее всего, никто не погибнет: головорезы поняли, что солдаты Полка заботятся друг о друге как братья, и что вызов одному - это вызов всем.


"Построиться войсками для переклички!" Крикнул Рузвельт. Солдаты уже делали именно это. Они в спешке освоились с рутиной военной жизни. Некоторые, конечно, знали это раньше, либо полжизни назад, во время войны за отделение, либо в более поздних кампаниях против индейцев равнин. Их пример передался новым добровольцам - и Рузвельту, который знал все об управлении полком из тактических руководств Хардека (даже если он был мятежником) и Аптона. "Готовьтесь к перекличке!" - снова крикнул он.


"Послушай старика", - сказал один из несанкционированных солдат другу, который рассмеялся и кивнул. Рузвельт ухмыльнулся от уха до уха. Оба мужчины были почти вдвое старше его. То, что они присвоили ему неофициальный титул уважения, обычно присваиваемый офицеру, который был в преклонных годах, показало, что он завоевал их уважение как командир: так он, во всяком случае, уверял себя.


Войсковые офицеры и сержанты, избранные своими товарищами, как это делалось в добровольческих полках во время войны за отделение, прошли через солдат. Они привезли Рузвельту прибыль: полдюжины больных, трое отсутствовали без отпуска. "У них, вероятно, похмелье в Хелене, сэр", - сказал один из капитанов.


"Так оно и есть", - мрачно сказал Рузвельт. "Они будут еще больше сожалеть, когда появятся, тоже виляя хвостами позади себя". В инструкциях подчеркивалась необходимость офицера быть строгим в том, как он обращался со своими людьми. Руководства, конечно, были написаны для постоянных клиентов; добровольцам требовался более легкий подход. Самой склонностью Рузвельта было слегка сдерживать своих солдат, пока они двигались в том направлении, в котором он хотел их направить, но жестко обрушиваться на них, когда они отклонялись от прямого и узкого пути.


После переклички бодрящий запах заваривающегося кофе наполнил воздух, когда мужчины выстроились в очередь на перекличку. Вместе с кофе повара подали фасоль и соленую свинину, сухари, хлеб, булочки и овсянку. Дорога между Хеленой и ранчо Рузвельта покрывалась новыми глубокими колеями из-за того, что фургоны с припасами сновали туда-сюда. На его банковском счете в Нью-Йорке тоже появлялись новые глубокие колеи. Он отметил, что, не беспокоясь об этом чрезмерно; страна была на первом месте.


После завтрака солдаты отправились ухаживать за своими лошадьми. Наряду с бобами и другими продуктами питания для мужчин, эти фургоны тоннами привозили сено и овес в придачу. Ни у кого в радиусе пары миль с подветренной стороны от ранчо не могло быть ни малейшего сомнения в том, что там обитает великое множество лошадей. С потеплением мухи разозлились, но они еще не начали жужжать.


Филандер Сноу подошел к Рузвельту; к разочарованию Рузвельта, он по-прежнему не проявлял интереса к вступлению в Полк. Работа на полях и со скотом - то, чего солдаты не ели из этого, - приносила ему удовлетворение. Сделав паузу, чтобы сплюнуть, он заметил: "Одно ясно как день, босс - вам не нужно будет ходить и покупать навоз примерно в течение следующих ста лет".


"Это факт, Фил", - согласился Рузвельт. "Лошадей, которых хватает на целый полк, много остается на земле, не так ли?" Кавалеристов численностью в целый полк тоже немало осталось на земле. Им уже пришлось вырыть пару новых траншей с щелями. Рузвельт не хотел, чтобы они находились слишком близко к ручью или колодцу. Таким образом, можно было заболеть; римские легионеры знали это. Если бы разразился тиф - или, что еще хуже, холера, - от него осталось бы всего полполка ни с чем.


Первая повозка за день с грохотом подъехала из Хелены в начале девятого утра. Сержант-квартирмейстер Рузвельта, тощий невысокий парень по имени Шадрах Перкинс, который был кладовщиком в Уиксе, взял на себя заботу о мешках с фасолью и ящиках сухарей, которые там находились. Погонщик, который пригнал фургон на ранчо, вручил Рузвельту экземпляр "Хелена Газетт". "По горячим следам из прессы, полковник", - сказал он.


"Хорошо", - ответил Рузвельт и бросил ему десятицентовые чаевые. С тех пор как из Хелены каждый день начали прибывать фургоны с припасами, он был гораздо менее отрезан от мира, чем раньше. Теперь, вместо того чтобы ждать неделю или две между просмотром газеты, он узнавал о происходящем так быстро, как телеграф доставлял это в город, а наборщики превращали это в слова на бумаге.


То, что Рузвельт прочитал сейчас, заставило его ударить копытом по земле, как один жеребец, бросающий вызов другому из-за кобылы. Это тоже переполняло его яростью. "Ричардсон!" - взревел он. "Доставай свой чертов горн, Ричардсон!" Он кипел от злости, пока не подбежал трубач с рожком в руке, затем рявкнул: "Трубите в сборе".


"Все в порядке, полковник", - ответил Ричардсон. "Что случилось и что пошло нам на пользу сейчас?" Рузвельт свирепо смотрел на него, пока тот не поднес горн к губам и не протрубил призыв.


Прибежали мужчины; вызов во время утренней тренировки был необычным, и поэтому можно было сделать ставку на то, что он будет интересным и, возможно, даже важным. Солдаты оживленно переговаривались, пока перед ними не вышел Рузвельт, сжимая в левом кулаке "Хелена Газетт". "Знаете ли вы, мужчины, - имеете ли вы, мужчины, хоть какое-нибудь представление, - на что имели адскую наглость пойти Конфедеративные Штаты, англичане и французы?" он потребовал ответа.


"Думаю, вы собираетесь рассказать нам, не так ли, полковник?" спросил солдат.


Рузвельт проигнорировал отвлекающий маневр, что для человека его темперамента было нелегко. Но ярость все еще поглощала его. "У них хватило наглости объявить блокаду побережьям и гаваням Соединенных Штатов Америки - нашим побережьям и гаваням, джентльмены, заявив, что мы не имеем права вести нашу собственную торговлю". Он сжал "Газетт" в кулаке и размахивал ею, как будто это был преступник, а не посыльный. "Неужели эта великая нация оставит в силе такое оскорбление?"


"Нет!" - кричали кавалеристы, которые находились настолько далеко от любого побережья, насколько это возможно для мужчин в Соединенных Штатах.


"Вы правы, ребята!" Рузвельт согласился. "Мы не позволим этому продолжаться. Клянусь джинго, мы не можем позволить этому продолжаться. Эти мерзкие иностранные собаки увидят, что они лают не на ту собаку, если они думают, что таким образом могут навязать себя Соединенным Штатам. Мы выгоним их обратно в их питомники с поджатыми хвостами".


К тому времени, когда он закончил подгонять людей, они были готовы отправиться к канадской границе и расстрелять всех, кого смогут поймать, кто последовал за королевой Викторией вместо президента Блейна. К тому времени, когда он закончил взбадривать себя, он был готов повести их через границу. Ему потребовалось явное усилие воли, чтобы вспомнить, что его полк все еще несанкционирован. Если бы они перешли границу, это была бы не война; это была бы флибустьерская экспедиция, и враг имел бы полное право обращаться с ними как с бандитами. Он вздохнул. Он ненавидел необходимость помнить такие тонкие различия.


"Поехали", - крикнул он. "В седло, и поехали! Мы не можем бороться с вероломным англичанином и самодовольным Кэнаком, пока нет, пока мы официально не облечемся мантией правительства Соединенных Штатов. Но мы можем подготовиться так, чтобы, когда состоится инвеститура - а она, несомненно, состоится, - мы были готовы сделать все для земли, которой мы дорожим ".


Это было не то, чем он планировал заняться в течение дня. Также это был не первый раз, когда его порывистость покидала его. Он знал себя достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что это не последний раз, когда его порывистость улетучилась вместе с ним. Волна приветствий, которую разразили мужчины, заставила нарушить заведенный порядок, казаться стоящей.


Почти так быстро, как ему хотелось бы, несанкционированный полк Рузвельта был смонтирован и длинной, жилистой колонной из четырех человек двинулся на север по дороге. Они с грохотом проносились мимо фургонов, багги и одиноких всадников, которые все смотрели и смотрели на власть, собранную Рузвельтом и теперь контролируемую. Эти взгляды делали его счастливее, чем виски, которое лилось рекой в шахтерских городках Монтаны. Любой мог выпить виски. Лишь несколько человек, особенных людей, великих людей, вызывали благоговейный трепет, который испытывал к нему Полк.


"Небеса небесные, это хулиган!" воскликнул он громким голосом. Именно тогда он с радостью продолжал бы скакать до самой Канады. Он бы с радостью продолжал скакать всю дорогу через Канаду. С теми людьми, которые были у него за спиной, он был уверен, что сможет это сделать.


Однако благоразумие возобладало. Территория Монтаны была еще слабо заселена; найти открытую местность, на которой Полк мог бы попрактиковаться в маневрировании, было всего лишь вопросом проезда мимо маленьких ферм и стад домашнего скота, которые жались близко к проточной воде. Оказавшись в прерии, всадники прошли через утомительное, но жизненно важное дело - перестроились из колонны в линию, двигались левым флангом и правым, а также, к большому удовольствию Рузвельта, атаковали прямо на, к сожалению, воображаемого врага.


Но, поскольку Рузвельт прочитал последние тактические руководства, Несанкционированный полк также практиковался в бою как драгуны: конная пехота. Часть из них осталась позади, чтобы придержать лошадей, остальные выстроились в боевые порядки в траве и кустарнике. Командирам войск пришлось поочередно распределять обязанности конюшего по своим подразделениям, потому что все хотели идти вперед, и никто не хотел оставаться позади.


К концу дня Рузвельт принял еще одно из своих поспешных решений. "Сегодня мы будем спать здесь, под открытым небом, ребята", - объявил он. "Нам нужно закалиться, чтобы подготовить себя к суровым испытаниям на поле боя".


Некоторые из мужчин - ленивые, которые не потрудились упаковать сухари и соленую свинину в свои рюкзаки, если только Рузвельт не ошибся в своих предположениях, - поворчали на это, но насмешки их товарищей заставили их замолчать. Солдаты (так Рузвельт настаивал думать о них, хотя они оставались несанкционированными, несмотря на телеграммы в Военное министерство в Филадельфии) поняли, что они должны быть готовы, когда выйдут на поле боя.


"Никогда не знаешь, что может случиться", - сказал Рузвельт. "Просто никогда не знаешь". Он смотрел на север, в сторону Канады.


## Глава 6


Нна Дуглас погрозила мужу пальцем. "Ты больше никогда не будешь кататься ни на каких пароходах", - строго сказала она, словно заблудшему ребенку. "Никогда, ты слышишь меня?"


"Да, дорогая, хочу", - ответил Фредерик Дуглас, его голос был исполнен долга. "В настоящее время я никуда не уезжаю. Я останусь здесь, в Рочестере, с тобой".


"Я не это имела в виду", - сказала его жена тоном, не терпящим возражений. "Рано или поздно ты снова уедешь - но не на пароходе. Пообещай мне, Фредерик, как один христианин другому".


"Я обещаю", - сказал Дугласс. В эти дни он отказывал Анне во всем, о чем она ни просила. Ее здоровье заметно ухудшалось, в то время как он оставался крепким. Он издал тихий вздох. Он никогда не хотел затмевать ее, чтобы она прожила свою жизнь в его тени, но именно так все и произошло. Вначале она была выше его: когда они впервые узнали друг друга, почти полвека назад в Балтиморе, она была свободна, в то время как он все еще трудился в рабстве. После своего побега он послал за ней, и она пришла. За все годы, прошедшие с тех пор, она дала ему уютный дом, в котором он слишком часто отсутствовал, и прекрасную семью, в воспитании которой он принимал слишком малое участие. И теперь она слабела день ото дня. Он снова вздохнул. Он ничего не мог сказать, ничего не мог сделать. Прошли годы -десятилетия - слишком поздно что-либо говорить или делать.


"Не беспокойся обо мне", - сказала она, извлекая мысль из его головы, как хитрый вор может вытащить бумажник из кармана. "Со мной все будет в порядке. Что бы ни случилось, Господь позаботится. Но что бы ни случилось, я не хочу, чтобы вы ездили ни на каких пароходах ".


"Я уже пообещал однажды", - сказал Дугласс. "Клятва не станет вдвое сильнее, если я ее повторю".


"Ты просто помни, вот и все", - сказала Анна и заковыляла обратно на кухню, тяжело опираясь на палку. Из-за ревматизма у нее болели суставы.


Дуглас знал, что ему следовало писать, превратив свои несколько минут страха на борту "Королевы Огайо" в прозу, которая побудила бы людей, как черных, так и белых, приложить усилия, необходимые для свержения Конфедеративных Штатов и тем самым улучшить участь миллионов негров, все еще находящихся в рабстве. Его первые работы, в которых говорилось о его собственном страхе перед повторным порабощением, если пароход сядет на мель на территории Конфедерации, получили широкое признание и похвалу. Газеты и журналы с нетерпением ждали большего и ясно дали понять, что будут хорошо платить.


Но в тот момент у него не было желания писать. Он покачал головой и криво усмехнулся. Как опытный журналист, он знал, что ты пишешь, когда должен писать, а не когда Муза посыпает твои волосы волшебной пылью и касается тебя волшебной палочкой. Он также знал, что ему пока не обязательно писать. Вместо того, чтобы подняться наверх в свой кабинет, он вышел на улицу.


На улице внук одного из его соседей пытался удержаться в вертикальном положении на обычном велосипеде. Огромное переднее колесо велосипеда было почти такого же роста, как и его водитель. Крутя педали на изменяющемся курсе, он гордо помахал Дугласу рукой.


Дуглас помахал в ответ. Он прожил в Рочестере почти тридцать пять лет, достаточно долго, чтобы большинство людей привыкли воспринимать его как должное, несмотря на его цвет кожи. В наши дни город не разделял негров по расовому признаку в троллейбусах или омнибусах или в местах, предназначенных для публики. Когда Дуглас впервые приехал в северную часть штата Нью-Йорк, этого не было. Он испытывал немалую гордость за то, что за эти годы многое изменил.


"Берегись, Дэниел!" он позвал, но слишком поздно. Обычный автомобиль попал в выбоину и упал, сбросив своего седока на улицу со значительной высоты. Мальчик поднялся, поднял велосипед и снова решительно взобрался на борт. Ты будешь падать, пока не сделаешь все правильно, подумал Дуглас с одобрительным кивком. Это единственный способ учиться.


Помимо пары церковных шпилей, самыми большими зданиями на горизонте были квадратные мукомольные фабрики. Зерно поступало в Рочестер со всех окрестностей - в долине Джинси находились одни из лучших сельскохозяйственных угодий в Соединенных Штатах – и снова вывозилось по каналу Эри, железным дорогам и Великим озерам. Из своего дома, стоявшего на вершине небольшого холма, Дуглас мог любоваться видом на город и серо-голубые воды озера Онтарио. Если бы не пресность этих вод, он мог бы смотреть на море.


Как всегда, баржи и небольшие пароходы медленно скользили по озеру. Из их труб поднимались столбы дыма, как и из труб заводов Рочестера. Воздух, однако, был намного лучше, чем в Сент-Луисе или других западных городах, потому что здесь сжигали уголь более высокого качества, чем на берегах Миссисипи.


Внимание Дугласа привлекли несколько необычно больших столбов дыма над озером. Суда, из которых поднимались эти столбики, также были необычно большими и, казалось, двигались вместе. По сравнению с ними Рочестер казался еще более приморским городом, чем когда-либо; когда он был в Бостоне и Нью-Йорке, он часто наблюдал флотилии военных кораблей, входивших в порт плотным строем, подобным этому.


Не успела эта мысль прийти ему в голову, как с кораблей поднялись новые клубы дыма. Дуглас видел их издалека. На мгновение он подумал, не лопнули ли их котлы. Затем рев, которому потребовалось некоторое время, чтобы преодолеть это расстояние, достиг его ушей. Он замер на месте, лед воспоминаний о ужасе пробежал по его спине. Незадолго до этого он слышал взрывы подобного рода, доносившиеся с южного берега Огайо.


"Боже милостивый, - простонал он, - это военные корабли, все верно, но они не принадлежат ВМС США".


Как лисы в курятнике, британские военные корабли (или они были бы канадскими? Дугласс мало беспокоился о таких тонкостях и подозревал, что больше никто не беспокоится), сделав предупредительные выстрелы, чтобы многочисленные перевозчики зерна и муки знали, кто они такие, отправил моторные катера тем, кто был ближе к ним. Один из этих пароходов, вместо того чтобы принять абордажную команду, попытался скрыться в гавани. Пушка прогремела снова, на этот раз сердито. Пароход взорвался, раскат грома затмил грохот орудий.


"Что это?" Воскликнул Дэниел с благоговением на лице от взрыва шума.


Дуглас не был уверен, что мальчик обращается к нему. Он все равно ответил: "Это, - сказал он своим самым впечатляющим и скорбным тоном, - это война".


Шум - слабый шум - позади заставил его обернуться. "Фредерик, что, черт возьми, происходит?" резко спросила его жена.


"Враг", который охватывал как Англию, так и Канаду, "нападает на наше судоходство в озере", - ответил он. Он опустил голову, готовый разрыдаться. "Британский народ когда-то так много помогал в борьбе с рабством, и теперь они поддерживают его. Бывают моменты, когда я думаю, что борьба всей моей жизни была напрасной".


"Ты можешь только продолжать", - ответила Анна. Это было близко к его собственной мысли об усилиях Дэниела овладеть обычным, настолько близко, что ему пришлось кивнуть. Но, хотя его разум соглашался, сердце внушало ему опасения.


С берега гремели пушки. С войны 1812 года до войны за отделение на Великих озерах полвека царил мир. Однако после ожесточенных последствий последней войны и США, и британцы, и канадцы создали флоты в этих водах и укрепили свои прибрежные города, каждая сторона не доверяла другой. Мало кто в Рочестере придавал большое значение береговой обороне. У правительства не было много денег, чтобы потратить их в трудные послевоенные времена, и у него было так много мест, где их можно было потратить…


В мгновение ока опасения местных жителей оказались оправданными. Военные корабли направили свой огонь против орудий, которые осмелились открыть по ним огонь. Клубы дыма поднимались вдоль берега, когда их снаряды попадали в огневые точки этих орудий - и в любые здания, оказавшиеся поблизости.


Одна за другой замолкали пушки, защищавшие Рочестер. Орудия с кораблей все равно продолжали обстреливать набережную, словно в наказание городу за то, что он имел наглость сопротивляться.


"Что они делают?" Спросила Анна Дуглас, ее голос был близок к стону.


"Избивая нас", - ответил ее муж. "Мало кто здесь когда-либо по-настоящему верил, что нам придется начать войну против Британской империи. Похоже, они относились к возможности войны против нас гораздо серьезнее".


"Какое право они имеют вот так стрелять в нас здесь?" Спросила Анна. "Мы, люди здесь, в Рочестере, мы никогда не причиняли им никакого вреда".


Короткий ответ был: они достаточно сильны, чтобы сделать это. Пытаясь быть рассудительным, Дуглас уклонился от короткого ответа. "Они объявили блокаду нашим портам", - сказал он. "Когда они это делали, никто не думал - никто здесь не думал, конечно, - что они имели в виду что-то за пределами наших портов в Атлантике и Тихом океане. Но это порт, как и Буффало, Кливленд и Дулут. В условиях блокады они могут закрыть наши порты, если смогут их закрыть ".


Здесь, в Рочестере, по крайней мере, враг мог. Военные корабли методично разнесли набережную в щепки. Ни причалы, ни пришвартованные у них суда не могли противостоять снарядам. Дым поднимался в небо, которое сейчас быстро темнеет из-за огромного количества паров, поднимающихся, чтобы заблокировать лучи солнца. Не весь дым, и даже не большая его часть, исходила от пороха, который приводил в движение снаряды и разрывался внутри них. Дуглас мог видеть яростный желто-оранжевый огонь, ползущий вдоль пирсов и над баржами.


Несколько упрямых орудий все еще вели огонь по вражеским судам. Военные корабли презрительно игнорировали их. После того, как первый пароход на озере Онтарио разнесло на куски, никто из остальных не пытался спастись. Они неподвижно сидели в воде, ожидая, когда их поднимут на борт. Затем, один за другим, они отчалили. Пара военных кораблей сопровождала их в пути.


"На северо-запад", - сказал Фредерик Дуглас. "Полагаю, в сторону Торонто. Военные призы".


Он снова вздохнул. Еще до войны за отделение, будучи начальником станции Подземной железной дороги в Рочестере, он отправил множество сбежавших негров в Торонто, чтобы их навсегда не смогли поймать. Он даже отправил нескольких после войны, хотя Подземная железная дорога зачахла и умерла от горечи, последовавшей за поражением США. И теперь Британия и Канада выступили против США и вместе с землей, из которой бежали те негры, и из которой еще столько миллионов все еще жаждали сбежать.


Но только пара военных кораблей уходила. Остальные курсировали взад-вперед, либо вне досягаемости немногих уцелевших береговых орудий, либо все еще не считая, что их огонь заслуживает внимания. Когда они были там, гавань Рочестера была фактически закрыта. Они доказали это буквально через несколько минут, остановив входящий пароход. Вскоре он направился в направлении Торонто, вероятно, с призовой командой на борту, чтобы убедиться, что он добрался туда.


"Блокада, без сомнения", - сказал Фредерик Дуглас. "Теперь мы расплачиваемся за то, что не расплачивались со времен войны за отделение".


"Ужасная вещь", - сказала его жена. "Теперь я сама вижу, что сделали те повстанцы, когда расстреляли ваш пароход. Ты никогда больше не сунешь ногу ни в одно из этих хитроумных приспособлений, пока я жив и дышу, ты этого не сделаешь. Ты дал мне свое обещание, Фредерик, и я ожидаю, что ты его сдержишь ".


Артиллеристы, которые подожгли "Королеву Огайо", были любителями обращаться с устаревшими орудиями. Настоящие артиллеристы с современными полевыми орудиями, заряжающимися с казенной части, никогда бы не позволили "сайдвилеру" ускользнуть. "Ты знаешь, я держу свои обещания", - сказал Дуглас. "Я сдержу это одно, как и любое другое".


Весь тот день и всю ночь горели причалы Рочестера.


****


Внешне все в Солт-Лейк-Сити было нормально. Насколько мог предположить Авраам Линкольн, все от Прово на юге до Огдена на севере было внешне нормально. Мормоны продолжали заниматься своими делами, как делали всегда, делая вид в меру своих возможностей, что мир за пределами плодородной земли между горами Уосатч, с одной стороны, и Большим Соленым озером и озером Юта, с другой, не существует. Нееврейское меньшинство также пыталось притворяться, что оно не отрезано от внешнего мира, притворство, которое становилось все более нервозным по мере того, как день шел за днем, а поезда в Юту и из нее не ходили, без телеграмм, соединяющих Территорию с остальной нацией, частью которой она была.


Словно для того, чтобы подчеркнуть, что Юта не последовала за Конфедеративными штатами к отделению от США, Звезды и полосы все еще развевались на здании Совета: уродливом маленьком здании недалеко от Темпл-сквер, где Территориальный законодательный орган и губернатор выполняли свою работу. Но законодательный орган, хотя и заседал, не имел кворума. Мормоны, составлявшие большинство его членов, остались дома.


Флаг все еще развевался и над фортом Дуглас. Но единственными солдатами в форте были добровольцы из Юты, другими словами, мормоны. В мексиканской войне Мормонский легион сражался на американской стороне. Во время так называемой Второй мексиканской войны мормоны разыгрывали свои карты более открыто.


Линкольн в эти дни был гостем в доме Габриэля Гамильтона, счет, который он выставлял в доме Уокеров, стал слишком большим для Гамильтона и других активистов, пригласивших его в Солт-Лейк-Сити, чтобы продолжать его оплачивать. Если бы у него была возможность отправить телеграмму из Юты, он мог бы использовать свои собственные средства. При таких обстоятельствах он зависел от благотворительности других.


Это разозлило его. Однажды утром за завтраком он сказал: "Надеюсь, ты ведешь счет за все это, Гейб, потому что я намерен вернуть тебе все до последнего пенни, когда у меня будет такая возможность".


И Гамильтон, и его жена, пухленькая симпатичная блондинка по имени Джульетта, покачали головами. "Ни о чем не беспокойтесь, мистер Линкольн", - сказал Гамильтон. "Ни в чем из того, что здесь происходит, нет твоей вины, и ты не несешь за это ответственности".


Линкольн бросил на него суровый взгляд. "Я сам прокладываю себе дорогу в этом мире с тех пор, как был по колено кузнечику, и с тех пор, как я не был по колено никому, кроме, возможно, жирафа, более шестидесяти лет", - чтобы показать, что он имел в виду, он поднялся со стула и вытянулся во весь свой угловатый рост, возвышаясь над Гейбом и Джульеттой, - "это не та привычка, от которой мне легко избавиться".


"Тогда думай об этом как о визите к друзьям, которые рады тебя видеть", - сказал Гамильтон.


"Это верно". Джульетта выразительно кивнула. "Возьми еще лепешек на сковороде. Мы еще положим немного мяса на твои кости, посмотрим, не получится ли у нас".


"Никто не делал этого и за всю мою жизнь, - сказал Линкольн, - и я полагаю, это означает, что это невозможно сделать. Но я съем еще, потому что они очень вкусные, и я буду благодарен, если ты передашь и патоку ".


"Я предполагаю, вы не возражаете, если я так скажу, мистер Линкольн, что у вас не было отпуска с тех пор, как вы начали работать, - сказал Габриэль Гамильтон, - и вы все на "шестерках" и "семерках" из-за того, что не знаете, чем себя занять, когда у вас это не очень получается".


"О, у меня был отпуск, все в порядке", - сказал Линкольн, вонзая нож в кусок ветчины с ненужной яростью. "Мне потребовалось пару лет, чтобы встать на ноги после того, как люди выгнали меня из Белого дома. Я не хотел иметь ничего общего даже со своей женой, упокой Господь ее душу, не говоря уже обо всем мире".


"Это не одно и то же - совсем не одно и то же", - сказала Джульетта, выступая перед своим мужем. "Никто не мог бы винить тебя за то, что ты тогда был грустен. Ты сделал все, что мог, но это не сработало ".


"Вы добры к старику", - сказал Линкольн. Джульетте Гамильтон было бы лет десять, когда закончилась война за отделение: слишком молода, чтобы быть поглощенной политическими страстями того времени. Оглядываясь назад, Линкольн думал, что вся нация впала в панику, когда Конфедеративные Штаты добились своей независимости. Мэри пыталась вытащить его из уныния силой. Может быть, в конце концов, ей это даже удалось. В то же время он никогда не был так близок к тому, чтобы насильно прикоснуться к женщине.


"Вы не ведете себя по-старому, мистер Линкольн", - сказал Гейб Гамильтон. Это был проницательный комментарий, достаточно проницательный, чтобы заставить бывшего президента склонить голову в знак благодарности. Большинство людей бездумно сказали бы: "Вы не стары, мистер Линкольн", независимо от того, насколько очевидной ложью это было. Гамильтон продолжил: "Не хватает людей вдвое моложе вас, сэр, у которых такой прогрессивный взгляд на то, что должны делать лейбористы в этой стране, чтобы их голос был услышан".


"Я думаю - я всегда думал - неправильно, когда один человек говорит другому: "Ты в поте лица пекешь хлеб, а я его съем", - ответил Линкольн. "Это простой здравый смысл; тот, кто написал басню о красной курочке, знал это".


К его удивлению, две слезинки скатились по щекам Джульетты. "Это была любимая сказка Харриет", - сказала она, вытирая глаза передником. "Мы потеряли ее из-за дифтерии, когда ей было четыре, и мы не смогли завести еще одну".


"В этом городе много случаев дифтерии", - сказал Гейб Гамильтон, как будто, думая об этой болезни, он не должен был думать о своем мертвом ребенке. "Хотел бы я, чтобы они знали, что ее вызывает".


"Да. Я скорблю вместе с вами". Линкольн потерял своего маленького сына Тэда вскоре после поражения в войне за отделение. Одна боль, навалившаяся на другую, была почти невыносимой.


"Это не то, о чем мы говорили", - сказала Джульетта, решив быть лесбиянкой. "Мы говорили о твоем отпуске и о том, что тебе давно пора как следует отдохнуть после столь долгой тяжелой работы".


"Что ж, у меня это есть", - сказал Линкольн. "Возможно, я не очень этого хотел, но вот оно. В конце концов ты даже посадил меня на маленький поезд до Большого Соленого озера, которое действительно является необыкновенным местом, если оно выдержит этот костлявый старый каркас, что, несомненно, и произошло. В любой приличной, уважающей себя воде я тону как камень ".


"Все в Юте противоречит", - сказал Гейб, на что Линкольну оставалось только кивнуть.


Он сказал: "Я ожидал, что к этому времени упадет вторая ступень, и мормоны объявят о выходе из Союза, если это было то, что они имели в виду, когда отрезали себя от остальных штатов".


"Я думал, что они тоже так поступят", - сказал Гамильтон. "Может быть, у них не хватит на это смелости, когда дело дойдет до драки".


"При кратком знакомстве я бы сказал, что нервов мормонов хватает почти на все", - ответил Линкольн. "Вы видели объявление в "Би" о завтрашнем бале в Светском доме?" Десять долларов за джентльмена и одну жену, со всеми женами после первой по два доллара за голову ". Полигамия привлекла его внимание точно так же, как привлекла внимание язычников Юты.


"Во времена Бригама Янга такие дела были более распространенными, чем сейчас", - сказал Гамильтон. "И цена там довольно дорогая: я предполагаю, что они собирают деньги на оружие или адвокатов, а может быть, и на то, и на другое. Я не думаю, что они встанут и отделятся, не сейчас, я не думаю; они ждали слишком долго. Если я правильно понимаю Джона Тейлора, он пытается добиться признания Юты штатом на своих условиях - он пообещает поднять флаг, если Вашингтон оставит полигамию в покое и позволит ему не допускать язычников, чтобы они никогда не смогли превзойти здешних мормонов. В Соединенных Штатах, но, можно сказать, не из них ".


"Вы имеете в виду, что они использовали бы те же законы, чтобы не пускать определенных белых мужчин, которые некоторые штаты сейчас используют для исключения негров", - сказал Линкольн. "Я мог бы почти поддаться искушению поддержать их усилия в этом направлении, хотя бы по той простой причине, что хочу увидеть, как весь этот класс законов, который давно изжил себя, будет отвергнут".


"Имейте в виду, я только предполагаю", - сказал Гамильтон. "Хотите, я отведу вас в воскресенье в Скинию, послушать, что лидеры мормонов говорят своей пастве?"


"Мне было бы очень интересно услышать это и увидеть тоже", - ответил Линкольн. "Насколько легко они относятся к тому, чтобы язычники приходили и смотрели на них во время поклонения? Можем ли мы сделать это, не вызвав переполоха?"


"Вообще не будет никаких проблем", - заверил его Гейб. "В Скинию может зайти любой: они считают, что некоторые из людей, которые приходят посмотреть, в конечном итоге обращаются, и они тоже правы. Когда Храм будет построен, вот, я слышал, это будет священная земля, и язычникам не будет позволено входить внутрь".


"Если ты уверен, что это не составит труда, тогда", - сказал Линкольн. "Я не хочу отрывать тебя от твоих собственных занятий".


"О, тебе не нужно беспокоиться об этом", - заверила его Джульетта. "Они не начинают свои службы до двух часов дня, чтобы люди могли приезжать в Солт-Лейк-Сити со своих ферм и из близлежащих городков".


"Мы сделаем это", - заявил Гейб Гамильтон так же решительно, как президент железной дороги, назначающий более высокие ставки на перевозку.


Сделай то, что они сделали. Линкольн провел то воскресное утро в одиночестве, читая "Прогресс Пилигрима". Хотя он верил в Бога и считал себя христианином, он был разочарован слишком многими проповедниками, которые самодовольно принимали все как есть, чтобы регулярно посещать церковь. Прогулки по дикой природе мира с Баньяном подходили ему больше: он познал долину Унижения, и ему много раз приходилось с боем выбираться из трясины под названием Уныние.


Гейб и Джульетта вернулись из церкви незадолго до полудня и вместе с Линкольном наскоро поужинали сосисками и хлебом, запив их кофе. Когда они закончили, Гейб спросил: "Вы готовы, сэр?"


"Думаю, да", - сказал Линкольн. "Нам обязательно уезжать так рано?"


Вскоре он обнаружил, что это так. Как сказала Джульетта, люди приезжали издалека, за пределы Солт-Лейк-Сити, чтобы посетить служение. Очень много людей из города тоже приехали, чтобы посетить служение. Улицы вокруг Храмовой площади представляли собой море экипажей, телег, лошадей, мулов и пеших людей. Гамильтонам пришлось привязать свой багги в паре кварталов отсюда и вместе с Линкольном медленно пробираться сквозь толпу к Скинии. В большинстве городов Линкольн больше беспокоился бы о том, чтобы оставить лошадь и экипаж так далеко от того места, куда он направлялся, но Солт-Лейк-Сити, за исключением небольшого числа хулиганов, казался исключительно законопослушным местом.


Рост Линкольна и знакомое лицо заставили некоторых людей остановиться и посмотреть, а другие расступились, чтобы дать ему и его спутникам возможность пройти мимо гранитных блоков, ожидающих включения в Храм. Конечным результатом было то, что он, Гейб и Джульетта проникли в Скинию примерно так же быстро, как они могли бы, будь он незаметен и анонимен.


Снаружи скиния казалась большой. Изнутри, с одним большим залом, покрытым сводчатой побеленной крышей (последняя украшена вечнозелеными и бумажными цветами), она была поистине огромной. "Вы могли бы вместить толпы в обоих зданиях, где я был выдвинут на пост президента, и оторваться от них здесь, внутри", - сказал Линкольн. "Сколько вообще людей вмещает это место?"


"Двенадцать-тринадцать тысяч, что-то около того", - ответил Гейб Гамильтон. В центре церкви преобладали женщины, в то время как мужчины составляли большинство в боковых проходах. Гамильтон повел свою жену и Линкольна наверх, на галерею, а не вниз, на пол, объяснив: "Если хотите, мы можем сесть впереди, но часть проповеди они будут направлять прямо на нас".


"С меня хватит проповедей, направленных прямо в мой адрес, спасибо", - сказал Линкольн, на что Гамильтон усмехнулся. Линкольн продолжил: "Если вы не возражаете, давайте найдем одно место у прохода, чтобы я мог вытянуть свои длинные ноги". Усевшись, он с живым любопытством огляделся. Казалось, что Скиния впитывает людей, как полотенце, измученное жаждой, впитывает воду. Многие останавливались, чтобы попить из огромной бочки с водой у одной двери, набирая ее в оловянные кружки, предоставленные специально для этой цели.


В передней части Скинии сидел хор, мужчины с одной стороны, женщины с другой. Когда заиграл большой орган, Гейб Гамильтон достал из кармана часы. "Ровно два часа", - сказал он, настраивая часы.


Брат-мирянин в мешковатом костюме объявил гимн. Он стоял далеко, но Линкольн мог его отчетливо слышать: акустика в здании была очень хорошей. Он приготовился добавить свой собственный голос к голосам окружающих его людей, но публика не пела, предоставив это хору. Он слышал, что хор был таким прекрасным, что его можно было послушать один раз и умереть счастливым. Он не нашел это таким; хорошим, но не величественным был его мысленный вердикт. Орган, сопровождавший певцов, снова был чем-то другим - таким мощным инструментом и такой хорошо сыгранным, какого он когда-либо слышал.


Гимн следовал за гимном, все в исполнении хора и этого грозного органа. Как только они закончили, другой мирянин-священник - судя по одежде, бизнесмен в повседневной жизни - вознес длинную молитву. Многие ссылки, предположительно взятые из Книги Мормона, были Линкольну незнакомы, но нравственный тон молитвы был бы уместен в любой церкви, которую он когда-либо посещал.


Последовал еще один хоровой гимн, на этот раз более длинный, чем все предыдущие. Пока он продолжался, восемь епископов церкви нарезали ломтиками хлеб для причастия. Служители раскладывали кусочки на подносах и раздавали их зрителям.


Пока они это делали, пожилой мужчина занял свое место за кафедрой. Линкольн не узнал его внешность, не на том расстоянии, с которого он его увидел, но напрягся, когда мужчина начал говорить: он узнал голос Джона Тейлора.


"Я хотел бы прочитать пару стихов из двадцать первой главы книги Откровений и поговорить о них с вами", - сказал Тейлор. "Святой Иоанн Богослов начинает главу следующим образом: "Я увидел новое небо и новую землю: ибо прежнее небо и первая земля миновали, и моря больше не было. И я, Иоанн, увидел святой город, новый Иерусалим, сходящий от Бога с небес, приготовленный, как невеста, украшенная для своего мужа.'


"Друзья мои, братья мои, разве мы здесь не новый Иерусалим? Разве мы не были испытаны в огне преследований и проверены как чистый металл?" Линкольну показалось интересным, что он должен использовать фигуру, нарисованную из горного дела. Он не мог задерживаться на этом, поскольку Тейлор продолжал: "Разве Бог не дал нам эту землю, новый Иерусалим, для использования и придания формы в соответствии с нашим желанием и с Его? Разве мы не украсили богатством нашу Пустыню, которая была пуста, когда мы пришли в нее?"


Во многих церквях прихожане громко выразили бы согласие. Здесь они сидели тихо, пока к ним ряд за рядом приносили кусочки для причастия. Президент Тейлор продолжал: "Под первыми небесами и первой землей я понимаю, что Джон имеет в виду требования, предъявляемые к нам до сих пор правительством Соединенных Штатов, требования, нарушающие свободу вероисповедания, гарантированную всем первой поправкой к Конституции. Этим посягательствам на нашу свободу не будет места, ибо сейчас мы вступаем на новые небеса и новую землю. Море слез, которое было нашим уделом, пройдет и больше не будет существовать, как ясно заявляет Иоанн.


"На новых небесах и новой земле, которые мы создаем, мы будем свободны поклоняться и жить так, как считаем наилучшим и наиболее подходящим, и ни у кого не будет власти каким-либо образом ограничивать наши права. Потому что Соединенные Штаты сейчас переживают свой собственный апокалипсис; если они решат не обращаться с нами так, как мы того заслуживаем, они будут отданы в руки этого древнего змея, называемого Дьяволом и сатаной, который обманывает весь мир. Вашингтон подвергся бомбардировке. Вавилон пал, пал, этот великий город ".


Линкольн повернулся к Гейбу Гамильтону. "Похоже, ты был прав", - пробормотал он.


"Это так, не так ли?" - ответил активист. "Я говорю вам правду, сэр: Я бы предпочел ошибиться".


Служителям с подносами с хлебом для причастия потребовалось много времени, чтобы добраться до галереи. Когда, наконец, они добрались до Линкольнс-роу, он передал поднос дальше, не взяв ни кусочка. Он не хотел участвовать в причастии, совершаемом в Скинии.


****


Джордж Кастер выпрямился на своем сиденье, когда поезд со свистом остановился к западу от маленького городка Уосатч, штат Юта. Атласная плюшевая обивка и мягкая обивка, позволяющие сидеть прямо, требуют напряжения воли: ведущие офицеры наспех созданной армии Джона Поупа ехали с комфортом в роскошном пульмановском вагоне, в то время как солдаты, которыми они командовали, были набиты, как сардины, в тесные и потрепанные вагоны, реквизированные из эмигрантских поездов.


"Не мог бы ты показать мне карту, Том?" Спросил Кастер. Его брат, сидевший рядом с ним в проходе, протянул ему сложенный листок. Он развернул его, проследил пальцем маршрут, по которому они шли до сих пор, и хмыкнул. "Следующим будет Касл-Рок, а затем мост через Эхо-Крик".


"Было бы правильно", - сказал Том Кастер. "Следующим будет место, где мормоны перекрыли железнодорожные пути". В его голосе звучало трепетное желание начать войну, даже если это было против граждан его собственной страны.


Как только поезд полностью остановился, бригадный генерал Джон Поуп поднялся со своего места и обратился к своим офицерам высокопарным тоном, который он обычно использовал: "Джентльмены, теперь у нас есть привилегия и возможность вернуть непокорную территорию Юта в ее надлежащую верность Соединенным Штатам Америки. Я предлагаю, чтобы мы сейчас сошли на берег, чтобы изучить ущерб и вандализм, которые мормоны нанесли железнодорожным путям в своих незаконных и неподобающих попытках отделиться от нашей великой страны ".


"Это даст нам привилегию и возможность быть застреленными, если проклятые мормоны решат, что они не хотят возвращаться к своей надлежащей преданности", - прошептал Том Кастер своему брату. Но он был одним из первых, кто поднялся и вышел из машины.


Джордж Кастер следовал за своим братом по пятам. В пульмановском вагоне было жарко, душно и тесно, воздух был так насыщен табачным дымом, что Кастер с таким же успехом мог бы сам попыхивать сигарой. Снаружи было жарко и сухо: серые камни смешались с чалой. Ветерок доносил пряный запах полыни и привкус щелочи.


Полковник Джон Дуэйн, главный армейский инженер, прикрепленный к командованию Поупа, шел вдоль путей, пока их больше не осталось. Кастер тащился вместе с ним. Эти двое мужчин знали друг друга долгое время, оба служили в штабе Макклеллана во время войны за отделение. Дуэйн был худощавым и с ученым видом тогда, и таким остался до сих пор; единственное отличие, которое мог заметить Кастер, заключалось в том, что его усы и волосы на висках поседели. После того, как он пару минут смотрел на запад, он произнес тоном профессионального восхищения: "Ну и ну. Они ведь ничего не делали наполовину, не так ли?"


"Ни капельки", - согласился Кастер. Примерно в сотне ярдов к западу от того места, где остановился локомотив, рельсы "Юнион Пасифик" просто перестали существовать. Рельсы исчезли. Так же как и поперечные шпалы, которые закрепляли их на месте. На случай, если этого было недостаточно, чтобы создать впечатление, что мормоны не хотели, чтобы люди путешествовали через Юту, они также вырыли ряд глубоких канав поперек дорожного полотна, чтобы максимально затруднить его ремонт.


Джон Поуп подошел осмотреть ущерб. "Они заплатят за это, - выдавил он, - все до последнего пенни". Он зашагал на запад, параллельно тому, что раньше было линией трассы.


"Куда вы направляетесь, сэр?" Позвал Кастер.


"Я собираюсь найти несколько мормонов", - ответил генерал Поуп. "Я собираюсь сказать первому, кого найду, что, если произойдет дальнейшее разрушение железной дороги, их головы и головы их лидеров ответят за это". Он запнулся. Никто никогда не ставил под сомнение его мужество, даже в штаб-квартире Макклеллана.


Кастер оглянулся через плечо. Его брат и другие офицеры полка уже брали на себя заботу о том, чтобы снять людей и лошадей с поезда и подготовить их к тому, что ждало их впереди. По сути, он должен был руководить работой. Но опасность привлекла его. Как и шанс произвести впечатление на своего командира. "Я с вами, сэр!" - воскликнул он и поспешил за Поупом.


По его лицу струился пот. Когда он протянул руку, чтобы вытереть влагу с глаз, его рука скользнула по коже лба, как будто на ней была мыльная пена. Он кивнул сам себе. Пыль была щелочной, это точно.


Поуп взглянул на него, когда тот догнал. "Мизери любит компанию - не так ли, полковник?" спросил он, огибая очередную канаву.


"Прекрасный день для прогулки", - ответил Кастер, пожав плечами. Мормоны могли разместить снайперов в любом месте этого усеянного валунами ландшафта. Кастер не смотрел ни направо, ни налево. Если они и смотрели, то смотрели. Кастер и Поуп прогуливались так непринужденно, как будто находились в Центральном парке Нью-Йорка. Указывая вперед на небольшую коллекцию ветхих зданий, Кастер сказал: "Я действительно думаю, что это Касл Рок".


"Я действительно верю, что вы правы", - сказал Поуп. "Если хоть немного повезет, мы найдем там каких-нибудь мормонских шишек. Если они не ждали меня или кого-то вроде меня, чтобы появиться, я ошибаюсь в своих предположениях ".


Он пропустил множество предположений против Ли и Джексона. В отношении мормонов он попал в точку. Небольшая группа вышла из Касл-Рока с флагом перемирия. Поуп остановился и позволил им приблизиться. Кастер волей-неволей остановился на нем. Вместе со знаменосцем в отряд мормонов входили пара крепко выглядящих юнцов с винчестерами и старик, чья неопрятная седая борода спускалась до середины груди.


Старожил вышел вперед остальных и подошел к Поупу и Кастеру. Кивнув им, он сказал: "Джентльмены, я Орсон Пратт, один из апостолов Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. Я могу договориться с вами".


"Я бригадный генерал армии Соединенных Штатов Джон Поуп, мистер Пратт, - сказал Поуп, не предлагая пожать ему руку, - и со мной здесь полковник Кастер из Пятой кавалерийской. Президент Блейн назначил меня военным губернатором территории Юта и поручил мне привести эту Территорию в полное повиновение всем законам Соединенных Штатов. Это именно то, что я намереваюсь сделать, и это именно то, что я сделаю. - Он указал назад, на поезд. "Со мной сила, которой, как я полагаю, достаточно, чтобы обеспечить повиновение, и я могу призвать больше людей при необходимости".


Один из вооруженных винтовками молодых мормонов сказал: "Они пожалеют, если попробуют это".


"Ты пожалеешь еще больше, если встанешь у нас на пути", - огрызнулся Кастер, разозленный высокомерием этого парня. Поуп кивнул, как будто Кастер просто произнес эти слова раньше, чем он смог.


Орсон Пратт поднял руку. "Я бы предпочел вести переговоры, чем ссориться". Его тяжелые черты лица стали суровыми. "Я отмечу, однако, что ваше высокомерное отношение, генерал, является симптомом предвзятости правительства Соединенных Штатов, которая привела нас к этому".


"Подчинение законам Соединенных Штатов не подлежит обсуждению", - ответил Поуп. "Как военный губернатор территории, признанной мятежной против властей США, я обладаю полномочиями, намного превосходящими полномочия любого гражданского чиновника. Чем меньше из тех сил, которые ты требуешь от меня использовать, тем счастливее будешь ты и твой народ. Помни, очень многие на Востоке были бы так же рады видеть, как тебя стерли с лица земли ".


Лицо Пратта потемнело от гнева. "Мы не лишены силы, генерал. Если вы пытаетесь навязать нам себя силой ..."


"Мы сделаем именно это", - заявил Поуп. "Вы не имеете ни малейшего представления о том, с чем имеете дело, мистер Пратт. Это не будет войной бушменов против стрелков. У нас есть сила, чтобы разбить ваши войска и ваши города, сэр, и желание использовать ее, если нас спровоцируют ".


"Разговоры стоят дешево", - издевался телохранитель Пратта.


Поуп развернулся на каблуках. "Пойдем со мной", - сказал он. "Даю тебе слово, что тебе будет позволено вернуться сюда, когда ты захочешь. Если, однако, вы считаете, что я лгу о силе, имеющейся в моем распоряжении, я чувствую себя обязанным разубедить вас в вашем заблуждении ". Не оглядываясь, следят ли за ним, он направился обратно к воинскому обозу. Кастер пристроился за ним. Напыщенность Поупа имела свои преимущества. Пратт и его спутники последовали за ними, как генерал, должно быть, и предполагал.


Если бы Кастер руководил мормонами, которые решили бросить вызов власти Соединенных Штатов, он бы атаковал воинский эшелон всем, что у него было, в ту минуту, когда он оказался в пределах досягаемости его оружия. То, что мормоны не смогли этого сделать, поразило его как трусость и как признание их нечистой совести. То, что они могли беспокоиться о последствиях такого поспешного нападения, никогда не приходило ему в голову, поскольку он сам редко беспокоился о последствиях.


У них не было бы шанса атаковать сейчас. Пехотинцы и кавалерия Кастера уже образовали оборонительный периметр. Пехотинцы методично выкапывали огневые точки в каменистом грунте. У некоторых из них были штыки в форме совка, которые одновременно служили инструментами для рытья окопов. Другие использовали обычные штыки и любые другие инструменты, которые у них случайно оказались.


Артиллерийская батарея выгрузилась из товарных вагонов. Полевые орудия, заряжаемые brccch, были выстроены в линию лицом на юг; солнечный свет отражался от блестящей стали их стволов. Рядом с ними стояли две пушки Гатлинга, приданные полку Кастера. Сержанты Бакли и Нойфельд и их расчеты выглядели готовыми и настороженными.


На Орсона Пратта было трудно произвести впечатление. "Я знал, что у вас здесь есть солдаты, генерал", - едко сказал он. "Мне не нужно было идти весь этот путь под палящим солнцем, чтобы увидеть так много".


Поуп остался невозмутимым. "Никто из тех, кто не видел демонстрации современного оружия, не имеет точного представления об их разрушительной силе. Вы говорите, что готовы помешать нашему наступлению на Солт-Лейк-Сити. Возможно, вы на самом деле менее подготовлены, чем наивно полагаете ". Он повысил голос и обратился к артиллеристам: "Каждое орудие, шесть снарядов, курс строго на юг, дальность стрельбы три тысячи ярдов".


Солдаты с красной отделкой и шевронами на мундирах вступили в бой. В течение двух минут каждая пушка прогрохотала по полдюжины раз. Поднялись удушливые клубы черного порохового дыма. Через них Кастер наблюдал, как три дюжины снарядов врезались в пустынный склон холма почти в двух милях от него. Они также поднимали дым и пыль, и все это с удивительно маленькой площади: Поуп, очевидно, отобрал для демонстрации своих лучших артиллеристов. Кастер надеялся, что это произвело впечатление на Орсона Пратта. Это, безусловно, произвело на него впечатление. Артиллерия играла лишь небольшую роль в сражениях индейцев на равнинах. Искусство прошло долгий путь со времен войны за отделение.


После того, как орудия замолчали, генерал Поуп сказал: "Это ни в коем случае не предел их дальнобойности. Я мог бы сейчас обстреливать Касл Рок. Если мне придется пробиваться с боем к Солт-Лейк-Сити, я могу обстрелять его с расстояния, с которого вы не сможете надеяться ответить ".


Пратт выглядел так, словно только что разбил тухлое яйцо. "Это нецивилизованный способ ведения войны, сэр", - сказал он.


"Это также чертовски эффективно", - ответил Поуп. "Мне поручено вернуть Юту к повиновению любыми средствами, которые окажутся необходимыми. Президента Блейна волнуют только результаты, а не методы. Никого за пределами Юты также не будут волновать методы ".


Это заставило апостола мормонов выглядеть еще менее счастливым. Самый болтливый из двух его телохранителей заговорил: "Вы не можете разрушить все своими пистолетами там. Что произойдет, когда мы подойдем к вам как мужчина к мужчине?"


"Я надеялся, что кто-нибудь спросит меня об этом", - сказал Поуп с неприятной улыбкой. Он повернулся к Кастеру и отвесил полупоклон. "Полковник, поскольку "Гатлинги" находятся под вашим командованием, не будете ли вы так любезны оказать им честь?"


"С удовольствием, сэр", - ответил Кастер, отдавая честь. "Будет ли достаточно двух магазинов на пистолет?" По кивку Джона Поупа Кастер повысил голос:


"Солдаты, стоящие перед орудиями Гатлинга, пожалуйста, уберитесь с пути истинного". Синие мундиры в запыленной форме поспешно покидали ямы и траншеи, которые они вырыли для себя. Кастер кивнул командирам экипажей "Гатлингов". "Сержанты, по два магазина от каждого оружия, пожалуйста".


Бакли и Нойфельд отдавали приказы. Их команды были небольшими, но они руководили ими уверенно и умело. Когда каждый сержант взводил свое оружие, стволы вращались, выплевывая пули с поразительной скоростью, которой Кастер восхищался на индейской территории. Паузы, пока полные магазины заменяли пустые, были едва заметны.


После того, как каждый "Гатлинг" израсходовал второй магазин, воцарилась тишина. После этого Кастер обратился к телохранителю с винчестером: "Если ты хочешь ворваться в это, друг, не забудь сначала попрощаться со своей матерью и женами".


Джон Поуп кивнул Орсону Пратту, как будто дружелюбно. "Как вы видите, мы полностью готовы безжалостно подавить любое сопротивление, которое могут оказать ваши люди, и у нас есть средства сделать именно это". Он не упомянул, что два пистолета Гатлинга, которые видели мормоны, были единственными, которые у него были с собой. Он проделал такую хорошую работу, не упомянув об этом, что Кастер был рад, что тот не играл против него в покер. Как будто каждый второй товарный вагон был полон "Гатлингов", Поуп продолжил: "Я получу ваш ответ сейчас, мистер Пратт: или это, или я начну операции против ваших сил сразу же, как только вы вернетесь к ним."


Под этой бородой челюсть Пратта двигалась. Мормонский апостол был очень похож на разгневанного пророка. Кроме того, Кастер с легким холодком осознал, что он очень похож на более старую и плотную версию Джона Брауна. Но там, где Джон Браун ни в чем ему не уступал, взгляд Пратта постоянно скользил к полевым орудиям и особенно к "Гатлингам". "Вы заключаете трудную сделку, генерал", - сказал он наконец, с трудом выговаривая каждое слово.


"Я здесь не для того, чтобы торговаться". Поуп выпрямился. "Я здесь, чтобы править. Либо мирно уступите мне свою узурпированную власть и примите любые наказания, которые я сочту нужным наложить на ваш введенный в заблуждение народ, либо рискуйте опасностями войны. Это ваш единственный выбор ".


"Вы хотели бы держать наших людей в заложниках..." - начал Пратт.


"Вы держите Соединенные Штаты Америки в заложниках", - вмешался Поуп. Он обнажил свой меч. К удивлению Кастера, он нашел, что с этим делать, помимо драматического жеста, или, скорее, он нашел новый вид драматического жеста: он очертил в грязи кольцо вокруг Орсона Пратта. "Как римлянин сказал посланнику греческого короля, скажи "да" или "нет", прежде чем выйти из круга".


Пратт понял намек. Он также понял, что, подобно Селевкидам, когда их сравнивали с мощью Рима, у него не было выбора. "Я сдаюсь, сэр", - сказал он. "По принуждению я уступаю. Позвольте мне вернуться в Касл-Рок, и я телеграфирую президенту Тейлору с этим вопросом. Бог будет судить вас за то, что вы делаете в Юте, генерал Поуп".


"Президент тоже", - ответил Поуп. "Я больше беспокоюсь о нем". Кастер хлопнул в ладоши. "Очень хорошо, сэр!" - сказал он. Поуп просиял. Кастер кивнул сам себе. Ты не мог сильно ошибиться, восхваляя своего командира.


****


Генерал Томас Джексон расхаживал по приемной перед кабинетом президента Лонгстрита, как волк, слишком долго запертый в слишком маленькой для него клетке. Понаблюдав за ним несколько минут, Дж. Моксли Соррел сказал: "Пожалуйста, успокойтесь, генерал. Президент скоро вас примет, уверяю вас".


"Без сомнения. Без сомнения". Джексон не сел. Он даже не замедлил шаг. "Меня вообще не должно было быть здесь. Я должен быть на поле, где мое место".


"Быть вызванным для совещания с вашим исполнительным директором - это не оскорбление, сэр", - сказал Соррел. "Напротив: это знак почета, знак доверия президента к вам и вашему суждению".


Что касается Джексона, Лонгстрит доверял суждениям только одного человека: своим собственным, уверенность, которую Джексон считал преувеличенной. Главе администрации президента он ответил: "Я не оскорблен, мистер Соррел. Я задерживаюсь. Кто знает, что могут делать янки, пока я трачу свое время на бесполезные консультации?"


Дверь в кабинет Лонгстрита распахнулась. Французский министр, щеголеватый маленький человечек, похожий на аптекаря, вышел, поклонился Джексону и поспешил прочь. Президент Лонгстрит последовал за ним. "Вы думаете, я зря трачу ваше драгоценное время, не так ли?" - сказал он.


"Конечно, знаю, ваше превосходительство", - сказал Джексон: когда ему задавали прямой вопрос, он никогда не уклонялся от прямого ответа. Моксли Соррел, основной функцией которого, насколько мог видеть Джексон, было ограждение президента Лонгстрита от неприятностей любого рода, выглядел испуганным.


Сам Лонгстрит, однако, просто кивнул, как будто ничего другого и не ожидал. "Что ж, заходите, генерал, и мы поговорим об этом".


"Да, господин президент", - сказал Джексон: возможно, он был беспокойным, но он прекрасно понимал, что президент Конфедеративных Штатов был его начальником. В кабинете Лонгстрита он занял свое обычное жесткое место в кресле, на самом деле не предназначенном для такой позы.


Лонгстрит взял ручку и направил на него, как будто это был штык на конце Тредегара. "Я знаю, о чем вы думаете", - сказал президент. "Вы думаете, какая это проклятая неприятность - иметь президента, который к тому же является солдатом, и что я не был бы таким назойливым старым канюком, если бы был гражданским лицом".


"Ваше превосходительство, если бы эта мысль не приходила вам в голову множество раз во время правления президента Дэвиса, я был бы удивлен", - сказал Джексон.


"Туше", - сказал Лонгстрит со смехом, а затем: "Вы видите, как присутствие месье Маклинка здесь прямо перед вами оказало на меня свое влияние".


И снова Джексон был откровенен до резкости: "На вас мало что влияет, господин президент, когда вы не хотите позволять влиять на себя".


Лонгстрит начал было отвечать на это, но сдержался. Отложив ручку, он сложил кончики пальцев обеих рук домиком. "Знаете, генерал, вы иногда бываете пугающе проницательны", - заметил он. "Возможно, это и к лучшему, что вы никогда особо не интересовались политикой".


"Конечно, и для меня тоже, - согласился Джексон, - и, я не сомневаюсь, также для нашей нации".


Лонгстрит, в свою очередь, удивил его откровенностью (любая откровенность Лонгстрита удивляла его): "Под первой частью ты подразумеваешь, что предпочел бы, чтобы грязную работу делали другие, чтобы не запятнать свое собственное моральное совершенство". Он поднял руку - он использовал их выразительно, как и подобает политику. "Неважно. Я хочу сказать, что вы раздражаетесь из-за меня по совершенно противоположной причине, по которой я - и многие другие - раздражался из-за Джеффа Дэвиса ".


Джексон понял, что ему придется изучить и, если необходимо, искоренить то, что выглядело как пятно лицемерия на его собственной душе. Но с этим пришлось подождать. Долг превыше всего. Всегда долг превыше всего. "Прошу прощения, господин Президент, но я не вижу различия, которое вы проводите".


"Нет?" В голосе президента Лонгстрита звучало удивление. "Я объясню это для вас. Президент Дэвис вмешивался в то, как его командиры вели войну за отделение, потому что считал себя лучшим генералом, чем они. Я вмешиваюсь в то, как вы ведете эту войну, потому что считаю себя лучшим политиком, чем вы ".


"Я бы не осмелился утверждать это, несмотря на ваши намеки на обратное минуту назад", - ответил Джексон.


"Тогда ладно", - сказал Лонгстрит. "Поверьте мне, генерал, я бы меньше вас сдерживал, если бы мне не приходилось больше беспокоиться о том, чтобы наши союзники были довольны тем, как мы ведем войну".


"Это война", - просто сказал Джексон. "Мы должны действовать так, чтобы наилучшим образом и максимально быстро нанести поражение врагу".


"Как наилучшим образом нанести поражение Соединенным Штатам и как нанести им наиболее быстрое поражение, возможно, не одно и то же", - сказал Лонгстрит. "Это одна из причин, по которой я приказал вам не продолжать атаковать Харперс Ферри после победы над "Янкиз" в Винчестере".


"Господин президент, я не понимаю". Джексон не знал лучшего способа выразить разочарование, которое он испытывал из-за необходимости отказаться от нападения, которое, как он был уверен, было бы успешным.


"Я знаю, что ты этого не хочешь. Вот почему я позвал тебя обратно в Ричмонд". Лонгстрит указал на карту на стене. "Предположим, мы одержим сокрушительную победу в этой войне, даруемую Богом. Можем ли мы надеяться захватить Соединенные Штаты?"


Джексону не нужно было смотреть на карту. "Конечно, нет, сэр".


"Хорошо". Президент CSA одобрительно кивнул. "Вот вам и первый пункт: любой успех, которого мы добиваемся, обязательно должен быть ограниченным по масштабам. После этого мы все еще сталкиваемся с Соединенными Штатами, которые больше и сильнее нас ". Он склонил голову набок, ожидая ответа Джексона. Джексон неохотно кивнул в свою очередь. Президент продолжил, подобно учителю, показывающему ученику этапы геометрического доказательства: "Из этого следует, не так ли, что нам следует проявить мудрость, поддерживая и развивая наш союз с державами, вмешательство которых было необходимо для обеспечения нашей независимости поколение назад?"


Подобно ученому, который не понял доказательства, Джексон сказал: "Я не вижу, как одно вытекает из другого".


"Я думал, что нет - еще одна причина отозвать тебя с фронта". Лонгстрит, казалось, был готов, даже стремился пройти долгий путь доказательства там, где короткий путь потерпел неудачу. "Ключом к вашему пониманию, генерал, является то, что в глазах наших союзников мы ведем оборонительную борьбу. Соединенные Штаты объявили нам войну, а не наоборот. Соединенные Штаты первыми предприняли наступательные действия, послав свою кавалерию на территорию Индии . Это оправдывало наш ответ ".


"Вы не выиграете войну, просто отвечая, господин президент". Джексон был непреклонен, как каменная стена, которая дала ему прочное прозвище.


"Мы не просто реагируем", - сказал Лонгстрит. "Генерал Стюарт нанес удар янки на территории Нью-Мексико, и наши рейды в Канзас были эффективны для того, чтобы вывести США из равновесия там - и Соединенные Штаты отвели регулярные войска с этого фронта, чтобы вернуть мормонов в Юте под свой контроль".


"Ах, мормоны". Джексон наклонился вперед. "Имели ли мы какое-нибудь отношение к их... своевременному недовольству?" Такого рода вдохновенное мошенничество, сеющее смуту в тылу "янки", было тем, чего он ожидал от Лонгстрита.


"Я презираю мормонов, генерал, и я каждый день благодарю небеса за то, что у нас в Конфедерации их всего горстка", - сказал президент.


На мгновение Джексон подумал, что Лонгстрит отрицал подстрекательство к беспорядкам на территории Юты. Затем он понял, что президент CSA ничего подобного не делал. Он подозревал, что получил все ответы, которые тоже собирался получить. Нет смысла развивать это дальше; он вернулся к главной теме: "То, что мы дали Соединенным Штатам, - это булавочные уколы, блошиные укусы. Нам нужно ударить их достаточно сильно, чтобы они поняли, что им больно ".


"Я не нанесу им ударов, которые, по моему мнению, заставили бы Великобританию и Францию заключить, что их используют как инструменты нашего возвеличивания, а не как защитников наших законных прав", - сказал Лонгстрит. "Я не буду. Если это усложнит войну, пусть будет так. Мое твердое мнение таково, что в долгосрочной перспективе нам будет лучше".


Джексон поднялся на ноги. "Если я не смогу вести войну до конца, ваше превосходительство, я надеюсь, вы примете мою отставку".


"О, садись, Том. Не будь упрямым дураком", - раздраженно сказал Лонгстрит. Удивленный, Джексон все-таки сел. Президент продолжал: "Даже если я свяжу вам одну руку за спиной, вы мне нужны. Вы лучшее, что у меня есть. Это тем более верно, что я связываю вам одну руку за спиной. Я не единственный, кто нуждается в тебе. Ты нужен стране ".


Джексон видел, что Лонгстрит заслужил свое место в особняке исполнительной власти. Президент точно знал, за какие рычаги нужно нажать, чтобы вернуть непокорного генерала к повиновению. Возможно, это означало, что он знал, за какие рычаги нужно дергать, чтобы сохранить Британию и Францию в хороших отношениях с Конфедеративными Штатами, и, возможно, это означало, что он правильно оценил, насколько важен альянс. Если бы все это было так…


"Ради нации, которой мы оба служим, я беру назад то, что я только что сказал". Джексон говорил твердо. На протяжении всей своей жизни ему редко приходилось отступать. Когда он обнаружил необходимость, он так же непоколебимо пошел навстречу ей, как и любой другой тактической необходимости.


"Вы что-то сказали, генерал?" Лонгстрит поднес руку к уху. "Я старый человек. Должно быть, я глохну, потому что не слышал ни слова".


Это вызвало смешок у Джексона. Лонгстрит был более гладким, чем Джексон когда-либо хотел быть, и более жуликоватым, чем Джексон когда-либо хотел быть тоже. Но он нашел выход из ситуации, из которой главнокомандующий был бы слишком упрям, чтобы отступить без посторонней помощи. Он заслуживал похвалы за это.


"Тогда очень хорошо". Джексон отдал ему должное, исходя из точки их разногласий, как будто он действительно согласился. "Признавая, что мы не можем надеяться завоевать Соединенные Штаты, как нам добиться победы над ними?"


"Продемонстрировав им, что они не могут надеяться победить нас", - ответил президент Лонгстрит. "То, как вы выгнали их из Винчестера, было первоклассным, генерал. В конце концов, именно так мы выиграли войну за отделение ".


"Наши армии были в Пенсильвании, когда мы выиграли войну за отделение", - отметил Джексон.


"Верно, - сказал Лонгстрит, - но тогда мы были вынуждены вторгнуться на их территорию, потому что они захватили несколько наших баз: вдоль побережья Каролины, в Вирджинии и на западе. Сейчас это не так. Наш флот гораздо более способен защищать наши берега, чем это было тогда, и у нас есть союзники, которые помогут нам. Мы твердо контролируем ситуацию на нашей стороне Потомака и наказали Вашингтон за наглость Соединенных Штатов. И Кентукки и линия реки Огайо теперь наши, где нам пришлось отвоевывать эту линию силой оружия во время предыдущей войны. У Соединенных Штатов нет инициативы, и они не получат ее ".


"Трудно быть уверенным в этом, пока мы занимаем оборонительную позицию", - сказал Джексон.


Лонгстрит пожал своими широкими плечами. "Современное оружие благоприятствует обороне, по крайней мере на суше. Вы отрицаете, что видели сражение из первых рук?"


"Нет, сэр", - сказал Джексон. "Сейчас труднее сломить прочно удерживаемую оборонительную позицию, чем это было во время войны за отделение, и тогда это было нелегко. Как говорится в моем письменном отчете, всего лишь полк окопавшихся янки мужественно сражался против моей бригады к югу от Кернстауна, хотя в конечном итоге был побежден превосходящими силами ".


"Что ж, тогда, - сказал Лонгстрит, как будто все было решено, - не выгоднее ли нанести удар там, где мы и наши союзники сильны, как в недавних бомбардировках американских городов на берегах Великих озер, и позволить янки биться головой о стену, идущую на нас?"


"Но проблема в том..." Джексон понял, что не может противопоставить президенту Конфедеративных Штатов ничего похожего на логический аргумент. Вместо этого он задал ему эмоциональный вопрос: "Проблема в том, ваше превосходительство, что я хочу хорошенько им врезать".


"Это не должно быть невозможно, даже находясь в обороне". Лонгстрит снова посмотрел на карту. "Как вы, без сомнения, знаете, они, похоже, стягивают войска в Индиане напротив Луисвилла. Ты был бы счастлив, если бы я отправил тебя в Кентукки руководить обороной города?"


Джексон знал, что Лонгстрит предлагал ему взятку. Если бы он поступил так, как хотел президент, он, по сути, лишился бы права выражать свое несогласие с нынешней политикой Конфедерации - особенно потому, что он был бы инструментом обеспечения успеха этой политики. Лонгстрит был утонченным человеком, но не настолько утонченным, чтобы суметь скрыть то, чем он здесь занимался. Понимание того, чем занимался Лонгстрит, однако, не сделало Джексона способным противостоять возникшему перед ним искушению. Наклонившись вперед в своем кресле, он сказал: "Да, господин президент!"


****


Майор Горацио Селлерс подошел к Джебу Стюарту, когда генерал, командующий военным округом за Миссисипи, был занят невоенной, но тем не менее важной задачей - убедиться, что ночью в его ботинки не заползли скорпионы. Удовлетворившись этим, Стюарт спросил: "И что я могу сделать для вас сегодня утром, майор?"


Тяжелые черты лица Селлерса не были созданы для выражения радости при самых благоприятных обстоятельствах. Поскольку путешествие вдоль границы между Со-норой и территорией Нью-Мексико вряд ли можно было назвать удачными обстоятельствами, Стюарт предположил, что его адъютанта вряд ли можно винить за мрачный вид. Селлерс сказал: "Сэр, в любом случае, насколько мы собираемся доверять этим дьяволам-апачам? У меня не покидает ощущение, что в одно прекрасное утро мы проснемся с перерезанными глотками, если вы понимаете, что я имею в виду ".


"Я могу", - ответил Стюарт. "Я просто могу. Но прежде чем я отвечу на это, позвольте мне задать вам несколько моих собственных вопросов ". Поскольку он был генералом, майор склонил голову в знак согласия. Начал Стюарт: "Эти дьяволы-апачи - лучшие проводники и разведчики, которых мы могли бы иметь, или нет?"


"О, да, сэр", - сказал Селлерс. "В этом нет сомнений. Они знают каждый кактус во всей этой чертовой пустыне по имени. Они знают, где янки, где они были и где они появятся послезавтра. Если бы я не видел это так часто к настоящему времени, я бы не поверил в это. Это почти сверхъестественно, как негритянка грис-грис в Новом Орлеане ".


"Если бы Джеронимо понимал это, он был бы вам за это благодарен - из всего, что я смог выяснить, он такой же знахарь, как и вождь", - сказал Стюарт. "Впрочем, это ни к чему ни там". Генерал сделал паузу, чтобы натянуть один из своих сапог без скорпионов, прежде чем продолжить катехизис: "Эти дьяволы-апачи ненавидят янки и мексиканцев одновременно?"


"Я надеюсь, что они плюнут", - воскликнул майор Селлерс. "Не могу сказать, что я их сильно виню, если посмотреть на вещи с их стороны зеркала. Единственная причина, по которой они не могут понять, какую группу ненавидеть сильнее, заключается в том, что чертовы янки и мексиканцы делали все возможное, чтобы уничтожить их ".


"Что означает, что у них есть веские причины быть лояльными Конфедеративным Штатам, не так ли, майор?" Сказал Стюарт.


"Когда вы так ставите вопрос, да, сэр, я полагаю, что так оно и есть". Майор Селлерс не выглядел счастливым и не звучал таковым. "Единственное, на что я надеюсь, сэр, это то, что в конечном итоге мы не пожалеем, что когда-либо им доверяли".


Джеб Стюарт натягивал второй ботинок, когда его адъютант сказал это. Он остановился, натянув его на середину икры. Обе брови поднялись. "Боже милостивый, майор, вам пришлось бы отправить меня в сумасшедший дом для идиотов, если бы я доверился им, как только они скрылись с моих глаз. Они так же опасны, как


... в виде скорпионов". Он закончил надевать ботинок. "Если бы это было не так, как могло случиться, что столь немногие из них так долго доставляли столько неприятностей стольким американским солдатам и стольким мексиканцам?"


"Сэр?" Теперь на лице Селлерса появилось новое выражение: замешательство. "В таком случае, почему мы выдали им всем Тредегары?"


"Чтобы они могли стрелять ими в янки, конечно", - ответил Стюарт. "Они это сделают. Как вы сами сказали, у них есть веские причины для этого".


"Ну, да, сэр", - сказал майор Селлерс. "Но как только Сонора будет нашей, не найдут ли они причин стрелять в нас?"


"Я надеюсь, что нет. Я надеюсь, что, как только Сонора станет нашей, они отправятся пострелять в Нью-Мексико, когда им захочется порезвиться", - сказал Стюарт. "Но это шанс, которым я готов воспользоваться, на данный момент. Если бы они решили начать набеги на нашу линию снабжения вместо того, чтобы работать с нами, жизнь могла бы оживиться быстрее, чем мы действительно хотели, не так ли?"


Он наблюдал, как Селлерс обдумывает это. Он наблюдал, как Селлерс выглядел таким же несчастным, как и он, когда размышлял о том же. "Сэр, нам нужна эта железная дорога из Эль-Пасо", - сказал его адъютант.


"Так мы и делаем", - сказал Стюарт. "К сожалению, он еще не построен. Если война с Соединенными Штатами не закончится к тому времени, когда он будет построен, дела пойдут намного хуже, чем я надеюсь. Как только война закончится и железная дорога будет построена, я полагаю, мы сможем справиться с любыми проблемами, которые доставят несколько сотен краснокожих. До тех пор мы будем использовать их с максимальной выгодой для себя. Поскольку это также в их интересах, я не вижу, как они могут не сделать нас полезными инструментами на данный момент ".


Лицо его адъютанта прояснилось. "Ну, тогда все в порядке", - сказал майор Селлерс с некоторым облегчением. "Пока вы думаете о них как о "кошачьих лапах", а не как о настоящих союзниках, все в порядке. В конце концов, сэр, они же не белые люди".


"Нет, это не так", - согласился Стюарт. "Конечно, даже если мы белые люди, это не мешает нашим союзникам использовать нас в качестве "кошачьих лап" против США. В конце концов, мы же не европейцы ".


Это прошло мимо Горацио Селлерса. Селлерс был специалистом по деталям, что делало его дьявольским адъютантом. Он не был так хорош в том, чтобы вписывать детали в рамки более масштабной картины. Некоторые адъютанты использовали свои посты рядом с высокопоставленными офицерами, чтобы самим получить высокое звание. Селлерс, вероятно, был бы майором до пенсии, если бы дожил до пенсии.


Каждый человек в чем–то хорош – и пригоден для -этого, подумал Стюарт. Без майора Селлерса немногочисленные силы Конфедерации, действующие на границе с США, были бы гораздо менее эффективны, чем были. Без него Стюарт тоже упустил бы из виду множество причин для беспокойства, некоторые из которых, вероятно, оказались бы важными. Если Горацио Селлерс не считал, что о чем-то стоит беспокоиться, то это было не так.


Стюарт откинул полог палатки и вышел наружу. День был ясным и жарким. Если бы не редкие штормы, налетавшие с юга, каждый летний день в этих краях был ярким, безоблачным и жарким. Стюарт думал, что может видеть вечно. Вода, казалось, мерцала на среднем расстоянии. Он предупредил своих людей о том, чтобы не гоняться за миражами.


Мимо пронесся roadrunner с торчащим из клюва хвостом рогатой жабы. Он бросил на Стюарта настороженный взгляд, как будто боялся, что он попытается украсть его завтрак. Когда он просто стоял там, оно убежало туда, где могло пообедать в уединении.


Джеронимо и его младший сын, который переводил для него, подошли к Стюарту. "Добрый вам день, генерал", - сказал молодой человек по имени Чаппо. Его акцент, возможно, был родом из Новой Англии. Стюарт не знал, то ли из-за звуков языка апачей это казалось таким, то ли Чаппо выучил этот язык у кого-то с северо-востока Соединенных Штатов. В любом случае, он нашел это забавным. Также забавным было зрелище пары индейцев, несших оловянные тарелки армии Конфедерации, полные фасоли (они тщательно выбирали соленую свинину, которая им не понравилась) и оловянные чашки с кофе, о которых (за исключением свинины) они были высокого мнения.


- Хорошего дня тебе, Чаппо, - серьезно ответил Стюарт, - и твоему отцу.


Чаппо заговорил на языке апачей. Ответил Кронимо. Его голос был сиплым, потому что у него не хватало довольно много зубов, что также придавало нижней части его лица осунувшийся вид, который часто считают характерным для ведьм. Стюарт задавался вопросом, помогло ли это создать ему репутацию среди апачей. Та история, которую они рассказали о том, как он задержал дневной свет на два или три часа, чтобы они могли спастись от налета… Ни один христианин не поверил бы этому, но они поверили.


"Я думаю, ты можешь взять Тусон, если хочешь этого", - сказал он сейчас через своего сына.


"А ты?" Если старый индеец искал способ привлечь внимание Стюарта, он его нашел. Когда Тусон окажется в руках Конфедерации, контроль янки над всей западной территорией Нью-Мексико к югу от нее ослабнет. Загвоздка, конечно, заключалась в том, что захватить его было бы совсем не просто. Удержать его было бы еще труднее, поскольку он находился на южной линии Тихого океана. Стюарт считал, что это выше его скудных возможностей.


Он изучал Джеронимо таким же осторожным взглядом, каким наградил его бродяга. Джеронимо мог быть дикарем, но ему было очень, очень далеко до дурака. Он вполне мог надеяться, что войска США и К.С. вступят в борьбу, которая истощит силы с обеих сторон, не оставив белых солдат для защиты района от апачей.


Имея что-то близкое к истине, генерал, командующий Транс-Миссисипи, сказал: "Я не думаю, что мы достаточно сильны, чтобы сделать это, даже с помощью храбрых апачей. Я хотел бы это сделать, но я этого не делаю ".


Когда Джеронимо перевел ему это, он некоторое время говорил. Чаппо пришлось поднять руку, чтобы он остановился и позволил переводчику сделать свою работу. "Мой отец говорит, что не рассказал бы об этом плане никому другому. Однако он думает, что ты можешь осуществить его. Он говорит, что, если ты так хорошо одурачил "синих мундиров" однажды, ты можешь сделать это снова, и он поможет ".


"Скажи ему, чтобы он продолжал". Стюарт изо всех сил старался, чтобы его голос и лицо оставались бесстрастными. Он ничего не мог прочесть на обветренных чертах Джеронимо. Возможно, он вернулся к одной из бесконечных карточных игр, с помощью которых солдаты Армии США на Западе коротали время перед войной за отделение. Насколько большой блеф использовал Джеронимо? Стюарт понял, что ему нужно больше увидеть руку индейца, чтобы сказать.


Через Чаппо вождь апачей продолжил: "С этими новыми винтовками, которые вы нам дали, мы выйдем на тропу войны. Мы пойдем в сторону Тусона. Мы будем шуметь. Мы будем шуметь. "Синим мундирам" придется увидеть нас ".


Стюарту было нетрудно понять, что это означало. Апачи нападут на фермеров, пастухов и шахтеров между международной границей и Тусоном. Исчезнет домашний скот. Мужчины, которых поймают индейцы, умрут. Женщин, вероятно, постигла бы участь похуже смерти, а затем они тоже умерли бы.


Он разговаривал с крупными продавцами о том, как хорошо было бы для краснокожих, если бы США были слишком заняты преследованием их, чтобы беспокоить Сонору и Чиуауа. Теперь ему пришлось задуматься, что означали эти хладнокровные слова. Он не сражался так во время войны за отделение. Даже чертовы янки не сражались так тогда.


Но он не дал апачам библейских трактатов. Он дал им оружие, много оружия. "Спроси своего отца, что произойдет потом", - сказал он Чаппо.


Джеронимо ответил подробно. Он все обдумал. Стюарт видел, как человек, предложивший идею, обычно оказывался сильнее того, кто слышал ее впервые. Он обнаружил, что это все еще было правдой, когда парень, делавший предложение, был индейцем, который не знал, как пишется его имя.


Чаппо сказал: "Мой отец говорит, что мы можем делать то или другое. Одно дело, когда "синие мундиры" преследуют нас, мы можем подняться в горы и притвориться камнями и деревьями. Пока они ищут нас, ты отправляйся за ними в Тусон".


Стюарт изучал Джеронимо с удивлением и немалым восхищением. Если бы у апача было надлежащее военное образование, он мог бы сидеть в кабинете генерала Джексона в Ричмонде. Но Стюарт сказал: "Чтобы этот план сработал, мы должны зависеть от глупости командира янки в Тусоне. К настоящему времени он, вероятно, слышал, что апачи и конфедераты - друзья. Он не забудет о нас, пока будет преследовать тебя ".


Как только Чаппо перевел это, Джеронимо на мгновение взглянул на Стюарта, прежде чем продолжить. Выражение его лица не изменилось, но у Стюарта возникло стойкое ощущение, что он только что произвел на Джеронимо такое же впечатление, какое Джеронимо произвел на него. Он должен был разозлиться, что дикарь осмелился судить его таким образом. Он не разозлился. Джеронимо заслужил его уважение. Он был рад, что ему удалось заслужить уважение Джеронимо.


Вождь апачей сказал: "Другой план заключается в том, что мы воюем в направлении Тусона. "Синие мундиры" преследуют нас. Мы не идем в горы. Мы ведем их в засаду, которую вы устроили со своими людьми и оружием. Это не дает вам Тусона. Это дает вам людей, которые удерживают Тусон. Этого достаточно?"


"Хм", - сказал Стюарт, а затем снова: "Хм". Он не ожидал, что дикарь осмелится предложить план кампании. Он также не ожидал, что план окажется таким заманчивым, раз дикарь осмелился его предложить.


Джеронимо сказал: "Долгое время я упорно сражался с "синими мундирами" и мексиканцами, даже когда у меня было мало сил. Теперь вы, сообщники, на моей стороне, и с вашей помощью я могу нанести сильный удар ".


"Хорошо, мы попробуем", - сказал Стюарт, придя к внезапному решению. Еще до того, как Чаппо перевел, Джеронимо уловил тон его ответа и улыбнулся самой широкой улыбкой, которую Стюарт у него когда-либо видел. Стюарт улыбнулся в ответ и пожал ему руку. Как только дамнянки будут разгромлены, а CSA полностью возьмет под контроль Сонору и Чиуауа, конфедераты получат многое, а апачи - немного. Шаг за шагом, подумал Стюарт.


## Глава 7


Здание мэрии Сан-Франциско, расположенное на углу улиц Ларкин и Макалистер в парке Йерба Буэна, находилось всего в нескольких кварталах от офисов Morning Call. Сэмюэл Клеменс оторвался от предложения, которое он писал - уровень неумелости, который в последний раз видели, когда жена Лота была превращена в соляной столб, и ни одной глупой душе не пришло в голову тащить ее с собой, несмотря ни на что, чтобы продать за шекель полфунта - и обратился к Клею Херндону: "Мэр Сутро произносит речь через полчаса. Почему бы тебе не прогуляться туда и не выяснить, что старый кит извергает на этот раз?"


"Я должен, Сэм?" Спросил Херндон скорбным тоном. "Я прикрывал его последние три раза, когда он срывался с языка, и если четыре раза подряд не жестокое и необычное наказание, то я не знаю, что это такое. Кроме того, я примерно на три четверти закончил рассказ, который, как ты сказал, ты хотел сегодня, и все идет довольно хорошо. Я ненавижу тратить пару часов, слушая болтовню его Чести, а потом возвращаться и обнаруживать, что забыл половину хороших реплик, которые собирался использовать ".


"Что это за история?" Спросил Клеменс. "Насколько я помню, их было несколько".


"Тот, что об обороне залива Сан-Франциско", - ответил репортер. "Вчера я наконец-то уговорил полковника Шермана дать мне интервью, и я съездил в Алькатрас и там тоже поговорил с командующим гарнизоном, так что у меня есть все, что нужно. "Дульнозарядная нарезная пушка" - это почти так же плохо, как "она продает морские раковины на берегу моря", не так ли?"


"И их раковины могут быть даже более опасными, чем морские раковины, хотя мы не видели никаких доказательств этого", - сказал Клеменс. "Что ж, ты прав - я действительно хочу эту пьесу, и как можно быстрее, чтобы ты ее выпустил, поэтому я не стану навязывать тебе нашего великолепного мэра этим утром". Он еще раз взглянул на редакционную статью, над которой работал. Это было что-то, похожее на чудо, на послезавтра, а не завтра. Он встал из-за своего стола. "Я сам подготовлю текст выступления. Судя по тому, как идут дела, у меня наверняка будет больше наших промахов, о которых нужно будет написать к тому времени, когда я должен буду отдать это наборщикам ".


"Я не хотел, чтобы тебе приходилось идти и делать это", - воскликнул Клэй Херндон. "Я просто имел в виду, чтобы ты отправил Лири или кого-нибудь из других детенышей".


"Не беспокойся об этом". Сэм накинул пальто в тонкую клетку. Как будто он был модным джентльменом, он застегнул только верхнюю пуговицу. Водружая свою соломенную шляпу под небрежным углом на голову, он продолжил: "Если я пойду в мэрию, я на полпути к дому. Ты не можешь сказать мне, что Сутро не будет говорить до полудня или, может быть, до часу дня. Когда он, наконец, решит заткнуться, я могу пойти поужинать и сделать сюрприз Александре ".


"Спасибо, Сэм", - сказал Херндон. "Ты хороший начальник, на которого приятно работать; ты помнишь, каково это было, когда ты сам был обычным работягой".


"Закончи рассказ о морских раковинах на Алькатрасе". Клеменс похлопал себя по карманам, чтобы убедиться, что у него достаточно карандашей и сигар. Удовлетворенный, он схватил блокнот и направился к двери.


Погода была подходящей для того, чтобы носить пальто почти без пуговиц. Ветер трепал флаги, которые в знак патриотического рвения развевались, казалось, на каждом другом здании и на каждой остановке троллейбуса и канатной дороги. Несмотря на признание нескольких территорий новыми государствами после войны за отделение, на флагах было меньше звезд, чем до войны. Президент Тилден наконец приказал убрать со знамени звезды, представляющие штаты, ныне объединенные в Конфедерацию, что, по убеждению Клеменса, было одной из причин, по которой Блейн победил его.


Сэм пошел на юго-запад по Маркет-стрит к Макалистеру, а затем на запад по лэттер-стрит к мэрии, прекрасному зданию в сложном неоклассическом стиле. Он помахал паре других репортеров, которые также пришли послушать последнее заявление мэра Сутро.


"Боже милостивый, в предгорьях, Сэм, Призыв, должно быть, действительно выпустил когти, если ты освещаешь это лично", - сказал Монте Джесперсон, автор статьи для Aha Californian. Его газета была так же решительно за Сутро, как Утренний звонок был анти-.


"Не все так плохо, Трехкарточный", - ответил Клеменс. Независимо от редакционной политики, газетчики хорошо ладили друг с другом. "Единственная причина, по которой я здесь, это то, что Клэй в разгаре истории, которую ему нужно закончить как можно быстрее".


"А, я тебя понял". Когда Джесперсон кивнул, его дряблые щеки и несколько подбородков дернулись вверх и вниз. Его мешковатый костюм, должно быть, был скроен из костей огромного количества селедок, чтобы обтянуть его тело. Он посторонился, чтобы пропустить Сэма в Мэрию впереди себя; двери были недостаточно широки, чтобы они могли войти бок о бок.


Отметив богатую мебель, мраморные полы, причудливые картины на стенах, общее изобилие бархата, позолоты и искусной резьбы из орехового и красного дерева, Сэм сказал: "Интересно, сколько денег осело в чьих карманах, когда они обчищали это место".


Принюхивание Монте Джесперсона было подобно нюху ищейки, взявшей след. "Ах, это стоило бы знать, не так ли?" сказал он. "Если и были захоронены какие-то тела, то их никто никогда не выкапывал".


"Это правда". Клеменс склонил голову набок, слушая Джесперсона внимательным ухом репортера. "Так ты один из тех, кто все еще говорит "если будет", не так ли, Трехкарточный? Я знаю, что модным грамматистам это нравится больше, но "если есть" всегда было достаточно хорошим для меня ".


"Я старик". Джесперсон провел пухлым пальцем по седым моржовым усам, которые он носил. "То, что современное поколение делает с английским языком, - это позор, не меньше. Не ты, Сэм - в тебе есть что-то особенное, под тем плащом глупости, который ты любишь носить, - но многие современные щенки не узнали бы сослагательного наклонения, если бы оно пнуло их в голень. Я полагаю, это из-за того, что я не изучаю латынь ".


Собственное знакомство Сэма с латынью было явно из разряда кивков. Не без облегчения он позволил одному из лакеев мэра Сутро отвести его в зал, где Сутро стоял, выпрямившись за трибуной, готовый произнести бессмертную прозу. Оно было, по мнению Клеменса, бессмертным, потому что так и не ожило.


Иногда ему казалось, что Сутро тоже выглядит так, словно никогда не возвращался к жизни. Мэр Сан-Франциско был бледным и пухлым, с каштановыми усами, которые Джесперсон мог бы проглотить целиком. Его глаза, темные комочки на одутловатом лице, решительно отказывались светиться. То, что на нем был костюм, который он, возможно, украл у владельца похоронного бюро, не оживляло его личность.


Наряду с репортерами, клерки и адвокаты помогли заполнить зал. То же самое сделали и некоторые друзья Адольфа Сутро, большинство из которых были такими же унылыми, как мэр. Сутро сказал: "Спасибо, что пришли сюда сегодня, джентльмены". Он посмотрел вниз, на трибуну, на которой, несомненно, покоилась его красиво написанная речь. Выросший среди политиков, которые запоминали двухчасовые выступления и были ядовито-убийственны в ответных репликах, Клеменс обнаружил, что это еще более пугает.


"Я созвал и собрал вас сегодня здесь вместе, - монотонно произнес Сутро, - с целью сделать предупреждение, касающееся шпионов и вопросов, связанных со шпионажем". "Я хочу предупредить вас о шпионах", - мысленно перевел Сэм. В свое время он отредактировал много плохой прозы, но мало что может сравниться с этой. Тесака было недостаточно, чтобы срезать жир с речей мэра; возможно, с этой задачей справились бы два человека.


"В частности, сегодня утром я обращаюсь со своими замечаниями к благородным джентльменам, принадлежащим к Четвертой власти, независимо от того, соглашались ли они и я до этого времени друг с другом по поводу озабоченностей, касающихся нашего города, нашего штата и Соединенных Штатов", - продолжил Сутро. Он, несомненно, думал об этом, несмотря ни на что, как о безупречном штрихе, и либо не заметил озабоченности по этому поводу, либо пребывал в заблуждении, что это улучшает продукт. Явным усилием воли Клеменс убавил огонь в своем критическом котле. Записывать выступления Сутро было легче, потому что они были такими мягкими и повторяющимися.


Мэр сказал: "Это зависит от вас и вашей ответственности - донести до многих, кто зависит от вас, жизненную необходимость быть настолько бдительными и осведомленными, насколько это возможно, об опасностях, связанных со шпионажем, и мерах, которые необходимо принять, чтобы эти опасности были сведены к минимуму, насколько это возможно. Итак, эти опасности - Да, мистер Клеменс?"


Рука Сэма взметнулась в воздух. Он ничего не мог с собой поделать. Своим самым невинным голосом он спросил: "Мэр, не могли бы вы, пожалуйста, сказать мне, как опасность, которая является абстрактной, может иметь масштабы, которые являются физическими?"


Сутро кашлянул. "Эта опасность не абстрактна. Она реальна. Возможно, мы можем отложить остальные вопросы до завершения моего выступления. Итак, как я уже говорил ..."


Непобедимый болван, нацарапал Клеменс в своем блокноте. Он взглянул на Монте Джесперсона, который избегал встречаться с ним взглядом. Однако, что бы ни думал Джесперсон, в следующем выпуске Alta Californian мэр Сутро будет звучать как государственный деятель.


Для Сэма он звучал как сумасшедший. Его речь продолжалась ровно столько, сколько ожидал газетчик, но снабдила заметки объемом всего в пару страниц. Суть заключалась в том, что Сутро был уверен в шпионах, потому что все конфедераты, канадцы и англичане говорили по-английски - "таким же образом, как и мы сами", - сказал мэр. Сэм был уверен, что многие из них говорили на нем лучше, чем Адольф Сутро, не то чтобы это было каким-то огромным комплиментом.


И все же… Мэр Сутро прав, написал Сэм. Затем он добавил, что на нем не было шляпы, что позволило ему показать миру, где именно она у него есть. Идея мэра заключалась в том, что, поскольку вражеские шпионы не выдают себя тем, как они разговаривают, каждый должен обо всем сообщать (это было не совсем так, как он это сформулировал, но именно это он имел в виду) полиции и военным властям, чтобы каждого, кто что-либо сказал, можно было запереть, а ключи либо выбросить, либо сдать в мэрию, что делало их еще более уверенными, что их больше никогда не увидят.


Когда речь, наконец, закончилась, Клеменс спросил: "Ваша честь, когда все население города будет заключено в тюрьму, из каких штатов вы планируете импортировать лояльных граждан, чтобы занять их место?"


"Я сомневаюсь, что до этого дойдет", - чопорно ответил Сутро. "Следующий вопрос, пожалуйста". Сэм вздохнул. Он должен был знать лучше. На самом деле он знал лучше, но не хотел признаваться в этом самому себе. Если бы корабли ВМС США были защищены от снарядов так, как мэр был защищен от сарказма, они оказались бы непотопляемыми.


Сэм нашел, что задать один серьезный вопрос: "Вы обсуждали этот план с начальником полиции и с военными властями?"


"Почему, нет", - сказал мэр, - "но я абсолютно уверен, что они проявят такое же усердие в преследовании пронырливых шпионов, которые причинили столько вреда нашему делу" - еще одно заявление, подумал Клеменс, которое послужило бы лучшим доказательством, - "как и я сам, и получат выгоду от помощи наших прекрасных и честных бдительных граждан".


"Я абсолютно уверен, - сказал Сэм, когда репортеры направлялись к выходу из мэрии, - что каждый подлый скунс, затаивший обиду на своего соседа, назовет его шпионом повстанцев".


"Благодаря этому мы поймаем настоящих шпионов", - сказал Монте Джесперсон: слабая похвала за речь, но похвала.


Это привело Клеменса в ярость. "О, без сомнения, так и будет - но как, черт возьми, мы сможем определить, кто они такие, когда мы арестовали их барменов, кузнецов и аптекарей вместе с ними?" А как насчет Конституции, где говорится, что вы не можете арестовать человека только на основании чьего-то мнения?"


Плечи Джесперсона поднялись и опустились. "Сейчас военное время. Ты делаешь то, что должен сделать, а потом собираешь осколки".


"Трехкарточный, самая первая война, которую когда-либо вела эта страна, была против людей, которые говорили подобные вещи", - ответил Сэм.


Джесперсон только снова пожал плечами. Вместо того, чтобы остаться и возразить по этому поводу, он вразвалку направился к офису Alta Californian на Калифорния-стрит. Если бы он писал достаточно быстро, в последних двух выпусках его газеты, без сомнения, была бы тщательно отшлифованная версия речи мэра Сутро, а также редакционная статья, приводящая полдюжины веских причин для обращения с жителями Сан-Францисканца как с рабами Конфедерации или русскими крестьянами.


"Потому что некоторым мелочным тиранам надоело быть мелочными", - пробормотал Клеменс себе под нос.


Он вернулся к себе домой почти бегом, надеясь, что Александра сможет вывести его из дурного настроения. Отчасти это было вызвано восторженным приемом, оказанным ему детьми: обычно он не возвращался домой в середине дня. Его собственный восторг при виде их был несколько умерен, когда его жена сказала ему, что Офелия разбила вазу не более пятнадцати минут назад.


"Это была не моя вина", - сказала Офелия тоном оскорбленной добродетели. Сэм, который слышал подобные интонации раньше, поднял бровь и ждал. Его дочь продолжила: "Я бы никогда этого не сделала, если бы Орион не пригнулся, когда я бросила в него куклу".


"Готов ли мир?" Сэм спросил Александру.


"Я не знаю", - ответила его жена. "Хотя, если это не так, то лучше бы так и было".


Вместе с вареной говядиной и хреном этот мудрый комментарий помог ему убедить, что мир, вероятно, сможет продержаться еще немного, несмотря на агрессивный идиотизм мэра Сутро. Он был рад обнаружить, что Александре план Сутро не понравился так же сильно, как и ему.


Пес, слыша, как все снова и снова говорят "Сутро", решил, что люди говорят о нем. Он подошел к Сэму и положил голову и передние лапы ему на колени. Клеменс почесал его за ушами, именно это он и имел в виду. "Ах ты, бедный щенок", - сказал Сэм. "Я думал, что оскорбляю мэра, когда назвал ваше имя, и вот все это время я оскорблял вас".


****


На железнодорожном вокзале Рочестера Фредерик Дуглас обнял свою жену и сына. "Теперь не беспокойтесь обо мне ни на минуту", - сказал он. "Именно так я всегда хотел войти в Конфедеративные Штаты: с развевающимися знаменами, сверкающим оружием и великой армией, идущей впереди".


"Убедитесь, что вы позволяете армии прокладывать путь", - сказала Анна Дуглас. "Не ходите туда, где повстанцы могут стрелять в вас".


"Учитывая, что вторжение еще не началось, это вряд ли вызывает беспокойство", - ответил Дуглас. "Я рад, что генерал Уилкокс вспомнил о тяжелом положении цветного человека и хотел, чтобы кто-нибудь из представителей нашей расы присутствовал здесь, чтобы засвидетельствовать возвращение США в Кентукки".


Его сын Льюис обнял его. "Не будь просто свидетелем, отец. Свидетельствуй миру".


"Я сделаю это. Я сделаю именно это". Крик "Все на борт!" слова кондуктора подтвердили обещание Дугласа. Он поднялся в поезд и занял свое место. Если белый мужчина рядом с ним и был встревожен тем, что попутчик-негр, он был достаточно вежлив, чтобы не показать этого, большего Дуглас спросить не мог.


Поездка из Рочестера в Луисвилл (или, скорее, в города Индианы через Огайо от Луисвилла) заняла два дня. Вежливый белый мужчина сошел с поезда в Форт-Уэйне, чтобы его заменил парень, который многозначительно уставился на Дугласа и продолжал принюхиваться, как бы говоря, что негр мылся не так давно, как мог бы. Поскольку к тому времени никто в машине не был свежим, и поскольку несколько человек, по-видимому, не мылись с начала года, Дуглас почувствовал, что его излишне выделяют. Но, поскольку человек из Форт-Уэйна не пошел дальше этого, Дуглас проигнорировал его. Он знавал и похуже.


Нью-Олбани, Кларксвилл и Джефферсонвилл, штат Индиана, были торговыми партнерами Луисвилла. Они отправляли американские промышленные товары в Конфедеративные Штаты в обмен на табак, виски и прекрасную кентуккийскую конину. С Огайо, закрытым для судоходства, с взорванными мостами, с пушечным обстрелом друг друга, они могли бы иметь вид западных шахтерских городков после того, как иссякли породившие их жилы.


Вместо этого они процветали как никогда раньше. Причину было легко понять: палаточные городки, большие, чем любой из них, заполнили сельскую местность вне досягаемости пушек конфедерации. Армия США была там в количестве, невиданном со времен Войны за отделение, и покупала все, что могло быть у повстанцев, и даже больше.


Предполагалось, что водитель будет ждать Дугласа, когда он сойдет с поезда. Он стоял на платформе, оглядываясь по сторонам. Ни одного водителя не было видно, и маловероятно, что мужчина уехал с каким-то другим пожилым цветным джентльменом по ошибке. Дуглас вздохнул. Бригадный генерал Уилкокс или один из его офицеров сумели все испортить.


Это означало нанять такси. Первый водитель, к которому подошел Дуглас, засунул пачку табака поглубже за щеку, чтобы иметь возможность прорычать: "Я не беру ниггеров". Южная Индиана никогда не была территорией, дружественной делу отмены рабства, и до начала войны местные жители, вероятно, больше общались с конфедератами за рекой, чем со своими более просвещенными соотечественниками из других регионов США. Второй водитель такси, к которому подошел Дуглас, отпустил его так же резко, как и первого.


Он наконец-то нашел человека, готового отвезти его - за десятидолларовую плату. "Это ограбление!" он взорвался.


"Это бизнес", - ответил парень. "Дядя, здесь не так много людей, которые подвезли бы тебя за любые деньги".


Дугласс уже столько повидал. Дядя был одним из тех, кого белые называли неграми: не комплимент, конечно, но улучшение по сравнению с большим количеством вариантов, которые мог бы сделать водитель. "С вас десять долларов", - сказал негр, надеясь, что мужчина не попытается потребовать у него двадцать, когда они доберутся до штаб-квартиры Уилкокса.


Такси должно было пробираться по узким тропинкам, которые никогда не предназначались для интенсивного движения, но теперь были забиты обозами, везущими армии боеприпасы, необходимые для ведения боевых действий, и продовольствие, в котором она нуждалась до того момента, когда она действительно вступит в бой. Пыль была невыносимой. Сквозь грохот колес фургона водитель сказал: "К тому времени, как мы доберемся туда, приятель, мы будем одного цвета".


Если он и преувеличивал, то ненамного. Было ли это решением проблемы белых и черных в США - и, если уж на то пошло, в CSA? Посадить всех за дюжину фургонов на пыльной дороге в сухой летний день? Дуглас хотел бы, чтобы все было так просто.


Вскоре он обнаружил, что может определить, какие полки были регулярной армией, а какие добровольческими, еще до того, как увидит их знамена. Регулярные войска знали, что делали. Все было аккуратно, все просто так. Даже пыли вокруг регулярных полков казалось меньше, как будто она боялась подниматься, чтобы какой-нибудь офицер не наказал ее за неряшливость.


В лагерях добровольцев стало больше беспорядка. Сами мужчины тоже больше отставали и еще больше сутулились, как будто у них отсутствовала часть железа в костях регулярных войск. Они выглядели такими, какими были: мужчинами, не уверенными в том, как быть солдатами, но призванными играть эту роль. Многие из них были призваны; их полки намного превосходили по численности полки профессионалов с длительной службой, которые пополняли ряды в мирное время. Большая часть добровольческой армии была сосредоточена здесь для удара по Луисвиллу.


"Хорошо, дядя". Водитель остановил такси. "Десять долларов, как я и сказал". Дуглас заплатил безропотно, испытывая облегчение от того, что он придерживался цены, которую назначил на станции. Водитель спустил свой чемодан с крыши кабины, кивнул достаточно дружелюбно и направился обратно в город. Дуглас предположил, что белого человека он избил бы почти так же сильно. Это заставило оратора и писателя почувствовать себя немного лучше.


Предполагалось, что генерал Уилкокс знал о его приближении. Когда он подошел к палатке с развевающимся перед ней флагом генерала с одной звездой, он обнаружил, что часовые не были проинформированы. "Ты хочешь видеть генерала"?'^ 1 - спросил один из них, широко раскрыв серые глаза. Он повернулся к своему спутнику. "Эб, этот старый запыленный негр хочет видеть генерала".


Оба солдата захохотали. Эб сказал: "Да, но хочет ли генерал видеть этого старого пыльного ниггера?" Они тоже подумали, что это забавно.


"Я Фредерик Дуглас", - выдавил Дуглас в ледяной ярости. "Меня попросили приехать сюда, чтобы написать историю этой армии и ее нападения на Луисвилл. История, которую я собираюсь написать в данный момент, не выставит вас двоих в лучшем свете, в этом я вас уверяю ".


Его тон сотворил чудо, на которое не произвел его внешний вид: часовые стали относиться к нему как к мужчине, а не как к негру. Тот, кто не был Эб, исчез в палатке, чтобы вернуться с подтянутым молодым капитаном. "Мистер Дуглас!" - сказал офицер с широкой улыбкой. "Так приятно познакомиться с вами. Я Оливер Ричардсон, адъютант генерала Уилкокса ". Он пожал руку Дугласу со всеми признаками удовольствия. "Я надеюсь, у вас не возникло трудностей с поиском штаба?"


"Найти их - нет", - сказал Дугласс. Что бы еще он ни мог добавить, он оставил при себе. Насколько он знал, его трудности могли лежать у ног Ричардсона. Он встречал много белых мужчин, которые были дружелюбны к нему в лицо и называли его ниггером в ту минуту, когда он отворачивался.


"Позвольте мне отвести вас к генералу, мистер Дуглас", - сказал Ричардсон. "Я уверен, что мужчины отнесут ваш сундук в палатку, где вы будете расквартированы".


"Сэр, здесь нет такой палатки", - сказал часовой, который не был Эб, "из-за того, что мы не знали этого здесь… парень приближался".


"Тогда организуйте одного", - рявкнул Ричардсон. Мгновение спустя он снова был само радушие. "Пойдемте со мной, мистер Дуглас".


Пришел Дуглас. Он застал бригадного генерала Орландо Уилкокса, с трудом разгребающего гору бумаг, - сцена, которую он помнил по посещению штаб-квартиры во время войны за отделение. Он задавался вопросом, как генералам вообще удавалось сражаться; казалось, они были слишком заняты заполнением формуляров и составлением отчетов, чтобы тратить на это время.


Уиллкокс был невысоким мужчиной на шесть или восемь лет моложе Дугласа, с высоким лбом, который казался еще выше из-за того, что его волосы почти полностью отрастили. "Мистер Дуглас!" - воскликнул он, откладывая ручку со всеми признаками восторга. "Слава Богу, что вы смогли присоединиться к нам до начала великой борьбы".


"Да, я беспокоился об этом, - сказал Дуглас, - зная, насколько быстрота является жизненно важной составляющей военного искусства".


"Мы действуем менее поспешно, чем могли бы действовать при других обстоятельствах, учитывая, что так много добровольцев вливается в структуру регулярной армии", - сказал Уилкокс. "Но смешивание основы и утка идет хорошо, и я по-прежнему полностью уверен, что добрый Господь дарует нашему оружию и нашему праведному делу победу, которую они заслуживают".


"Пусть будет так", - согласился Дуглас. "Если, однако, вы простите меня за то, что я выступаю по вопросу, в котором я самый отъявленный дилетант, а вы изучили все аспекты, то примерно такие же разговоры звучали в штабе генерала Макклеллана во время войны за отделение. У Господа, как говорится, есть привычка помогать тем, кто помогает себе сам ".


Капитан Ричардсон послал Дугласу ядовитый взгляд, который внезапно заставил его быть более уверенным, чем он был, когда возникли трудности с организацией. Генерал Уилкокс не заметил этого взгляда; он отвечал: "Я с готовностью прощаю вас, поскольку это мой христианский долг. Но если бы вы знали, сколько часов я провел на коленях в молитве, умоляя Бога даровать мне ответы на загадки этой кампании, вы были бы более уверены, что я действую правильно ".


Дуглас ничего не имел против силы молитвы: наоборот. Однако он хотел бы, чтобы генерал Уилкокс также рассказал о том, сколько часов он потратил на изучение карт, изучение позиций противника на дальнем берегу Огайо и отправку шпионов, чтобы изучить их вблизи.


"Это мероприятие подтвердит мою стратегию", - заявил Уиллкокс.


"Очень хорошо, сэр", - ответил Дугласс. Как он и сказал, он сам не был солдатом. И Орландо Уилкокс, несомненно, был прав… так или иначе.


****


Филандер Сноу наклонился, чтобы сплюнуть через край корзины для рук. "Шесть дней в пути!" - сказал он. "Считай, что мой зад окаменел, как некоторые кости, которые эти перфессоры выкапывают из земли".


"Если бы мои задние конечности были такими же окаменевшими, - сказал Теодор Рузвельт, - я бы не смог их почувствовать, а я, несомненно, могу. Но шесть дней тяжелой езды измотали бы нас не меньше, а в повозке мы можем взять больше припасов. Кроме того, Форт Бентон не может быть намного дальше, не тогда, когда мы позавчера проезжали через Грейт-Фоллс.


"Если бы это было намного дальше, я думаю, что к тому времени, как мы туда добрались, я был бы слишком искалечен, чтобы ходить в полный рост", - сказал Сноу.


"Если гора не придет к Магомету, Магомет должен пойти к горе", - сказал Рузвельт. Он сразу увидел, что его спутник по путешествию не имеет ни малейшего представления, о чем он говорит. Подавив вздох, он высказался, как ему казалось, безжалостно ясно: "Если форты - единственные места на территории Монтаны, где можно зачислять добровольцев в армию США, то мне необходимо отправиться в форт, чтобы убрать неудачное прилагательное из Несанкционированного полка Рузвельта".


"Да, и тогда все ваши игрушечные солдатики тоже станут настоящей частью армии", - сказал Сноу, что заставило Рузвельта проглотить еще один вздох. Работники ранчо были хорошими людьми, честными людьми, настоящими мужчинами: он видел это много раз. Однако столько же раз он пытался завести хоть какую-то разумную беседу с кем-нибудь из них, и столько же раз у него ничего не получалось.


С умными разговорами или без них они с Филом Сноу прогрохотали на северо-восток, недалеко от северного берега реки Миссури, в сторону Форта Бентон. Они шли вдоль реки всю дорогу от фермы; если не считать чрезмерно развитых ягодиц и каждого прилегающего нерва, путешествие было легким.


Сноу указал вперед. "Дым на горизонте, босс. Если это не означает, что мы примерно на месте, я проглочу свою похлебку".


"Что произошло бы, если бы вы это сделали?" Спросил Рузвельт, как обычно проявляя любопытство ко всему.


"Меня бы вывернуло наизнанку, и к тому же чертовски быстро", - сказал Сноу, рассчитывая на рейтинг для выразительности. "Я сделал это однажды, когда меня сбросили с лошади". Его тон стал печальным: "Это не то, что ты хочешь повторить дважды".


Как он, должно быть, знал, ему не нужно было выполнять свое обещание. Через полчаса корзина для рук вкатилась в Форт Бентон. Вокруг форта вырос значительный город, который простирался так далеко на запад вдоль Миссури, насколько мог добраться даже пароход с самой малой осадкой. То же самое происходило вокруг лагерей легионеров во времена Римской империи, подумал Рузвельт. Он взглянул на Филандера Сноу и покачал головой. Многие замечательные качества Сноу не включали в себя интерес к древней истории. Рузвельт оставил эту мысль при себе.


Сноу тоже оглядывался по сторонам, в заднюю часть фургона. "Ты собираешься надеть свою модную форму, босс?" он спросил. "Надеюсь, она не слишком помялась от того, что я сидел там, укутанный, всю прошлую неделю".


"Я думаю, что будет умнее оставить все как есть", - ответил Рузвельт. "Судя по тому, что я слышал в Грейт-Фоллз, этот Генри Уэлтон, командующий Седьмым пехотным полком, сам всего лишь подполковник. Я не хочу входить туда в таком виде, как будто я утверждаю, что я его старший офицер ".


"Это умно. Это действительно умно". Филандер Сноу переложил поводья в левую руку, чтобы другой рукой хлопнуть себя по бедру. "Ты не возражаешь, что я так говорю, ты зря тратишь время, управляя ранчо. Тебе следовало бы заниматься политикой".


"Эта мысль приходила мне в голову", - признался Рузвельт. "Если бы я не решил приехать сюда, я мог бы баллотироваться в Ассамблею еще в Нью-Йорке. Я скажу вам вот что: нам нужно увидеть, как вносятся некоторые изменения, и это факт. Если люди, которые сейчас управляют делами, не добьются успеха, нам нужно вышвырнуть негодяев и поставить на место тех, кто это сделает ".


Сноу остановил фургон через дорогу от деревянных ворот и саманных стен форта Бентон. Возможно, не случайно, он остановил его прямо перед салуном. "Вам не нужно, чтобы я заходил и разговаривал с этим подполковником, как бы его ни звали, не так ли, босс?"


"Нет, я не думаю, что буду". Рузвельт выпятил нижнюю челюсть и выглядел свирепым. "Но мне нужно, чтобы вы были в каком-то состоянии, чтобы путешествовать, когда я снова выйду. Выпейте немного. Наслаждайтесь. Но если мне придется налить вам в фургон, вы пожалеете об этом, и не только из-за вашего похмелья ".


"Я буду хорошей", - сказала Сноу. "На самом деле меня не прельщает мысль возвращаться на ранчо с головой, стучащей, как штамповочный станок". По сравнению с этой перспективой ничто из того, чем угрожал Рузвельт, не могло внушить ему страха.


Но он поспешил в салун с такой прытью, что Рузвельт прищелкнул языком между зубами. Затем он пожал плечами. Он увидит, когда выйдет из Форт-Бентона.


"И тебе доброго утра", - сказал часовой у ворот, когда он приблизился. "Изложи, пожалуйста, свое дело". Солдат не остался в стороне.


"Я хочу поговорить с подполковником Уэлтоном", - ответил Рузвельт. "Я собрал группу добровольцев, чтобы предложить их армии США".


"Насколько велик отряд войск?" часовой спросил, не впечатленный. "У вас пять человек? Десять? Даже пятнадцать?" Мы получаем обрывки, и собрать их вместе - сущий ад ".


Грудь Рузвельта раздулась от гордости. "Мой друг, - прогремел он, - у меня есть полный кавалерийский полк, готовый к действию. Вашему полковнику стоит только отдать нам приказ, и мы отправимся в путь!"


Он с удовлетворением наблюдал, как часовой бросил винтовку и поймал ее до того, как она упала на землю. Он испытал дополнительное удовлетворение, наблюдая, как все в пределах слышимости - и он не пытался понизить голос : отнюдь нет - поворачиваются и пялятся на него. Если бы у часового во рту была табачная затычка, а не трубка, он, возможно, проглотил бы ее. Как бы то ни было, ему потребовалась пара попыток, прежде чем он смог сказать: "Ты тот парень из Роузфлт, что рядом с Хеленой, поджарь меня на бекон, если это не так. Слышал о вас пару-три дня назад, но не поверил ни единому слову ".


"Верьте этому", - гордо сказал Рузвельт. "Это правда".


Часовой так и сделал. "Берт!" - позвал он солдата внутри. "Эй, ты, Берт! Иди, отведи мистера Роузфелта сюда, в кабинет старика. Это он в одиночку снарядил кавалерийский полк ". Берт изумленно воскликнул. Теперь часовой, казалось, поверил, что он выдумал Рузвельта, сказав: "Это факт. Проходите, мистер Розефельт. Я не могу покинуть свой пост, но Берт позаботится о тебе ".


"Спасибо". Рузвельт вошел в Форт Бентон. Он не хотел бы пытаться обстреливать это место; стены должны были быть тридцати футов толщиной. Два бастиона по диагональным углам еще больше укрепили форт. Все здания были обращены внутрь, а внешняя стена служила их тыльной стороной.


Берт повел Рузвельта через плац к полковой комендатуре. Через окно Рузвельт увидел человека, деловито копающегося в бумагах. Он понимал это более отчетливо, чем несколько недель назад; командование полком, даже пока еще Несанкционированным, требовало большего внимания к деталям и меньшей славы, чем он мог бы мечтать.


Когда Берт доложил о нем, подполковник Уэлтон отложил ручку и изумленно уставился на него. "Вы тот самый Рузвельт, о котором мы слышали?" Офицер поднялся из-за своего обшарпанного стола. "Боже милостивый, сэр, я не хочу вас обидеть, но я полагаю, что мой сын старше вас".


"Это возможно, подполковник", - признал Рузвельт. Генри Уэлтону было около сорока пяти - примерно вдвое старше себя, - с рыжевато-золотистыми седеющими волосами и внушительными усами. Его рукопожатие, когда они пожимали друг другу руки, было странным; у него не хватало двух последних суставов среднего пальца правой руки. Как только с вежливыми приветствиями было покончено, Рузвельт продолжил: "Никто другой на пути к Хелене не выполнял эту работу, сэр, поэтому я решил взяться за нее сам".


"Это ... весьма похвально, мистер Рузвельт. Целый полк? Клянусь Богом, это потрясающе". Голос Уэлтона все еще звучал смущенно. "Пожалуйста, сэр, сядьте". Его серые глаза пронзили Рузвельта, когда он насторожился. "Держу пари, вы тоже называете себя полковником, не так ли?"


"Ну...да". Рузвельт внезапно очень обрадовался, что оставил форму в фургоне. Человек, с которым он разговаривал, выглядел ветераном войны за отделение и годами терпеливой службы заслужил командование полком. По сравнению с этим наличие богатства, необходимого для одновременного оснащения целого подразделения, казалось безвкусным способом получить такой пост. Непривычно скромный, Рузвельт продолжал: "Я бы не осмелился претендовать на звание выше вашего, если и когда нас примут на службу Соединенным Штатам".


"Ах, это. Да." Уэлтон покачал головой. "Никогда не думал, что мне придется беспокоиться о том, чтобы уничтожить залпом целый полк. Ты тоже собрал их вместе на какое-то время, если то, что я слышу, близко к истине. Держу пари, они выедают тебя из дома ".


"На самом деле, они есть". Рузвельт наклонился вперед в своем кресле. "Однако это не причина, по которой я прошу вас принять их". Он указал на север, в сторону Канады. "Что лежит между этой крепостью и канадской границей, кроме миль пустой земли? Разве вам не хотелось бы, чтобы полк всадников патрулировал эту землю, защищая от нападения вероломной Британской империи и, возможно, перенося войну на канадскую землю?"


"Если полк того стоит, я бы очень этого хотел", - ответил Уэлтон. "Если они свора головорезов, или если они солдаты хорошей погоды, которые красиво выглядят на параде, но не будут сражаться, я не хочу в них участвовать". Он в свою очередь наклонился вперед. "Что именно у вас там, внизу, рядом с Хеленой, мистер Рузвельт?"


В течение следующего часа офицер регулярной армии подвергал Рузвельта тщательному допросу по каждому аспекту деятельности Несанкционированного полка, от вербовки до санитарии, дисциплины, оружия, медицины и тактики. Рузвельт поблагодарил свою счастливую звезду за то, что он проделал такую тщательную работу по ведению записей. Без них он никогда бы не смог ответить на шквал вопросов.


"Почему винчестеры?" В какой-то момент Генри Уэлтон сорвался.


"По двум причинам", - ответил Рузвельт. "Во-первых, я мог бы обеспечить единообразие оружия для своих людей с их помощью, но не с помощью Спрингфилдов, которые гораздо реже встречаются среди добровольцев. И двое всадников, находящихся на большом расстоянии друг от друга в бою, быстрота стрельбы поразила меня как жизненно важное соображение ".


Он подождал, как на это отреагирует Уэлтон. Следующий вопрос офицера был совсем о другом, что, как надеялся Рузвельт, означало, что ответ его удовлетворил.


Наконец, командир Седьмого пехотного полка положил обе руки плашмя на стол. После того, как он несколько секунд смотрел на них сверху вниз, он сказал: "Что ж, мистер Рузвельт, мне было трудно в это поверить, когда я услышал об этом, и мне было чертовски трудно поверить в это, когда я увидел, что у вас все еще мокрые уши. Но, если у вас нет П. Т. Баранама в качестве вашего адъютанта, я бы сказал, что вы проделали адскую работу - адскую работу, сэр. Двадцать лет назад я видел чертовски мало добровольческих полков, которые могли бы сравниться с вашими. И вы говорите мне, что у вас не было военного опыта до того, как вы решили организовать этот полк?"


"Это верно", - сказал Рузвельт. "Однако я всегда твердо верил, что человек может делать все, что ему взбредет в голову".


"Я уже говорил вам однажды, что никогда бы в это не поверил", - сказал Уэлтон. "Где вы узнали все, что вам нужно знать о том, чтобы быть полковником?"


"По книгам - где же еще? Я быстро учусь".


"К черту быструю учебу". Генри Уэлтон бросил на Рузвельта очень странный взгляд. "Ты хоть представляешь, как редко бывает, чтобы какой-нибудь мужчина, не говоря уже о таком щенке, как ты, что-нибудь прочитал, а потом взял и сделал это, просто так?" Он поднял руку с изуродованным пальцем. "Неважно. Тебе не нужно отвечать на это. Ты ответил достаточно на мои вопросы. Приведите свой полк - Несанкционированный полк" - в его глазах сверкнуло веселье - "сюда, и я приведу их к присяге. Если они хотя бы наполовину так хороши, как кажутся, полковник Рузвельт, дядя Сэм заключает выгодную сделку ".


"Да, сэр!" Теодор Рузвельт вскочил на ноги и отдал честь так четко, как только умел. Как только он это сделал, он понял, что не должен был этого делать, не тогда, когда на нем была гражданская одежда. Он почувствовал, что готов лопнуть от гордости, когда офицер регулярной армии отдал честь в ответ: даже если это было неуместно, Уэлтон принял ее с тем духом, с которым она была предложена. Рузвельт едва помнил вежливые слова, которыми они обменялись на прощание. Он был поражен, что подошвы его ботинок поднимали пыль, когда он покидал Форт Бентон: ему казалось, что он идет по воздуху.


Никто не сбежал с фургоном, пока он был в форте и разговаривал с подполковником Уэлтоном. Он не видел тела Филандера Сноу, распростертого на досках тротуара, либо окровавленного, либо просто одурманенного слишком большим количеством виски, выпитого слишком быстро. На самом деле, по его мнению, это был самый близкий к совершенству день, который когда-либо создавал Господь.


Женщина в баскском платье, настолько облегающем, что оно могло быть нарисовано на ее торсе, и хлопчатобумажной юбке, тонкой почти до прозрачности, прогуливалась по улице, вертя в руках зонтик для драматического эффекта. Она остановилась перед Рузвельтом. "Чужак в городе", - заметила она и положила руку, в которой не держала зонтик, на бедро. "Одинок, незнакомец?"


Он изучал перепачканную голубку. Она, должно быть, была лет на десять старше его, может быть, на пятнадцать. Локоны под ее потрепанной шляпкой наверняка приобрели свой цвет из-за флакона хны. Несмотря на манящие слова, ее лицо было холодным и жестким, как покрытый снегом гранит Скалистых гор. Рузвельт нарушил своего рода взаимопонимание с Элис Ли, когда приехал на Запад, и был далек от невосприимчивости к животным побуждениям. Иногда он утолял их в Хелене, но старался выбирать партнеров посимпатичнее, чем эта ходячая касса, от которой пахло потом и дешевыми духами.


Кроме того, ликование, наполнявшее его сейчас, было в своем роде почти таким же приятным, как бурная борьба между простынями. Так вежливо, как только мог, он покачал головой. "Может быть, в другой раз".


"Скряга", - усмехнулась шлюха и гордо удалилась.


Рузвельт чуть было не окликнул ее, чтобы сообщить, что в город прибывает новый кавалерийский полк. Это подлило бы новый огонь в ее бизнес. Но нет; Филандер Сноу заслуживал того, чтобы узнать первым. Рузвельт прошел через вращающиеся двери салона. Там сидел Фил, все еще выпрямившись, но показывая список. "Мы уполномочены!" Рузвельт прокричал громким голосом:


"Черт возьми!" Сказала Сноу, когда до нее дошли новости, что заняло немного времени.


"Выпивка за мой счет!" Сказал Рузвельт. Такая щедрость завоевала ему друзей в Хелене, и то же самое произошло в Форт-Бентоне. Хорошо, подумал он. Я скоро вернусь сюда.


****


Полковник Альфред фон Шлиффен надеялся, что, отправившись в Джефферсонвилл, штат Индиана, чтобы наблюдать за нападением США на Луисвилл, он избежит ужасной летней погоды Вашингтона и Филадельфии. Он быстро обнаружил, что в этой надежде был обречен на разочарование. Вдоль восточного побережья Атлантический океан оказывал по крайней мере некоторое смягчающее воздействие на климат.


Глубоко внутри континента, каким теперь был Шлиффен, ничто не оказывало какого бы то ни было сдерживающего эффекта. Воздух просто висел и цеплялся, такой горячий, влажный и неподвижный, что проталкивание сквозь него требовало явных физических усилий. Его форма липла к телу, как будто кто-то набрал полное ведро воды из Огайо и плеснул на него. Почти в каждом доме в Джефферсонвилле, даже в самой бедной лачуге, было крыльцо, затянутое москитной сеткой или металлической сеткой, на которой люди спали летом, спасаясь от печного жара внутри зданий. Однако даже веранды принесли лишь небольшое облегчение.


Все американцы настаивали на том, что климат в Конфедеративных Штатах был еще жарче и душнее. Шлиффен задавался вопросом, не разыгрывают ли они его, как выражается их жаргонное выражение. По эту сторону Амазонки или экваториальной Африки худший климат казался невообразимым.


Под прикрытием, среди сотрудников штаба генерала Уилкокса (не то чтобы, по его мнению, это был подходящий персонал для генерала: люди вокруг Уилкокса были скорее посыльными, чем специалистами, которые могли бы дать ему стоящий совет), Шлиффен чувствовал себя настолько комфортно, насколько это было возможно. Он также обнаружил, что счастлив, что озадачивало его, пока с характерной для него тщательностью он не выяснил причину. Последний раз, когда он был под парусиной, во время франко-прусской войны, это был самый активный, самый полезный отрезок за всю его карьеру, время, когда он чувствовал себя наиболее живым. Он едва ли мог надеяться сравниться с этим чувством сейчас, но подсознание вспомнило об этом раньше, чем смог его интеллект.


Иногда в сопровождении капитана Ричардсона (который, как и адъютант генерала Розкранса, немного владел немецким, который хотел улучшить), иногда другого офицера штаба генерала Уилкокса, Шлиффен изучал расположение формирующейся армии США. "Вы действительно собрали грозную силу", - сказал он Ричардсону, когда они возвращались в штаб-квартиру после очередной экскурсии. "Я бы не подумал, что это возможно, не тогда, когда большая часть ваших сотрудников состоит - состоят?-из добровольцев".


"Выдумано". Ричардсон помогал своему английскому, как помогал американскому немецкому. "Danke schon, Heir Oberst." Он вернулся к своему собственному языку: "Мы вели войну за отделение таким же образом".


"Да". На этом Шлиффен остановился. Результаты войны, по его мнению, не рекомендовали этот метод, но его руководство сочло бы такое замечание безвкусицей.


Тем не менее, достижением США здесь нельзя было пренебрегать. Курд фон Шлозер был прав: американцы обладали даром импровизации. Он не думал, что Германия смогла бы продвинуться так далеко и так быстро с почти стоячего старта (следовало ли США начинать почти с стоячего старта - это другой вопрос). Пятьдесят тысяч человек, более или менее, были собраны в Джефферсонвилле и его окрестностях и близлежащих городах, с необходимыми припасами и с поистине впечатляющей концентрацией артиллерии.


"Как здоровье людей?" Спросил Шлиффен. Адский климат в окрестностях только усугубил проблемы, связанные с сохранением больших армий от распада из-за болезней до того, как они смогут сражаться.


"Ganz gut." Ричардсон помахал рукой взад-вперед, вторя этому. "Примерно то, чего и следовало ожидать. У нас было несколько случаев тифа. Слава Богу, холеры нет, иначе у нас были бы проблемы. И многие добровольцы - деревенские парни. Они не болели корью, когда были маленькими, не жили на фермах у черта на куличках. Если вы заболеете корью, когда станете взрослым мужчиной, вы можете от нее умереть. То же самое касается оспы, только в большей степени ".


"Да", - сказал Шлиффен, на этот раз без всякого намерения уклониться от ответа. Немецкая армия столкнулась с аналогичными проблемами. Он поинтересовался, было ли относительно больше немецких или американских солдат вакцинировано против оспы. Затем он задумался, знает ли кто-нибудь или мог бы знать. Так много вещей, которые он, возможно, хотел бы узнать, были вещами, о которых никто другой не беспокоился.


"Одна вещь", - сказал Оливер Ричардсон: "Я знаю, что Rebs будут не в лучшей форме, чем мы".


Шлиффен кивнул. Из всего, что ему удалось собрать, это была истина более широкого применения, чем Ричардсон подозревал или хотел бы признать. Две американские нации, соперничавшие друг с другом еще до того, как Конфедерация отделилась от Соединенных Штатов, считали себя противоположностями во всех отношениях, как обычно делали враги и соперники. Возможно, они действительно были голова и хвост, но они были голова и хвост одной монеты.


"О Боже", - пробормотал капитан Ричардсон себе под нос. "А вот и снова этот чертов ниггер".


Негр, шедший к ним, был впечатляющим мужчиной, высоким и хорошо сложенным, с сурово-красивыми чертами лица, подчеркнутыми седеющей, почти белой бородой и шевелюрой. Его глаза блестели умом; он одевался как джентльмен. Шлиффен считал "ниггер" выражением неодобрения, но, возможно, его подвел посредственный английский. "Это мистер Дуглас, да?" спросил он, и Ричардсон кивнул. "Вы, пожалуйста, представите меня ему?"


"Конечно", - ответил Ричардсон. Теперь, когда чернокожий человек оказался в пределах слышимости, адъютант был достаточно радушен. "Мистер Дуглас, - сказал он, - я хотел бы представить вас полковнику фон Шлиффену, немецкому военному атташе в Соединенных Штатах. Полковник, это мистер Фредерик Дуглас, знаменитый оратор и журналист."


"Я рад познакомиться с вами, полковник". Глубокий, сочный голос Дугласа не оставлял сомнений в том, почему он был знаменитым оратором. Он протянул руку.


Шлиффен пожал ее без колебаний. "И я тоже рад познакомиться с вами", - сказал он. Он попросил капитана Ричардсона представить его Дугласу, а не наоборот. Предположил ли капитан, что Шлиффен был более высокого ранга, потому что он был солдатом или потому что он был белым человеком? На другой стороне Огайо, в CSA, ответ был бы очевиден. Возможно, это было очевидно и по эту сторону реки.


Дуглас сказал: "Приятно видеть, полковник, что Германия поддерживает дружественный нейтралитет с моей страной, несмотря на принадлежность других ведущих европейских держав к нашим врагам, которые сводят свободу на нет и сама земля которых стонет от лязгающих цепей угнетения".


Германия также сохраняла нейтралитет по отношению к Конфедеративным Штатам, факт, о котором Шлиффен счел разумнее умолчать. Вместо этого он спросил: "И когда вы будете говорить и писать об этой кампании, что вы скажете своим… ваши" - он сделал паузу для краткого разговора по-немецки с капитаном Ричардсоном - "ваши читатели, это подходящее слово?"


"Что мне рассказать им об этой кампании?" Дуглас повторил вопрос и таким образом выиграл время на размышление - трюк, который, как видел Шлиффен, использовали другие опытные ораторы. Его ответ, когда он пришел, удивил немецкого офицера: "Я скажу им, что это должно было начаться раньше".


Оливер Ричардсон сердито нахмурился. "Генерал Уилкокс будет располагать превосходящими силами, когда нанесет удар по повстанцам", - сказал он.


"И какими силами будут обладать повстанцы, когда он, наконец, нанесет им удар?" Дуглас спросил, что никак не улучшило настроение Ричардсона.


"Знание того, когда нанести удар, является важной частью военного искусства", - сказал Шлиффен вместо того, чтобы вслух согласиться с Дугласом. Несколько фраз от этого человека убедили его, что негры, о которых он мало знал, не обязательно были дураками.


"Как мне случайно стало известно, генерал, командующий армией штата Огайо, сообщил мистеру Дугласу, что у него сложилось собственное представление о том, когда наступит это время, - сказал капитан Ричардсон, - и я готов предположить, что кадровый солдат знает о таких вещах больше, чем тот, кто никогда не был на войне".


"Соединенные Штаты отказались позволить мужчинам моего цвета кожи отправиться на войну, хотя мы были бы их самыми верными сторонниками", - прогрохотал Дуглас, и его темперамент сравнялся с темпераментом адъютанта Уилкокса. Затем он покачал своей массивной головой. "Нет, я ошибаюсь. Соединенные Штаты разрешают неграм служить на флоте, но не в армии". Он взывающе протянул руки бледными ладонями вверх к Шлиффену. "Полковник, видите ли вы хоть малейшую толику разума или логики в такой политике?"


Шлиффен сказал: "Я приехал в Соединенные Штаты не для того, чтобы судить моих хозяев". Конечно, не перед моими коллегами в американской форме, добавил он про себя. Что возвращается в Берлин - это другой вопрос.


"Когда начнется атака, мы увидим, кто имел на это право", - сказал Ричардсон. "Я верю, что после того, как атака увенчается успехом, мистер Дуглас будет достаточно великодушен, чтобы признать свою ошибку".


"Я много раз признавал свои ошибки, - сказал Дуглас, - что намного больше, чем сделали многие из наших кадровых солдат, судя по мемуарам, которые были напечатаны после войны за отделение. Что касается того, что кадровые солдаты знают, когда нанести удар, разве не президент Линкольн сказал, что, если генерал Макклеллан в данный момент не использует Потомакскую армию, он хотел бы позаимствовать ее на некоторое время?"


Ричардсон закатил глаза. "Если вы собираетесь выставлять Линкольна образцом военного мастерства..." Выражение его лица говорило о том, что он думал об этом.


Но он недооценил Дугласа. "Ни в коем случае, капитан". Негру доставляло явное удовольствие опровергать доводы своего противника: "Но, похоже, он лучше понимал, когда нужно сражаться, чем кадровый солдат, командующий этой армией, не так ли?"


Оливер Ричардсон уставился на него. Он покраснел еще сильнее, чем могли бы быть вызваны жара и влажность. Но когда он обрел дар речи, то произнес ледяным тоном: "Если вы извините меня, мистер Дуглас, я собираюсь отвезти полковника Шлиффена обратно в его апартаменты".


"Мне так жаль, капитан. Я не хотел вас задерживать". Дуглас приподнял свой котелок, как бы извиняясь. Его вежливость ранила сильнее, чем могла бы ранить злоба. Он тоже приподнял шляпу перед Шлиффеном, на этот раз, как показалось немецкому офицеру, с искренней доброжелательностью. "Полковник, рад познакомиться с вами".


"Также очень интересно познакомиться с вами", - ответил Шлиффен. Они снова пожали друг другу руки.


Дуглас продолжил свой путь, его походка была бодрой, несмотря на возраст и внушительную массу. Он знал, что выиграл обмен. То же самое сделал капитан Ричардсон.


"Давайте, полковник", - резко сказал он. Мгновение спустя он что-то пробормотал себе под нос. Шлейффен подумал, что это черт бы побрал этого ниггера, но не был уверен.


После нескольких шагов военный атташе спросил: "Если Соединенные Штаты допускают чернокожих на флот, почему они не допускают их также и в армию?"


"На флоте они повара и грузчики топлива в машинном отделении", - терпеливо ответил Ричардсон. "Мистер Дуглас бойкий, как все выходцы из положения, я согласен с вами, полковник, но вы не можете ожидать, что у негра хватит смелости броситься под огонь врага с винтовкой в руках".


Если бы Глеб имел в виду то, что думал Шлиффен, то речь шла о последнем слове, которое он бы применил к Фредерику Дугласу. Другой момент Ричардсона также озадачил его. "Почему ты не можешь ожидать этого?" он спросил.


Все еще терпеливый, Ричардсон объяснил: "Потому что у большинства негров нет необходимого - духа, мужества - чтобы вот так рисковать своей жизнью".


"Я думаю, возможно, англичане, сражающиеся с зулусами, я полагаю, так называется племя, на юге Африки, сказали бы об этом что-то другое", - заметил Шлиффен.


Ричардсон одарил его тем же каменным взглядом, который он бросил на Дугласа. Адъютант генерала Уилкокса шел, не сказав больше ни слова, пока они не подошли к палатке Шлиффена. "Вот ваши апартаменты, полковник", - сказал он затем и гордо удалился, не оглянувшись. Когда Шлиффен, пригнувшись, пробирался в палатку, он понял, что с таким же успехом мог бросить вызов вере капитана Ричардсона в Бога, как и его вере в неполноценность негра.


Хотя земля на другом берегу реки была скрыта грубым брезентом, немецкий военный атташе посмотрел на юг, в ее сторону. Мужчины Конфедеративных Штатов придерживались схожего мнения. Это делало их правильными или просто похожими? Со своим ограниченным опытом Шлиффен не мог сказать.


Он хотел получить еще один шанс поговорить с Дугласом тем вечером за ужином, но негр, должно быть, выбрал другое время для еды или ел вдали от сотрудников штаб-квартиры. Если отношение капитана Ричардсона к нему было типичным, Шляйффен не винил его за это. После ужина он решил, что не встречаться с Дугласом, возможно, было и к лучшему. Ему самому все еще приходилось пользоваться благосклонностью персонала, иначе он не узнал бы всего, что хотел знать об американском плане пересечь Огайо и вторгнуться в КСА.


Он задавался вопросом, не начинает ли генерал Уилкокс сожалеть о том, что решил сконцентрироваться против Луисвилла, а не, скажем, Ковингтона дальше на восток. Доставить баржи вторжения в Цинциннати было бы легко, так как рядом с городом протекала Маленькая река Майами. Ручьи, впадавшие в Огайо напротив Луисвилла - Миддл, Фоллинг-Ран, Сильвер, Милл - были маленькими и слабыми. Большинство барж прибывало к ним по железной дороге. То, что это можно было сделать, произвело впечатление на Шлиффена; то, что это должно было быть сделано, произвело на него впечатление по-другому.


На следующее утро конфедераты начали обстреливать собираемые баржи и катера. Американская артиллерия незамедлительно открыла огонь по орудиям конфедерации. Шлиффен уже отметил, сколько пушек привезли Соединенные Штаты для поддержки своей атаки. Теперь США использовали эти пушки, чтобы помешать конфедератам сорвать ее.


Завязалась серьезная артиллерийская дуэль. Артиллеристам СС пришлось принять на себя обстрел из американских пушек, чтобы не быть выведенными из строя без возможности ответить. Это означало, что им пришлось прекратить обстрел барж, так что обстрел со стороны США достиг своей цели. Шлиффен рассудил, что у Соединенных Штатов здесь больше оружия, чем у их противников. Однако они не вывели повстанцев из строя.


Шлиффен покачал головой. Конфедеративные Штаты перебрасывали людей и технику в Луисвилл, поскольку Соединенные Штаты находились по эту сторону реки. Он не думал, что у CSA было так много, но защитникам и не нужно было так много. Если бы Уилкокс нанес быстрый и решительный удар двумя неделями раньше, даже неделей раньше, у него, возможно, было бы больше шансов захватить город основными силами. Сейчас это было бы не так просто.


Однако люди, пушки и баржи продолжали прибывать в Джефферсонвилл, Кларксвилл и Нью-Олбани. Когда все остальное терпело неудачу, численность творила чудеса. На стороне Орландо Уилкокса была численность. Если бы только, подумал Шлиффен, он нашел время использовать их.


****


Авраам Линкольн зачарованно наблюдал, как американские войска маршем вошли в Солт-Лейк-Сити с севера. Солдаты, некоторые верхом, другие пешком, приподняли шляпы и широко улыбнулись размахивающей флагами толпе, приветствовавшей их прибытие. Они спустились по Стейт-стрит, прошли под Орлиными воротами на углу Стейт-стрит и Темпл. Деревянный орел, размах крыльев которого более чем в два раза превышал человеческий рост, восседал на улье, поддерживаемом изогнутыми железными опорами, установленными на столбах из светлого камня. Хотя его возвели Святые последних дней и хотя улей был их символом, его свирепый клюв и когти теперь, казалось, символизировали мощь Соединенных Штатов.


Наклонившись к Гейбу Гамильтону, который аплодировал так же громко, как и все остальные, Линкольн спросил: "Среди всех этих людей на улице вы видите одного-единственного мормона?"


"Ни одного", - сразу же ответил Гамильтон. "Хотя, скажу вам, не так много неевреев пропало без вести".


Глядя на солдат в их опрятных синих куртках, на металлические части их винтовок, яркие и блестящие, на солнце, отражающееся от стальных стволов полевых орудий, которые катились вслед за кавалерийским отрядом, Линкольн был тронут, чтобы процитировать Байрона:


"Ассириец спустился, как волк в стадо, И его когорты сверкали пурпуром и золотом; И блеск их копий был подобен звездам на море, Когда синяя волна каждую ночь накатывает на глубокую Галилею".


Гейб Гамильтон хлопнул в ладоши. "Это первоклассная штука. И помните, чем это заканчивается?


"И мощь язычника, не тронутая мечом, Растаяла, как снег, во взгляде Господа!


Я думаю, что так оно и есть. Я чертовски хорошо знаю, что мормоны надеются, что так оно и будет ".


"Совершенно верно", - сказал Линкольн. "Однако я придерживаюсь мнения, что они обречены на разочарование в этих надеждах. Президент Блейн, что бы еще о нем ни говорили, не из тех, кто принимает половинчатые меры, как мы видели в его недавнем поведении во внешней политике. Решив не страдать от полуфинала "Юты", он постарается сделать так, чтобы подобное несчастье больше не повторилось ".


Высокий, красивый мужчина с прекрасной седой бородой проезжал по улице верхом на сером мерине, который был великолепной лошадью. Мундир этого парня был украшен переизбытком медных пуговиц; когда он подошел ближе, Линкольн увидел, что на каждом из его погон была по одной серебряной звезде.


Хотя они не видели друг друга почти двадцать лет, Линкольн и бригадный генерал Джон Поуп узнали друг друга примерно в одно и то же время. Поуп покинул парад и поехал в сторону Линкольна, копыта лошади поднимали пыль при каждом шаге. "Я слышал, вы были в Солт-Лейк-Сити, сэр", - сказал генерал, кивая. "Ты в порядке?"


"Очень хорошо, спасибо", - ответил Линкольн. "Я рад видеть, что мощь Соединенных Штатов возвращается в Юту. Этого нам очень не хватало".


"Рад видеть это даже под моим командованием, а?" Возможно, Поуп и не видел Линкольна со времен войны за отделение, но его взгляд ясно давал понять, что он ничего не забыл за все это время.


"Да, очень рад", - просто сказал Линкольн.


"Вы увезли меня от настоящей войны", - сказал Поуп. "Ты отправил меня сражаться с краснокожими и вернул моих людей Молодому Наполеону, этому ленивому, напыщенному мошеннику - и посмотри, насколько лучше, чем я, он обращался с ними". Нет, Поуп ничего не забыл. Его сарказм должен был ранить, и это произошло. "Но мой долг - служить своей стране на любом отведенном мне месте, мистер Линкольн, и я выполнил этот долг. И вот теперь я обнаружил, что могу освободить вас вместе с остальной частью этой мятежной Территории. Странно, как все проходит полный круг, не так ли?"


"Генерал, вы совершали ошибки во время войны за отделение. Я тоже совершал ошибки, и они были намного хуже ваших, иначе войну следовало выиграть", - сказал Линкольн. "Если вы считаете, что с того времени по сей день прошел день, когда эти ошибки не занимали моего внимания, я должен сказать вам, сэр, что вы ошибаетесь".


Поуп хмыкнул. Мягкий ответ, не дававший ему ничего, по чему можно было бы нанести удар, казалось, привел его в замешательство. "Что ж, - сказал он наконец грубо, - я стремлюсь здесь не допускать ошибок. Я намерен вселить страх Божий - истинного христианского Бога, заметьте, Бога гнева и мести - в этих мормонов. Они должны повиноваться мне или страдать от последствий. Нет - они должны повиноваться мне и отвечать за последствия ". Он сухо кивнул, затем пустил свою лошадь легким галопом, чтобы занять свое место в военной процессии.


"Ну!" Сказала Джульетта Гамильтон тоном, совершенно отличным от тона генерала Поупа. "Я слышала, этот человек назвал генерала Макклеллана напыщенным? Он в последнее время хоть раз смотрелся в зеркало?"


Линкольн улыбнулся на это. Он подумал, что она заговорила, чтобы выразить свои собственные чувства, а не для того, чтобы заставить его почувствовать себя лучше. Парадоксально, но это действительно заставило его почувствовать себя лучше. Его облегчение, однако, было недолгим. Полковник кавалерии с длинными золотистыми локонами и пышными усами одарил его взглядом, по сравнению с которым взгляд Поупа казался мягким и доброжелательным. Всадник продолжал хмуро оглядываться через плечо на Линкольна, пока тот не скрылся из виду.


"Парень, похоже, не в восторге от тебя", - заметил Гейб Гамильтон.


"Нет", - сказал Линкольн. Покорно он продолжил: "Не многие из тех, кто служил во время войны за отделение, остались, за что кто может их винить? Я не могу вспомнить имя этого человека, но он был одним из штабных офицеров Макклеллана. Интересно, нравится ли ему сейчас служить под началом соперника Макклеллана ".


"Какой у него выбор? Ему это может понравиться или отвергнуть". Гамильтон наклонился вперед, как охотничья собака, идущая на прицел. "Что, черт возьми, это за забавно выглядящие штуковины на лафетах орудий? Ничего подобного раньше не видел ".


"Я тоже. Они не похожи на пушки, не так ли?" Любопытство Линкольна было задето. Во время войны за отделение он проявлял живой интерес ко всякого рода военным изобретениям. Он сам был кем-то вроде изобретателя и имел патент на речное судно, хотя из этого так ничего и не вышло. "Ружейные стволы, торчащие из латунного футляра..." Он пожал плечами. "Моя главная надежда в том, что нам не нужно видеть, какие разрушения они могут пожать".


Мимо промаршировала последняя рота пехоты. Вслед за ними появился сержант на коне, который громким голосом выкрикнул: "Бригадный генерал Поуп, военный губернатор территории Юта, выступит на Храмовой площади сегодня в три часа дня. Все должны услышать его, как мормоны, так и язычники". Он проехал еще несколько ярдов, затем повторил объявление.


"Военный губернатор, не так ли?" Линкольн задумчиво прищелкнул языком между зубами. "Нет, президент Блейн ничего не делает наполовину. С этим титулом генерал Поуп, несомненно, будет обладать властью связывать и освобождать ". Поуп был не первым человеком, которому он доверил бы такую власть, но президент Блейн не мог спросить его мнения и не сделал бы этого, если бы мог.


Джульетта Гамильтон сказала: "Кто-то должен привести мормонов в порядок". Поскольку это тоже было правдой, Линкольн промолчал.


Он бы пошел на Храмовую площадь один, но Гейб Гамильтон также хотел услышать, что скажет Поуп. Линкольн не думал, что на площади может быть больше народу, чем в то воскресенье, когда он пошел в Скинию, но обнаружил, что ошибался. И мормоны, и язычники толпились там, чтобы услышать, как Джон Поуп излагает закон.


Поуп был готов к любым неприятностям, которые могли бы причинить мормоны, что, вероятно, было лучшим способом уберечь их от причинения неприятностей. Он сам стоял на одном из гранитных блоков, которые в конечном итоге будут возведены для мормонского храма. Однако люди, находившиеся сейчас в Храме, не были мормонскими масонами; они были в синих мундирах с весенними полями. На вершине Скинии находилось еще больше стрелков. Позади Поупа пара полевых орудий, вероятно, заряженных дробью, целились в толпу. Перед ним стояло одно из незнакомых хитроумных устройств в латунном корпусе.


Гамильтон достал часы из жилетного кармана и посмотрел на них. Либо он был немного медленным, либо тот, которым пользовался Поуп, работал быстро, поскольку показывал за пару минут до того часа, когда военный губернатор территории Юта поднял руки, призывая к тишине. Он понял это быстрее и полнее, чем где-либо еще в США: за исключением вопросов, касающихся их веры (большое исключение, подумал Линкольн), мормоны подчинялись власти.


"Сограждане", - прогремел Поуп, пыльный ветер разносил его слова по Храмовой площади, - "с моим прибытием сюда правительство Соединенных Штатов восстанавливает контроль над этой территорией после незаконной и возмутительной попытки со стороны властей Церкви Иисуса Христа Святых последних дней добиться согласия со своим аморальным вероучением, препятствуя потоку людей, товаров и посланий через континент. Ни одно правительство, чувствительное к своему праву, не может уступить перед лицом угроз и запугивания, исходящих от этих так называемых властей".


Отличить мормонов от язычников по внешнему виду или одежде обычно было невозможно. У Линкольна теперь не было проблем с тем, чтобы разглядеть, кто есть кто. Язычники приветствовали и махали шляпами. Некоторые из них тоже размахивали флагами, которыми они приветствовали солдат. Мормоны стояли молча, слушая, почти не двигаясь, как будто они превратились в камень.


Поуп продолжил: "Сограждане, мы находимся в состоянии войны: против Конфедеративных Штатов, против Англии и подхалимской Канады, против Франции. Во время войны лидеры мормонской церкви своими преднамеренными действиями предлагали помощь и утешение врагам Соединенных Штатов, блокируя железнодорожные линии и перерезая телеграфные провода. Предлагать помощь и утешение врагу во время войны - это измена, ни больше ни меньше ".


"О боже", - прошептал Гейб Гамильтон. "Он собирается сильно ударить их".


"Он, несомненно, такой", - прошептал Линкольн в ответ.


"По приказу президента Блейна, - продолжил Поуп, - бывшее гражданское правительство территории Юта распущено, поскольку оно оказалось неспособным поддерживать авторитет Конституции США в этой области. Юта, будучи территорией, поднявшей восстание против Соединенных Штатов, а теперь возвращенной тамошней власти военной мощью, - он указал на стрелков и обратно на пушку, - считается, что она находится под военной оккупацией. Как военный губернатор, я...


"Я новый диктатор", - пробормотал Гамильтон. Линкольн кивнул.


Поуп продолжил доказывать их обоюдную правоту: "-настоящим объявляю о приостановлении права на получение судебного приказа habeas corpus. Я объявляю о приостановлении права на суд присяжных, поскольку мормоны испортили процесс неоднократными ложными и возмутительными вердиктами. Отныне правосудие будет осуществляться военным трибуналом".


"Он может это сделать?" Спросил Гамильтон.


"Юридически, ты имеешь в виду? Может быть, Верховный суд скажет, что он не может - через годы ", - ответил Линкольн. "Однако, если эта Территория определена как враждебная территория, находящаяся под оккупацией, он вполне может поступать так, как ему заблагорассудится".


"Каждый гражданин мужского пола территории Юта должен быть обязан в течение следующих шестидесяти дней принести присягу на верность правительству Соединенных Штатов", - заявил Поуп. "Присяга должна также включать отрицание того, что указанный гражданин мужского пола женат или впредь будет женат более чем на одной женщине одновременно. Лжесвидетельство, относящееся к этому разделу, будет наказываться со всей строгостью вышеупомянутыми военными трибуналами. Полигамия в пределах территории штата Юта с этого времени отменяется и запрещается ".


И снова неевреи зааплодировали. И снова мормоны показали себя каменным молчанием. Будучи выше почти всех окружающих, Линкольн мог видеть значительную часть толпы. Тут и там две, три или четыре женщины, иногда с детьми на руках, стояли, сгруппировавшись вокруг одного мужчины. Что происходило в их головах?


Поуп сказал: "Из-за своей роли в подстрекательстве и проведении восстания на территории Юты против Соединенных Штатов Церковь Иисуса Христа Святых последних дней объявлена не религией, подлежащей защите в соответствии с Первой поправкой, а политической организацией, подлежащей санкциям за свои действия. До дальнейшего уведомления строительство так называемого мормонского храма приостановлено. Публичное богослужение в Мормонской скинии и других так называемых мормонских церквях также приостановлено, как и все другие публичные собрания с участием более десяти человек.


"И последнее замечание: любое сопротивление военной власти будет подавлено безжалостно. Стрельба по солдатам и разрушение поездов, путей, телеграфных линий или других объектов общественной необходимости любого рода приведут к захвату заложников. Если виновные стороны не будут немедленно сданы, заложники будут повешены за шею до тех пор, пока не умрут. Любой, кто сомневается в моей способности или желании выполнить это обещание, ошибается во мне." Генерал Поуп посмотрел на Храмовую площадь. "Мирно возвращайтесь в свои дома, жители Юты. Подчиняйтесь законно установленной власти военного правительства, и все будет хорошо. Ослушайся только на свой страх и риск".


Когда Линкольн и Гамильтон возвращались к экипажу, в котором они приехали на Темпл-сквер, житель Солт-Лейк-Сити спросил: "Он имеет в виду то, что говорит?"


"Мне не следовало бы пытаться экспериментально выяснить обратное", - ответил Линкольн. "Джон Поуп прославился как жесткий человек во время войны за отделение, и я ничего не слышал о том, как он вел себя здесь, на Западе, с тех пор, чтобы заставить меня поверить, что он изменился".


В тот вечер Линкольн собирался сесть ужинать за стол Гамильтонов, когда кто-то постучал в дверь. Гейб Гамильтон пошел открывать. Он позвал: "К вам офицер, мистер Линкольн".


"Я иду". Линкольн направился к двери и обнаружил, что стоит лицом к лицу с невысоким энергичным светловолосым кавалерийским офицером, которого он заметил на параде. "Чем я могу быть вам полезен, полковник?"


"Джордж Кастер, Пятая кавалерийская", - отрывисто сказал мужчина. "Мне сказали, мистер Линкольн, что у вас были беседы с мистером Джоном Тейлором, президентом мормонов". Когда Линкольн не стал этого отрицать, Кастер продолжил: "Вам известно его нынешнее местонахождение?"


"Нет", - сказал Линкольн. "Если его нет дома или, возможно, в Скинии, я понятия не имею, где он может быть. Почему, если вы не возражаете, я спрашиваю?"


"Он должен быть арестован за государственную измену вместе с остальными лидерами мормонов", - ответил Кастер. "Однако мы не можем наложить на него руки. Он сбежал, Бог знает куда - я надеялся, что вы тоже сможете. Когда мы поймаем его, генерал Поуп намерен повесить его выше, чем Амана ".


## Глава 8


Генерал Томас Джексон посмотрел в подзорную трубу на север через реку Огайо. "Наступление теперь нельзя надолго откладывать", - сказал он бригадному генералу Питеру Терни, который стоял рядом с ним. "Я благодарю нашего Небесного Отца за то, что он дал нам столько времени, чтобы подготовить Луисвилл к шторму".


"Янки были тугодумами в прошлой войне", - ответил Терни, его теннессийский выговор контрастировал с более мягким акцентом Джексона из Вирджинии. "Не похоже, что с тех пор они чертовски многому научились".


"За что мы также должны благодарить Бога", - сказал Джексон, и Терни кивнул.


Бригады негритянских рабочих в туниках и брюках из грубого неокрашенного хлопка - почти того же цвета, что и униформа конфедерации старого образца, - все еще деловито рыли огневые ямы и строили земляные сооружения и скотомогильники по всему Луисвиллю, но особенно на набережной. Без рабов оборона города была бы намного слабее, чем была.


Бригадный генерал Терни спросил: "Сэр, это правда, что я слышал, что президент Лонгстрит собирается попытаться освободить ниггеров после войны?" Под кустистыми седыми бровями его широкое, серьезное лицо выражало беспокойство.


"Это правда, генерал", - сказал Джексон, и Терни поморщился. "Он считает, что усилия необходимы по государственным соображениям".


"К черту государственные соображения". Терни указал на банду, марширующую с кирками и лопатами за плечами, как винтовками. "Без рабов, подобных этой кучке, что, черт возьми, мы должны делать в следующий раз, когда янки затеют с нами драку?"


"Я могу надеяться, что, даже будучи свободным, негр не будет равен белому человеку и будет подлежать той или иной форме призыва в случае необходимости".


"Дай им волю, и они обнаглеют - попомни мои слова", - сказал Терни. Затем (скорее к облегчению Джексона, поскольку он согласился с мнениями, высказанными теннессианцем) он сменил тему: "Как вы думаете, мы подбили достаточно их лодок вторжения, чтобы задержать их?"


"Я хотел бы, чтобы я это сделал, но я очень сомневаюсь в этом", - ответил Джексон. "Артиллерия идеально подходит для отражения начатой атаки, но я боюсь, что наука еще не продвинулась настолько, чтобы она могла упреждать атаку. Этот день может наступить, но он еще не наступил".


"Мы нанесем им удар, когда они придут - когда бы это ни было", - сказал бригадный генерал Терни.


"Мы сделаем больше, чем просто причиним им вред, генерал", - сказал Джексон. "Мы разобьем их и разрушим любые дальнейшие надежды на вторжение в нашу страну, которые у них могут быть, - мы сделаем это, или я узнаю причину этого и ответственных за это людей".


Он не повысил голоса и не сделал ни одного театрального жеста. Тем не менее, прежде чем Терни осознал, что делает, он отступил на шаг от Джексона. Бригадный генерал нервно рассмеялся. "Эти люди не посмеют проиграть", - сказал он. "Они больше боятся того, что ты можешь с ними сделать, чем проклятых янки".


Джексон задумался. "Так и должно быть", - сказал он наконец и вскочил на своего коня. Оставив Терни смотреть ему вслед, он поехал обратно через Луисвилл в штаб, который он основал к югу от города, за пределами досягаемости американской артиллерии.


Даже в своем нынешнем состоянии, когда большая часть гражданского населения бежала, Луисвилл показался ему наименее отчетливо южным городом в Конфедеративных Штатах. Это произошло не только потому, что это был последний город, попавший в руки конфедерации. Многие жители здешних мест были янки по происхождению, из Нью-Йорка и Новой Англии.


И Луисвилл, как и Ковингтон дальше на восток, все еще смотрел через границу на Соединенные Штаты, точно так же, как Цинциннати, на другой стороне Огайо, смотрел на юг, на Конфедерацию. Все три города выросли, торгуя тем, что производил Север, ради того, что делал Юг. То, что Север и Юг теперь были двумя разными странами, усложнило торговлю, но не остановило ее и даже не замедлило сильно.


Монеты позвякивали в кармане Джексона. Некоторые были отчеканены в США, некоторые в CSA. Обе страны чеканили монеты по одному стандарту; вдоль границы это было все, что имело значение. Доллары сша циркулировали так же легко, как коричневые банкноты, выпущенные в Конфедеративных Штатах. Многим людям в округе было не только все равно, развеваются ли над ними звезды и полосы или полосато-звездные полосы, они едва замечали, какой флаг развевается.


"Я ожидаю, что они быстро поймут разницу", - сказал себе Джексон.


Рота пехоты, солдаты в сером, офицеры в новеньких мундирах цвета орехового дерева, маршировала на север, когда он проезжал мимо них на юг. Мужчины ухмылялись, улюлюкали и бросали шляпы. "Стоунуолл!" - кричали они. Отвлекшись, Джексон оказался рядом с ними, прежде чем приподнять свою шляпу в знак приветствия.


Он проехал мимо Университета Луисвилля, мимо холмов, где, по словам местных жителей, люди говорили о строительстве ипподрома, и въехал в дубовую рощу, где он разбил свою палатку, чтобы отдохнуть в тени деревьев. Отдав свою лошадь ординарцу, он разыскал своего собственного главного артиллериста, генерал-майора Э. Портера Александера. "Это ненадолго", - прямо сказал он.


"Хорошо", - ответил Александр. "Давно пора". Он был более чем на десять лет моложе Джексона, с вечно насмешливым выражением на длинном, красивом лице и остроконечной каштановой бородкой, тронутой сединой.


"Многое будет зависеть от вашего оружия, генерал", - сказал Джексон. "Я хочу, чтобы лодкам янки, пока они находятся в воде, был нанесен как можно больший ущерб, а также их установкам на северном берегу реки".


"Я понимаю, сэр", - сказал Александер. "Мы пытались нанести им урон до того, как они начнут обстрел, но мы разоблачаем себя, когда обстреливаем их, и у них там много оружия, пытающегося выбить нас. Что бы вы ни говорили об остальной армии США, их артиллерия всегда была хорошей ".


Они с Джексоном улыбнулись друг другу. Джексон начал свою военную службу в артиллерии США. Сам Александр начинал инженером, перейдя на крупнокалиберные орудия вскоре после того, как перешел на сторону Конфедерации в войне за отделение.


"Крайне важно, чтобы они не заняли такую позицию на южном берегу Огайо, чтобы вытеснить нас за пределы досягаемости огня с реки", - сказал Джексон. "Это позволило бы им легче возводить мосты, чтобы облегчить приток людей и снаряжения в нашу страну, и их инженеров тоже нельзя презирать". Он не часто думал о том, чтобы отвечать на комплименты, и всегда был доволен собой, когда вспоминал о таких тонкостях.


"Пока они не выгонят нас за пределы досягаемости пушек, мы все еще можем устроить им неприятности", - сказал Александер. "И наши пушки стреляют намного дальше, чем в прошлой войне".


Джексон отметил, что артиллерист не обещал, что сможет вывести мосты из строя своими орудиями. Одной из причин, по которой он ценил Александера, было то, что молодой офицер никогда не давал обещаний, которые невозможно было выполнить.


"Я буду полагаться на ваших людей не меньше, чем на пехоту", - сказал Джексон.


"Исходя из ваших уст, сэр, я принимаю это", - ответил Александр. "На самом деле, я сообщу мужчинам, что ты это сказал. Если что-то и заставит их сражаться усерднее, то только это ".


Они посовещались еще некоторое время. Джексон вернулся в свою собственную палатку, где провел час в молитве. Он слышал, что генерал Уилкокс, командующий американскими войсками, также был человеком безукоризненного благочестия. Это его нисколько не беспокоило. "Господи, Ты непременно рассудишь справедливо", - сказал он.


После скромного ужина, состоявшего из черствого хлеба и жареной говядины с солью, но без каких-либо других приправ, - режима, которому он следовал в течение многих лет, - он связался с телеграфистами, чтобы узнать, прислал ли ему президент Лонгстрит какие-либо дальнейшие инструкции. Лонгстрит этого не сделал. Приказав ему вести оборонительный бой, Лонгстрит, казалось, был доволен тем, что предоставил своему главнокомандующему разбираться с деталями. Роберт Э. Ли, упокой Господь его душу, знал, как составить приказ по собственному усмотрению. Было приятно видеть, что Лонгстрит чему-то научился у человека, который командовал ими обоими.


Вернувшись в свою палатку, Джексон пересмотрел свою диспозицию. Он решил, что готов настолько, насколько это возможно. Он сомневался, что то же самое справедливо и по другую сторону реки. Восприняв это как знак того, что Бог благоволит делу Конфедерации, он снял ботинки, опустился на колени рядом со своей железной койкой для последнего прошения Господу за день, затем лег и почти сразу заснул.


Всякий раз, когда он был в поле, он просыпался самое позднее с первыми сумерками. Он только сел в постели после того, как его разбудил санитар, когда с севера донесся сильный раскат грома. Ни одна из артиллерийских дуэлей, в которых участвовали его войска и войска генерала Уилкокса, и близко не походила на эту. "Начинается!" он воскликнул. Как обычно, все, что ему нужно было надеть, - это ботинки и шляпу. Сделав это, он выбежал из палатки.


Он почти столкнулся с Э. Портером Александером, который вынырнул из-под брезента так же быстро, как и он. Александр снял свою тунику на ночь и был одет только в рубашку и брюки, что делало его больше похожим на рабочего-янки в жаркий полдень, чем на генерала Конфедерации перед восходом солнца.


"Теперь мы увидим то, что мы увидим", - сказал Александр, ни к чему не обязывающий, как профессор химии, собирающийся бросить немного натрия в воду ради пламени и дыма. "Артиллерия может сделать гораздо больше, чем во время прошлой войны, но мы также знали гораздо больше о том, как от нее укрываться".


"Урок, извлеченный из болезненного опыта", - сказал Джексон. Теперь, внезапно, он пожалел, что не разбил лагерь под открытым небом. Лиственный навес над головой не давал ему лучше понять, что происходит, чем могли донести его уши, и все, что он смог узнать от них, это то, что орудия как США, так и Конфедерации были в действии, каждое из них звучало так, как будто оно колотило изо всех сил.


Ординарец подвел лошадь Джексона. В то же время другой человек подбежал к главнокомандующему с телеграммой, зажатой в кулаке. "Это только что от генерала Терни, сэр", - сказал он. "Связь обрывается на полпути - не знаю, то ли снаряд перебил провод, то ли его оператор был ранен".


"Дай это мне". Джексон надел очки, затем взял проволоку. Было трудно читать во все еще тусклом свете. Солдат принес свечу. При мерцающем свете Джексон прочитал: "АМЕРИКАНСКИЕ СИЛЫ На РЕКЕ В БОЛЬШОМ КОЛИЧЕСТВЕ: СОПРОТИВЛЯЮТСЯ: С ПОМОЩЬЮ: АРТИЛЛЕРИИ: И: ВИНТОВОЧНОГО: ОГНЯ:". НУЖНО:


Как сказал рядовой из службы связи, на этом все закончилось.


Однако для того, чтобы сделать вывод, чего требовал генерал Терни, не требовалось большого полководческого мастерства: школьник мог бы это сделать. Джексон крикнул, вызывая посыльного. Когда один из них появился, он сказал: "Двум бригадам, расквартированным возле Дома Гейта, приказано выйти к набережной, чтобы оказать сопротивление захватчикам, если их командиры не отправили их вперед по собственной инициативе". Посыльный отдал честь и умчался, крича, чтобы ему подали лошадь. Джексон отдал идентичный приказ солдату, который передал ему телеграмму. "Из-за бомбардировок США я не знаю, сможет ли прорваться проволока, но приложите усилия".


Неподалеку Э. Портер Александер также отдавал приказы спокойным, неторопливым голосом: "Пока мы не убедимся в обратном, мы будем исходить из того, что янки делают то, чего мы ожидаем. Это означает огонь по плану номер один, с использованием орудий, расположенных на реке и в доках Индианы, чтобы придерживаться назначенных целей. О любых изменениях в плане немедленно докладывать мне ".


Когда он закончил, он повернулся к Джексону с улыбкой на лице. "Жаль, не правда ли, генерал, что сражения стали слишком масштабными, чтобы ими можно было командовать с фронта? Если посыльные и телеграммы не сообщают нам постоянно, что происходит на поле боя, как мы можем руководить боевыми действиями?"


"В бою такого масштаба мы не можем, и я ненавижу это", - сказал Джексон. "Командование бригадой против Винчестера заставило меня снова почувствовать себя молодым человеком. Однако вот что я вам скажу, генерал: я собираюсь увидеть сражение своими глазами, пусть даже только издалека ". Он сел на лошадь, которую привел санитар, и выехал из-под раскидистых ветвей дубов к ближайшей вершине холма.


Близился рассвет. Восточный горизонт сиял розовым и золотым светом, сквозь него просвечивала искра, которая была Венерой. Только самые яркие звезды все еще сияли в более темном небе дальше на западе. Но северный квадрант был объят пламенем от разрывов снарядов; Джексон, возможно, наблюдал за фейерверком Четвертого июля из какого-нибудь отдаленного дома.


По тому месту, где дым был наиболее густым, он мог сказать, что американские артиллеристы устроили страшный обстрел причалов на набережной. Если бы он вел янки, он приказал бы то же самое, чтобы заставить пехотинцев Конфедерации не высовываться и не дать им вести слишком сильный огонь по катерам вторжения. Дым мешал ему различить гораздо больше, чем это. И с каждой минутой, хотя свет становился ярче, дыма становилось все больше: дым от орудий янки на другом берегу Огайо, дым от разрывов снарядов и дым от С.S. пушка отвечает на огонь противника.


Нахмуренный взгляд Джексона был ядовитым. Ничего так сильно он не хотел, как схватить Тредегар и отправиться туда, где бои были самыми горячими. Но генерал-майор Александер был прав: если бы он сделал это, он не смог бы одновременно командовать. Больше людей было способно сражаться с дамнянками, чем повести против них всю армию. И, если бы он схватил винтовку и убежал, притворившись рядовым, он смог бы увидеть поле боя еще меньше, чем со своей нынешней выгодной позиции.


Он уже слишком долго был вдали от своих электрических глаз и ушей. И курьеры, должно быть, тоже уже возвращаются в штаб с места сражения. К сожалению, он использовал ноги и поводья, чтобы направить свою лошадь обратно к палатке среди деревьев.


Не успел он спешиться, как прибыл первый посыльный, с грязным лицом, в рваной униформе, с широко раскрытыми глазами, вытаращенными от того, что, несомненно, было его первым опытом боя. Он тоже уставился на Джексона. Было ли это потому, что он встречался с человеком, легендарным в CSA, или просто потому, что он был слишком избит, чтобы вспомнить сообщение, которое он должен был передать?


Затем, очень заметно, его мозги начали вращаться, как будто они были маховиком парохода. "Генерал Джексон, сэр!" - воскликнул он. "У проклятых янки есть люди на берегу на нашей стороне реки". Он сглотнул. "Их много, сэр".


****


Даже в предрассветной тишине южная Индиана оставалась душной и липкой. Фредерик Дуглас стоял в поле сразу за городской чертой Нью-Олбани. Каждые пару минут он шлепал себя по лицу, когда его кусал комар. "Я старый человек", - печально сказал он. "Я помню, как мог слышать жужжание комаров вокруг, так что иногда я мог добраться до них раньше, чем они до меня. Не больше, не в течение многих лет. Теперь они застают меня врасплох".


Это позабавило американских артиллеристов, стоящих у своих орудий в ожидании команды начинать. "Это не такая уж большая потеря, пап", - сказал один из них. "Это чертово жужжание сводит меня с ума, ничего больше". Пара его товарищей высказались в знак согласия.


"Лучше знать врага, чем позволить ему застать тебя врасплох", - настаивал Дуглас, что вызвало еще один смешок со стороны массачусетских добровольцев. За те пару дней, что он был с ними, они относились к нему хорошо: генерал Уилкокс сделал хороший выбор, назначив его в их батарею, когда он попросил понаблюдать за бомбардировкой Луисвилля из-за орудий.


По дороге рысью проехал всадник. Он остановился, когда увидел пушки: большие темные фигуры на том, что в остальном было пустым полем. "Открывать огонь ровно в четыре утра", - крикнул он и поехал дальше, чтобы передать приказ следующей батарее.


Кто-то чиркнул спичкой, для этого сначала отойдя на достаточное расстояние от орудий. Короткая вспышка света высветила мальчишеские черты капитана Джозефа Литтла, командира батареи. "Пятнадцать минут", - сказал он, посмотрев на карманные часы. "Ребята, сейчас мы зарядим наши орудия, чтобы первые выстрелы попали точно в цель".


В темноте по эту сторону совершенства орудийные расчеты отвинчивали затворы, загружали гильзы и мешки с порохом вслед за ними и снова герметизировали орудия так же гладко, как они могли бы это делать в полдень. Дуглас уже видел, что добровольцы-артиллеристы, большинство из которых были ополченцами с большим стажем, были обучены по стандартам, близким к стандартам их коллег из регулярной армии, чего нельзя было сказать о добровольческой пехоте.


Капитан Литтл снова заговорил: "Мистер Дуглас, вы захотите убедиться", - из-за акцента штата Бей слово прозвучало как "сухт'н", почти как если бы он был мятежником, - "что вы не стоите прямо за оружием. Когда они выстрелят, отдача заставит их откатиться назад с большой скоростью ".


Дуглас убедился, что он будет вне опасности. Четверть часа, казалось, тянулись вечно. Дугласс начал думать, что это никогда не закончится, когда на востоке, в направлении Джефферсонвилля, одновременно прогрохотало несколько пушек.


"Что ж! Мне это нравится", - возмущенно сказал капитан Литтл. "По моим часам все еще не хватает двух минут часа". Должно быть, он смотрел на это в самых слабых ранних сумерках. "Некоторые люди думают, что должны прийти на вечеринку пораньше. Если мы не можем быть первыми, то и последними тоже не будем". Стреляло все больше орудий, некоторые из них были гораздо ближе, чем самые первые. Литтл повысил голос: "Батарея Б ... Огонь!"


Все шесть орудий взревели практически в одно и то же мгновение. Грохот был катастрофическим ударом по ушам Дугласа. Огромные длинные языки желтого пламени вырвались из дул пушек, на пол-удара сердца осветив людей, которые их обслуживали. Из дул тоже повалил густой дым.


Дуглас в тот момент уделил этому мало внимания. Как и предупреждал капитан Литтл, пушка резко отклонилась. Паре артиллеристов пришлось идти живее, чтобы не попасть под скрип лафетов.


"Вперед, парни!" Крикнул Литтл. "Верните их на место и дайте чертовым ребятам еще одну дозу того же". Кряхтя и ругаясь, экипаж перенес орудие на позиции, с которых они в первый раз открыли огонь. Казенники были открыты, их вычистили, чтобы убедиться, что не осталось горящих фрагментов порохового мешка. Затем в него полетел еще один снаряд, еще один заряд, и заряжающие завинтили затвор. Орудия взревели еще раз, на этот раз не единым залпом, а одно за другим, каждый расчет изо всех сил старался быть быстрее тех, кто находился по обе стороны от него.


Поле боя быстро заполнилось дымом. Закашлявшись, Дугласс отошел в сторону, ища не только более чистого воздуха для дыхания, но и беспрепятственного обзора поля боя. Когда сумерки сменились днем, это было так, как если бы поднялся занавес на огромной сцене, развернутой перед ним.


Увидев эту панораму, он впервые понял, почему люди говорили об ужасающем величии войны. Баржи и лодки, набитые солдатами, мчались через Огайо, чтобы люди, которых они перевозили, могли сблизиться с врагом. Снаряды из американских орудий дождем посыпались на набережную Луисвилля. Каждый из них разорвался со вспышкой угрюмого красного огня и огромным поднимающимся облаком черного дыма. Дугласс не мог представить, как солдаты Конфедерации, вынужденные терпеть такую канонаду, могли надеяться выжить.


Но враг не только выжил, он сражался. Снаряды разрывались не только вдоль набережной. Они также разрывались в Огайо. Глядя через реку, Дугласс мог видеть вспышки из дул орудий Конфедерации, пушек, похожих на те, что служили массачусетским добровольцам. Их грохот тоже достиг его ушей, приглушенный расстоянием, но все еще очень реальный.


Высокие струи воды взлетали от снарядов, которые падали в Огайо. Когда Дуглас заметил их, зрелище перед ним внезапно показалось менее грандиозным. Его дыхание стало прерывистым. Его ладони вспотели. Ужас в воспоминаниях был почти таким же ярким, как и в оригинале. Ему не нужно было гадать, что чувствовали одетые в синее люди на кораблях вторжения. Он сам это почувствовал, когда батарея повстанцев обстреляла "Королеву Огайо".


Тех конфедератов была всего лишь горстка, у которых была всего одна батарея старомодных орудий, чтобы направить их на цель. У здешних повстанцев было множество современных пушек и соответствующих целей. Многие из них тоже были бы солдатами регулярной армии, лучшими, что у них были.


Значит, не все их снаряды разорвались в реке. Некоторые попали в спешащие лодки, полные американских солдат. Дугласс застонал, когда один из них просто развалился и затонул, сбросив своих тяжело нагруженных солдат в воду. У другого потерпевшего крушение судна, должно быть, либо был ранен рулевой, либо заклинило руль, поскольку оно резко накренилось на один борт и столкнулось с соседним. Обе лодки перевернулись.


И, когда баржи и лодки приблизились к берегу, который удерживали конфедераты, крошечные желтые вспышки, похожие на далеких светлячков, начали появляться посреди разрывов снарядов из американских орудий: стрелки Конфедерации приступили к работе. Каким бы невероятным это ни казалось Фредерику Дугласу, они не только пережили бомбардировку, которая все еще продолжалась, но и сохранили достаточно духа, чтобы дать решительный отпор. Ненавидеть их дело, хотя Дуглас искренне ненавидел, он не мог не уважать их мужество.


Первые лодки начали подплывать к дальнему берегу реки. Крошечные, как голубые муравьи на расстоянии, американские солдаты отскочили от них, устремляясь вперед, чтобы найти укрытие от язвительного огня своих врагов, а также от огня своих друзей, который не изменил своих целей, несмотря на высадку. Артиллерия напомнила Дугласу о каком-то огромном, тяжеловесном, тупом звере, способном наступить и раздавить любого, кто подойдет к нему слишком близко.


Он записал свои впечатления от боя в блокнот, намереваясь связать их в единое целое у себя в палатке, когда у него будет время. Он пока еще понятия не имел, будет ли битва выиграна или проиграна. Все, что он мог разглядеть в данный момент, это то, что обе стороны сражались не только с отчаянной отвагой, но и используя все ресурсы, которые могли предоставить им наука и промышленность.


А затем, в мгновение ока, битва утратила свое абстрактное, панорамное качество, и облик войны изменился для него навсегда. Артиллерия ЦК сосредоточилась на лодках вторжения на реке Огайо и, в меньшей степени, на причалах, где баржи и катера принимали груз солдат. Однако время от времени повстанцы выпускали несколько снарядов в обстреливающие их американские орудия, без сомнения, стремясь больше досаждать, чем прекращать канонаду.


К тому времени, когда взошло солнце, Фредерик Дуглас близко познакомился с удивительной какофонией, исходящей от артиллерийской батареи, работающей на полную мощность. Он, однако, не понимал, что означают пронзительные, нарастающие крики в воздухе, пока три снаряда не разорвались в быстрой последовательности среди добровольцев из Массачусетса, чьи подвиги он намеревался запечатлеть.


Земля задрожала у него под ногами. Что-то просвистело у него над головой. Отлети он на несколько дюймов в сторону от своего реального пути, любые надежды на то, что он будет вести хронику приключений артиллеристов, умерли бы в тот же миг.


Все больше криков, они доносятся с земли, а не с воздуха: звуки агонии. Дуглас забыл, что он репортер, и вспомнил, что он мужчина. Сунув блокнот в карман, он побежал через поле - даже сейчас, несмотря на запах пороха, трава пахла сладковато, - чтобы оказать посильную помощь.


"О, Боже милостивый!" Он резко остановился с невольным восклицанием ужаса. Там лежал храбрый, умный капитан Джозеф Литтл, который никогда ни словом, ни делом не показал, что думает о Дугласе хуже, чем о себе, из-за цвета его кожи. Капитан Литтл больше никогда не будет думать о Дугласе хорошо или плохо, не в этом мире. Один из снарядов конфедерации разорвался совсем рядом с ним. Теперь он лежал, как сломанная кукла. Сломанный в буквальном смысле: его голова была оторвана от тела и лежала в нескольких футах от все еще подергивающегося трупа. Половина верха тоже была сорвана; красная кровь растеклась по серым мозгам. Еще больше красной крови пропитало зеленую траву под ним. Первые мухи уже приземлились.


Капитан Литтл, конечно, не кричал. Единственным достоинством его смерти было то, что он мог понятия не иметь, что его ударило. В одну секунду он наводил оружие, а в следующую ... исчез. Парень, лежавший на земле рядом с ним - нет, каким-то чудом или безумием, теперь сидящий - тоже не кричал. Когда артиллерист сел, его кишки вывалились ему на колени. Осколок снаряда распорол ему брюхо так же аккуратно, как мясник-раб потрошил свиней во времена плантации Дугласа.


Доброволец из Массачусетса посмотрел на себя сверху вниз. "Разве это не нечто?" сказал он, его голос был устрашающе спокоен. Дуглас слышал о людях с ужасными травмами, которые, казалось, не знали боли, в историях о железнодорожных авариях и тому подобном. Он не верил им, но теперь увидел, что они были - или могли быть - правдой. Глаза артиллериста закатились. Он рухнул обратно на землю, мертвый или без сознания. Если он был без сознания, Дуглас надеялся, что он никогда не очнется, потому что у него не было надежды выжить, не с такой ужасной раной.


Одним из адских уродов войны другому солдату вырвали кишки почти таким же образом. Он не был тихим. Он не был спокоен. Он катался, бился, визжал и вопил, разбрызгивая во все стороны кровь и разорванные части себя. Дуглас услышал, как сломался один из его зубов, когда он сжал челюсти, сдерживая очередной крик. Он был в полном сознании, совершенно рационален и, похоже, останется таким еще несколько часов.


Его глаза, широко раскрытые, дикие и пристально смотрящие, были устремлены на Дугласа и держали негра в нерушимой хватке. "Убейте меня", - прорычал артиллерист, его голос был грубым и надтреснутым, готовым сорваться на еще один вопль боли. "Ради Бога, убейте меня. Не заставляй меня больше проходить через это ".


На поясе у него был револьвер. Каким-то невероятным усилием воли он отдернул одну мокрую руку от живота на достаточное время, чтобы вытащить пистолет и пихнуть его по земле в сторону Дугласа.


Прежде чем Дуглас понял, что он сделал, он поднял револьвер. Он был тяжелым в его руке. Он знал, как им пользоваться. Он носил такой в мрачные дни сразу после Войны за отделение, когда белые были склонны обвинять в войне любого негра, которого они видели, и, возможно, перейти от обвинения его к повешению на ближайшем фонарном столбе.


Он огляделся. Никто из других артиллеристов не обращал на него ни малейшего внимания. Некоторые ухаживали за менее тяжело ранеными товарищами. Другие, подальше, продолжали обслуживать свои орудия, чтобы убедиться, что конфедераты на другой стороне реки получили свою справедливую долю смертей, увечий, ужаса и мучений.


"Пристрели меня", - простонал выпотрошенный солдат. "Не стой там с большим пальцем в заднице, черт бы тебя побрал в гребаный ад".


Первые двадцать лет своей жизни и более Дуглас был охвачен кошмаром рабства. Теперь он обнаружил другой кошмар, тот, который превращал людей в зверей - в зверей прямо со скотобойни - другим, более резким способом. Попав в сети этого нового кошмара, он направил револьвер в лоб артиллериста и конвульсивным движением нажал на спусковой крючок.


Пистолет дернулся в его руке. Над левым глазом раненого солдата появилась аккуратная иссиня-черная дырочка. Его затылок разлетелся вдребезги, разбрызгивая волосы и осколки черепа, мозги и кровь по траве. С криком отвращения и смятения Дуглас отложил пистолет и снова и снова вытирал испачканную кровью ладонь о штанину брюк, как будто таким образом он мог стереть метку Каина.


Несколько артиллеристов повернулись к нему на звук выстрела. Большинство из них, увидев, что он сделал, просто вернулись к тому, что делали. Однако один, с тремя красными нашивками сержанта на рукаве, подошел к обезумевшему негру. Посмотрев несколько секунд на ужасную рану мертвого стрелка, он обнял Дугласа за плечо. "Я хочу поблагодарить вас за то, что вы сделали, сэр", - сказал он. "Ной был моим двоюродным братом, и ты избавил его от боли. Если бы тебя не было рядом, я думаю, мне пришлось бы делать эту работу самой, и это было бы очень тяжело, действительно очень тяжело".


"Это было ... единственное, что я мог сделать", - медленно произнес Дугласс. Так часто подобные слова выдавали себя за поверхностное самооправдание, которым они были. На этот раз он услышал в них правду.


То же самое сделал сержант, двоюродный брат Ноя. "Это верно", - сказал он. "Это совершенно верно, и не позволяй этому снова беспокоить твой разум". Он вернулся к своей пушке, оставив Дугласа, который не был католиком, впервые в жизни полностью осознавшим силу отпущения грехов.


****


Альфред фон Шлиффен расхаживал по северному берегу Огайо, с каждым мгновением все больше расстраиваясь. В миле от него бушевало большое сражение, и он не мог добраться до него. Он даже не мог вести надлежащую работу по наблюдению, не с того места, где он был. В воздухе висело слишком много дыма, чтобы дать ему более чем смутное представление о том, как идет бой.


И власти США наотрез отказались позволить ему сесть в лодку и переправиться на кентуккийскую сторону реки.


"Извините, сэр". - сказал младший лейтенант Арчибальд Крил, который сопровождал его сегодня, потому что у генерала Уилкокса были более неотложные дела для Оливера Ричардсона. "Генерал не хочет, чтобы нам пришлось объяснять Берлину, как мы позволили их военному атташе уйти и дать себя убить".


Пара снарядов конфедерации упали на землю в сотне ярдов от Шлиффена. "Я нахожусь на этой стороне реки, чтобы сделать это", - заметил он с некоторой резкостью. Словно в подтверждение его слов, в воздух ворвалось еще больше снарядов.


Лейтенант Крил выглядел так, словно его не было в Вест-Пойнте больше недели. Он стойко выдержал как обстрел, так и нападение на иностранного офицера, которого он должен был опекать. "У меня есть приказ, сэр", - сказал он. Возможно, он цитировал Священное Писание. По-солдатски так и было.


"К черту ваши приказы", - пробормотал Шлиффен, но на немецком, которым юноша не владел. Он попробовал снова: "Я военный. Я обязан рисковать ради своего отечества".


"Нет, сэр", - сказал Крил и выпятил подбородок.


"Donnerwetter," Schlieffen said. Никаких сомнений: он застрял.


Поскольку он застрял, он решил извлечь из этого максимум пользы. Он быстрым шагом направился к причалам Джефферсонвилля, которые, как опытный картограф, он знал, были ближе, чем причалы Кларксвилля. Как собака на поводке - и таким он и был, сторожевой пес - младший лейтенант Крил последовал за ними.


Люди в синем - некоторые в выцветшей униформе регулярных войск, большинство в темной и почти безупречной одежде, которую недавно надели добровольцы, - стояли в длинных, невозмутимых очередях, чтобы сесть на баржи и пароходы, которые переправят их через реку, чтобы они могли сражаться. Шлиффен наблюдал, как лодки были подбиты посреди реки. Без сомнения, солдаты тоже видели. Они все равно продолжали двигаться к лодкам, точно так же, как сделали бы немцы. Для этого потребовались дисциплина и мужество, сочетание, особенно замечательное для добровольческих войск.


Длинные траншеи шли параллельно линиям, которые вели вниз к набережной. Когда конфедераты начали посылать снаряды в бойцов близ Шлиффена, они в спешке потеряли свою невозмутимость, нырнув в траншеи, чтобы укрыться от взрыва и разлетающихся осколков.


Шлиффен держался прямо. Лейтенант Крил тоже. Несомненно, это был первый раз, когда он попал под огонь. Он держал себя хорошо. Как только снаряды перестали падать, американские солдаты выбрались из окопов и заняли свои места в строю, как будто ничего не произошло. Носильщики унесли пару стонущих раненых, но только пару.


"Эти рвы - хорошая идея", - сказал Шлиффен. "Они экономят потери".


"Что они и делают". В голосе Арчибальда Крила звучала такая гордость, как будто он сам придумал их.


Итак, подумал Шлиффен, у меня есть здесь одна маленькая стоящая вещь. Достаточно ли этого, чтобы отправить меня так далеко? Достаточно ли этого, чтобы извлечь уроки из величайшего сражения войны? Ответ в обоих случаях был до боли очевиден. С большей вспыльчивостью, чем он обычно демонстрировал, Шлиффен набросился на младшего лейтенанта Крила: "Вы можете точно сказать мне, что американские войска в это время сражаются в Луисвилле?"


"Да, сэр, я могу вам это сказать", - сказал лейтенант Крил.


"Sehr gut. Вы не можете, однако, сказать мне, где в Луисвилле или как в Луисвилле или насколько хорошо в Луисвилле они сражаются, нихт вар?"


"Я не знаю этих вещей наверняка, нет, сэр", - сказал Крил. "Хотел бы я знать". Он нервно рассмеялся. "Туман войны". Его волна охватила самый настоящий слой густого серого дыма, который окутал Луисвилл, который висел низко и близко к Огайо, и который дрейфовал и закручивался в водовороты на американской стороне реки.


"Откуда они узнают - откуда у них будет какое-то представление - о том, как идут боевые действия в Луисвилле?" Потребовал ответа Шлиффен.


"Одно место находится за рекой, сэр", - сказал Крил.


"Туда, куда я не могу пойти".


"Туда, куда вы не можете пойти", - согласился молодой лейтенант. "Другим местом была бы штаб-квартира генерала Уилкокса". Он снова рассмеялся. "Ну, штаб-квартира Конфедерации тоже, я полагаю, но вы тоже не можете пойти туда".


"Нет", - подумал Шлиффен, задаваясь вопросом, был ли там немецкий военный атташе в Конфедеративных Штатах. Он надеялся на это. Наличие отчетов с обеих сторон линии фронта было бы полезно в Берлине - при условии, что он узнал здесь достаточно, чтобы придать своему отчету какую-либо ценность. "Тогда будьте так добры, проводите меня обратно в палатку генерала Уилкокса. Идти на фронт для меня запрещено, а здесь, в середине, я с таким же успехом мог бы быть посреди моря. Забери меня обратно ".


"Да, сэр", - сказал лейтенант Крил. "Я не знаю, как много генерал позволит вам увидеть, учитывая, что битва все еще жаркая и тяжелая, но мы это выясним. Пойдемте со мной, сэр, и я отведу вас туда ".


Сам Шлиффен добрался бы туда быстрее, но ненамного.


Молодой американский офицер имел некоторое представление о том, где он находится, и довольно хорошую идею о том, как добраться до штаба. Шлиффену, который составлял карту в своей голове над территорией, которую она представляла, так же автоматически, как он дышал, пришлось всего один или два раза ненавязчиво направлять Крила в правильном направлении.


Присутствия Крила было достаточно, чтобы Шлиффен прошел мимо часовых у палатки генерала Уилкокса. Учитывая поток курьеров, сновавших туда-сюда, Шлиффен подозревал, что мог бы пройти мимо них и без молодого лейтенанта. Некоторые из этих курьеров сжимали в кулаках телеграммы. Шлиффен отметил это, хотя и не стал об этом говорить, опасаясь, что американцы заметят, что он заметил. Значит, им удалось провести изолированный провод через Огайо, не так ли? Это помогло бы им. Генерал Уилкокс обладал бы гораздо более глубокими знаниями о том, что делают его войска, и был бы способен отдавать им приказы гораздо быстрее, чем если бы ему приходилось полагаться только на движение судов.


Однако, чтобы увидеть, как он фактически руководит сражением, потребовалось немного усилий. Офицер штаба старше второго лейтенанта Крила остановил Шлиффена, сказав: "Это не то, что мы хотим, чтобы кто-то из иностранцев наблюдал".


"Я не враг", - возмущенно сказал Шлиффен. "Я нейтрален. Когда генерал Роузкранс позволил мне приехать сюда, он разрешил мне наблюдать за действиями армии штата Огайо. Вы мешаете мне выполнять свой долг перед моей страной, когда удерживаете меня от наблюдения ".


"Я выполняю свой долг перед моей собственной страной", - парировал офицер штаба.


"Я протестую", - громко заявил Шлиффен. Он был вдвое меньше ростом и вдвое старше солдата, преградившего ему путь. Однако, если идиот в синем не уберется с его пути, он сделает все возможное, чтобы разорвать его пополам.


Лейтенант Крил понял это и положил руку ему на плечо, удерживая. "Подождите секунду, полковник", - сказал он. "Позвольте мне позвать капитана Ричардсона. Он все уладит". Он поспешил мимо другого офицера штаба, который позволил ему войти в святая святых генерала Уилкокса.


"Что все это значит?" Сказал Ричардсон, когда вышел. "У меня сейчас нет времени на всякую ерунду". Шлиффен и другой офицер штаба США заговорили одновременно, при этом свирепо глядя друг на друга. Ричардсон некоторое время слушал, затем вскинул руки. "Да, полковник Шлиффен, вы можете заметить. Хикенлупер, держитесь подальше от повстанцев и англичан. Германия дружелюбна, и она, скорее всего, останется такой, если вы позволите здешнему атташе выполнять свою работу ".


"Данке, капитан Ричардсон", - сказал Шлиффен. Проходя мимо удрученного Хикенлупера, он бросил на него суровый взгляд.


Как он и мог ожидать, в командном центре армии Огайо царил еще больший хаос, чем тот, который он знал, служа во время франко-прусской войны. Посыльные и офицеры сновали туда-сюда и стояли вокруг, споря друг с другом так, как ни один немецкий генерал не потерпел бы ни на мгновение.


Орландо Уилкокс оторвал взгляд от огромной карты, лежащей плашмя на столе с помощью пары камней, жестяной кружки государственного образца и одного штыка, проткнувшего бумагу и вонзившегося в дерево. "А, полковник Шлиффен", - сказал он. "Рад тебя видеть. Видите ли, у нас есть места высадки на другом берегу реки.


Шлиффен склонился над картой. Конечно же, значки с синими стеклянными головками показывали силы США, разбросанные вдоль побережья штата Кентукки в Огайо и контролирующие песчаные острова посреди реки. Пока атташе наблюдал, помощник воткнул еще одну булавку с синей головкой, на этот раз чуть дальше от берега реки.


"Мы должны отбросить их назад", - сказал Уиллкокс. "Мы не можем перебросить мост через реку, когда снайперы расстреливают наших инженеров так же быстро, как они попадают в зону досягаемости. Артиллерия - это само по себе плохо, но конфедераты, что бы вы о них ни говорили, производят первоклассных снайперов. И у них также будет каждый участок Огайо с точностью до дюйма, так что они будут точно знать, как прицеливаться из своих винтовок ".


"Необходимость точного прицеливания является основным недостатком современной военной винтовки", - согласился Шлиффен. Для достижения большей дальности стрельбы винтовочным пулям требовалась значительная высота полета, а это означало, что угол, под которым они падали, был далеко не незначительным. Это также означало, что незначительная ошибка в оценке дальности почти наверняка приведет к промаху на расстоянии более пары сотен ярдов.


Уиллкокс указал на красные значки, обозначающие карту Луисвилля. "Похоже, что командующий К.С., вместо того чтобы отступить из города сюда, чтобы вступить с нами в бой на открытой местности, намерен вести бой в пределах самого Луисвилля, тем самым подвергая его всем тяготам войны. Такое бессердечие по отношению к его судьбе и судьбе остающихся там гражданских лиц не может снискать ему благосклонности ни у его собственного народа, ни в глазах Господа ".


"Вполне может быть, что это так, - сказал Шлиффен, - но боевые действия в населенном пункте - хороший способ причинить противнику много потерь. Вспомните битву, которую французам пришлось вести, чтобы свергнуть Парижскую коммуну". Он выразил коммунарам большое вдумчивое уважение. Их свирепость, наряду с некоторыми сражениями, которые армия Наполеона Ii вела даже после того, как ее дело было проиграно, по его мнению, опровергла тех немцев, которые считали Францию слишком слабой и упадочной, чтобы когда-либо снова представлять угрозу.


"Сражаться подобным образом нецивилизованно", - заявил Уилкокс.


В этом он был прав. Европейская практика долгое время заключалась в том, чтобы армии вступали в бой вдали от населенных пунктов, чтобы избежать угрозы гражданскому населению и предоставить обеим сторонам максимально возможную возможность для маневра. Американцы в целом следовали тем же правилам во время войны за отделение. Если бы конфедераты изменили эти правила сейчас… "Вы точно узнали, кто является командующим ЦРУ?"


Уиллкокс выглядел несчастным. "Пленные повстанцы подтверждают слухи, которые мы слышали. Мы действительно сталкиваемся с генералом Джексоном".


"Ах, и что? Sehr interessant," Schlieffen murmured. Во время войны за отделение репутация Джексона сложилась благодаря таким безжалостным маневрам, что его пехота получила название "пешая кавалерия". Человек, который мог полностью изменить свою стратегическую концепцию, был тем, кто требовал, чтобы к нему относились серьезно.


Ворвался посыльный и сказал: "Генерал Уилкокс, сэр, полковник Салли говорит, что Первая миннесотская тает, как майский лед на Сент-Поле. Они прижаты к берегу, сейчас их насчитывается пара сотен человек. Мятежники перед ними слишком сильны, чтобы они могли продвинуться вперед, и если они отступят, то вплавь ".


"Что, во имя всего святого, Салли хочет, чтобы я сделал?" Потребовал Уиллкокс.


"Сэр, он спрашивает, не могли бы вы направить немного артиллерии на повстанцев перед ним", - ответил посыльный. "Они либо за баррикадами, либо сражаются из домов, магазинов и всего остального. Убить этих чертовых сукиных детей в два раза труднее, сэр, надеюсь, вы простите мой французский ".


"Ты не должен произносить имя Господа всуе", - сказал Уилкокс, что дало Альфреду фон Шлиффену по крайней мере частичное понимание значения этой идиомы. Шлиффен знал французский и знал, что мужчина говорил не на нем. Уиллкокс сверился с картой, затем продолжил: "Первая миннесотская улица находится рядом со Второй улицей?"


"Нет, сэр, скорее на Шестой улице", - ответил ему посыльный. "Чьи-то лодки рядом с нашей получили ... удар золотым острием, сэр, и нам пришлось немного скользить вниз по течению, чтобы не попасть на таран".


"Шестая улица", - прорычал Уилкокс, как будто это было непристойностью. "Я сделаю все, что смогу, солдат. Я не даю обещаний. Неужели у полковника Салли нет другого способа избежать своего затруднительного положения?"


"Сэр, да, сэр", - сказал посыльный. "Он просил меня передать вам, что если он не получит какой-нибудь помощи каким-нибудь способом довольно ... опасно быстро, ему придется сдаться".


Уиллкокс дернулся, словно раненый. "Я сделаю все, что смогу", - повторил он. Посыльный отдал честь и поспешил прочь. Когда парень ушел, Уиллкокс повернулся к связному из управления связи. "Телеграмма через реку: полковник Салли должен попытаться вернуть свою позицию, как указано в плане атаки. В противном случае он, как минимум, удержит свою нынешнюю позицию при любых опасностях. Его следует проинформировать, что я пытаюсь заручиться для него артиллерийской поддержкой ".


Связной отбыл с нацарапанным приказом. Шлиффен отметил, что Уилкокс не предпринял никаких усилий, чтобы оказать Первой Миннесоте артиллерийскую поддержку, которую, по его словам, он пытался организовать. Иногда, когда все ресурсы были направлены в другое место, такой обман был необходим, чтобы заставить подразделение сражаться еще некоторое время. Иногда это означало только то, что командир не делал столько, сколько следовало, для решения проблемы.


Что это было здесь? Шлиффен знал недостаточно, чтобы быть уверенным. Армия Огайо имела плацдарм на дальнем берегу одноименной реки. Шлиффен не дал бы хороших шансов на это до начала сражения. Следующий вопрос заключался в том, что Уилкокс сделает со своим плацдармом - и что сделает с ним Стоунволл Джексон.


****


Эдгар Лири бросил три телеграммы на стол Сэма Клеменса. "Вот, пожалуйста, - сказал молодой репортер. - Еще телеграммы о боях в Луисвилле".


"Это - сколько? Шестое, седьмое и восьмое за сегодняшний день?" Спросил Клеменс. Лири кивнул. Редактор San Francisco Morning Call выпустил дым, как пароход. "Я почти жалею, что линии в Юте все еще не работают".


Он просмотрел данные. За исключением некоторых новых данных о пострадавших, более высоких, чем те, которые он видел пару дней назад, он не увидел ничего, о чем бы уже не знал. Он выбросил две телеграммы в мусорное ведро, оставив себе ту, с номерами. Он собирался начать новую редакционную статью; они могли пригодиться.


Война, писал он, во многом похожа на мясорубку, в которую с одного конца загружаются свежие куски цельного мяса, а то, что выходит с другого, годится только для начинки сосисок. По всем отчетам, генерал Уилкокс выкручивается изо всех сил в кампании в Луисвилле. Мясо по-военному отличается от обычного вида, потому что некоторые фрагменты, которые выходят из рабочей части мясорубки, все еще могут рассказать вам, какими они были до того, как попали в бункер.


Если цифры, которыми мы располагаем, точны - и Боже, спаси душу бедняги, которому поручено подсчитать общую сумму, - Соединенные Штаты за последние несколько дней приобрели где-то от четверти мили до мили земли, на которой раньше было большое несчастье вывешивать флаг Конфедерации, и приобрели эту недвижимость стоимостью, на сегодняшний день, 17 409 молодых солдат, искалеченных и убитых. Вряд ли можно отрицать, что у нас здесь выгодная сделка, ибо "Извините меня, мистер Клеменс", - сказал Эдгар Лири. "Пара джентльменов пришли повидаться с вами".


"Если они джентльмены, - ответил Клеменс, не поднимая глаз, - они подождут, пока я буду готов их принять. Господи, Эдгар, ты же знаешь, что лучше не толкать меня под локоть, когда я пытаюсь записать слова на бумаге ".


"Это не светский визит, Клеменс", - произнес грубый незнакомый голос.


Сэм сердито развернул свой стул. Он обнаружил, что смотрит в стволы двух револьверов "Кольт", каждый из которых держал дородный человек, который не выглядел так, как будто у него были бы большие угрызения совести при нажатии на спусковой крючок. Не обращая внимания на оружие, он сказал: "Люди, которые используют мою фамилию, обычно из вежливости пишут "Мистер" перед ней, как это сделал мой друг".


Более крупный из двух мужчин - тот, что говорил раньше, - сказал: "Следующий шпион повстанцев, о котором я услышу, который заслуживает того, чтобы его называли мистером, будет первым".


"Шпион повстанцев?" Это заставило Клеменса в ярости вскочить на ноги. "За кого, черт возьми, я себя выдаю, и как, черт возьми, у него хватает наглости говорить это?"


Быстрый, как бьющая гремучая змея, хулиган поменьше схватил со своего стола редакционную статью, над которой работал Сэм. Прочитав там пару абзацев, он сказал: "Чертовски похоже на государственную измену".


"Будь ты проклят!" Крикнул Клеменс. "Верни мне это, пока я не врезал тебе по твоему дурацкому носу". Он продолжал игнорировать направленные на него кольты. Так же поступили и мужчины, державшие их. "Если Адольф Имбецил Сутро попытается засадить газетчика в тюрьму за то, что он пишет, завтра к этому времени у него будут все газетчики в Сан-Франциско, включая китайцев-язычников. Все еще существует такая вещь, как Первая поправка к Конституции, в которой есть пара слов по поводу свободной прессы. Кто-нибудь из вас, болванов, когда-нибудь слышал об этом?"


Репортеры, наборщики и печатники протискивались через офисы Morning Call к месту ссоры. На лице Сэма растянулась дикая ухмылка. Если бы эти хулиганы попытались утащить его силой, им пришлось бы сражаться. Газетчики заботились о своих.


Но затем незваный гость покрупнее сказал: "Мы здесь не из-за того, что вы пишете, мистер Клеменс". Неожиданно у него хватило ума наполнить это иронией и добавить: "Черт возьми, в любом случае, это никто не читает. Мы здесь из-за того, что стало известно, что вы ветеран Конфедеративных Штатов Америки. Так это или нет, что вы были в армии Конфедерации во время войны за отделение?"


Клеменс начал смеяться. Затем он взглянул на лица мужчин, которые работали с ним на утреннем вызове. Никто из них никогда не слышал историю о его короткой, абсурдной службе рядовым повстанцев в Миссури. Никто из них, похоже, тоже не был заинтересован ее услышать. Еще до того, как он смог ответить, они начали возвращаться к местам, где работали.


"Так это или не так?" - повторил негодяй.


"Не о чем говорить", - наконец сказал Сэм. "Компания, в которой я был, никогда не делала ничего большего, чем просто слонялась без дела, чтобы произвести впечатление на девушек".


"Но ты был внутри, не так ли?" - спросил здоровяк с револьвером. "Тогда ты идешь с нами, приятель. Ты можешь объясняться с солдатами. Если они считают, что ты на подъеме, значит, так оно и есть, вот и все. Но если они этого не сделают, они упрячут тебя туда, где ты не сможешь натворить бед ".


"Это возмутительно!" Прогремел Клеменс. Больше никто в офисах вообще ничего не сказал. Хулиган поменьше, казалось, вспомнил, что у него есть пистолет. Он дернул дулом в сторону дверного проема. Со вздохом Клеменс направился к двери. Проходя мимо, он схватил свою шляпу с дерева. "Давайте покончим с этим. Чем скорее мы это сделаем, тем скорее я смогу вернуться сюда и сообщить миру, какая свора проклятых дураков разгуливает у нас на свободе в эти дни".


Люди с револьверами, казалось, не были склонны спорить с ним. Пока он делал то, что они говорили, им было все равно, что еще он делал: ставил против Кольта, какое значение имело одно-два оскорбления? У них был привязан багги снаружи здания. Тишина за спиной Сэма, когда он закрывал дверь, ранила его сильнее, чем его вылазки ранили охотников за шпионами.


"Вы оба совершенно чокнутые", - сказал Клеменс, когда тот, что поменьше, взял вожжи и тронулся с места. "Если я был таким великим и ужасным террором для Соединенных Штатов все эти годы, что, во имя святого Иисуса, я делал в качестве помощника секретаря губернатора на территории Невада еще до окончания этой проклятой войны?" О том, что секретарем был его брат Орион, в честь которого назвали его сына, он не потрудился упомянуть.


"Не знаю", - ответил тот, что покрупнее, с некоторой долей остроумия. "Что ты там делал?" Судя по его тону, Сэм мог отправлять ежедневную телеграмму в Ричмонд из Карсон-Сити.


Клеменс ответил лишь полным достоинства молчанием. Он также не спросил, куда они направляются, как намеревался. Он рассудил, что это станет очевидным в скором времени, и это суждение подтвердилось, когда маленький негодяй направился на северо-запад, прочь от центра города. Единственным сколько-нибудь значимым объектом в этом направлении было Пресидио, армейская база, на которую была возложена защита Сан-Франциско.


Независимо от того, как долго Сэм жил в этих краях, он никогда не переставал восхищаться красотой вида за Золотыми воротами, открывающегося на север, в сторону Саусалито: голубое небо, зелено-голубое море, лесистый мыс, быстро возвышающийся над ним. Паром, тонкая черная струйка дыма, поднимающаяся из его трубы, придала величию природы оттенок человеческого масштаба.


То же самое произошло и с каменными стенами Форт-Пойнта. Когда вперед вышел часовой, чтобы спросить, по какому делу прибыли вновь прибывшие, более крупный из похитителей Сэма сказал: "У нас тут парень, возможно, шпион".


"Черта с два!" Крикнул Сэм. Что касается часового, то он был невидим и неслышим. Синий мундир махнул рукой, указывая фургону въезжать в форт.


Добравшись до приемной командира гарнизона за короткое время, Клеменс приступил к выполнению той цели, для которой она была названа: он ждал, и ждал, и ждал. Браво, которые его похитили, не стали ждать с ним: у них были дела поважнее. Когда он высунул голову из двери, ведущей на плац, через которую он вошел, солдат направил на него "Спрингфилд" со штыком и прорычал: "Ты возвращаешься туда. Полковник увидит тебя в свое время, не в твое. Кипя от злости, Сэм ретировался.


Наконец, после того, что должно было длиться скорее два часа, чем один, дверь в кабинет полковника Уильяма Т. Кабинет Шермана открылся. "Войдите, мистер Клеменс", - сказал Шерман. Худощавый и прямой, он носил коротко подстриженную бороду, которая когда-то была рыжей, а теперь стала почти белой. Его рот превратился в тонкую щель; его светлые глаза изо всех сил старались смотреть сквозь Сэма. Резкие морщины пролегли по его впалым щекам, теряясь в бороде возле уголков узкого рта. Слово, которое пришло Клеменсу на ум, было горьким для него.


Его кабинет представлял собой разительный контраст с обычным беспорядком, который превращал поиск вещей на столе Сэма в приключение. Очевидно, что здесь все было именно там, где ему и положено. Сэм был уверен, что любой, у кого хватило наглости сунуться туда, где ему не место, даже сдвинуться с места на дюйм, закончится на гауптвахте, чтобы научить его никогда больше не становиться геем.


Шерман сел; он не приглашал Клеменса сесть. Взглянув на начало редакционной статьи, которую похитил стрелок поменьше ростом, а также на большой, аккуратно исписанный лист бумаги, на котором Сэм смог разобрать свое имя, он сказал: "Почему бы вам не сказать мне, почему вы здесь, сэр?"


Клеменс обычно отпускал остроты, не задумываясь, почти так же, как дышал. Оказавшись лицом к лицу с этим человеком, он сдержался. "Я здесь, полковник, потому что я прослужил меньше месяца в "Марион Рейнджерс", своего рода подразделении конфедерации в Миссури, во время войны за отделение. Из-за этого кто-то решил, что я, должно быть, шпион ".


Шерман сказал: "Когда Луизиана отделилась, я преподавал там в военной академии. Я сразу же подал в отставку и приехал на север, чтобы служить своей стране как можно лучше. Как получилось, что вы сражались под Звездами и решетками?"


"Я никогда не сражался под их началом", - ответил Сэм. "Я немного маршировал и немного ездил верхом, но я ни разу не сражался. Губернатор Джексон призвал солдат дать отпор американским захватчикам - так он их назвал, - так появились рейнджеры Марион. Это было великое и славное подразделение, полковник - нас было пятнадцать человек, все говорили. Однажды, когда мы приблизились к фермерскому дому, который охраняли американские войска, наш капитан - его звали Том Лайман - приказал нам атаковать его. Мы сказали ему "нет"; до единого человека, мы сказали "нет". Остальная часть моей так называемой военной карьеры была скроена из того же материала. Я никогда не стрелял ни в одного солдата Соединенных Штатов. Никто из нас этого не делал, пока Рейнджеры Марион не стали единым целым с Ниневией и Тиром ".


Челюсть Шермана задвигалась. "Значит, вы списываете это на юношескую неосторожность?- потому что в 1861 году вы были бы молодым человеком".


"Это именно то, к чему я это клоню, полковник", - сказал Сэм с выразительным кивком.


"И вы действительно служили правительству США в Неваде", - сказал Шерман, снова сверяясь с бумагой. Сэму стало интересно, как много из истории его жизни содержится в ней. Задумчивым тоном Шерман продолжил: "Однако в наши дни вы так же решительно выступаете в газетах против войны, как и здесь". Он на мгновение задержал палец на редакционном фрагменте. "Какая связь, если таковая вообще есть, между одним и другим?"


"Полковник, вы видели настоящую войну из первых рук, а это гораздо больше, чем я когда-либо видел", - сказал Клеменс. "Каково ваше мнение о ней?"


"Мое мнение?" Он напугал Шермана. Но офицер колебался недолго; Сэм понял, что он редко в чем-то долго колебался. "Война - это жестокость, и ее нельзя усовершенствовать. Вся его слава - в лунном сиянии. Только те, кто не стрелял и не слышал криков и стонов раненых, громко взывают к крови, мести и опустошению. Война настолько близка к аду, насколько милосердный Бог допускает на эту землю ".


Это было больше, чем Сэм рассчитывал. "Если ты можешь говорить так решительно и все еще защищать нашу страну, как сомнение в мудрости и ведении этой войны делает меня агентом Конфедерации?"


Шерман погладил подбородок. "Вы могли бы быть агентом, используя такой предлог, как сокрытие". Его рот еще больше сжался; Клеменс не думал, что это возможно. "Но у меня нет доказательств, чтобы сказать, что вы арк, ни малейшей частицы. То, что вы говорите о "Марион Рейнджерс", согласуется с тем, что у меня есть на этом листе - люди, которые привезли вас, были слишком калорийными. Мы все были совершенно безумны двадцать лет назад. Этого никогда не должно было случиться ". Тонкие губы скривились. "Я напишу вам хорошую характеристику, мистер Клеменс, которую вы должны показать, чтобы выйти из этой крепости, и можете показать любому, кто попытается побеспокоить вас в дальнейшем." Он обмакнул ручку в чернила и начал писать.


"Спасибо, полковник", - горячо сказал Клеменс. "Еще кое-что?" Шерман поднял глаза от своей работы. Сэм продолжал: "Могу я попросить разрешения воспользоваться лошадью или коляской? Джентльмены, которые привезли меня сюда, не дождались результатов вашего слушания". Он ни словом не обмолвился о том, как долго ждал сам.


"Я позабочусь об этом", - сказал Шерман. Ручка царапала по бумаге. Сэм был не против подождать сейчас, ни капельки.


****


Баунтифул, штат Юта, лежал примерно в десяти милях к северу от Солт-Лейк-Сити, на железнодорожной ветке. Джордж Кастер прошел мимо него на юг во время триумфального марша армии к столице территории Юта, а затем в нее. Тогда он не придал этому особого значения: просто еще один никому не известный городок среди стольких других. Теперь, однако, он не собирался проходить мимо этого; вместе с двумя отрядами кавалерии за его спиной он собирался пройти через это, как мужчина, обыскивающий свои карманы в поисках пятицентовой монеты, на которую можно купить своей возлюбленной сарсапарилью. Его собственная возлюбленная, к несчастью, вернулась в Форт-Додж.


"Все равно разнеси Джона Тейлора", - проворчал он. "Тире и дважды тире его. Почему старый мошенник не мог остаться в Солт-Лейк-Сити, чтобы мы могли схватить его, свернуть ему шею и покончить с этим?"


"Не будь таким занудой, Оти", - сказал его брат Том. "Если бы не Тейлор и остальные выскочки, которые сбежали, мы бы застряли на гарнизонной службе вместо того, чтобы делать здесь что-то наполовину полезное".


"Наполовину полезные - это правильно. Нам следовало бы сражаться с ребятами, а не сидеть на этих проклятых мормонах ". Кастер сделал паузу и послал Тому вопросительный взгляд. "Совки"? Что такое совок?"


"Мормон. Слышал это на днях", - ответил его брат. Сняв шляпу, Том изобразил, что таким же образом снимает верхнюю часть черепа и зачерпывает большую часть его содержимого. "Должно быть, у тебя не хватает большей части мозга, чтобы купить то, что они продают, ты так не думаешь?"


"Мм, скорее всего, ты прав". Кастер взвесил слово. "Сенсации. Мне это нравится". Он рассмеялся, затем указал вперед. "У нас на подходе целая подборка подборок".


Самым большим зданием в Баунтифуле была часовня мормонов, сооружение из дерева и самана с пятью шпилями, которое выглядело так, как будто выросло из земли, а не было построено. Земли вокруг часовни были достаточно плодородными; какой бы глупой ни была религия мормонов в глазах Кастера, он не мог отрицать, что из них получились умелые, прилежные фермеры.


Люди вышли на улицу из часовни, из домов, из парикмахерской и галантерейного магазина, чтобы поглазеть на солдат. Вместе с ними вышли их собаки. Солдаты застрелили нескольких собак по пути из Солт-Лейк-Сити. Вероятно, они застрелят еще больше здесь. Собаки мормонов становились все злее.


Никто ничего не сказал, когда подъехали солдаты. Кастер знал, что его здесь не любят. Ему было все равно. Что бы ни любили мормоны, насколько он был обеспокоен, с этим должно было быть что-то не так.


Он поднял руку. Позади него кавалеристы натянули поводья. У каждого из них на коленях лежал заряженный карабин. Это предназначалось не только для собак. До сих пор мормоны не создавали никаких проблем. Лучший способ убедиться, что они не доставят никаких проблем, - это быть готовым безжалостно уничтожить их, если они возникнут.


Том Кастер сказал: "Я ненавижу все эти вытаращенные лица. Там, в Солт-Лейк-Сити, по крайней мере, язычники были на нашей стороне. Здесь нет ни одного язычника, о котором можно было бы говорить, и никто не на нашей стороне ".


"Мы правы. Мы никогда не должны забывать об этом", - заявил Кастер. Он повысил голос и обратился к жителям Баунтифула: "Мы ищем Джона Тейлора. Любой, кто знает, где скрывается этот беглец от правосудия, будет щедро вознагражден ". Он ждал. Никто не произнес ни слова. Ветер, полный соленого привкуса Большого Соленого озера, вздымал перед его лошадью маленькие пыльные вихри.


Он не ожидал ничего другого, но усилия пришлось приложить. Так гласил его приказ. Поскольку мормоны продолжали хранить молчание, он перешел к следующему этапу программы: "Мы собираемся обыскать дома и строения этого города в поисках личности Джона Тейлора и других лиц, скрывающихся от правосудия на этой Территории. От вас требуется помогать храбрым солдатам Соединенных Штатов, выполняющим эту задачу, и сотрудничать с ними. Любое сопротивление приведет к тому, что виновная сторона будет подвергнута судебному разбирательству без суда и по всей строгости военного правосудия ".


Это вызвало отклик в толпе: кто-то крикнул: "Где ваши ордера на обыск?"


Улыбка Кастера была какой угодно, только не приятной. "У нас их нет. Нам они не нужны. Территория Юта, будучи объявлена регионом, поднявшим мятеж против законной власти правительства Соединенных Штатов Америки, утратила защиту, закрепленную в Конституции. Вы, люди, должны были больше думать о том, что последует за вашими действиями, прежде чем пытаться принудить национальное правительство одобрить ваши отвратительные действия. Умышленно пренебрегая правительством, вам придется еще раз заслужить его благосклонность, показав, что вы ее заслуживаете ".


Он махнул своим людям, которые соскочили с лошадей. Кастер приказал отделению следовать за ним к часовне мормонов. Они обыскали территорию, не найдя ничего необычного, а затем вошли внутрь. Если бы интерьер не был украшен большим портретом Джозефа Смита, основателя мормонизма, написанным маслом, интерьер мог бы принадлежать любой церкви.


Один из сотрудников "Баунтифула" вошел внутрь. "Джентльмены, мистера Тейлора здесь нет", - сказал он. "Его здесь не было".


"Кто ты, и откуда ты знаешь?" Кастер зарычал.


"Я О. Клифтон Хейт, и я много лет был мирянином-проповедником в этой часовне, - ответил мужчина, - и я знаю, что мистер Тейлор не был в Баунтифуле, потому что я бы услышал об этом, если бы он был".


"Нет, если он залег на дно - и если ты тоже просто лжешь", - сказал Кастер. Хейт изобразил негодование. Кастер, почувствовав себя на мгновение милосердным, проигнорировал это. Он помахал рукой. "Эта церковь выглядит милой, свежей и чистой, как будто люди были в ней буквально на днях, скажем, или в прошлое воскресенье. Как вы помните, публичное богослужение в мормонских церквях запрещено приказом генерала Поупа".


"О, да, конечно", - сказал О. Клифтон Хейт.


"Вы случайно не забыли этот приказ?" Сказал Кастер.


"Почему, нет, конечно, нет". Глаза Хейта были широко раскрыты и искренни. Он лгал. Кастер знал, что он лжет. Он, несомненно, знал, что Кастер знал, что он лжет. Но он также знал, что Кастер ничего не мог с этим поделать. Пока у Поупа не будет достаточно людей, чтобы разместить постоянный гарнизон в каждом из этих жалких маленьких городков, мормоны будут игнорировать все возможные приказы. Вряд ли кто-то мог предать их, особенно когда все они сговорились свести на нет приказы военного губернатора.


Покачав головой в гневном отчаянии, Кастер гордо вышел из часовни. Его солдаты последовали за ним. Его взгляд остановился на доме на другой стороне площади. Он был построен по образцу, с которым он слишком близко познакомился в Солт-Лейк-Сити: центральное сооружение, которое, несомненно, было возведено первым, с несколькими белеными крыльями, расходящимися от него. Указав на дом, он спросил: "Кто там живет?"


"Это место Сешнса", - ответил Клифтон Хейт. "Перегрин Сешнс был первым поселенцем здесь, более тридцати лет назад. Тот дом там, который принадлежит его брату Седекии".


"Генерал Поуп запретил вам, мормонам, нечто большее, чем публичное богослужение", - сказал Кастер, в его глазах светилось некое жесткое предвкушение. "Он также запретил практику многоженства, из-за которой вы, люди, повсюду ощущаете зловоние в ноздрях порядочных американцев. Глядя на этот дом, мистер Хейт, как вы думаете, сколько жен, э-э, вероятно, будет у Седекии Сешнса?"


"Я знаю только об одной", - сказал Хейт. "Ирма Сешнс - столп нашего маленького сообщества здесь".


"Держу пари, что так оно и есть", - усмехнулся Кастер. "А сколько других столпов сообщества носят название Sessions?"


"Я не знаю других", - сказал Хейт. Кастер тоже слышал об этом в Солт-Лейк-Сити. Мормоны обычно скрывали свои многоженства.


Он на глаз собрал своих солдат. "Мы собираемся обыскать этот дом в поисках Джона Тейлора. Мы также собираемся обыскать его в поисках любых доказательств того, что в нем практикуется отвратительный порок многоженства. Если по какой-то случайности мы найдем такие доказательства, несмотря на заявления присутствующего здесь мистера Хейта, мы предпримем любые действия, которые я сочту в данный момент уместными. Пойдемте ".


Ухмыляясь, солдаты последовали за ним. Направляясь к большому, беспорядочно построенному дому, они рассказывали непристойные шутки. Кастер делал вид, что не слышит их, за исключением тех случаев, когда удачная шутка заставляла его громко смеяться.


Он подошел к входной двери и энергично постучал в нее. Когда дверь открылась, перед ним стояла одна из внушительных женщин средних лет, из тех, на ком Бригам Янг, по-видимому, женился в батальонах: широкая в плечах, шире в бедрах, седеющие волосы убраны назад с лица, которое ничего не одобряло со времен войны за отделение. Кастер подумал, как хорошо смотрелась бы ее голова, набитая чучелом и установленная на стене в Форт-Додже рядом с вилорогом или койотом. "Вы миссис Ирма Сешнс?" он спросил.


"Я. А ты солдат Соединенных Штатов". Судя по ее тону, это ставило Кастер где-то между команчем и хорьком.


"Мои люди и я собираемся обыскать это помещение на предмет возможного присутствия беглеца Джона Тейлора", - объявил Кастер. "Все лица, проживающие в этом доме, должны сначала выйти".


"А если мы этого не сделаем?" Поинтересовалась Ирма Сешнс.


Кастер скрестил руки на своей широкой груди. "Тогда мы удалим вас с помощью любой силы, которая окажется необходимой, и предадим суду за неповиновение власти армии Соединенных Штатов". Он достал карманные часы. "У вас есть пять минут".


Он наблюдал, как миссис Сешнс обдумывает, не разоблачить ли его блеф. Он наблюдал, как она с явной неохотой решила, что он не блефует. Он наблюдал, как она начала хлопать дверью у него перед носом, а затем, с еще более очевидным нежеланием, передумала.


В назначенный срок появилось полдюжины женщин, остальные пять похожи на Ирму Сешнс, как горошины в стручке. Вместе с ними прибыло около двух дюжин детей, начиная от младенцев на руках и заканчивая юношами, достаточно взрослыми, чтобы носить оружие, и девочками, находящимися на пути к тому, чтобы стать бесстрастными копиями своих матерей. "Где мистер Сешнс?" Кастер спросил, когда патриарха семьи не оказалось на виду.


"В Солт-Лейк-Сити, по делам", - ответила Ирма Сешнс. Может быть, это было правдой, а может быть, и нет.


"И все шестеро из вас - его жены?" Кастер настаивал.


"О, нет", - сказала одна из других женщин. "Я его овдовевшая кузина". Другая утверждала, что она его сестра, еще одна сказала, что она сестра Ирмы, и последние две не объяснили, как или почему они там жили, за исключением утверждения, что они не были связаны с Zcdekiah Sessions каким-либо незаконным или аморальным образом. Они были такими пронзительными, такими настойчивыми, что Кастер не поверил бы им, даже если бы раньше был склонен к этому, чего не было.


В разгар женских опровержений какой-то хитрый солдат принес Кастеру фотографию в причудливой позолоченной рамке. Это была семейная группа: полный бородатый мужчина, предположительно мистер Сешнс, окруженный шестью женщинами и их многочисленным потомством. Он показал им фотографию. Они замолчали. Грубо говоря, он задавался вопросом, могут ли сеансы добиться такого же эффекта с его помощью. Ради душевного спокойствия этого человека он надеялся на это.


"Я говорю, что эта фотография показывает мне, что здесь вы были недостаточно правдивы", - сказал он им, будучи слишком хорошо воспитанным, чтобы назвать женщину лгуньей в лицо. "Как вы должны знать, генерал Поуп приказал, чтобы полигамия была пресечена на этой Территории всеми доступными средствами". Он повернулся к кавалеристу. "Есть какие-нибудь признаки Тейлора, капрал?"


"Нет, сэр", - ответил солдат. "Сейчас там никого нет".


"Очень хорошо. Предайте это место огню, чтобы у греха не было места, которое он мог бы назвать своим. Если нам понадобится очистить Юту огнем и мечом, именно это мы и сделаем".


Шесть жен Седекии Сешнса кричали и стенали, как и их дети женского пола. Мальчики, те, что постарше, проклинали Кастера и его людей так мерзко, как только могли. Он слышал кое-что похуже. Несмотря на крики, вопли и проклятия, дом горел. Пройдя через город, он и его люди нашли еще три дома, явно принадлежащие многоженцам. Они тоже сгорели в огне. Он задавался вопросом, будут ли мормоны стрелять в его людей за это. Он почти надеялся, что они это сделают. Они этого не сделали.


"Это уже не так щедро", - сказал он своему брату, когда они вели два кавалерийских отряда на север, к следующему маленькому городку. Оба Кастера рассмеялись.


## Глава 9


Убак дремал под безжалостным солнцем западной части территории Нью-Мексико. Это была мексиканская деревня с глинобитными домами, сгрудившимися вокруг католической церкви, которая тоже была глинобитной, но побеленной. Тогда это было мормонское поселение, один из многих побегов главного дерева в Юте. Со времен Войны за отделение, бесконечные набеги апачей, мексиканских и белых бандитов оставили после себя печальную тень прежнего облика.


Это оставило Джеба Стюарта, чья армия стояла лагерем неподалеку, почти безутешным. "Мормоны", - сказал он своему адъютанту. "Если хочешь знать мое мнение, им рады "дамнянки"".


Майор Горацио Селлерс кивнул и сказал: "Да, сэр". Однако его главной жертвой были не мормоны, которых в окрестностях осталась лишь горстка, а апачи - не те, кто совершал набеги на Тубак на полпути назад, к дикости, а те, кто сейчас сопровождает силы Конфедерации (предполагая, что между этими двумя группами можно провести различие, которое ни в коем случае не было очевидным). Кашлянув раз или два, он сказал: "Чем больше времени мы проводим с этими индейцами, сэр, тем больше я думаю, что одной из причин, по которой Мексиканская империя продала нам Сонору и Чиуауа, было желание доставить нам радость от их уничтожения".


"Это могло быть и так, майор", - допустил Стюарт. "Если бы их было больше, они были бы еще большей проблемой, чем есть".


"Их и так чертовски много", - сказал Селлерс, упрямо выпятив подбородок. "Если бы их было больше..." Он вздрогнул. "Сэр, у нас хорошие люди, крепкие парни. Но эти апачи, среди них нет ни одного, не могут пройти через эту страну пешком быстрее, чем солдат верхом на лошади, подойти к тебе сзади посреди переполненной церкви, перерезать тебе горло и выпрыгнуть в окно, прежде чем кто-нибудь заметит, что ты мертв ".


Он лишь слегка преувеличивал, и совсем не по поводу способности апачей превосходить кавалерию. "Но они не хотят перерезать нам глотки", - сказал Стюарт. "Они хотят перерезать горло янки, и особенно мексиканцам".


"Теперь да", - сказал Селлерс. "Когда наша очередь?" Он огляделся и понизил голос почти до шепота: "Я все еще считаю, что мы должны наполнить их виски и избавиться от них, когда они станут слишком загрязненными, чтобы сопротивляться".


"Этого будет достаточно, майор", - резко сказал Стюарт. "Этого будет более чем достаточно. Одна из причин, по которой апачи так сильно ненавидят мексиканцев, заключается в том, что мексиканцы будут натравливать их на них снова и снова. Это могло бы сработать - им нравится popskull, тут двух вариантов быть не может, - но это навсегда сделало врагами храбрецов, которых мексиканцы не получили. Я хочу использовать этих индейцев против Соединенных Штатов; я не хочу давать проклятым янки ни малейшего шанса использовать их против нас ".


"Да, сэр", - сказал Селлерс.


Стюарт спрятал улыбку. Он узнал этот тон: его использовал солдат, когда думал, что начальник не в своем уме. Он сказал: "В конце концов, я предполагаю, что мы их цивилизуем, майор. Сын Джеронимо, Чаппо, сейчас - он смышленый молодой человек. И его двоюродный брат, этот Бацинас: У меня были два разных кузнеца, которые сказали мне, что он добивался, чтобы они научили его своему ремеслу. Он знает всего несколько слов по-английски и еще немного по-испански, но один из мужчин, который ему что-то показывал, сказал, что он усвоил их так быстро, как только можно было ожидать от белого человека ".


Майор Селлерс вообще ничего не сказал. Он тоже пытался сделать так, чтобы его лицо вообще ничего не выражало. У него это получалось не так хорошо, как у апачей. Ясно, как будто он кричал, Стюарт прочитал его мысли: обучение чему-то у белых людей не цивилизует индейцев, это только делает их более опасными.


"Чероки", - тихо сказал Стюарт. "Чокто. С таким же успехом они могли бы сами быть белыми - ну, некоторые из них".


"Это другое", - ответил его адъютант, но, когда Стюарт надавил на него, он не смог сказать, как.


"В любом случае, это не имеет значения", - сказал Стюарт, посмотрев на часы. "Мы все равно должны встретиться с Джеронимо, расставить все по своим местам для его поездки в Тусон, где мы нанесем удар янки, когда они придут за ним".


На самом деле встреча не была назначена на определенное время; индейцы, хотя они чаще всего пользовались телескопами, снятыми с убитых солдат, не заботились о часах. Но половина десятого была достаточно близким эквивалентом середины утра, как выразился Джеронимо.


Апачи одобрили палатки конфедерации, которые дал им Стюарт: они были просторнее и устанавливались быстрее, чем укрытые шкурами плетенки из кустарника, которые индейцы делали для себя. Джеронимо сидел, скрестив ноги, перед небольшим кухонным очагом и пил кофе из жестяной кружки с маркой CSA. Рядом с ним сидел Чаппо, чье бронзовое лицо с широкими скулами говорило о том, как выглядел его отец в молодости.


Когда Стюарт подошел к Джеронимо, то же самое сделали военные лидеры апачей: красивый сын Кочиза Найче (которого половина конфедератов звала Натчез, что звучало более привычно для их ушей); умный старик по имени Нана; и Ху, суровый ветеран. Лишь постепенно Стюарт осознал, что влияние Джеронимо, несмотря на зловещие рассказы об обратном, исходило скорее от религии, чем от полководчества.


Вежливые приветствия отняли некоторое время; и апачи, и конфедераты были церемонным народом. Затем через Чаппо Джеронимо сказал: "Наши разведчики нашли идеальный для нас каньон. Мы можем повести туда "синих мундиров", а вы можете ждать их со своими винтовками и фургонами ".


"Повозок?" Это озадачило Стюарта. Они с Чаппо пару минут ходили взад-вперед, прежде чем он понял, что индеец говорит об артиллерии. Пушки передвигались на колесах; что касается апачей, то они превратились в повозки. Когда недоразумение было улажено, Стюарт кивнул. "Это хорошо. Где находится это место?"


"Дайте мне взглянуть на бумагу с обозначенными местами, и я покажу вам", - сказал Джеронимо. Стюарт достал из кармана карту территории Нью-Мексико и развернул ее. Он наблюдал, как Джеронимо одним махом постиг концепцию карт. Апач перешел от полного непонимания к восторженному восхищению, когда понял, что представляет собой линия Южной части Тихого океана (напечатанная в комплекте с маленькими поперечными шпалами). С того начала он в спешке разобрался в остальных символах. Найчи, который сам очень хорошо рисовал, теперь также разбирался в картах. Апачи не были глупы. Чем больше Стюарт разбирался с ними, тем яснее это становилось.


Он хотел, чтобы они были такими, почти так же сильно, как и крупные продавцы. Это сделало бы его жизнь проще.


Джеронимо вытащил из-за пояса нож, чтобы использовать острие в качестве указки. "Мы здесь". Он с полной уверенностью дотронулся им до Тубака. Он не умел читать, но знал, как составить карту в своей голове, ту, которую дала ему жизнь в этих краях, в соответствии с картой на бумаге. "Каньон здесь, чуть больше чем на полпути к Тусону". Он передвинул острие ножа.


"Если мы хотим устроить засаду на "синих мундирах", нам придется ждать там, пока вы не заманите их", - сказал Стюарт. "Здесь есть вода?" На столь значительной части Юго-Запада это было главной заботой.


"Да". Джеронимо на мгновение улыбнулся: он задал правильный вопрос. "Рядом два источника. Хорошая вода, даже летом: воды немного, но достаточно". Он обвел рукой индейский лагерь. "Некоторые из нас будут с вами. Если все не так, как я говорю, это люди, которых вы можете убить".


"Заложники", - сказал Стюарт. Губы Чаппо шевелились, когда он повторял это слово про себя, чтобы выучить его. Стюарт пощипал себя за бороду, размышляя. У апачей не хватало людей. Они считали рейд, в котором потеряли пару воинов, несчастьем, потому что бойцов нелегко было заменить. Стюарт не думал, что Кронимо предложил бы заложников, если бы он не был искренен. "Мы попробуем", - сказал он. "Мои люди могут выехать сегодня днем".


"Это хорошо", - сказал Джеронимо через Чаппо. "Мы, большинство из нас, сейчас поедем на север. Когда вы будете в каньоне, вы увидите, что это за место. Вы увидите, где разместить своих людей, чтобы они могли убивать "синих мундиров", оставаясь незамеченными. Вы увидите, где разместить ваши большие винтовки на фургонах, чтобы "синие мундиры" не узнали, что они там, пока не станет слишком поздно ".


Хотя Стюарт не понимал ни слова на жаргоне апачей, он обратил пристальное внимание на тон Джеронимо. Голос индейца звучал так, как будто он пытался убедить себя, что Стюарт, хотя и всего лишь невежественный белый человек, действительно сможет увидеть эти вещи и сделать то, что от него требуется. Генерал Конфедерации, цивилизованно уверенный в собственном опыте, улыбнулся самомнению дикаря.


"Я увижу эти вещи", - мягко ответил он, пытаясь успокоить Джеронимо. "Ты приведешь ко мне американских солдат, и я убью их".


Это, казалось, удовлетворило апачей. Джеронимо и военачальники обменялись несколькими словами, которые Чаппо не перевел. Стюарт решил привлечь нескольких переводчиков, которые были бы на его стороне, а не на стороне индейцев. Полукровки, мексиканцы… так или иначе, он справится. Если его союзники что-то проговорились, он хотел получить шанс узнать об этом.


Джеронимо сдержал свое слово. Большая часть апачей выехала в течение часа. Около тридцати остались под командованием Найчи. Чаппо тоже остался, чтобы переводить, хотя Найче и некоторые другие говорили по-испански. Бацинас тоже остался, и Стюарт не смог найти лучшей причины, чем то, что он был очарован всем, что делали белые люди, и хотел учиться у них.


Однако многие индейцы сочли конфедератов скорее забавными, чем поучительными. Когда армия сворачивала лагерь, Горацио Селлерс подошел к Стюарту, качая головой. "Один из этих красных дьяволов использовал фермера, чтобы спросить меня, что бы я сделал, если бы услышал выстрел", - возмущенно сказал он. "Я сказал ему, что, конечно, пойду и посмотрю, что, черт возьми, произошло. Он подумал, что это была самая смешная вещь, которую он слышал за все свои дни рождения. Итак, я спросил его, что бы он сделал, если бы был таким чертовски умным. Он сказал, что разведает вокруг и выяснит, что происходит, не давая никому знать о своем присутствии. Смотрел на меня, как на хихикающего ниггера; а он с полосой желтой краски поперек лица, чтобы показать, что он на тропе войны, чертов дикарь ". Селлерс говорил как человек, сам вышедший на тропу войны.


"Не беспокойтесь об этом, майор", - успокаивающе сказал Стюарт, используя почти тот же тон, которым разговаривал с Джеронимо. "Мы расположимся в этом каньоне и вылижем фарш из проклятых янки. Это заставит краснокожих уважать нас, и я не думаю, что что-то еще заставит".


Отправляясь на битву, Стюарт испытывал то же возбуждение, что и во время Войны за отделение. Где-то там, в Кентукки, его юный сын и тезка тоже сражался против янки. Он надеялся, что с Джебом-младшим все будет в порядке. У мальчика - нет, не мальчика, если он дрался - был весь его собственный порывистый дух, и вряд ли хватило лет, чтобы его умерить.


Стюарт ориентировался бы по карте и компасу. Апачи знали местность так же хорошо, как - лучше, чем - он знал северную Виргинию. У него возникло ощущение, что они могли бы проехать с закрытыми глазами и найти свой путь через триста или три тысячи миль пустыни по тому, как пахла пыль и как эхо от стука копыт их лошадей доносилось до их ушей. Они были здесь долгое время; roadrunners, вероятно, разговаривали с ними.


Насколько он был обеспокоен, они и damnyankees были желанными гостями в стране, если вы воспринимали это строго как страну. Камни, песок и пыль, кактусы и кустарники, ящерицы и гремучие змеи и бесконечное солнце, палящее с неба так, что почти так же надежно, как часовой механизм, каждый час конфедерат соскальзывал с седла и шлепался на землю. Большинство из них выздоровели после того, как их обрызгали драгоценной водой и некоторое время везли в фургонах, но пара умерла от неутолимой лихорадки, которая сварила их изнутри.


На самом деле это была страна верблюдов. Здесь процветал горбатый скот Пятой кавалерийской армии Конфедерации. Верблюды ели кактусы, колючки и все остальное со всеми признаками наслаждения. Им не требовалось много воды, а сочная мякоть давала им многое из того, что им было нужно. Они были великолепно вспыльчивы, наслаждаясь жарой, под которой трудились лошади.


Апачи находили их бесконечно очаровательными. Индейцы восхищались способностью животных справляться с пересеченной местностью, но считали их самыми уродливыми существами, которых они когда-либо видели. Чаппо подъехал к Стюарту после того, как некоторое время путешествовал с Пятой кавалерией, и сказал совершенно серьезно: "Бог, который создал этих животных, пытался придать форму лошадям, но не знал как".


Стюарт начал смеяться, затем сдержался. Он не хотел обидеть сына Джеронимо. И это было лучшим объяснением того, как верблюды стали такими, какими они были, чем все остальное, что он слышал.


Они переправились через реку Санта-Крус, какой она была, незадолго до наступления темноты и разбили лагерь неподалеку. На следующее утро Найчи и остальные апачи повели конфедератов в пустыню к востоку от маленького городка, который вырос вокруг станции дилижансов в Сахуарите, примерно в двадцати милях к югу от Тусона.


Около девяти часов следующего утра Найш направил свою лошадь рысью обратно к Стюарту с широкой улыбкой на широком лице с римским носом. "Aqui estd", - сказал он, а затем, к своему собственному очевидному удовольствию, придумал слово по-английски: "Здесь".


Стюарт ехал впереди вместе с ним. Чем дальше он продвигался, тем лучше выглядело место. Это была не одна из узких долин, по которым ни один преследователь в здравом уме не стал бы преследовать убегающих краснокожих из страха быть убитым кустарником. Но она была не настолько широкой, чтобы сделать засаду невозможной. Как и говорил Кронимо, он также приметил подходящее место для размещения своей конной артиллерии: невысокий холм с одной стороны, откуда хорошо просматривалась дорога, по которой, вероятно, придет враг, но не такая особенность ландшафта, которая привлекла бы внимание янки слишком рано.


"Воды?" спросил он и расплескал свою флягу.


"Ах. Agua. Si, - сказал Найчи. И агуа была: две весны, как и обещал Джеронимо. Силам Стюарта не составило бы труда подождать пару дней, пока апачи, совершившие набег на Тусон, не смогли бы привести сюда проклятых янки по горячим следам. "cestd bien?" Спросила Найчи. Он ухмыльнулся, найдя другое английское слово: "Хорошо?"


"Да. Си". Сам Стюарт не знал и дюжины слов по-испански, но это было одно из них. "Хорошо. Очень хорошо".


****


"Вот она!" Теодор Рузвельт взмахнул правой рукой в драматическом жесте, который был для него так естественен. "Вот она, прямо перед нами: Земля Обетованная!"


Вероятно, никогда прежде никто не называл Форт Бентон Землей Обетованной. Но он был так дорог Рузвельту, как земля Израиля могла когда-либо быть для евреев. И несанкционированный полк Рузвельта блуждал в бюрократической пустыне: не в течение сорока лет, которые терпели последователи Моисея, верно, но в шумном, механизированном, современном мире девятнадцатого века все двигалось быстрее. Недели, прошедшие до того, как были приняты добровольцы, были слишком долгими.


Позади Рузвельта солдаты Несанкционированного полка подняли крик приветствия. Многие из них, как и их полковник, были в восторге от того, что наконец стали американскими добровольцами. И другие (и, возможно, некоторые из тех же самых мужчин) тоже были в восторге от перспективы сбора недалеко от города со всеми сопутствующими удовольствиями. На ранчо Рузвельта они вели жизнь, недалеко ушедшую от монашеской.


"Земля Обетованная!" Рузвельт крикнул еще раз, и его солдаты приветствовали его громче, чем когда-либо. Он кивнул с огромным удовлетворением и заговорил снова, на этот раз более спокойно: "Если ты хочешь, чтобы что-то было сделано, клянусь джинго, ты должен сразу включиться и сделать это сам".


Солдаты на глинобитной стене форта Бентон смотрели на приближающийся кавалерийский полк. Рузвельт мог видеть их вытянутые руки, указывающие на облако пыли, в котором ехали всадники. Он был все еще слишком далеко, чтобы разглядеть изумление на их лицах или услышать их восклицания, но его активному воображению не составило труда восполнить недостаток.


Недалеко от форта был участок ровной местности, где Седьмой пехотный полк обычно отрабатывал свои маневры. Рузвельт повел туда Несанкционированный полк. "Собирайтесь войсками!" - крикнул он, и трубачи усилили команду.


Он позаботился о том, чтобы солдаты практиковали эту эволюцию каждый день на пути вдоль Миссури от ранчо за пределами Хелены до Форт-Бентона. Теперь они выполняли ее безупречно. Он ухмыльнулся от уха до уха. Возможно, единственной формой, которая у них была на данный момент, была красная бандана на рукаве, но он превратил их в солдат, а не в вооруженную толпу.


"Если в возрасте двадцати двух лет я могу навести порядок в кавалерийском полку, - пробормотал он, внезапно задумавшись, - то что я смогу сделать, когда у меня за плечами годы подполковника Уэлтона?"


Но эти годы, пока еще, были у него впереди. Он поехал в форт Бентон, чтобы привезти командира гарнизона Регулярной армии для осмотра Несанкционированного полка.


Генри Уэлтон оказал ему любезность, пойдя навстречу. Теперь Рузвельт был одет в форму полковника. Тем не менее, он первым отдал честь Уэлтону - и, делая это, заметил, что у офицера регулярной армии на погонах тоже были орлы, а не серебряные дубовые листья, которые он носил, когда они встречались раньше. "Поздравляю, полковник Уэлтон!" - Воскликнул Рузвельт.


"Это ваша вина, полковник Рузвельт", - ответил Уэлтон с улыбкой, отдавая честь в ответ. "Военному министерству пришлось принять вас в качестве полковника добровольческого отряда США, поэтому они присвоили мне такое же временное звание и сделали меня на пять минут старше вас, пока они этим занимались".


"Как я сказал вам при нашей первой встрече, сэр, так и должно быть", - сказал Рузвельт.


"Я бы солгал, если бы сказал вам, что, по моему мнению, вы ошибались", - сказал Уэлтон. Рузвельт кивнул; он не испытывал ничего, кроме одобрения к человеку, который знал себе цену. Уэлтон продолжил: "А теперь, разрази меня гром, давайте взглянем на людей, которые подняли весь этот шум".


"С большим удовольствием, сэр". Бок о бок два полковника выехали к полку, который сформировал Рузвельт. Они были уже близко, когда Рузвельт, непривычно нерешительный, сказал: "Даже после нашего официального включения в состав армии США, сэр, можем ли мы продолжать называть себя Несанкционированным полком? Я верю, что это оказало бы благотворное влияние на моральный дух мужчин ".


"Я не понимаю, почему бы и нет", - сказал Уэлтон. "Если вы посмотрите на вещи с точки зрения Англии, мы несанкционированная страна, не так ли? Формально то, что у нас здесь есть, - это Первая добровольческая кавалерия Монтаны. Я ничего не могу с этим поделать. Неофициально - ну, поскольку это неофициально, никто не будет придираться к тому, как вы себя называете. Множество полков - даже рот - в войне за отделение имели прозвища, под которыми их знали лучше, чем по их официальным названиям ".


Рузвельт начал было говорить что-то еще, но остановил себя, потому что они с Уэлтоном подошли к войскам, которые, как один человек, отдали им честь. Генри Уэлтон степенно переходил от отряда к отряду. Он не был офицером кавалерии, но его допрос поразил Рузвельта тем, что был таким же тщательным, как допрос, которому подвергся он сам. Уэлтон оценивал солдат столько, сколько был жив Рузвельт, и знал, что делал.


Он на мгновение озадачил командира Несанкционированного полка, когда вместо того, чтобы держаться открытой дороги между войсками, проехал через одну из них, время от времени останавливаясь, чтобы осмотреть винчестер одного человека, седло другого, патронташ третьего. И тогда на Рузвельта снизошло озарение почти так же внезапно, как на Павла по дороге в Дамаск. "Полковник Уэлтон, если бы вы спросили, я бы сказал вам, что я не размещал лучших людей на внешних рубежах войск, как нечестный бакалейщик кладет несколько кусочков хороших фруктов поверх множества плохих".


"Если бы я спросил, полковник Рузвельт, я уверен, вы бы сказали мне это, так это было или нет". Уэлтон смягчил слова обезоруживающей улыбкой. "Я бы предпочел убедиться в этом сам. Если вы, возможно, можете, вы всегда должны убедиться в этом сами. Если у вас это не войдет в привычку, вы будете разочарованы, как правило, тогда, когда вы меньше всего можете себе это позволить ".


"Спасибо, сэр. Я запомню это". Делать все, что он мог, сам по себе и для себя, всегда было одним из руководящих принципов Рузвельта. То, что ветеран поддержал это, только укрепило это в его сознании.


Не удовлетворившись тем, что проехал через один отряд, Генри Уэлтон проехал через другой. После этого он вынес свой вердикт: "Эти люди не соответствуют стандартам регулярной армии, полковник, но они одни из лучших добровольческих отрядов, которые я когда-либо видел, особенно это касается добровольцев, которым еще предстоит увидеть слона. Если и когда они это сделают, я верю, что они справятся так хорошо, как никто не мог надеяться ".


"Еще раз благодарю вас, сэр", - сказал Рузвельт. "Вы заставляете меня чувствовать, что мои усилия во имя нашей любимой страны оправдались".


"И так оно и было". Уэлтон выехал перед собравшимися солдатами. "Солдаты несанкционированного полка Рузвельта", - начал он, а затем вынужден был остановиться, пока кавалеристы орали до хрипоты, а несколько офицеров подгоняли своих скакунов. "Солдаты Несанкционированного полка, примете ли вы присягу, которая сделает вас добровольцами США?"


"Да!" - закричали люди: один оглушительный рев. Рузвельт кричал так громко, как только мог, но даже в его собственных ушах его голос звучал тихо и терялся среди других.


Полковник Уэлтон приводил их к присяге, произнося по одной звонкой фразе за раз. Рузвельт почувствовал, как его глаза за стеклами очков наполняются слезами, когда он произносил слова, которые привели его на службу Соединенным Штатам. Достижение этой точки оказалось более трудным, чем когда-либо должно было быть, но, в отличие от Моисея, ему, преодолев все препятствия, было позволено войти в страну молока и меда - или, учитывая, что это была армия США, по крайней мере, в страну сухарей, соленой свинины и бобов.


Закончив присягу, он отдал Генри Уэлтону еще один четкий салют. "Каковы будут ваши приказы, сэр?"


"На данный момент, полковник, мои приказы будут очень простыми, очень неинтересными и, боюсь, очень нежелательными", - ответил Уэлтон. "Ваши люди должны расположиться бивуаком здесь, на этой равнине, до тех пор, пока мои полковые писари не завершат скучное, но необходимое дело записи их имен и других подробностей. Это, среди прочего, переведет их на государственную зарплату и избавит их от вашей, а также обеспечит пенсионные выплаты их ближайшим родственникам в случае, если они станут жертвами войны ".


Рузвельт вздохнул. "Я действительно вижу необходимость, сэр, но должно ли это быть сделано немедленно? Вы не имеете ни малейшего представления о том, как я жажду нанести британцам решительный удар, ни о том, как тяжело было сидеть рядом с Хеленой, зная, что у меня под рукой были люди для выполнения этой задачи, но также зная, что по закону я не имел права их использовать ".


"Терпение, полковник". Уэлтон усмехнулся. "У меня такое чувство, что я разговариваю со своим сыном. Я повторяю, терпение. Британцы пока что не предприняли никаких действий против нас в этом квартале, и даже если они сделают это в ближайшие два дня - что маловероятно, - они не смогут обрушиться на Форт Бентон и застать нас врасплох за это время. У тебя будет свой шанс, уверяю тебя. Хотя не совсем еще."


"Да, сэр". Внезапно и болезненно Рузвельт осознал, что переход под власть Соединенных Штатов не только означал, что он может повести свои войска против англичан и "Кэнакс", это также означало, что от него требовали подчиняться приказам, которые ему не нравились. Затем он просиял. "Сэр, я предоставлю в ваше распоряжение все мои полковые записи, которые должны помочь вашим клеркам быстрее выполнять свою работу".


"Спасибо. Я уверен, что это очень поможет". Полковник Уэлтон склонил голову набок. "Я ни капельки не удивлюсь, если то, что у вас есть, намного полнее всего, что от меня требуется сохранить. Однако есть некоторые формы, на которых нам придется получить подписи ваших людей или засвидетельствованные отметки. Все говорят о подвигах армии на поле боя. Никто не упоминает о документах, которые делают возможными эти подвиги - и выживание армии между ними - но это тоже часть жизни ".


"Кое-что из этого я обнаружил сам, когда начал набирать Несанкционированный полк". Рузвельт обнажил зубы в том, что было не совсем улыбкой. "Я бы солгал, если бы сказал, что это было самое приятное открытие, которое я когда-либо делал".


"Да, я верю в это", - сказал Уэлтон. "Поскольку сейчас военное время, у вас будет шанс действовать, и достаточно скоро, даже если не так скоро, как вам хотелось бы. Если бы вы провели столько времени в регулярной армии, сколько я, вы, возможно, уже пришли бы к выводу, что для командира долг подразумевает бумажную волокиту, исключая почти все остальное ".


Рузвельт попытался представить себя на гарнизонной службе в каком-нибудь пыльном форте здесь, в сердце Запада, в форте, где поблизости нет враждебных индейцев, которые могли бы дать повод для действий. Он попытался представить, как проходит год за годом на таком посту. Его вывод заключался в том, что, будь форт где-нибудь поблизости от высокого утеса, он, скорее всего, бросился бы с него.


Это, должно быть, отразилось на его лице. Полковник Уэлтон сказал: "Ну, это не та судьба, о которой вам нужно беспокоиться. Теперь, хотите ли вы приказать своему полку разбить палатки здесь, или это сделать мне?"


"Сэр, почему бы вам этого не сделать?" Ответил Рузвельт. "Чем скорее люди полностью поймут, что они обязаны подчиняться приказам любого человека, занимающего более высокое положение, чем они сами, тем скорее они станут солдатами во всех смыслах этого слова".


"Очень хорошо". Уэлтон кивнул. "И к тому же хорошо аргументирован". Он без особых усилий повысил голос, чтобы его мог слышать весь Несанкционированный Полк. Казалось, он тоже не кричал - Рузвельт задавался вопросом, сможет ли он научиться этому трюку.


Отдав приказы, Уэлтон с интересом наблюдал, как им подчиняются. Он усмехнулся, когда солдаты разбили свои палатки. "Немного разнообразия в обстановке, в которой они живут, а, полковник?" Мгновение спустя он перестал хихикать и уставился на меня. "Святые небеса, это что, вигвам?"


"Да, сэр. У нас в полку их несколько. Кажется, они работают примерно так же хорошо, как все, что делаем мы, белые люди".


"Это так, полковник. Я прослужил достаточно времени на равнинах, чтобы убедиться в этом. Они застали меня врасплох, вот и все". Генри Уэлтон не только наблюдал за солдатами Несанкционированного полка, разбивающими свой лагерь. Время от времени он доставал свои карманные часы, чтобы посмотреть, как быстро они это делают.


Рузвельту хотелось оказаться среди них, кричать, размахивать руками и призывать их к большей скорости. Он заставил себя спокойно сесть на лошадь и позволить им делать это самостоятельно. Если бы они не усвоили то, что он так усердно пытался втолковать им, его разглагольствования сейчас не помогли бы.


Его взгляд метнулся от солдат к полковнику Уэлтону и обратно. Казалось, на людей ушла целая вечность. Но, когда была поднята последняя палатка, Уэлтон положил часы обратно в карман и приветливо кивнул ему. "Неплохо, полковник. Еще раз, совсем неплохо".


"Большое вам спасибо, сэр". Полковник Теодор Рузвельт просиял.


****


Полковник Альфред фон Шлиффен и младший лейтенант Арчибальд Крил шагали по тому, что когда-то было набережной Луисвилла, штат Кентукки. Вместо своей собственной формы Шлиффен носил светло-голубые брюки, темно-синюю блузу и фуражку рядового пехоты США. Набережная была в руках США, но у конфедератов был способ незаметно выдвигать снайперов вперед, что делало их появление каким-либо образом заметным явно плохой идеей.


В кармане брюк у Шлиффена была одна телеграмма от генерала Роузкранса, уполномочивающая генерала Уилкокса разрешить ему пересечь реку Огайо, чтобы вблизи понаблюдать за сражением, и другая телеграмма от министра Шлозера, заверяющая Уилкокса, что Отечество не привлечет его к ответственности, если во время исполнения Шлиффеном своего военного долга он будет ранен или убит. Военному атташе понадобились оба провода, чтобы заставить Уилкокса пропустить его.


Лейтенант Крил продолжал недоверчиво озираться по сторонам. "Я никогда в жизни не видел ничего подобного", - говорил он. Несколько минут спустя он повторял это снова, очевидно, забыв свои предыдущие слова. Через некоторое время он повернулся к Шлиффену. "Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное, полковник?"


И Шлиффену пришлось покачать головой. "Нет, я не думаю, что видел".


Где бы ни шла война, она оставляла за собой след опустошения. Это знал Шлиффен. В этом он убедился сам. Но он никогда не видел, чтобы война посетила большой город, решила, что ему понравилось это место, и поселилась в нем надолго, как будто это был ни на что не годный шурин. Никогда до сих пор.


Стоунволл Джексон решил закрепиться в Луисвилле, чтобы заставить Соединенные Штаты, если они так сильно хотели заполучить этот город, заплатить за него максимально возможную цену и убедиться, что, если они в конечном итоге возьмут его, то то, что они взяли, ничего не будет значить. Конфедераты сражались в каждом здании. Они вынудили США превращать целые кварталы в щебень, а затем сражались в развалинах, пока их не расчистили винтовкой и штыком. Они понесли ужасные потери, но те, кого они причинили, были еще хуже.


Шлиффен покачал головой, посмотрев на юг, в сторону фронта боевых действий, который все еще находился всего в нескольких сотнях ярдов от них. Он не мог видеть ни одного нетронутого здания, нигде. От каждого здания были откушены большие куски артиллерией, огонь США или ЦРУ также прошелся по каждому зданию, оставляя полосы сажи вдоль того, что осталось от разрушенной кирпичной кладки.


Слева от Шлиффена залаяла батарея американских полевых орудий. Когда началась битва за Луисвилл, генерал Уилкокс не слишком беспокоился о том, чтобы перебросить пушки на южный берег Огайо. Однако он достаточно скоро понял - вероятно, так же быстро, как любой немецкий генерал, - что пехота не сможет справиться с этой задачей в одиночку. Снаряды превратят в руины какую-нибудь новую часть Луисвилла. Если бы они пошли туда, куда должны были идти, они могли бы помочь пехотинцам продвинуться еще на несколько ярдов.


В воздухе пахло дымом и смертью. Сколько людей лежало погребенными под обломками, созданными обеими сторонами? Каким бы ни было их число, оно было немалым. Шлиффен никогда не чувствовал такого сильного запаха с поля боя. Отчасти это было связано с невыносимой погодой, которая ускорила разложение. Еще больше возникло из-за того, что битва продолжалась так долго, что о ней не стоило и говорить.


Мимо прошли несколько пар носильщиков на носилках, вынося раненых американских солдат из боя. Пара раненых мужчин обмякли; алое пропитало бинты на головах и туловищах. Другие кричали и бились. Это были те, кто сейчас испытывал худшие мучения, но у них также было больше шансов на выздоровление.


Снаряды конфедерации со свистом проносились внутрь. Лейтенант Крил бросился на землю до того, как они разорвались, съежившись за грудой кирпичей, которые когда-то были частью какого-то прекрасного офиса, магазина или отеля на берегу реки. Так же поступил и Шлиффен. Ни малейшего намека на трусость не было в том, чтобы прятаться от осколков, которые убивали без мужества настоящего врага-человека. Это тоже была не его война.


Он думал, что артиллеристы ЦК целились в своих американских коллег. Как это бывало на войне, их прицел оказался неверным. Снаряды упали ближе к носилкам. Новые крики раздались от них, некоторые из уже раненых мужчин кричали, когда их уронили, другие из носильщиков кричали, когда их ранили.


"Ублюдки", - сказал лейтенант Крил. Грязь заляпала его форму. Еще больше грязи было на его лице.


"Я не верю, что это было их целью - причинить вред этим людям", - сказал Шлиффен.


"Все равно ублюдки", - ответил Крил. Теперь он не казался таким молодым, как незадолго до того, когда Шлиффен впервые познакомился с ним. Он продолжал: "Я бы хотел видеть каждого из этих сукиных сынов-повстанцев мертвым".


Его ярость предоставила Шлиффену возможность, в которой он не был уверен, что у него будет. Немецкий военный атташе, офицер Генерального штаба до мозга костей, давно спланировал, что делать, если такая возможность представится. Он без колебаний привел свой план в действие, сказав: "Тогда давайте пойдем вперед, на самый передний край, чтобы у нас было больше шансов увидеть падение врага".


Крил проявил мужество. Шлиффен уже видел это. Теперь и у него кровь забурлила. Он кивнул. "Хорошо, полковник, мы сделаем это. Жаль, что у меня не было Спрингфилда, а не этого проклятого револьвера на бедре. У меня было бы больше шансов пристрелить кого-нибудь из них самому ".


Будучи нейтральным, Шлиффен не носил никакого оружия. Он не остро ощущал недостаток. Он испытывал определенную симпатию к США по поводу CSA, потому что был привязан к американским силам, и еще одну определенную симпатию к Соединенным Штатам, потому что Конфедеративные Штаты были союзниками Франции. Однако всего этого было недостаточно, чтобы вызвать у него желание самому отправиться убивать конфедератов.


Вместе он и второй лейтенант Крил пробирались вперед по изрытым воронками, усыпанным щебнем улицам. Солдаты в рубашках с кирками и лопатами трудились, расчищая пути, чтобы свежие войска и боеприпасы могли продвигаться вперед, а раненые возвращаться.


Краак! Прежде чем Шлиффен смог отреагировать, пуля просвистела мимо его головы и со шлепком вонзилась в какие-то обугленные бревна. Арчибальд Крил повернулся к нему с кривой усмешкой. "Ты был единственным, кто хотел это сделать, помни".


"Да, я помню", - спокойно сказал Шлиффен и продолжил.


Траншеи начались задолго до линии фронта. Фактически, Шлиффен и Крил проходили линии траншей с тех пор, как вошли в Луисвилл, но те, что были рядом с Огайо, было трудно узнать, потому что артиллерийский огонь практически уничтожил их. Снаряды падали и на эти траншеи, но они все еще сохраняли свою форму.


"Вы, ребята, хотите поостеречься", - сказал грязный, небритый солдат, когда Крил и Шлиффен проходили мимо. "У ребс есть снайпер в одном из тех зданий впереди, который чертовски метко стреляет. Никто не смог точно определить, где он находится, но сегодня он уже снес головы трем нашим парням ".


Чем ближе к фронту подходил Шлиффен, тем глубже становились траншеи. Это не помогло троим невезучим, о которых упоминал солдат, но дало их товарищам некоторую защиту. Немецкий военный атташе размышлял, переступая ногами через битые кирпичи. Французы могли бы сражаться за город зубами и ногтями точно так же, как это делали здесь конфедераты. Если бы они сражались в нескольких городах подряд с таким бульдожьим упорством, как могла бы армия надеяться победить их, не разорвав себя в клочья в процессе?


Задать вопрос, к сожалению, оказалось проще, чем ответить на него.


"Я думаю, мы на месте", - заметил лейтенант Крил. Единственный способ, которым Шлиффен мог судить о том, был ли прав американский офицер, заключался в том, насколько бдительными выглядели здешние стрелки, и в том факте, что от этой поперечной траншеи вперед не тянулось ни одной траншеи.


"Где союзники?" Спросил Шлиффен.


"Если вы задерете голову, то сможете увидеть их линию обороны ясно как день, примерно в пятидесяти ярдах отсюда", - ответил другой солдат, который выглядел так, как будто находился здесь месяцами, а не днями. "Конечно, если ты высунешь голову, они тоже смогут тебя увидеть, и паре наших парней здесь придется сначала тащить тебя обратно в Огайо ногами". Он изучал Шлиффена. "Ты самый старый чертов рядовой, которого я когда-либо видел".


"Я немецкий военный атташе, я здесь, чтобы узнать все, что могу, о том, как вы ведете эту войну", - объяснил Шлиффен.


"А. Я тебя понял". Солдат понимающе кивнул. "Вот почему этот вот маленький лейтенант заботится о тебе, а не наоборот".


Ни один немецкий офицер ни на мгновение не потерпел бы подобной наглости, даже если бы она была проявлена лишь косвенно. Все, что сделал Крил, это усмехнулся, пожал плечами и принял застенчивый вид. Шлиффен уже видел, что стандарты дисциплины в Америке были слабыми. Он слышал, что в CSA это было даже более верно, чем в США. Если это было так, он задавался вопросом, как у конфедератов могли быть какие-либо стандарты дисциплины вообще.


Он пожал плечами. За исключением данных, стандарты дисциплины в американских войсках, США или C.S., не были его проблемой - если, конечно, они не заставляли людей сражаться менее хорошо. По причинам, которые он не до конца понимал, это было не так. Если бы это было так, здешние солдаты не действовали бы так стойко и отважно в битве, которая велась в условиях, более ужасных, чем те, которые он знал в Европе.


И теперь, когда он был здесь, на передовой, чтобы увидеть, как они сражаются, он обнаружил, что, подобно человеку, который забрел в театр, чтобы сесть в первом ряду кресел, он был слишком близко к действию, чтобы как следует рассмотреть его. Справа от него внезапно усилился ружейный огонь, который был прерывистым. Он не мог посмотреть, что там происходит, если только не хотел быть убитым. Все, что он мог делать, это слушать.


"Я думаю, они немного отбросили нас назад", - сказал солдат, который говорил раньше. "Надеюсь, они дорого заплатили за это".


"Я думаю, возможно, вы правы", - сказал Шлиффен: его уши произвели на него такое же впечатление. Но, если бы он хотел следить за битвой только своими ушами, он мог бы с таким же успехом остаться на индианском берегу реки Огайо. Он повернулся к лейтенанту Крилу. "Вы хоть представляете, сколько убитых и раненых понесли конфедераты по сравнению с вашими собственными?"


"Нет, полковник", - ответил Крил. "Единственный человек, который мог бы знать это наверняка, - Стоунуолл Джексон". Он одернул себя. "Нет, вероятно, он тоже, потому что он знал бы об их потерях, но не о наших".


"Да". Шлиффен скрыл свое веселье. Младший лейтенант Крил был наивен. Американские газеты сообщали о потерях в армии Уилкокса. Шлиффен мог бы поспорить, что документы в CSA сделали то же самое для документов армии Джексона. Твердолобые офицеры в Филадельфии и Ричмонде - и, без сомнения, в Лондоне, Париже, Берлине, Вене, Санкт-Петербурге - знали бы обе стороны этой истории. Как и сами Уилкокс и Джексон. Если армия Огайо удерживала численное превосходство, это означало, что оно было не в ее пользу.


Чумазый солдат повторил его мысли, сказав: "Похоже, что тот, кто идет вперед в такой битве, получает более серьезные ранения. Вот почему я надеюсь, что ребс получили взбучку вон там".


Шлиффен кивнул. Он видел в Европе, что солдаты на фронте часто развивали острое чутье на то, как идут дела и какая тактика срабатывает, а какая нет. Это выглядело одинаково по обе стороны Атлантики.


"Давайте вернемся", - сказал он лейтенанту Крилу. "Я увидел то, что здесь стоит увидеть".


"Не высовывайтесь и остерегайтесь снайперов повстанцев", - сказал солдат, который разговаривал с ними. "Эти ублюдки знают свое дело".


Направляясь на север к реке, Крил нырял в укрытие всякий раз, когда приближалась артиллерия. Однако пули он игнорировал, шагая с высоко поднятой головой. Шлиффен задумался, называть ли это мужеством или бравадой. Он понимал разницу между встречей лицом к лицу с опасностью и ухаживанием за ней. Многие офицеры, особенно молодые, этого не делали.


Со своей стороны, Шлиффен нисколько не постеснялся пригнуться и спрятаться за обломками, когда повстанцы начали стрелять в него.


Со снисходительной терпимостью юности Крил улыбнулся. "Вам действительно не нужно беспокоиться, полковник, не сейчас", - сказал он. "Мы почти вернулись в Огайо. Они не смогли бы попасть в слона с такого расстояния. '


Менее чем через минуту влажный, чмокающий звук возвестил о том, что пуля попала в цель. Второй лейтенант Арчибальд Крил рухнул на землю, из раны на голове хлестала кровь. Шлиффен опустился на колени рядом с ним. Он сразу понял, что ничего не может сделать. Крил сделал три или четыре прерывистых вдоха, издал звук, нечто среднее между кашлем и стоном, и просто ... остановился.


"Боже, суди о его мужестве, а не о его здравомыслии", - пробормотал Шлиффен. Он оставался рядом с павшим лейтенантом, пока двое носильщиков не унесли тело.


****


Авраам Линкольн вышел из магазина с куском мыла для бритья, завернутым в коричневую бумагу и перевязанным бечевкой. Пробыв в Солт-Лейк-Сити намного дольше, чем он планировал, ему постоянно требовалось пополнять запасы таких мелких повседневных вещей. Когда телеграф снова заработал, он смог переводить деньги и стал жить у Гамильтонов в качестве платного пансионера.


Когда Линкольн двинулся по тротуару, рядом с ним на улице остановился закрытый экипаж. Шторы были задернуты; он ничего не мог разглядеть внутри. Водитель обратился к нему низким, настойчивым голосом: "Пожалуйста, садитесь, мистер Линкольн".


"Кто...?" Линкольн сделал паузу, затем напрягся, узнав яркого молодого человека, который сопровождал его к дому Джона Тейлора. Этого дома больше не существовало; солдаты разрушили его, приведя в качестве причины подавление полигамии.


"Куда вы предлагаете меня отвезти?" Спросил Линкольн. Он предположил, что, возможно, чего-то стоит в качестве заложника радикальных мормонов. Учитывая его собственный экономический радикализм и то, каким позором он стал для Республиканской партии, у него была идея, что он будет стоить меньше, чем думали мормоны. Это может привести к неприятным личным последствиям для него.


"Я не могу вам этого сказать", - ответил водитель. "Однако вам не причинят вреда: Богом клянусь в этом". Он прикусил губу. "Если вы намерены прийти, сэр, приходите сейчас. Я не могу позволить солдатам увидеть, как я слоняюсь здесь".


Линкольн сел в карету. Со времени своего позорного проезда через Балтимор по пути на инаугурацию в Вашингтоне он не позволял заботе о своей безопасности изменить свое поведение. Может быть, он мог бы принести здесь какую-то пользу, если бы мормоны просто не схватили его.


"Спасибо, сэр", - сказал смышленый молодой человек, когда карета тронулась. Линкольн не думал, что он из тех, у кого вошло в привычку давать ложные клятвы. Он понял, что поставил на это свою жизнь.


Карета сделала несколько поворотов, то направо, то налево. Погонщик-мормон перевел упряжку из двух лошадей в рысь; стук их копыт, толчки и дребезжание, которые ощущал Линкольн, говорили о том, что они ехали с хорошей скоростью. Ничто вообще не мешало ему открыть занавески и посмотреть, куда они направляются. Он сидел тихо. Рано или поздно генерал Поуп или один из его инквизиторов стали бы допрашивать его об этой поездке. Он был так же уверен в этом, как в своем собственном имени. Честно говоря, возможность заявить о своем невежестве выглядела полезной.


Примерно через три четверти часа карета въехала в какое-то здание и остановилась. Линкольн думал, что находится за пределами Солт-Лейк-Сити; некоторое время снаружи экипажа было тихо, и кучер перестал делать повороты, чтобы оторваться от преследования или сбить с толку своего пассажира. В последнем, по крайней мере, он преуспел; Линкольн не знал, находился ли он к северу или югу, востоку или западу от столицы мормонов.


"Теперь вы можете выходить, мистер Линкольн", - сказал водитель, слезая со своего высокого сиденья. Снаружи кто-то закрывал дверь. С глухим стуком опустилась перекладина.


Сарай, была первая мысль Линкольна, когда он вышел из экипажа. Мгновение спустя он изменил ее: нет, платная конюшня. Его нос наполнился приятными запахами лошади, сена и кожи. Если бы не экипаж, конюшня была пуста. С закрытой дверью там тоже было сумеречно-сумрачно.


Человек, который закрыл дверь, направлялся к Линкольну. Хотя он ожидал встретить Джона Тейлора, ему понадобилось мгновение, чтобы узнать его. Беглый президент мормонов был одет как конюх: в парусиновые брюки, рабочую рубашку на четырех пуговицах без воротника и соломенную шляпу. Он сбрил бороду и отрастил усы на своей прежде голой верхней губе.


"Спасибо, что согласились встретиться со мной", - сказал он после рукопожатия. "Чтобы прийти сюда с Оремом, потребовалось немалое моральное и физическое мужество".


"Я сделаю для вас все, что в моих силах, мистер Тейлор, - сказал Линкольн, - поскольку это представляется мне вероятным способом установить мир на этой Территории. Но я должен предупредить вас, я не думаю, что смогу много сделать. Затаив на меня обиду, генерал Поуп не будет склонен благосклонно реагировать на любую мою просьбу ".


"Вы бывший президент Соединенных Штатов!" Воскликнул Тейлор.


"Я сказал вам на нашей последней встрече, что вы преувеличиваете влияние, которое это дает мне. Я сказал вам также, что вы преувеличили свою способность принуждать правительство Соединенных Штатов поступать так, как вы хотели. События доказали мою правоту во втором случае. Разве вы не отдадите мне должное за то, что я знаю, о чем говорю и в первом случае? В обоих случаях вам лучше было бы оставить все как есть."


Тейлор медленно покачал головой. Это было не столько несогласие, сколько неверие. "Все, чего мы хотим - все, чего мы когда-либо хотели, - это жить своей собственной жизнью так, как диктует наша совесть. Мы никому не причинили вреда, и какова была наша награда? Обращение, которое не было бы применено к краснокожим или неграм. Осуждают ли люди бесчинства, которым мы подверглись? Нет. Они аплодируют и наваливаются еще".


"Мистер Тейлор, из всего, что я видел за время своего длительного пребывания в Солт-Лейк-Сити, единственное, чем вы, мормоны, отличаетесь в общем плане своего поведения от массы американского народа, - это то, что вы превосходите их", - сказал Линкольн. "Но..."


"Конечно, хотим", - сказал Тейлор, в то время как водитель - Орем - энергично кивнул.


Линкольн поднял руку. "Я не закончил. Какими бы прекрасными вы ни были в целом в своем поведении, у вас нет ни малейшего шанса, пока вы потворствуете полигамии и практикуете ее, когда-либо завоевать признание подавляющего большинства ваших сограждан ".


"Это в высшей степени несправедливо", - сказал Тейлор. "Мы не ставим под сомнение чей-либо другой обычай; в принципе, никто не должен ставить под сомнение наш".


Линкольн вздохнул. "Если вы хотите говорить о принципах, возможно, вы правы. Однако разве вы не видите, что, настаивая на принципиальности в этом отношении, вы привели к свержению принципа представительного правления и принципа правления в соответствии с Конституцией на всей территории штата Юта? Это то, что ты имел в виду, когда вел свой народ к восстанию?"


"Конечно, нет", - отрезал Тейлор.


"Ну, тогда..." Линкольн развел руками. "Самым простым способом для вашей церкви заключить мир с остальной частью Соединенных Штатов было бы для нее отказаться от доктрин, неприемлемых для нации в целом, и сделать это со всей искренностью".


"Для этого потребовалось бы божественное откровение", - ответил президент мормонов. "Ни одно из них не поступило, и я не считаю его вероятным".


"Жаль". Линкольн поднял одну бровь. "Удобное откровение сейчас избавило бы ваш народ от огромной сердечной боли, огромного горя позже".


"Откровения не рождаются из удобства", - сказал Джон Тейлор. "Они возникают по воле Божьей".


Он наклонил голову вперед, как упрямая черепаха, кусающаяся. Линкольн понял, что то, что он сказал, шло от всего сердца. Юрист и политик, Линкольн считал, что почти все можно обсудить. Когда он твердо отстаивал принцип нерасторжимости Союза, винтовка, мушкет и пушка опровергли его.


"Если вы ни в чем конкретно не измените своих взглядов, - сказал он, - какой смысл просить меня встретиться с вами? Вы не даете мне ничего, что я мог бы отнести генералу Поупу, даже если предположить, что военный губернатор был склонен принять все, что я мог бы ему передать."


"Мы мирно уступили военной мощи Соединенных Штатов", - сказал Тейлор. "Мы могли бы поступить иначе. Если нас будут продолжать угнетать, обращаться с нами как с завоеванной провинцией, мы можем поступить иначе. Мы мужчины. Мы можем действовать как мужчины. Генерал Поуп и его казаки должны помнить об этом ".


"Мистер Тейлор, если вы цените свою веру, если вы цените жизни своих последователей, я умоляю вас, сэр, не выбирайте этот курс". Линкольн никогда не говорил так искренне. "Если вы подниметесь с оружием в руках против Соединенных Штатов, они убьют вас и засыплют ваши города солью, как давным-давно римляне поступили с Карфагеном. Неужели вы не понимаете, что многие в армии, многие в правительстве и многие среди граждан в целом были бы рады иметь повод поступить именно так?"


"Мы бежали сюда, в Юту, спасаясь от преследований", - сказал Тейлор. "Преследования преследовали нас. Должны ли мы приветствовать это с распростертыми объятиями? Должны ли мы поклониться ему, как израильтяне поклонились Золотому Тельцу?"


"Вам придется самим судить о том, что правильно, как и должен делать каждый человек", - ответил Линкольн. "Но я говорю вам, что открытое сопротивление зальет Юту кровью, чего никогда раньше не было на этом континенте. Мы оставили религиозную войну в Европе позади. Нам следует дать хороший совет не позволять ей перекинуться из этого места на наши берега ".


"Что бы вы сделали, мистер Линкольн, если бы ваша вера подверглась нападкам, а не моя?" Джон Тейлор не пытался скрыть свою горечь.


Он задавал острые вопросы. Он был бы опасен в суде. Но все это не имело значения. Недостатком Тейлора была его неспособность понять, что это не имеет значения. Линкольн сказал: "Я считаю, что у меня должно быть только два варианта. Одним из них было бы заплатить цену мученичества, другим - приспособиться к обычаям моих соседей в той степени, в какой я мог бы это сделать, не отрывая живое сердце от того, во что я верил ".


"Никакое соглашение, на которое мы можем пойти и при этом придерживаться наших принципов, не удовлетворит наших врагов", - сказал Тейлор.


"Вот почему я надеялся, что Бог в Своей мудрости откроет вам путь, который позволит вам это сделать", - деликатно сказал Линкольн. Он остался при мнении, что Джон Тейлор и другие лидеры мормонской церкви могли бы произвести откровение, если бы они приложили к этому свои умы. "Обещание мира и примирения могло бы - и я могу сказать не больше, чем могло бы, поскольку вряд ли пользуюсь доверием генерала Поупа или президента Блейна, - могло бы, я говорю, убедить власти отменить суровые приговоры, вынесенные против вас и ваших коллег".


"Если я должен умереть на виселице или в изгнании, я готов", - сказал Тейлор.


Линкольн поверил ему, увидев ту же непреклонную цель на лицах аболиционистов и лидеров Конфедерации. Еще раз вздохнув, он сказал: "Тогда, боюсь, в этой встрече было мало смысла. Я передам ваше предупреждение обратно генералу Поупу, но предупреждаю вас в самых решительных выражениях не действовать в соответствии с ним. Делай со своей жизнью, что хочешь, но избавь свой народ от ужасов войны на уничтожение, более жестокой, чем любая, которую мы когда-либо вели против сиу. Он повернулся к Орему. "С таким же успехом ты можешь отвезти меня обратно в город. Мои друзья будут удивляться, почему мне понадобилось так много времени, чтобы купить кусок мыла для бритья".


Смышленый молодой Мормон придержал дверь экипажа открытой, чтобы Линкольн мог сесть, затем закрыл ее за ним. Он не просил Линкольна не открывать занавески, но бывший президент снова оставил их наедине. Изнутри темного, тесного ящика кареты он услышал, как Джон Тейлор отодвинул засов и распахнул дверь конюшни. Орем прикрикнул на лошадей. Они погрузились в свою работу.


После возвращения в Солт-Лейк-Сити кучер остановил экипаж и сказал: "Если вы выйдете здесь, сэр, вам не составит труда найти дорогу к дому, в котором вы остановились".


Конечно же, Линкольн увидел, что находится всего в паре кварталов от дома Гамильтонов. "Обязан", - сказал он Орему и приподнял свою высокую шляпу. Сообразительный молодой человек ответил на любезность и уехал. Линкольн полагал, что у него есть какое-то безопасное место, откуда он мог бы отправиться на землю. Оно ему было нужно.


Джульетта Гамильтон оторвала взгляд от цыпленка, которого она ощипывала, когда Линкольн вошел на кухню. "Ну, я никогда", - сказала она с лукавым раздражением. "Я уже начала думать, что у тебя проявился загар долины". Ее глаза блеснули.


"Моя дорогая леди, хотя мне исполнилось шестьдесят десять лет по библейскому возрасту, меня не вдруг охватило желание покинуть этот бренный мир", - сказал Линкольн. Они с миссис Гамильтон оба рассмеялись, и он продолжил: "На мой взгляд, "Долинный загар" имеет такое же отношение к настоящему виски, как пощечина к поцелую в щеку. И то, и другое привлечет ваше внимание, но я знаю, какое мне больше нравится ".


"Если ты пытаешься уговорить меня отказаться от поцелуя в щеку ..." Джульетта подошла и поцеловала его в щеку. Затем она погрозила ему пальцем. "Но долинный загар готовится с добавлением святости, по крайней мере, так говорят мормоны".


"Я никогда не видел лучшей причины для объявления святости неконституционной", - ответил Линкольн.


"Ты самый забавный мужчина", - воскликнула Джульетт Гамильтон. "Почему все изображают тебя таким мрачным и серьезным?"


"Отчасти это потому, что никто никогда не говорил мне в лицо, что это имеет право на веселье, - сказал Линкольн, - а другая часть в том, что я обычно говорю о серьезных вещах, даже если не всегда в серьезной манере".


"Если вы смешаете немного меда с лекарством, доза снизится легче", - сказала Джульетта.


"Это так, - сказал Линкольн, - и с вашего любезного разрешения я однажды позаимствую эту идею в речи". Видя, каким изумленным выглядела миссис Гамильтон, он добавил: "Я рад использовать любую цифру, которая кажется мне правдивой и хорошо сказанной, и за всю свою жизнь я никогда еще не слышал лучшего ответа случайному человеку, который жалуется на то, что он называет моим неподобающим легкомыслием".


Гейб Гамильтон только вошел в дом, когда кто-то постучал во входную дверь. "Кто это, черт возьми?" - спросил он. Стук продолжался. Его хмурый вид стал еще мрачнее. "Кто бы это ни был, возможно, мне следует держать револьвер в руке, когда я открою дверь".


"Я думаю, это было бы крайне неразумно", - поспешно сказал Линкольн.


Он последовал за Гамильтоном по коридору к двери. Когда хозяин сердито распахнул ее, он не удивился, обнаружив снаружи отряд американских солдат в синих мундирах. Молодой лейтенант начал: "Авраам Линкольн...?" - и затем заметил его. "Мистер Линкольн, вы должны немедленно пройти со мной".


"Почему он должен?" Потребовал Гейб Гамильтон, прежде чем Линкольн смог заговорить.


"По приказу военного губернатора генерала Поупа он арестован", - ответил лейтенант. Солдаты позади него нацелили винтовки на Линкольна.


"Я приду тихо", - сказал он. "Вы можете опустить их, чтобы кто-нибудь случайно не пострадал". Он вышел из дома, оставив Гамильтона смотреть ему вслед.


****


Дородный седобородый мужчина в твидовом костюме мешковатой расцветки, галстуке-каре и котелке, на первый взгляд, не подходил для армейского штаба, полного суетливых молодых людей в форме. Генерал Томас Джексон был бы так же доволен - гораздо больше доволен, - если бы его гость предпочел остаться в Ричмонде.


"Я рад приветствовать вас в Луисвилле, господин президент", - сказал он и помолился, чтобы его суровый Бог простил эту ложь.


"Спасибо вам, генерал", - сказал Джеймс Лонгстрит. "Одной из вещей, которые я обнаружил во время войны за отделение, было то, что военные отчеты, какими бы подробными они ни были, часто передавали искаженное представление о боевых действиях. Я также узнал, что газетные репортажи редко передавали что-либо, кроме искаженного представления ".


"Здесь, ваше превосходительство, мы полностью согласны", - сказал Джексон. "Если вы верите тому, что пишут журналисты, мы к настоящему времени убили все население Соединенных Штатов в этом сражении, мужчин, женщин и детей в равной степени. Это кровопролитный бой, сэр, но не настолько кровопролитный, как этот."


"Я не думал, что так будет". В голосе Лонгстрита слышались нотки веселья. "Я пришел сюда, чтобы посмотреть, что это за бой, получив довольно хорошее представление о том, каким видом боя он не является".


"Это, как вы просили и требовали, оборонительный бой, господин президент". В голосе Джексона тоже слышался рокот: рокот недовольства. "Будучи таким ограниченным, я стремился причинить Соединенным Штатам максимальный вред, уступая им при этом минимум территории".


"Именно поэтому я назначил вас здесь главным, генерал", - сказал Лонг-стрит, учтиво наклонив голову. "Именно. И вы прекрасно справились с тем, на что я надеялся. Газеты в Соединенных Штатах не меньше подвержены искажениям и преувеличениям, чем наши собственные. Многие из них довольно яростно утверждают, что вы действительно намерены уничтожить всех проклятых янки на земле ".


"Если генерал Уилкокс продолжит перебрасывать янки в Луисвилл, я, возможно, действительно добьюсь этого", - ответил Джексон. "Однако это займет у меня некоторое время".


Лонгстрит рассмеялся и хлопнул его по спине. Джексон бросил на президента Конфедеративных Штатов подозрительный взгляд из-под бровей. Лонгстрит сдерживает его, Лонгстрит спорит с ним, Лонгстрит перебивает его - он привык к этому с тех пор, как его бывший коллега-командир корпуса вступил в должность. Лонгстрит был в восторге от того, что он сделал - это было так необычно, что он не знал, как на это реагировать.


Военная формальность дала ему рамки для ответа, точно так же, как она дала ему рамки для всей его жизни. Он сказал: "Вы пойдете со мной, ваше превосходительство? Вы можете изучить карту, которая даст вам хорошее представление о том, где мы сейчас находимся и что я надеюсь сделать в ближайшем будущем ".


"Спасибо. Я поддержу вас в этом вопросе - на данный момент этого достаточно. Позже я намерен отправиться на фронт, чтобы лично увидеть этот новый вид ведения войны, который вы здесь изобретаете ".


Джексон вытаращил глаза. Никто никогда не ставил под сомнение мужество Джеймса Лонгстрита. Джексон находил много недостатков в здравом смысле Лонгстрита на протяжении многих лет, но никогда по такой причине, как эта. "Господин Президент, я прошу вас передумать", - сказал он. "Один удачливый снайпер, один снаряд, попавший не в то место ..."


"Разве вы не были бы так же довольны, генерал?" Сказал Лонгстрит. "Если бы я пал, я не сомневаюсь, что мой план освобождения, которому вы безошибочно дали понять, что выступаете против, пал бы вместе со мной".


Джексон посмотрел вниз на свои потертые, слишком большие ботинки. Обычно он был тем, кто говорил с безжалостной откровенностью. Пару раз кашлянув, он сказал: "В одном вы меня убедили, ваше превосходительство: никто в Конфедеративных Штатах, кроме вас, не может надеяться провести нас через хитросплетения наших отношений с союзниками в это кризисное время".


"Я думаю, вы оказываете вице-президенту Ламару медвежью услугу, поскольку у него больше опыта общения с европейцами, чем у меня самого".


"У него нет твоей изворотливости", - заявил Джексон.


Лонгстрит улыбнулся на это. "Лестью ты ничего не добьешься", - лукаво сказал он. "К картам, а потом на фронт". Его улыбка стала шире, когда он увидел выражение лица Джексона. "Уверяю вас, генерал, я не незаменим для этого дела. Пока вы продолжаете заливать Луисвилл и Огайо кровью янки, наш успех обеспечен ".


"Мы тоже истекаем кровью", - сказал Джексон, ведя президента к палатке, где он разрабатывал свою стратегию и откуда отдавал приказы своим командирам на линии фронта.


Лонгстрит указал на телеграфистов, которые сидели, готовые выстукивать любые команды, которые мог бы отдать им главнокомандующий. "Хорошая мысль", - сказал он. "Это экономит ваше время, затрачиваемое на отправку посыльного в палатку связи, а минуты в таких делах могут иметь решающее значение".


"Именно так", - сказал Джексон. Он указал на большую карту Луисвилля. "Как вы видите, г-н Президент, силы Соединенных Штатов, к сожалению, несмотря на все наши усилия отразить их, захватили участок земли длиной в несколько миль и различной глубиной от нескольких сотен ярдов до почти мили. Я утешаю себя, отмечая цену, которую они заплатили за это приобретение ".


"Насколько хорошо они сражались?" Спросил Лонгстрит.


"Как мы видели в прошлой войне, у них храбрости, равной нашей", - ответил Джексон. "На их стороне также численный состав, а их артиллерия сильна и хорошо управляется. Сказав так много, я исчерпал военные достоинства, которые они демонстрируют. Концепция стратегии генерала Уилкокса, похоже, заключается в том, чтобы послать людей вперед и втащить их очертя голову в...


"В каменную стену вашей защиты?" Лонгстрит прервал ее лукавым голосом.


Джексон продолжил, как будто президент ничего не говорил: "... на позиции, которые мы подготовили для их отражения. Одна вещь, которую это сражение доказало раз и навсегда, ваше превосходительство, - это превосходство обороны, когда солдаты на полевых работах снабжены самозарядными винтовками ".


"Так мы и предполагали, основываясь на наших собственных маневрах и недавних франко-прусских и русско-турецких войнах", - сказал Лонгстрит. "Отрадно сознавать, что наши эксперты были в данном случае правы".


"Обнадеживает? Я бы так не сказал, мистер президент", - ответил Джексон. "Преимущества, получаемые в обороне, делают маневренную войну намного более сложной, чем это было в нашем предыдущем конфликте с Соединенными Штатами".


"Но, генерал, мы не стремимся вторгнуться и завоевать Соединенные Штаты. Они стремятся вторгнуться и завоевать нас", - мягко сказал президент Конфедеративных Штатов. "Я заявляю, что поддерживаю то, что делает их работу тяжелее, а нашу - легче".


"Хм", - сказал Джексон. "В том, что вы говорите, есть доля правды". Лонгстрит продемонстрировал перспективу, более широкую, чем его собственная. С точки зрения Конфедерации в целом, способность вести сильную, карающую оборону была жизненно важна. С точки зрения генерала, склонного к наступлению, способность врага вести сильную, карающую оборону была запорной.


"Конечно, есть". По-своему, Лонгстрит обладал уверенностью, не уступающей уверенности Джексона. Джексон произошел из веры в Господа, Лонгстрит, как рассудил генерал, из веры в себя. Президент Конфедерации продолжил: "Теперь, когда я увидел очертания нашей позиции в Луисвилле, я рассмотрю саму позицию".


Он выглядел так, как будто ожидал, что Джексон будет с ним спорить. Он выглядел так, как будто ожидал, что ему понравится отменять приказы своего главнокомандующего. Отдав честь, Джексон ответил: "Да, сэр. Я с нетерпением жду возможности сопровождать вас ".


"Что?" Лонгстрит выразительно покачал головой. "Я не могу этого допустить, генерал. Вы..."


"Незаменимы, ваше превосходительство?" Джексон осмелился прервать своего главнокомандующего. "Я думаю, что нет. Аргументы, применимые к вам и мистеру Ламару, с равной силой применимы ко мне и генералу Александеру ".


"Вы непослушны, генерал", - огрызнулся Лонгстрит. Джексон склонил голову, словно принимая комплимент. Лонгстрит сердито посмотрел на него, затем начал смеяться. "Очень хорошо - пусть будет так, как ты говоришь".


Джексон назначил Э. Портера Александера главным командующим до его возвращения, затем, сопровождаемый Лонгстритом, поехал в Луисвилл, на звук пушек. Он шел на этот звук, как на возлюбленную. Его жена знала и простила ему его неверность, одну из многих причин, по которым он любил ее.


Даже далеко за линией боевых действий снаряды и пламя нанесли ущерб домам, офисам, складам и мануфактурам Луисвилля. Некоторые были обгоревшими скелетами своих прежних "я", в то время как от других были откушены куски, словно попавшие в тиски чудовищных челюстей. В воздухе пахло застоявшимся дымом и порохом, с приторно-сладким запахом смерти под ними.


Лонгстрит глубоко вздохнул. Его рот сжался. "Я не ощущал этого запаха со времен Войны за отделение, но он никогда не ускользает от сознания, не так ли?"


"Нет, сэр". Джексон склонил голову набок, наслаждаясь звуками боя с близкого расстояния. На данный момент артиллерия была довольно тихой. Однако после некоторого размышления он сказал: "Я не думаю, что когда-либо слышал такую потрясающую пальбу ни на одном поле боя во время войны за отделение. Соедините это с возросшей мощностью орудий, и неудивительно, что атака проваливается, не успев толком начаться ".


"Да", - рассеянно сказал Лонгстрит. Пара машин скорой помощи с грохотом проехала мимо них в тыл. "Я тоже не слышал криков и стонов раненых со времен Войны за отделение, но они также остаются в памяти все еще зелеными".


Солдаты, возвращающиеся с фронта, даже те, кто не был ранен, выглядели как жертвы войны: изодранная форма, грязные лица, в их глазах больше ужаса, который они видели, чем от усеянных мусором дорожек, по которым они шли. Солдаты, идущие вперед, особенно те, кто был в строю раньше, продвигались неуклонно, но без малейшего следа рвения. Они знали, что их ожидало.


С каждым кварталом разрушения того, что когда-то было великолепным городом, становились все ужаснее. Через некоторое время капрал поднял руку. "Никто верхом не проезжал здесь", - заявил он, а затем посмотрел с глупым изумлением на того, кого он осмелился остановить.


"Капрал, вы выполняете свой долг", - сказал Джексон. Он и Лонг-стрит спешились и пошли вперед пешком, вскоре переходя от одной траншеи к другой по зигзагам, вырытым в земле, чтобы свести к минимуму ущерб от любого разрыва снаряда и не дать наступающим янки, занявшим один конец траншеи, открыть смертоносный огонь по всей ее длине. Часть стенки траншеи была укреплена кирпичами и бревнами от разрушенных зданий.


Рабы в одежде из грубого хлопка трудились, чтобы еще больше укрепить оборону. Джексон взял за правило смотреть на них, говорить с ними, подгонять их. Лонгстрит взял за правило не обращать внимания на Джексона.


Наверху, над траншеей, на голой земле, снайпер с длинной латунной подзорной трубой, установленной на его "Тредегаре", скорчился в военном эквиваленте охотничьей шторки: мусор, хитро устроенный, чтобы скрыть его от взглядов спереди и по бокам, пока он ищет цели за линией фронта США. Джексон задавался вопросом, скольких снайперов он миновал, не заметив их. Он также задавался вопросом, сколько таких же снайперов в синей форме янки смотрели на юг, высматривая неосторожных сообщников.


В прифронтовых окопах солдаты начали кричать "ура" своему главнокомандующему и президенту. Офицеры в баттернате отчаянно шикнули на них, чтобы проклятые янки, пронюхав о прибытии, не обрушили поток снарядов на Джексон и Лонгстрит.


Президент шел, осматривая траншею и время от времени останавливаясь, чтобы поболтать с солдатами, защищающими ее. Джексон последовал за ним. Через пару сотен ярдов Лонгстрит повернулся к нему и спросил: "Возможно ли, что армия США в Огайо может ввести достаточно оружия и людей, чтобы выбить нас из Луисвилля?"


"Да, господин президент, как бы мне ни было больно это говорить, это возможно", - ответил Джексон. "Они заплатили бы ужасающую цену, но это возможно".


"Взяв Луисвилл такой ценой, смогут ли они затем быстро захватить остальную часть Кентукки?" Поинтересовался Лонгстрит. Джексон громко рассмеялся, что вызвало улыбку президента. Но у него возник другой вопрос: "Осведомлены ли янки об этих фактах так же, как и мы сами?"


"Я с трудом представляю, как могло быть иначе", - сказал Джексон. "Почему ты спрашиваешь?"


"Чтобы посмотреть, совпадают ли ваши выводы с моими", - сказал Лонгстрит, что, к раздражению генерала, вообще не было ответом.


## Глава 10


Полковник Джордж Кастер возвращался в Солт-Лейк-Сити в отличном настроении. Ему не удалось вернуть неуловимого Джона Тейлора на землю, но он возвращал американскому правосудию Джорджа К. Кэннон, еще один выдающийся лидер Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. Кэннон, со скованными руками и ногами, связанными вместе под конем, мрачно ехал позади Кастера и его брата.


Сам пребывая в прекрасном расположении духа, Кастер сказал Тому: "Ты слышал о мормонском епископе, который скончался, оставив после себя девять вдов?"


"Ну, нет, Оти, я не могу сказать так, как сказал", - ответил Том Кастер. "Почему бы тебе не рассказать мне об этом бедняге?" Судя по выражению его лица, он подозревал, что где-то там скрывается шутка. Поскольку он не мог видеть, где именно, он охотно разыгрывал натурала.


"Это было очень печально", - сказал Кастер со вздохом. "Как сказал проповедник у могилы: "Среди жен мы умираем".


Оба брата Кастер рассмеялись. То же самое сделали и другие солдаты, находившиеся в пределах слышимости. Том Кастер оглянулся через плечо на их пленника и спросил: "Сколько у тебя жен, Кэннон?"


"Один", - натянуто ответил Мормон. Он был круглолицым маленьким человеком, его волосы были коротко подстрижены, щеки и верхняя губа чисто выбриты, под подбородком пробивалась короткая вьющаяся седеющая борода.


"Зачем лгать?" Сказал Кастер с чем-то похожим на настоящее любопытство. "Мы знаем лучше. Вы должны знать, что мы знаем лучше".


"Во-первых, я не лгу". У Кэннона была четкая, вычурная манера говорить, больше похожая на юриста, чем на революционера. "Во-вторых, и теперь, говоря чисто гипотетически, если наказание за полигамию будет более суровым, чем наказание за лжесвидетельство, не будет ли кому-то в таком затруднительном положении выгодно лгать?"


"Могло бы, если бы это были единственные обвинения, которые вам предъявили", - ответил Кастер. "Однако по сравнению с государственной изменой они оба мелочи".


"Я не предатель", - сказал Джордж Кэннон, как он говорил с тех пор, как солдаты Кастера поймали его на сеновале недалеко от Фармингтона. "Я ничего так не хочу для своего народа, как прав, гарантированных им Конституцией Соединенных Штатов".


"Жизнь, свобода и стремление к женам?" Предположил Кастер, что вызвало новый приступ хохота у его брата и заставило захваченного мормонского беглеца сжать челюсти и больше ничего не говорить.


Джон Поуп основал свою штаб-квартиру в Форт-Дугласе, к северу и востоку от центра Солт-Лейк-Сити. Форт располагался на полосе земли выше города. Из него артиллерия, которую Поуп привез с собой - и орудия, поступившие с тех пор, как правительственные войска вновь оккупировали территорию Юты, - могли вести разрушительный огонь по любому вспыхнувшему восстанию.


Кастер въехал в форт как герой-победитель. "Схвачен еще один мормонский злодей!" - воскликнул он громким голосом. Солдаты, стоявшие у ворот и на частоколе, приветствовали его. Кастер снял шляпу и помахал ею. Это вызвало еще одно одобрительное восклицание.


Услышав шум, бригадный генерал Джон Поуп вышел из своего кабинета, чтобы посмотреть, что происходит. "А, полковник Кастер!" - сказал он, а затем посмотрел мимо Кастера на заключенного. "Так это и есть знаменитый Джордж Кэннон, о котором вы мне телеграфировали, не так ли? Он не так похож на фанатика с безумными глазами, как некоторые из тех, кого мы поймали в ловушку раньше".


"Нет, сэр", - согласился Кастер: достаточно близко, чтобы его услышало начальство, он счел нужным согласиться с ними. "Но без подстрекательства своих бессердечных, хладнокровных товарищей фанатики с безумными глазами не смогли бы причинить столько вреда".


"Это, как мы здесь видели, не что иное, как правда", - веско сказал Поуп. "Отличная работа, полковник. Сбросьте его с высокого коня, - военный губернатор рассмеялся собственному остроумию, и то же самое, конечно, сделал Кастер, - и отведите его к частоколу. В свое время мы предадим его суду, и в свое время, я не сомневаюсь, мы будем вешать его за шею, пока он не умрет ".


Вежливо Кэннон сказал: "Я полагаю, вы будете судьей на этих слушаниях? Приятно знать, что вы подходите к ним непредвзято".


"Вы, мормоны, слишком долго коррумпировали суды на территории Юты", - ответил Поуп. "У вас больше не будет возможности делать это".


Спешившись, Кастер подошел к лошади Джорджа Кэннона и перерезал веревки, которыми были связаны его ноги. Он помог закованному в кандалы заключенному слезть с животного, затем повел его к ряду камер, которые предназначались для пьяных солдат, ввязавшихся в драку, но теперь содержали столько лидеров мормонов, сколько армия США смогла разыскать.


Сделав пару шагов по плацу, Кастер остановился как вкопанный. Поскольку его рука вцепилась в руку Кэннона, мормонская шишка волей-неволей тоже остановилась. Кастер на мгновение полностью забыл о пленнике, захватом которого он так гордился. Указывая через территорию, он прорычал: "Какого черта он здесь делает?"


Взгляд Джона Поупа метнулся к высокой фигуре, идущей размашистой походкой. Чем-то похожим на мурлыканье военный губернатор ответил: "Честный Эйб? Он арестован за связь с Джоном Тейлором и за отказ сообщить нам местонахождение несчастного мятежника."


"Это факт, сэр?" Глаза Кастера загорелись. "Вы можете и его повесить? Видит бог, он заслужил это за последние двадцать лет. Если бы не он, нам не пришлось бы вести войну за отделение - и, если бы не он, я думаю, мы бы ее выиграли ". Выражаясь таким образом, ему удалось обвинить Линкольна в его обращении как с Макклелланом, так и с Поупом.


"Мне запрещено его вешать", - с несчастным видом сказал Поуп. "Мне даже формально запрещено держать его под замком, хотя президент Блейн в своей щедрости разрешает мне держать его под стражей здесь, в форте". Он что-то пробормотал себе в бороду. вслух он добавил: "Блейн тоже республиканец".


"Республиканцы", - Кастер превратил это слово в ядовитую клятву. "Они втягивают нас в войны, а потом сражаются с ними всеми возможными способами. Если половина - если четверть - из того, что пишут в телеграммах о боях в Луисвилле, правда... - Он поднял небольшое облачко пыли, затем начисто вытер ботинок о заднюю часть другой штанины.


"Орландо Уилкокс всегда лучше молился, чем сражался", - сказал Поуп. "Это произвело впечатление на краснокожих, когда он был здесь, на Западе. Он больше не сражается с краснокожими. Он сражается с Каменной стеной Джексоном ".


"Мы оба знаем об этом", - сказал Кастер с гримасой. Казалось, он внезапно вспомнил, что все еще держит Джорджа К. Кэннон. "Пойдем, ты". Он дернул мормонского заключенного вперед.


Как только он быстро выполнил формальности по передаче Кэннона надзирателю, он снова поспешил на плац. Ему понадобилось всего мгновение, чтобы заметить Линкольна, который прогуливался с таким же безразличием, как в саду отеля. Кастер подбежал к нему. "Как ты смеешь?" - потребовал он ответа.


Линкольн посмотрел на него сверху вниз: очень свысока, потому что, даже несмотря на то, что бывший президент начал ссыхаться с возрастом, он все еще был выше их на полфута или больше. "Как я смею что?" - спросил он теперь мягким голосом. "Прогуляться здесь? Я не знал, что это частная собственность, и я не ступаю на траву в какой-то большой степени".


На плацу была голая земля, не было травы, по которой можно было бы ступить. Кастер хмуро посмотрел на Линкольна, который смотрел сердито с видом человека, на которого смотрели много сердитых взглядов. "Как ты смеешь вести переговоры с мормонами без разрешения?" он огрызнулся.


"Я надеялся, что смогу убедить мистера Тейлора уступить таким образом, чтобы эта оккупация нанесла как можно меньший ущерб Конституции", - ответил Линкольн. "Боюсь, в этом я потерпел неудачу, мормоны испытывают такое же отвращение к тому, чтобы им вытягивали шеи, как и любой другой сегмент населения".


"Сила - это единственный урок, который понимают мормоны", - сказал Кастер.


"Тот, кто сеет ветер, однажды пожнет ураган", - ответил Линкольн. "Запас ненависти, который армия США накапливает для себя, вернется, чтобы преследовать ее".


"Поскольку Конфедеративные Штаты должны были бы сейчас пожинать плоды урагана, ветер которого вы посеяли", - сказал Кастер. Это дошло до Линкольна; Кастер улыбнулся, увидев его гримасу. Он продолжал: "Как вы смеете предполагать, что скрываете от нас местонахождение Джона Тейлора?"


К его удивлению, Линкольн рассмеялся над этим. "Мой дорогой полковник, вы хотите сказать мне, что верите, что Тейлор все еще будет там, где он был?"


Кастер чувствовал себя глупо. Он прикрыл это бахвальством. "Сейчас, конечно, нет. Если бы вы обратились к военным властям США сразу после возвращения с этой незаконной встречи, мы могли бы захватить предателя, поскольку у него была бы лишь небольшая фора перед нашими людьми ".


"Возможно, вы правы, полковник Кастер", - ответил Линкольн. "Но, стремясь использовать меня в качестве посредника, я рассудил - и сужу до сих пор, - что мистер Тейлор фактически сделал меня своим клиентом, и я нарушил бы свою ответственность перед ним, раскрыв место нашей встречи".


"Если вы собираетесь прикрываться каждой йотой закона, чтобы спасти преступника и предателя от воздаяния по заслугам, то, на мой взгляд, вы заслуживаете того, чтобы отправиться на виселицу вместе с ним, когда мы его схватим", - сказал Кастер. "У меня нет терпения к законнической болтовне и надувательству".


"Если мы не будем жить по закону, то по чему нам жить?" Спросил Линкольн.


"Когда закон подводит нас, как это явно произошло на территории Юты, будем ли мы жить по нему, независимо от того, насколько дорого это может нам стоить?" Вернулся Кастер.


Линкольн вздохнул. "Итак, полковник, вы задаете серьезный вопрос, независимо от того, входило это в ваши намерения или нет. Большая часть истории права в Соединенных Штатах - да и вообще во всем мире, или то, что я знаю о ней, проистекает из диалектической борьбы между вашими наблюдениями и моими ".


"Какого рода борьба?" Спросил Кастер.


"Неважно", - сказал Линкольн. "Я бы не ожидал, что вы изучаете Гегеля или Маркса. Их работы поздно попали по эту сторону Атлантики и еще не оценены так, как должны быть ".


Кастер не слышал ни об одном из них. Это заставило его почувствовать самодовольное превосходство, а не невежество. "Нам не нужна свора проклятых иностранных лжецов. Мне кажется, у нас достаточно доморощенных лжецов." Он свирепо посмотрел на бывшего президента. "И если бы у вас не было президента вашей собственной жалкой партии, который защитил бы вас от последствий вашей измены, мы бы посмотрели, сможем ли мы построить виселицу, достаточно высокую, чтобы вздернуть вас на ней".


"Мои ноги всегда были достаточно длинными, чтобы доставать до земли", - сказал Линкольн. "Я бы предпочел, чтобы они продолжали это делать".


"Я не должен", - сказал Кастер и повернулся спиной к человеку, которого он винил во многих несчастьях страны предыдущего поколения. Он зашагал прочь. Хотя ему показалось, что он услышал, как Линкольн снова вздохнул позади него, он не обернулся, чтобы убедиться.


Вместо этого он разыскал генерала Поупа, который был рад видеть его после захвата Джорджем Кэнноном. "Один за другим, полковник, они попадают в наши руки, - сказал Поуп, - и один за другим мы от них избавимся".


"Да, сэр", - ответил Кастер. "Действительно жаль, что мы не можем избавиться от Линкольна таким же образом, или, возможно, он попадет в аварию при попытке к бегству".


"Меня специально предостерегли от того, чтобы с ним произошел какой-либо подобный несчастный случай, хотя он этого и не знает", - сказал Поуп. "Это очень плохо, не так ли?"


"Прятаться за законом, чтобы нарушать закон", - пробормотал Кастер. Линкольн мог называть это как угодно причудливо. В глазах Кастера так оно и было.


"Именно так. Ну, мы оба знали, что Ло все эти много лет этот человек - негодяй, так почему еще одно доказательство этого должно нас удивлять?" Поуп начал говорить что-то еще, затем спохватился. "Я помню, что хотел вам сказать, полковник. Военное министерство разрешает нам иметь еще полдюжины пулеметов Гатлинга. Поскольку у вас есть опыт обращения с этим оружием, я передаю их вашему полку".


"Да, сэр", - сказал Кастер. "Одному Господу известно, что я сделаю с восемью хитроумными приспособлениями, но я скажу, что не могу придумать ничего более удобного, чем одно из них, для того, чтобы заставить шайку бунтовщиков пожалеть, что они вообще родились".


"Именно так", - повторил Поуп. "Как только мы начнем вешать мормонских шишек, мы, возможно, поймаем этих бунтовщиков. Я надеюсь, что нет. Однако, если нам придется, я ожидаю, что вы и эти модные кофейные мельницы сыграете важную роль в их демонтаже ".


"Сэр, это будет для меня удовольствием", - сказал Кастер.


****


Си хаппо подошел к генералу Стюарту. Младший сын Джеронимо вежливо подождал, пока его заметят, затем сказал: "Наши люди входят первыми. Синие мундиры не отстают от них. Они давят изо всех сил; они думают, что у них есть только мы, чтобы сражаться. Через час, может быть, два, ты покажешь им, что они неправы ".


"Да". Стюарт потер руки. Он ждал начала действия с таким нетерпением, как жених в ночь перед своей свадьбой. "Ты уверен насчет времени?"


"Как человек может быть уверен?" Резонно спросил Чаппо. "Однако, если "синие мундиры" не почуют ловушки, то именно тогда они будут здесь".


"Достаточно хорошо". Стюарт повернулся к своему трубачу. "Трубите, приготовьтесь к битве".


Когда зазвучали воинственные ноты, Чаппо сказал: "Для белых мужчин вы хорошо прячетесь. Вы должны одурачить других белых мужчин". С точностью юности он исправил это: "Ты должен дурачить их достаточно долго".


Джеб Стюарт напомнил себе, что краснокожий имел в виду похвалу, а не пренебрежение. Эта пустыня была страной апачей, а не его собственной. Он и его люди никогда не узнают ее так, как узнали они. Вот почему они приобрели таких полезных союзников против проклятых янки.


Вот почему, хотя он и не стал бы нападать на них сам, как настаивал майор Селлерс, он был бы не прочь увидеть немало апачей убитыми и ранеными в предстоящей битве. Они не смогли бы обвинить его в этом, если бы это случилось. Они были так же готовы к этому бою с американскими солдатами, как и он: более готовы, поскольку бой был их идеей. Его голос звучал сочувственно, как у старой мамочки, когда они подсчитывали свои потери.


Тем временем он отправил гонцов к мужчинам, которые последние несколько дней обливались потом под палящим солнцем. Все гонцы несли один и тот же приказ: "Не открывайте огонь слишком рано", - проинструктировал их Стюарт. "Ждите сигнала. Подождите, пока янки не углубятся в каньон. Мы не хотим просто напугать их. Мы хотим их погубить".


Чаппо выслушал это с одобрением. "Единственная причина сражаться - это победить", - сказал он. "Вы это ясно видите".


"Держу пари, что знаю", - ответил Стюарт. Даже с генеральскими звездами на воротнике, он носил карабин "Тредегар", как и любой другой кавалерист. Некоторые офицеры считали, что их долг в бою - руководить и вдохновлять рядовых, фактически не участвуя ни в каких боевых действиях, кроме самообороны. Стюарт никогда не видел в этом смысла. Он хотел навредить врагу любым доступным ему способом.


Ожидание далось тяжело, как и всегда. Когда вдалеке, на севере, он услышал винтовочную стрельбу, его голова повернулась в ту сторону, как у охотничьей собаки, взявшей след. Он огляделся в поисках Чаппо. "Апач" исчез, Стюарт не мог бы точно сказать, когда. В одну секунду он был там, а в следующую исчез. Ни один белый человек не был способен так двигаться.


Вот появились апачи, некоторые верхом, другие пешком. Они неуклонно отступали по каньону. Наблюдая за ними, Стюарт не испытывал ничего, кроме восхищения. То, как они отступали с боями, не дало американским силам ни малейшего намека на то, что у них есть союзники, подстерегающие их в засаде. Когда они выстроились в своего рода линию у южного конца каньона, это выглядело не более чем как отсрочка действий со стороны нескольких человек, чтобы позволить остальным увеличить расстояние между собой и их преследователями.


И вот появились янки, они ехали в разрозненном порядке, время от времени поднимались клубы серого дыма, когда то один, то другой стрелял по отступающим индейцам. Некоторые, численностью в пару военнослужащих, вообще были не в синих мундирах, а в гражданской одежде: добровольцы, предположил Стюарт. Теперь, когда индейцы не отступали, а выстроились в линию, американские солдаты начали собираться в группы, те, кто был впереди, замедлились, в то время как те, кто был сзади, наступали.


Это была та цель, о которой мечтали артиллеристы. Стюарт подождал, пока артиллеристы, поднявшиеся на высоту, решат, что у них на прицеле достаточно "проклятых янки". Если бы они подождали еще немного, какой-нибудь помешанный на спусковом крючке идиот начал бы стрелять раньше, чем они, и предупредил бы врага о ловушке.


Грохот! Все полевые орудия открыли огонь как одно целое. Все снаряды разорвались близко друг к другу среди янки. Результат, видимый сквозь дым и поднятую пыль, был ужасен: люди и лошади упали и бьются на горящей земле пустыни, другие люди и лошади, куски людей и лошадей, упавшие и вообще не двигающиеся.


Что касается сладкой музыки, Стюарт прислушивался к растерянным и встревоженным крикам, доносившимся из рядов вооруженных сил США. Как он и надеялся, они еще не заметили его орудий и думали, что апачи подстерегли их торпедами. "Шире!" - крикнул кто-то, что заставило синих мундиров поскакать к пологим склонам стен каньона - и прямо под уничтожающий ружейный огонь конфедераты, больше не выжидавшие, хлынули на них.


Тредегар Стюарта взбрыкнул у его плеча. Янки, в которого он целился, соскользнул с лошади в грязь. Генерал конфедерации радостно вскрикнул, вставляя новый патрон в казенник винтовки, хотя и не был абсолютно уверен, что именно его пуля свалила американского кавалериста. Другие солдаты, возможно, также целились в этого парня.


Теперь американские солдаты поняли, что они сломя голову врезались в коробку. Однако они все еще не разобрались, что это за коробка. "Прямо на них!" - крикнул офицер, возглавлявший эскадрон добровольцев. "Вы нападаете на них, чертовы краснокожие каждый раз будут убегать". Он взмахнул шляпой. "Вперед, ребята!"


Он галопом поскакал вперед, храбрый, но глупый. Мгновение спустя он был храбр, глуп и мертв. Пуля, попавшая ему в лицо, снесла ему затылок. Еще одна пуля попала его лошади в грудь. Животное упало и при падении задело лошадь позади себя, которая упала на своего всадника.


Все больше снарядов обрушивалось на американские войска, не единым аккуратным залпом, а один за другим, когда орудия перезаряжались и стреляли. "Христос всемогущий, это повстанцы!" Этот крик и другие, подобные ему, возвестили о том, что янки слишком поздно поняли, что происходит.


Они сопротивлялись, как могли. Добровольцы, казалось, были вооружены винчестерами, а не правительственными "Спрингфилдами". Подача магазина охотничьими ружьями и рычажное действие означали, что добровольцы могли стрелять быстрее, чем обычные солдаты с обеих сторон с их однозарядными затворами. На близком расстоянии они наносили изрядный урон.


Но не многие из них добрались до ближней дистанции. Силы США оказались в центре трех огней: апачи и артиллерия впереди, и спешившаяся кавалерия конфедерации с обеих сторон. Если бы Стюарт был их командиром, он не знал, что бы он сделал. Он надеялся, что погиб доблестно, чтобы ни у кого впоследствии не было шанса обвинить его в том, что он вообще сунул голову в петлю.


После доблестной смерти, следующее лучшее, что мог сделать офицер, командующий американскими войсками, - это отступить и сбежать с таким количеством людей, сколько смог, возможно, пожертвовав арьергардом, чтобы сдержать преследование. Вражеский командир и этого не пытался. Вместо этого, хотя он не мог не знать, с чем столкнулся, он попытался пробиться сквозь окопавшихся по бокам каньона конфедератов.


Молодой лейтенант, находившийся рядом со Стюартом, закричал, когда его ранили. Затем он осмотрел рану и снова закричал: "Боже мой! Я безоружен!" Стюарт закусил губу. Он знал, какие ужасные шансы может иметь война, но ни один человек никогда не думал об этом конкретном ранении без содрогания от страха. Затем пуля просвистела мимо его собственной головы, так близко, что ему показалось, будто он почувствовал дуновение ветра. Это переориентировало его мысли на собственное выживание.


Он никогда не видел битвы, которая была бы так близка к разгрому. Это было к лучшему, поскольку янки оказались в ловушке, и его посланцам пришлось проделать долгий окольный путь, чтобы добраться до конфедератов на другой стороне каньона. Но другая половина армии прекрасно знала, что она должна была делать: оставаться на месте и продолжать стрелять в чертовых янки либо до тех пор, пока никого не останется, либо до тех пор, пока тем, кто остался, не надоест и они не разбегутся.


То же самое относилось и к людям, находившимся вместе с ним на западной стороне каньона. Американские солдаты, как обычные, так и добровольческие, проводили свои атаки с величайшей отвагой. Многие из них продвигались пешком, чтобы представлять собой более мелкие мишени для своих врагов. Некоторые ворвались в ряды конфедератов. Сражение тогда велось с помощью дубинок, штыков и ножей, а также пуль. Но, хотя янки и проникли в ряды солдат СС, они не прорвались. Те немногие, кто выжил, вскоре побежали обратно к центру каньона, пули взбивали грязь у их пяток и растягивали их безжизненными под солнцем.


Стюарт поднял глаза к небу. Канюки уже описывали ленивые спирали. Откуда они узнали?


"Вперед!" Крикнул Стюарт. "Если они собираются стоять там и терпеть это, давайте убедимся, что им есть что взять".


Ликуя, его люди двинулись вперед. Ни ореховый, ни серый цвета идеально не подходили для этой страны, но оба были ближе, чем темно-синий, который носили американские солдаты, - и оба были покрыты хорошим слоем пыли и грязи. "дамнянкиз" нашли мало хороших мишеней среди своих приближающихся противников.


Офицер, командующий вооруженными силами США - был ли он первоначальным командующим, Стюарт не имел возможности узнать - в конце концов, слишком поздно, решил отступить со всем, что ему удалось спасти. К тому времени ружейный огонь с обеих сторон каньона был гораздо ближе, чем раньше. Полевые орудия конфедерации продолжали посылать снаряды туда, где янки были наиболее плотными. Лишь потрепанные остатки сил, преследовавших апачей к югу от Тусона, вернулись к ним.


"Великолепно, генерал, великолепно!" Майор Горацио Селлерс кричал.


"Спасибо, майор", - сказал Стюарт своему адъютанту, а затем продолжил задумчивым голосом: "Вы знаете, что у вас в шляпе дырка от пули?"


Селлерс снял головной убор и осмотрел его. "Теперь я знаю, да, сэр", - сказал он, а затем с нарочитой беспечностью водрузил шляпу обратно на голову. "Насколько энергичное преследование вы планировали заказать?"


"Не очень", - ответил Стюарт. "Президент Лонгстрикт слишком ясно дал понять, что наша миссия - защитить Чиуауа и Сонору, а не пытаться аннексировать какую-либо территорию Нью-Мексико. Жаль, но вот вы где. После такого разгрома я не думаю, что янки будут задыхаться от желания вторгнуться в наши новые провинции в ближайшее время ".


"Я думаю, вы правы насчет этого", - сказал Селлерс. "И я также должен сказать, что вы были правы насчет апачей. Они здесь очень хорошо нас обслуживали". Он огляделся и понизил голос. "И я надеюсь, что многие из них тоже пошли прахом. То, что они помогли нам сделать с "янкиз", они могли бы сделать с нами в один прекрасный день".


"Они могли бы", - согласился Стюарт. "Мы должны убедить их, что это не в их интересах. Как я уже говорил, не будучи ни янки, ни мексиканцами, мы имеем преимущество в этой игре". Он указал в сторону устья каньона, где артиллерия, увеличивая дальность стрельбы, прощалась с отступающими американскими солдатами в последний раз. "И у нас тоже есть преимущество в этой игре".


На том, что было главным полем боя, стрельба стихла, сменившись тишиной. Все больше и больше конфедератов выходили из укрытий, чтобы собрать пленных, сделать все возможное для раненых американцев и разграбить мертвых. Апачи тоже вышли из своих укрытий. Некоторые из них, казалось, были неспособны скрыть человека, пока из них не выходил индеец, а иногда и двое или трое.


Значительное число конфедератов - особенно членов Пятой кавалерийской, которые много сражались с команчами, - забрали скальпы американцев в качестве сувениров победы. К удивлению Стюарта, апачи этого не сделали.


"Нет, это не наш путь", - сказал Чаппо, когда генерал спросил его об этом. Он нахмурился в раздумье, затем уточнил: "Некоторые из самых диких из нас иногда снимают один скальп", - он поднял указательный палец, - "только один, для особого ..." Они со Стюартом искали слова. "... особая церемония, да. Тот, кто делает это, тратит четыре дня на уборку. Не то, что... - Он указал на кавалеристов, которые были заняты своими ножами.


У Стюарта вовремя случился приступ кашля. Он привык к тому, что белые испытывают отвращение к жестокости индейцев. Здесь у него был индеец, недовольный жестокостью его собственных людей. При надевании на другую ногу ботинок защемлял.


Чтобы не зацикливаться на этом, он подошел взглянуть на заключенных. Он обнаружил, что солдаты регулярной армии США, захваченные его людьми, не хотели иметь ничего общего с добровольцами, которые отправились с ними в бой. "Вам лучше держать нас отдельно от этих сукиных детей", - сказал один кавалерист в синей форме, грязный бинт был обмотан вокруг кровавой раны на голове. "Черт бы побрал смотрителей Надгробий к чертовой матери, а потом разожгите костер. "Нужно позвать индейцев", - сказали они. "Эти индейцы бегут из-за того, что они кучка трусов", - сказали они. И будь проклят полковник Хейнс за то, что послушал их, безмозглый дурак".


Полковника Хейнса не было видно ни среди погибших, ни среди захваченных в плен. Однако командиру рейнджеров Томбстоун под ним подстрелили лошадь; зверь придавил его, когда тот рухнул на землю. Когда Стюарт подошел к нему, он проклинал синюю полосу, когда медицинский стюард Конфедерации накладывал шины на его лодыжку. "Если бы я знал, кто был тем говнюком, который убил мою лошадь, я бы отрезал яйца этому засранцу", - поприветствовал он Стюарта. "Я собираюсь ковылять, опираясь на палку, до конца дней моего рождения, черт возьми".


"Жаль это слышать", - сказал Стюарт, вежливая выдумка. "Ваши люди храбро сражались, полковник ...?" Они бросились в ловушку - судя по тому, что сказал Завсегдатай, они проигнорировали возможность того, что это тоже может быть ловушкой, - так что они сражались не очень умно, но они действительно были храбры.


"Эрп", - сказал полковник добровольцев. Стюарту показалось, что это был звук, вызывающий тошноту, возможно, из-за боли от его ранения, пока он не усилил его: "Вирджил Эрп". Ему было около тридцати, у него были темные усы и цвет лица, на данный момент, сероватый. "Вы, проклятые ребятки, пошли и обвели нас вокруг пальца".


"В правилах нет ничего, что запрещало бы нам", - ответил Стюарт.


"Хотел бы я, чтобы мой брат отправился со мной на Запад", - сказал захваченный в плен полковник Эрп. "Он лучший игрок в покер, которого я когда-либо знал. Ты бы его не одурачил. Осторожнее, ты, сын шлюхи!" Последнее было адресовано мужчине, занимающемуся его лодыжкой. Он снова обратил свое внимание на Стюарта. "Мы хотели стереть с лица земли грязных краснокожих, но это не совсем получилось".


"Нет, это не так". Стюарт знал, что звучит самодовольно. Ему было все равно. Он заслужил право.


Вирджил Эрп удивил его, начав смеяться. "Все в порядке, реб. Продолжай злорадствовать. Теперь эти ублюдки - твоя проблема".


Внезапно Стюарт отвернулся. Возможно, Доброволец и не был хорошим солдатом, но он точно указал на самую большую проблему командира Конфедерации. Если необходимость беспокоиться была настолько очевидной, то даже высокомерный дурак мог понять это с первого взгляда… Стюарта не волновало ничего, что подразумевалось.


****


По ту сторону Огайо орудия замолчали. Фредерик Дуглас подозрительно вглядывался через реку в развалины того, что когда-то было Луисвиллем. Конфедераты попросили о восьмичасовом перемирии, чтобы они могли направить представителя в штаб губернатора Уилкокса, и Уилкокс, проконсультировавшись по телеграфу с президентом Блейном, согласился на прекращение огня.


А вот и конфедерат: майор, несущий квадрат белой ткани на палке в качестве пропуска. Увидев Дугласа, стоящего рядом с палаткой Уилкокса, он рявкнул: "Эй, парень! По какому делу ты здесь ошиваешься? Говори громче, и побыстрее".


Он мог бы разговаривать с рабом на плантации. К скрытой ярости Дугласа, пара американских солдат, сопровождавших посыльного, усмехнулась. Со льдом в собственном голосе Дугласс ответил: "Какое мне до этого дело? Дело гражданина Соединенных Штатов, сэр". Он говорил с такой же гордостью, как святой Павел, когда объявлял себя римским гражданином.


"Любая страна, которая сделала бы граждан из ниггеров..." Эмиссар Конфедерации покачал головой и вошел в палатку генерала Уилкокса.


Дугласса всего трясло, трясло от ярости. Он повернулся к одному из американских солдат, который не присоединился к веселью за его счет, и спросил: "Почему этот ... этот человек здесь, вы знаете?"


"Я не должен ничего говорить", - ответил синий мундир.


Дуглас стоял так тихо, как только мог, и ждал. За годы работы газетным репортером он видел, как большинство людей гордятся тем, что знают то, чего не знают их друзья и соседи, и насколько это заставляет их чувствовать себя важными. Он также видел, как плохо большинство из них хранили свои секреты. И, конечно же, примерно через полминуты солдат продолжил: "Однако я слышал, что там Реб собирается выдвинуть нам условия прекращения войны".


"Условия?" Уши Дугласса вытянулись по стойке "смирно". "Какого рода условия?"


"Не знаю", - сказал солдат. Его очевидное разочарование убедило Дугласа, что он говорил правду. "Скажу тебе вот что, дядя: после того, через что я прошел на другом берегу реки, любые условия вообще показались бы мне чертовски заманчивыми, и ты можешь обратиться с этим в банк".


Его товарищи кивнули, все до единого. Дуглас сделал вид, что хочет что-то записать в свой блокнот, чтобы белые люди не увидели, как они ранили его. Там, где он представлял себе крестовый поход - буквально священную войну - чтобы навсегда стереть проклятие рабства с лица земли, они, немного повоевав и убедившись, что враг не падет от первого удара, были готовы сдаться и разойтись по домам.


Среди солдат нет сочувствия к бедственному положению негров в рабстве у Конфедерации, нацарапал Дуглас. Бедственное положение негров, на самом деле, было не тем, что породило войну. Он мрачно напомнил себе об этом. Даже Линкольн не посылал людей в бой с явной целью освободить связанного. Блейн ненавидел Конфедеративные Штаты, потому что они были соперником, а не потому, что они были тиранами. Если бы они были образцами чистейшей демократии, соперниками, они бы остались, и он ненавидел бы их не меньше.


Вскоре капитан Оливер Ричардсон вышел из палатки. Он попыхивал сигарой и выглядел чрезвычайно довольным окружающим миром. Когда он увидел Дугласа, то посмотрел прямо сквозь него. Дуглас мог бы поспорить, что знает условия, которые выдвинул майор из баттерната. Негр не стал тратить время, расспрашивая Ричардсона о них. Адъютант генерала Уилкокса заботился о нем не больше, чем эмиссар Конфедерации.


Пару минут спустя капрал со скрещенными семафорными флажками Корпуса связи на рукаве поспешил от палатки Уилкокса к палатке телеграфистов неподалеку. Медленно, как будто не было ни малейшей необходимости спешить, Фредерик Дуглас побрел в том же направлении. Он расположился недалеко от входа, выглядел занятым (на самом деле, он записывал нелестные замечания о капитане Ричардсоне, которых у него был неиссякаемый запас), и ждал.


В должное время капрал вышел еще раз. Дуглас перехватил его таким образом, что, как и любое великое искусство, выглядело легким, даже когда это было не так. Доверительным тоном он спросил: "Какого рода невозможные условия предлагают ребе?"


"Мне они не кажутся такими уж невозможными", - ответил солдат.


Когда он больше ничего не сказал, Дугласс захотелось схватить его за блузку и вытрясти из него эту новость. С усилием сдерживая себя, он спросил: "Тогда кто они?" Солдат заколебался, явно раздумывая, отвечать ли. "Не имеет значения, скажете ли вы мне", - заверил его Дуглас. "Какими бы ни были условия, я не могу ни принять, ни отказаться от них".


"Это достаточно верно", - сказал капрал корпуса связи, наполовину самому себе. "Хорошо, я скажу вам: предложение состоит в том, чтобы закончить войну и притвориться, что ее никогда не было, достаточно близко. Обе стороны отступают за границу. Никаких репараций, ничего подобного. Мы просто занимаемся своими делами ".


Дуглас глубоко вздохнул. Это были щедрые условия, гораздо более щедрые, чем он ожидал от Конфедеративных Штатов. Некоторые - может быть, многие - в Соединенных Штатах захотели бы принять их, особенно после того, как весть об ужасах битвы при Луисвилле распространилась по всей стране. Дуглас сам немного распространил это слово, и теперь все сразу горько пожалели об этом.


"Что с чиуауа и Сонорой?" спросил он.


"А? А, они. Точно". Капралу нужно было напомнить о непосредственной причине войны. "Ребс бы их оставили".


"Я понимаю", - медленно произнес Дугласс.


"Генерал Уилкокс сказал, что, по его мнению, конфедераты были рады им, что они вообще не стоят того, чтобы ими владеть, и что единственное, что в них есть, - это кактусы, краснокожие и смазчики".


Вместо того, чтобы вести себя слишком тихо, солдат внезапно заговорил больше, чем ожидал Дуглас. "Правда?" - пробормотал негритянский журналист. Если бы важный американский военачальник не считал, что мексиканские провинции стоят тех затрат, которые страна платит, пытаясь заставить Конфедеративные Штаты отторгнуть их, что бы чувствовал президент Блейн?


"Он сделал это, уверен в этом так же, как и я, стоящий здесь рядом с вами", - ответил капрал корпуса связи. "И я больше не собираюсь стоять рядом с тобой, хотя, из-за того, что кто-нибудь заметит меня и решит, что я слишком много стучал себя по деснам". Он бочком отошел, изо всех сил стараясь выглядеть так, как будто его там вообще никогда не было.


Фредерик Дуглас записал детали, которые сообщил ему солдат, пока они были еще свежи в его памяти. Затем он сунул блокнот обратно в карман и направился к своей палатке. Он пробыл под брезентом достаточно долго, чтобы привыкнуть к абсолютной простоте табурета, керосиновой лампы и армейской койки с железным каркасом. Они построили его дом в Рочестере, который, прежде чем покинуть его, он думал о том, что в нем есть все современные удобства, вместо этого казался переполненным.


Он сел на табурет и закрыл лицо руками. Он был уже не так потрясен, как после того, как застрелил выпотрошенного массачусетского артиллериста. Физическое потрясение от этого поступка останется с ним до конца его жизни. Однако горе, охватившее его сейчас, было глубже и сильнее, чем то, которое последовало за убийством из милосердия.


"Тогда я был прав", - сказал он. "Сейчас..."


Теперь, вместо того, чтобы наблюдать, как на его глазах умирает человек, он видел, как усилия и надежды всей жизни испускают последний вздох. Джеймс Г. Блейн начал эту войну, в основном, чтобы наказать Конфедеративные Штаты за победу в войне за отделение. Теперь, когда он обнаружил, что наказывает Соединенные Штаты еще более сурово, как он мог продолжать после того, как получил почетное - нет, звучащее почетно - предложение о мире от CSA?


На месте Блейна Дуглассу было бы трудно удержаться от принятия такого мира. Но если бы это было сделано, США и CSA жили бы бок о бок еще одно поколение, может быть, два или даже три, и подавляющее белое большинство в Соединенных Штатах продолжало бы презирать горстку негров среди них и делать все возможное, чтобы забыть о том, что миллионы негров в Конфедеративных Штатах вообще существовали.


Дуглас поднял глаза и хмуро уставился на брезентовую стену палатки, как будто это было гладкое красивое лицо Оливера Ричардсона. "Я буду противиться этому миру всеми фибрами своего существа", - сказал он вслух, как будто кто-то усомнился в нем. "Чего бы это ни стоило, я буду настаивать на продолжении войны ради моего народа".


Орудия не возобновили свою смертоносную работу сразу после истечения срока заключения мира. Обе стороны сдерживались, ожидая решения президента Блейна. Дугласс не понимал, насколько постоянным спутником был грохот битвы, пока не обнаружил, что долгое молчание заставляет его нервничать.


Когда тем вечером он беседовал со штабными офицерами в кажущейся неестественной тишине, он обнаружил, что ему не нужно притворяться, что он незнаком с предложенными условиями мира. Все говорили о них, и все предполагали, что кто-то другой сообщил Дугласу, кем они были. Почти все офицеры думали, что президент Блейн примет предложение президента Лонгстрита.


"Скоро мы отправимся домой", - предсказал капитан Ричардсон. "Я бы с удовольствием разделался с чертовыми ребятами, я это скажу, но, похоже, здесь это не по силам".


Альфред фон Шлиффен заговорил: "Разве я не слышал от far-writer - нет, вы говорите, the telegraph; прошу прощения, - разве я не слышал, что Конфедеративные Штаты одержали победу в Нью-Мексико?"


"Я это слышал", - сказали несколько человек, набивая рот жареным цыпленком. Дуглас этого не слышал, но он хандрил в своей палатке с тех пор, как узнал о мирном предложении Конфедерации. Кто-то сказал: "Ребс использовали чертовых апачей, чтобы заманить наших парней в ловушку, вот что произошло".


"Мы должны были дать апачам то, что мы дали сиу", - сказал Ричардсон. Он стукнул кулаком по столу, заставив подпрыгнуть столовое серебро и оловянные тарелки. "Я думаю, мы бы тоже это сделали, если бы они не сбегали в Мексику каждый раз, когда мы садились им на хвост".


"Да, и теперь, вместо того, чтобы бежать в Мексиканскую империю, которая была достаточно слаба, чтобы позволить нам преследовать ее, они, если президент Блейн примет этот мир, направятся на территорию Конфедерации, где мы сможем преследовать их не больше, чем кайова на индейской территории", - сказал Дуглас.


Как всегда, сила его голоса позволила ему привлечь к себе внимание. Кто-то далеко за столом - он не видел, кто - сказал: "Будь проклят, если этот ниггер не прав". Впервые в жизни он почувствовал себя счастливее из-за соглашения, а не разозлился из-за оскорбительного названия.


Кто-то задумчиво сказал: "Может быть, мы слишком пристально смотрели на всю кровь, пролитую нами здесь, в Луисвилле, и недостаточно на всю войну".


"Я не знаю, на что смотреть", - сказал Оливер Ричардсон. "Нигде больше у нас дела не идут лучше".


"Но вы не подверглись вторжению, - сказал полковник Шлиффен, - но только на этой одной отдаленной территории. Ваши вооруженные силы не разбиты. Если у Соединенных Штатов есть воля, вы можете продолжать эту войну".


"Вы правы, сэр", - воскликнул Фредерик Дуглас. "Мы можем победить Конфедеративные Штаты. Мы больше и сильнее их. Вы, солдаты, хотите, чтобы они смеялись над нами еще двадцать лет, как они смеялись со времен войны за отделение? Если мы откажемся от борьбы, не потерпев поражения, мы сделаем себя посмешищем в глазах всего мира".


"Если мы будем продолжать получать пинки под зад, остальной мир тоже подумает, что это чертовски забавно", - сказал Ричардсон.


"Но если мы победим, - ответил Дуглас, - если мы победим, какая слава! И какой триумф для святого дела свободы".


"О, Боже", - пробормотал Ричардсон офицеру рядом с ним, "теперь он снова начнет разглагольствовать о рабах". Другой солдат кивнул. Дуглас чуть не запустил в них миской, полной вареной свеклы. Если так много людей в США чувствуют то же, что и Оливер Ричардсон, принесет ли освобождение даже победа над Конфедеративными Штатами? И если бы этого не произошло, что, во имя Бога, могло бы?


****


Полковник Теодор Рузвельт поднял Винчестер к плечу, прищурился и нажал на спусковой крючок. Винтовка уперлась ему в плечо. "Получи это, проклятый англичанин!" - крикнул он, нажимая на рычаг. Латунная гильза взмыла в воздух, затем с тихим звоном упала на землю. Он снова прицелился из винтовки, готовый к следующему выстрелу.


Он не выстрелил. В паре сотен ярдов от него вилорог, после своего первого неистового прыжка, уже шатался. Когда его собратья помчались прочь по равнинам северной территории Монтана, оно сделало еще три или четыре шатких шага, затем упало. Рузвельт снова закричал, на этот раз торжествующе. Он побежал к смертельно раненной антилопе. Его сапоги поднимали пыль при каждом шаге.


"Отличный выстрел, полковник!" Воскликнул первый лейтенант Карл Йобст. Джобст, всего на несколько лет старше своего начальника, был офицером регулярной армии, а не первоначальным членом Несанкционированного полка Рузвельта. Полковник Генри Уэлтон выделил его добровольцам в качестве адъютанта Рузвельта и, как подозревал Рузвельт, также в качестве его сторожевого пса. Он перестал возмущаться этим. Джобст уже проявил себя очень полезным.


"Прямо в легкое, клянусь джинго! Это издевательство", - сказал Рузвельт, увидев кровавую пену на носу и рту антилопы. Животное попыталось подняться, когда он подошел к нему, но не смогло. Его большие темные глаза смотрели на него с упреком. Он наклонился, вытащил нож и перерезал ему горло, чтобы избавить его от страданий. Посмотрев, как его кровь разливается по грязи, он поднялся с широкой ухмылкой на лице. "Вкусно поесть сегодня вечером!"


"Да, сэр", - сказал Джобст со своей собственной ухмылкой. "Если есть что-нибудь получше печени антилопы, обжаренной с соленой свининой, я подменился, если знаю, что это". Он тоже вытащил свой нож. "Давай разделаем его и отнесем обратно в лагерь".


Они вскрыли полость тела и вывалили кишки на землю. Вокруг них жужжали мухи. Рузвельт снова и снова погружал свой нож в почву, чтобы очистить ее. "Хотел бы я, чтобы это был англичанин, клянусь Годфри", - сказал он. "Меня раздражает такая защита".


"Сэр, нам приказано патрулировать границу, но не пересекать ее", - сказал лейтенант Джобст. "Если враг вторгнется к нам, мы должны оказать ему сопротивление. Но мы не должны провоцировать его, не тогда, когда у Соединенных Штатов и так достаточно забот, связанных с борьбой с конфедератами ".


Он говорил вежливо, почтительно: Рузвельт был выше его по званию. Он также говорил твердо: он был там не только для того, чтобы помочь полковнику добровольцев, но и для того, чтобы убедиться, что тот не сбежит сам. Рузвельт знал, как его подмывало поступить именно так, и испытывал к полковнику Уэлтону определенную долю неохотного уважения за то, что предвидел его порывы.


Он схватил тушу за задние ноги, Джобст - за передние. Они отнесли мертвую антилопу обратно к лошадям. Вьючное животное, к спине которого они привязали антилопу, фыркнуло и закатило глаза, ему не понравился запах крови. Джобст, который очень хорошо обращался с лошадьми, дал животному кусок сахара и успокоил его.


Лагерь располагался недалеко от берега реки Уиллоу, которая в это время года была немногим больше ручья. Рузвельт разбросал патрули от реки Кат-Бэнк на западе до Лоджа на востоке, охватив своим полком более ста миль пограничной местности. Размещение его штаба примерно в середине этого широкого участка холмистой прерии не успокоило его. "Как мы должны сражаться с британцами, если они все-таки перейдут границу?" - потребовал он от лейтенанта Джобста, уже не в первый раз. "Они отмахнутся от горстки тех, кто их обнаружит , как я отмахнулся от тех мух-оленей там, где мы совершили убийство".


"Сэр, мы не должны сражаться с ними в одиночку", - ответил его адъютант. "Мы отступим, мы будем беспокоить их, мы сосредоточимся, мы пошлем сообщение об их местонахождении в Форт Бентон, чтобы полковник Уэлтон мог подтянуть пехоту, а затем мы разобьем их".


"Я полагаю, что да", - сказал Рузвельт не совсем любезно. Он признался самому себе - но никому другому, - что у него были проблемы с идеей не сражаться с врагом в одиночку. Во всех своих видениях битвы с британцами он видел себя. Иногда его одного было достаточно, чтобы победить врага, иногда ему помогал Несанкционированный полк. Ни в одном из них остальная армия США не играла никакой роли. Он знал, что то, что он воображал, и то, что было реальным, не были одним и тем же. Знать это и примириться с этим - тоже не одно и то же.


Остальной небольшой полковой персонал приветствовал его с энтузиазмом, а "антилопу" - с еще большим. Повар, огромный ирландец по имени Рафферти, готовил не менее огромную кастрюлю фасоли, но он был одним из самых громких мужчин, приветствовавших добычу. "Бобы не дадут тебе умереть с голоду, это точно, - сказал он, - но через некоторое время тебе будет все равно. Это здесь, сейчас..." Он провел языком по губам в предвкушении.


Рузвельт грыз ребрышко антилопы и смазывал жиром усы, когда с юга прискакал всадник. "Какие новости?" Рузвельт окликнул его. "Съешь немного мяса, выпей кофе и расскажи нам, что ты знаешь".


"Спасибо, сэр", - сказал солдат из форта Бентон. Он наполнил оловянную тарелку едой - не только куском жареного окорока антилопы, но и большой ложкой фасоли Рафферти, - а затем сел у огня. "Новости могли бы быть и получше".


"Ну и что же это?" Спросил Рузвельт. К северу от Форта Бентон жило всего несколько разбросанных фермеров и пастухов овец. Оттуда на север не тянулись телеграфные линии, что заставляло Рузвельта чувствовать себя отрезанным от мира за пределами круга прерий, который он мог видеть.


"Повстанцы и индейцы разгромили нас к югу от Тусона, на территории Нью-Мексико", - ответил курьер, что вызвало хор стонов у всех, кто это слышал. "И из Луисвилля тоже нет хороших новостей, о которых можно было бы говорить. Мы отправляем туда несколько человек, их подстреливают, мы отправляем еще нескольких. Не знаю, какого дьявола мы можем за это показать".


Луисвилл, думал Рузвельт, был полной противоположностью той борьбе, которую ему пришлось бы вести против британцев, если бы они действительно вторглись на территорию Монтаны. Внизу, в Кентукки, слишком много людей было втиснуто в слишком маленькое пространство, и все это накапливалось. Это был путь к бойне, а не к войне.


Думая вместе с ним, лейтенант Джобст сказал: "Луисвилл - плохое место для сражения. Если бы повстанцы вошли в Вашингтон или Цинциннати, мы бы дали им именно такое сражение. При нынешнем положении вещей мы получаем этот конец палки ".


"Что произошло в Нью-Мексико?" Рузвельт спросил человека из Форт-Бентона.


"Сэр, я точно не знаю", - сказал солдат. Он достал записку из кармана своей блузы. "Это то, что полковник Уэлтон поручил мне передать вам. Он сказал, что я должен прочитать это перед отъездом, чтобы я мог рассказать вам, что там написано, на случай, если оно промокнет или что-то в этом роде ".


Рузвельт прочитал записку. В ней говорилось ему не больше, чем в "курьере": голые факты поражения в Нью-Мексико и кровавый тупик в Кентукки. Он скомкал его и бросил в огонь, затем повернулся к лейтенанту Джобсту. "Если вы спросите меня, лейтенант, вторжение в Канаду, вероятно, будет лучшим, что мы могли бы сделать прямо сейчас. Небеса знают, что мы никуда не продвинемся ни на одном другом фронте ".


"Это не мне говорить, сэр", - ответил Джобст, "и, если вы простите меня за напоминание, вам тоже".


"Я знаю, что это не так". Рузвельт сделал паузу, чтобы раскурить сигару. Он выпустил облако ароматного дыма, затем вздохнул. "Табак в этой сигарете с Кубы Конфедерации. Мы не выращиваем такие хорошие листья здесь, в США, и это еще большая жалость ".


Приняв смену темы за согласие, Карл Джобст сказал: "Я уверен, Военное министерство уведомит Форт Бентон, если они захотят, чтобы мы предприняли какие-либо наступательные действия".


"И почему ты так уверен в этом?" - Спросил Рузвельт так сардонически, как только мог. "Посмотрите, сколько времени потребовалось власть имущим, чтобы решить, что Несанкционированный полк должен поступить на вооружение, и на все, что мне пришлось сделать, чтобы убедить их".


Лейтенант Джобст колебался. Да, на данный момент Рузвельт был его начальником. Но, когда война закончилась, Рузвельт вернулся к гражданской службе, в то время как Джобст остался в армии. И, несмотря на молодость, Джобст был старше своего командира полка. Оба эти фактора вступили в борьбу с его чувством субординации. Он с очевидной осторожностью подбирал слова: "Власть имущие не знали, какой прекрасный полк вы набрали, сэр. Уверяю вас, они осознают угрозу, которую британцы и канадцы представляют для нашей северной границы ".


Рузвельт хотел поспорить с этим. Он хотел поспорить со всем, что мешало ему сделать то, что он больше всего хотел сделать: наказать врагов Соединенных Штатов. Как бы он ни старался, он не нашел способа; Джобст был слишком разумен, чтобы в этом сомневаться. "Я полагаю, вы правы", - сказал Рузвельт так любезно, как только мог.


"Сэр", - спросил курьер, - "какое слово я должен передать полковнику Уэлтону в форт?"


"Все спокойно", - ответил Рузвельт. Это также не сделало его счастливым, поскольку не дало ему повода нанести ответный удар по Британской империи . Но он чувствовал, что то, что он стал добровольцем в США, обязывало его сообщать своему начальнику только правду. "У меня есть всадники, которые постоянно ездят туда и обратно от каждого из моих отрядов в это место. Если враг осмелится вырвать перья из хвоста нашего большого американского орла, я узнаю об этом раньше, чем пройдет день, и отправлю гонца к полковнику Уэлтону с приказом убить его лошадь, чтобы доставить новости в Форт Бентон ".


"Выдерните хвостовые перья у американского орла", - повторил солдат. Затем он повторил это снова, тихо, как будто заучивая наизусть. "Это довольно хорошо, сэр. Когда тебе приходят в голову подобные вещи, ты должен их записывать ".


"Вы не первый человек, который так сказал", - промурлыкал Рузвельт; он был совсем не застрахован от того, что его тщеславие потакали. "Однажды, возможно, я так и сделаю. Однако тем временем, - он принял театральную позу, не совсем осознавая, что делает это, - нам нужно выиграть войну.


"Да, сэр!" - ответил курьер.


Лейтенант Джобст изучал Рузвельта. "Сэр, я надеюсь, у нас действительно будет шанс сразиться с британцами", - сказал он. "Я думаю, что ваши люди последовали бы за вами прямиком в ад, а это то, чего никто, кроме Бога, не может дать офицеру".


"Я не ставлю своей целью вести их в ад", - сказал Рузвельт. "Я могу провести их через ад, но я намерен привести их к победе".


Джобст ничего на это не сказал. Курьер из Форт-Бентона тихонько хлопнул в ладоши, прежде чем осознал, что сделал это. В свете костра его глаза были широкими, яркими и пристальными.


Рузвельт решил не спать в своей палатке, по крайней мере, в сухую погоду. Позже той ночью, свернувшись калачиком в своем спальном мешке, он смотрел все выше и выше на небо. Звезды рассыпались по этой огромной иссиня-черной чаше, как бриллианты по бархату, Млечный Путь - призрачная дорога света. Пока он наблюдал, две падающие звезды на мгновение вспыхнули, а затем беззвучно исчезли.


Он вздохнул. Вы никогда не видели такого неба в Нью-Йорке: слишком много вонючего дыма в воздухе, слишком много городских огней, поглощающих более слабые звезды. Это совершенство само по себе показалось ему достаточной причиной для приезда на Территорию Монтаны. Размышляя так, он снял очки, сунул их в кожаный футляр и мгновенно отключился.


Он проснулся, отдохнувший, на рассвете, вдыхая прохладный воздух, похожий на вино. Даже в августе, даже когда к полудню день становился жарким и душным, ранним утром следовало дорожить. Он натянул ботинки, надел очки и начал смешивать гимнастику с раундами бокса с тенью.


"Полковник, я устаю просто смотреть на вас", - сказал лейтенант Джобст, проснувшись несколько минут спустя.


"Вы должны попробовать это сами", - задыхаясь, сказал Рузвельт. "Ничто так не улучшает циркуляцию крови, как физические упражнения".


"Если бы я сейчас чувствовал себя хоть немного здоровее, я действительно думаю, что упал бы", - ответил Джобст. Рузвельт фыркнул и провел пару резких комбинаций справа налево, которые растянули бы любого вторгшегося англичанина - во всяком случае, любого вторгшегося англичанина без винтовки - без чувств в пыли.


После мяса антилопы, сухарей и кофе Рузвельт вскочил в седло и поехал через равнины в патруль. Наряду с командованием своими солдатами он хотел делать все, что они делали. И, если британцы действительно осмелились вторгнуться в Соединенные Штаты, он хотел, по крайней мере, иметь шанс первыми обнаружить их.


Долг и песнь сирены бумажной волокиты вернули его в лагерь через пару часов. Он был занят составлением заявки на бобы и соленую свинину для Отряда, далеко на западе, у реки Кат-Бэнк, когда кто-то подъехал с юга. Любопытство и отвращение к поборам, какими бы необходимыми они ни были, заставили его высунуть голову из палатки, чтобы посмотреть, что происходит.


Он ожидал, что новоприбывший будет принадлежать к тому или иному отряду Несанкционированного полка. Но на солдате не было красной банданы, повязанной на левом рукаве. Это означало, что он был из Форт-Бентона. Брови Рузвельта опустились и сошлись вместе. У полковника Уэлтона не было привычки посылать к нему курьеров два дня подряд.


"Какие новости?" он позвонил.


Солдат, который разговаривал с лейтенантом Джобстом, отдал честь и сказал: "Сэр, у меня для вас срочное сообщение".


"Я не думал, что вы проехали пятьдесят миль или около того ради собственного развлечения", - ответил Рузвельт. "Давай, отдай это мне".


"Сэр, это только в письменном виде", - сказал курьер. Рузвельт моргнул. Это было не то, что обычно делал Уэлтон, цитирую. Он увидел, что лейтенант Джобст тоже выглядел удивленным. Всадник достал из своей седельной сумки клеенчатый мешочек, который защитил бы его содержимое независимо от потоков, через которые он мог бы плескаться. Он протянул его Рузвельту. "Вот вы где, сэр".


"Спасибо". Рузвельт отодвинулся. Если бы Уэлтон хотел, чтобы курьер знал, о чем говорилось в сообщении, он бы сказал ему. Лейтенант Джобст последовал за Рузвельтом, который слегка нахмурился, но ничего не сказал.


Он открыл пакет. Внутри лежал запечатанный конверт. Он открыл и его тоже и вытащил лежавший в нем сложенный лист бумаги. Вместе они с Джобстом прочитали записку на этом листе бумаги. Они оба тихо присвистнули, не замечая друг друга.


"Лонгстрит предлагает мир в отношении статус-кво до войны, за исключением того, что ребс сохранят свои мексиканские провинции?" Пробормотал Джобст. "Президенту Блейну было бы чертовски трудно отказаться от этого".


"Да". Рузвельт повернулся лицом на юго-восток, все мысли о сохранении секретов от курьера полковника Уэлтона вылетели у него из головы. Он погрозил кулаком в общем направлении Ричмонда. "Ты сукин сын!" - заорал он. "Ты грязный, вонючий сукин сын! Черт бы тебя побрал в ад и поджарил до черноты, я потратил столько сил на то, чтобы собрать полк, а теперь у меня даже нет шанса сразиться с ним? Ты сукин сын!" К собственному унижению, он разразился слезами ярости.


****


"Доброе утро, ребята", - крикнул Сэмюэл Клеменс, снимая свою соломенную канотье и вешая ее на шляпное дерево прямо у входа в офис Morning Call.


"Доброе утро, босс". "Доброе утро, Сэм". "Как дела?" Ответы последовали одна за другой, как и все то время, пока он работал в газете. Ни один сторонний наблюдатель не заметил бы ничего отличного от того, как это было, скажем, месяц назад. Направляясь к своему столу, Клеменс сказал себе, что это потому, что замечать было нечего.


Он сделал паузу, чтобы прикурить сигару от газовой лампы, затем сел и сделал пару затяжек. На письменном столе в причудливой позолоченной рамке стояла цветная фотография его самого, Александры и детей. Он мог видеть свое отражение в стекле перед фотографией. На тинтайпе он не улыбался, потому что было трудно сдерживать улыбку, ожидая завершения экспозиции. Его отражение не улыбалось , потому что…


"Потому что нечему улыбаться", - пробормотал он. Как бы он ни старался, он не мог убедить себя, что все было так, как было до того, как эти два негодяя утащили его в Президио. Он все еще носил в жилетном кармане хорошую характеристику, которой наградил его полковник Шерман. С тех пор никто не обвинял его в нелояльности, по крайней мере вслух.


Но когда он приветствовал людей, разве их ответы не замедлялись на четверть секунды? Разве они не звучали немного не так, как у хорошего актера, который умрет преуспевающим, но которого никто не вспомнит через три дня после того, как его забросают землей? И это были его коллеги здесь, в газете, выступавшей против нынешней войны. Если сюда его привело короткое знакомство со службой в Конфедерации, то он содрогнулся при мысли о том, что думали остальные в Сан-Франциско. Ни в одной из других газет он не был объявлен предателем, но это, вероятно, было только вопросом времени.


Он хмурился, разбирая телеграммы, пришедшие ночью. Во-первых, ни в одной из них не было новостей, которые ему действительно были нужны. Во-вторых, он не был уверен, что это вообще имело значение. Если люди думали, что он был запятнан кистью CSA, если они не воспринимали всерьез то, что он написал, потому что он был тем, кто это написал, какой от него был толк на том месте, которое он занимал?


Резкие, быстрые, отрывистые шаги позади него. Он узнал их прежде, чем Клэй Херндон сказал: "Доброе утро тебе, Сэм".


"Доброе утро, Клэй". Сэм развернулся на своем стуле. Он заскрипел. "Я должен смазать это маслом, иначе натравлю кошку, чтобы она поймала там мышь". Он чувствовал себя немного менее угрюмым, когда выпускал дым в Херндона. Репортер не обращался с ним так, как будто он страдал от изнуряющей болезни. Клеменс взъерошил телеграммы на своем столе. "Я вижу, из Филадельфии по-прежнему ничего нет".


"Ни слова", - согласился Херндон.


"Как долго президент Блейн может сидеть здесь, как наседка, прежде чем из него вылупится "да" или "нет"?" Потребовал ответа Клеменс.


"Прошло уже полтора дня", - сказал Херндон. "Он, кажется, не очень торопится, не так ли?"


"Он торопился начать эту проклятую войну", - сказал Сэм. "Теперь, когда у него есть шанс выйти из этого проще и дешевле, чем кто-либо думал, я не знаю, чего в творчестве он ждет".


"Чихуахуа и Сонора", - сказал Клэй Херндон.


Клеменс закатил глаза. "Если он думает, что кусок мексиканской пустыни стоит крестового похода детей, который он организовал против Луисвилля, он ... он… он тот парень, который спешил начать эту проклятую войну ". Он вздохнул. "Поскольку он тот самый парень, я полагаю, он склонен продолжать в том же духе. Но если он не может жить в этом мире, я не знаю, где он найдет лучший ".


"Но если он скажет "да", тогда ему придется пойти и рассказать избирателям, почему он пошел и начал войну, а затем ушел, прежде чем что-то из этого получил", - сказал Херндон.


"Это правда", - признал Клеменс. "Но если он скажет "нет", ему, скорее всего, придется пойти и рассказать избирателям, почему он пошел и начал войну, а затем проиграл ее. Это сделало Эйба Линкольна тем, кем он является сегодня ".


"Ты имеешь в виду хвастуна, подстрекающего толпу?" Сказал Херндон, и Сэм рассмеялся. Репортер продолжил: "Что я думаю, так это то, что Блейн похож на осла между двумя тюками сена, и он не может понять, от какого из них откусить".


"Блейн больше похож на осла, чем на это". Сэм запрокинул голову и изобразил пугающе реалистичное изображение осла.


Это, в свою очередь, рассмешило Херндона. "Пора за работу", - сказал он и направился к своему столу.


"Пора приниматься за работу", - повторил Клеменс. Он отнесся к этой идее со всем энтузиазмом, которому отдал бы поход к дантисту. Чего он хотел, так это написать редакционную статью. Он не мог этого сделать, пока Блейн не выяснил, какой тюк сена вызывает у него больший голод.


Эдгар Лири подошел с парой листов бумаги в руке. "Босс, вот эта история о людях, которые оказались в затруднительном положении в Колорадо, когда мормоны закрыли железную дорогу", - сказал он. "Вы бы слышали, как они продолжают. Если бы это зависело от них, фонарных столбов не хватило бы, чтобы повесить всех мормонов".


"Дайте это сюда. Я взгляну на это". Сэм взял листы и начал редактировать их почти так же свирепо, как он разбирался с глупостями мэра Сутро в мэрии. Лири верно подметил в "Утреннем звонке" суть сюжета: проблемы мормонов были виной Блейна, поскольку поселенцы в Юте никогда бы не осмелились бросить вызов власти Соединенных Штатов, если бы эта власть не была занята чем-то другим. Но молодой репортер был многословен, ему было трудно понять, что важно, а что нет, и однажды, возможно, рассеянно - Сэм надеялся, что рассеянно, - он написал "это", когда имел в виду "это".


К тому времени, когда Сэм закончил разделывать историю, он почувствовал себя лучше. Он передал ее Лири. "Посмотри, не сделал ли я с ней чего-нибудь такого, чего ты не можешь вынести. Если у меня есть, расскажите мне об этом. Если у меня их нет, вычистите и отнесите наборщикам ".


"Хорошо, босс", - сказал Лири. Тон Клеменса предупреждал его, что было бы неразумно слишком усердно защищать свою первоначальную версию. Он опустил взгляд на газету, затем поднял его на редактора. Его лицо без морщин покраснело. "Это я написал?"


"Вы имеете в виду апостроф? Это не моим почерком". Сэм зашагал прочь.


Остаток утра он провел, споря с людьми, которые не хотели сокращать свои рассказы; с людьми, которые не закончили рассказы, которые в конечном итоге пришлось бы сокращать; с наборщиками, которые, судя по всему, не смогли бы написать "кот", если бы он заметил в них букву "с" и "а"; и с печатниками, которые недостаточно плотно прижали девять деревянных блоков гравюры с изображением руин Луисвилля, чтобы промежутки между ними не отображались на странице в виде тонких белых линий.


"Нет, конечно, это были не вы, ребята", - сказал он, когда печатники попытались отрицать свою ответственность. "Британский шпион прокрался внутрь и сделал это, пока вы не смотрели. Однако, если он прячется под одним из ваших прессов, а потом выскакивает и делает это снова, я буду очень несчастен, и ты тоже ".


Ссоры до полудня помогли ему нагулять аппетит - или, может быть, его желудок урчал от нервов, потому что он все еще не знал, в какую сторону бросится президент Блейн. Как бы то ни было, к тому времени, как пробило двенадцать часов, он проголодался. Он схватил Клэя Херндона за шиворот и сказал: "Давай поедем во дворец на ланч".


"Задира!" Херндон приподнял рыжеватую бровь. "Вы подделываете double eagles у себя в подвале, или мэр Сутро платит вам за то, чтобы вы не показывали эту фотографию его и Гибкой Ханны?"


Уши Клеменса горели. Он быстро собрался с духом, сказав: "Если бы у меня была эта фотография, я бы поместил ее на первой странице и, черт возьми, позаботился бы о том, чтобы печатники хорошо и плотно прикрутили блоки для гравировки друг к другу. Так сказать. Давай. Если мы собираемся жить, давай поживем немного".


"Продано!" Херндон вскочил со своего места.


Отель Palace, расположенный на Маркет-стрит, находился всего в нескольких минутах ходьбы от офисов Morning Call. Однако зайти в ресторан означало попасть в другой мир. Сэм почувствовал себя освобожденным из тюрьмы: больше никаких темных закоулков, забитых остряками-газетчиками и пропахших типографской краской. Ресторан был светлым и просторным, полным накрахмаленного белого белья и сверкающих столовых приборов, а также ароматами хорошей еды и еще лучшего табака. В такой обстановке Сэму было почти стыдно закуривать одну из дешевых черут, которые нравились ему больше любых других сигар - почти, но не совсем.


Он заказал поджаренных ангелочков - устриц, завернутых в бекон, приправленных красным перцем и соком лайма и поджаренных на шпажках, - и свиные отбивные с начинкой. Херндон тоже выбрал устриц в омлете с мукой и жирными сливками. Официант начал намекать, что из них может получиться лучший завтрак, чем ланч. Херндон смерил его стальным взглядом. "Если бы мне нужен был совет, приятель, я бы заказал что-нибудь", - сказал он. Официант поклонился и удалился. Репортер получил свой омлет.


"Это говорит о нем", - сказал Клеменс, поднимая стакан с искрящимся виски в знак приветствия. "Наденьте на некоторых людей модный костюм, и они подумают, что им принадлежит весь мир - и они заставят вас тоже в это поверить". Он отхлебнул из своего бокала, принял задумчивый вид и продолжил: "Вероятно, поэтому генералы выглядят как позолоченные павлины".


"Скорее всего, вы правы", - ответил Херндон. Пораженный меткостью собственной мысли, Сэм оглядел ресторан в поисках офицеров. Здесь не было бы никаких генералов, по крайней мере, с полковником Шерманом, командующим гарнизоном, но этот принцип применялся, в уменьшающейся степени, и к другим званиям. Он заметил майора, двух капитанов и лейтенант-коммандера из небольшой Тихоокеанской эскадрильи ВМС США: в общем, эполетов, золотых пуговиц и шляп с пером было достаточно, чтобы убедить его, что он наткнулся на новый закон природы.


Затем прибыла еда, и он перестал беспокоиться об армии США или даже о флоте. Поджаренные ангелочки были идеальны, или, может быть, немного лучше: бекон придал устрицам нежный океанический вкус, а перец и сок лайма добавили пикантности. А свиные отбивные, поданные в соусе из горчицы, хрена и чатни, имели плотный, жирный вкус, который заставил его уничтожать их одну за другой.


Через стол от него Херндон методично уничтожал омлет. "Черт возьми, Сэм", - сказал он, черты его лица выражали какие-то глубокие эмоции, - "почему бы нам не делать это чаще?"


"Единственная причина, о которой я могу думать, это то, что я не уничтожаю double eagles внизу", - ответил Клеменс с искренним сожалением в голосе. "Мне захотелось этого сегодня, вот и все. Мне тоже завтра захочется, но моему кошельку не захочется ".


После еще одной порции виски, кофе по-турецки и забальоне двое газетчиков с сожалением оплатили счет и еще более печально вернулись на Утренний звонок. Как только они вошли в дверь, Эдгар Лири практически набросился на них. Он размахивал телеграммой в руке и пританцовывал вокруг, как будто собирался выйти на тропу войны.


"Полегче, - сказал Сэм. "Достань гремучую змею из своих неприличий и расскажи нам, что, черт возьми, происходит".


"Мы получили ответ Блейна", - сказал Лири, помахав им перед лицом Клеменса. "Пришел по проводу менее пяти минут назад". Прежде чем Сэм успел выхватить это у него из рук, он продолжил: "Блейн говорит "нет" - большое, громкое "нет". Мы нигде не побеждены, он говорит ..."


"Где угодно, кроме территории Нью-Мексико", - вмешался Сэм. Он одернул себя. "Неважно. Я заткнусь. Что еще он говорит?"


"Говорит, что мы были правы, сражаясь вначале, и говорит, что мы все еще правы сейчас. Говорит, что мы собираемся заставить Конфедеративные Штаты выложить то, что они не имели права брать в первую очередь. Говорит..."


Клеменс больше не мог сдерживаться: "Он говорит, что мы заставим Мексиканскую империю сохранить эти две никчемные провинции, даже если для этого нам придется убить каждого человека в Соединенных Штатах".


"Это не совсем так, как он выразился", - сказал Лири.


"Нет, но именно это это и значит". Теперь Клеменс действительно взял у него телеграмму. Он быстро прочитал ее, затем кивнул. "Да, именно это это и значит, все верно. Если бы мы потратили пять миллионов несколько месяцев назад, мы могли бы сделать Максимилиана счастливым и выпустить весь пар из котла Лонгстрита. Теперь мы потратим в десять, двадцать или пятьдесят раз больше, и на что? Что мы получим? Война, которая никуда не ведет, солдаты, искалеченные и убитые тысячами, и завтрашняя редакционная статья для меня. Разве это не великолепно?"


Не дожидаясь ответа, он отнес телеграмму обратно к своему столу, перечитал ее еще раз и начал писать:


"Бросьте немного хороших денег в погоню за плохими", - услышите вы, как они говорят после того, как вы спустили половину своих сбережений на железную дорогу, которая идет в гору, но не спускается с другой стороны; или на компанию по мощению улиц, президенту которой не хватило предусмотрительности скрестить серебряную монету с ладонью вашего мэра; или на вашего шурин, который, по вашему мнению, на этот раз наверняка прав, поскольку так часто ошибался: "бросьте немного хороших денег в погоню за плохими, и вы получите все это обратно, и даже больше".


Это то, что они говорят вам, и однажды в "голубой луне" они говорят вам правду. В остальное время они покупают себе железнодорожные вагоны - о боже! железные дороги!-и яхты, и тиры в Шотландии, и конгрессмены, которые стреляют из тиров, и они делают это на ваши плохие деньги и на ваши хорошие беспристрастно.


И все же, похоже, это теория, на основе которой Джеймс Г. Блейн решил продолжать эту войну, и никакая другая теория, похоже, не выдерживает критики. Он решил не только выбрасывать хорошие деньги вслед плохим, но и бросать хороших людей вслед хорошим. Мертвецы взбираются на коней, и кривоногие, и криворукие, и слепые, но вам нечего бояться, потому что мы отвоевали милю земли в Кентукки, достаточно близко, и потеряли не более сорока или пятидесяти миль Нью-Мексико, чтобы наверстать упущенное, и, кроме того, Вашингтон, округ Колумбия, был повержен плашмя, и поэтому победа должна быть не за горами.


Он потер подбородок, обдумывая то, что он сделал. "Заставит ли это их снова сделать из меня шпиона Конфедерации?" пробормотал он. Он прочитал слова еще раз. "К черту это. Это правда". Он обмазал чернилами ручку и продолжил редакционную статью.


## Глава 11


Некий Брэм Линкольн наблюдал, как солдаты строили виселицу рядом с фортом Дуглас. Это был штрих генерала Поупа, либо необычайно хороший, либо необычайно плохой, в зависимости от того, как развивались события, поскольку Линкольн был не единственным, кто наблюдал за этим упражнением в практическом плотницком деле. Далеко не все: работа должна была быть видна из хорошей части Солт-Лейк-Сити, и те Святые последних дней, которые не могли ее видеть, слышали бы о ней.


Пока Линкольн наблюдал за работой мужчин, раздетых до рубашек, охранник в синей блузе наблюдал за ним. Он подозревал, что охранник приукрасил правду о своем возрасте, чтобы попасть в армию. Парень пытался отрастить усы, но у него был лишь небольшой светлый пушок на верхней губе. Его глаза не отрывались от Линкольна. Это было так, как если бы он преследовал девятиочкового самца, сходство только усиливалось заряженным Спрингфилдом, который он носил. Указательный палец его правой руки никогда не отходил далеко от спускового крючка.


"Ты должен быть осторожен с этим", - мягко сказал Линкольн, "чтобы не случилось чего-то, о чем мы оба потом пожалели".


"О, нет, мистер Линкольн". Охранник покачал головой. "Я бы ни капельки не пожалел об этом". Его улыбка была широкой, яркой, безжалостной и почти безумной. "Значит, ты тот, кто хочет быть осторожным".


"Поверьте мне, я так и сделаю", - сказал Линкольн. Застрелен при попытке к бегству. Сколько убийств скрывалось за этой суровой маской прямоты? Он не позаботился добавить еще одно к этому числу.


полдюжины ловушек на виселице. Полдюжины петель, хотя веревки еще не были на месте. Полдюжины мормонских лидеров танцевали в эфире одновременно, хотя их тоже еще не было на месте. Линкольн знал, что Джон Поуп тоже хотел повесить его. Будь воля Поупа, он вскоре поднялся бы по этим ступеням вместе с Орсоном Праттом, Джорджем Кэнноном и остальными высокопоставленными мормонами, которых армии США удалось задавить. Демократ в Белом доме мог бы позволить Поупу повесить его.


Конечно, с демократом в Белом доме Соединенные Штаты, без сомнения, пассивно согласились бы с приобретением Конфедерацией Чиуауа и Соноры. Мормоны не получили бы оправдания для демонстрации своей нелояльности правительству, которое их так мало любило. Было бы ли это лучше? Линкольн покачал головой. Соединенным Штатам следовало сопротивляться расширению рабовладельческой власти, и им следовало начать сопротивляться уже давно. Его улыбка коснулась только одного уголка рта. Соединенным Штатам тоже следовало лучше сопротивляться.


Один из солдат на многочисленных виселицах попытался открыть люк. Он не открылся. "Черт возьми", - сказал он, как сказал бы любой рабочий, когда то, что он делал, работало не так, как должно. Он позвал другого солдата: "Эй, Джек, подведи меня к самолету, ладно? Нужно успокоить эту старую шлюху". Да, для него это была просто работа. Если он и думал о том, к чему приведет эта работа, то не показал этого.


Линкольн отвернулся от виселицы и медленно пошел обратно в форт. Охранник последовал за ним, все еще держа палец на спусковом крючке винтовки. "Сынок, я не собираюсь убегать", - сказал ему Линкольн. "Мне семьдесят два года. Единственный способ, которым я мог бы двигаться быстрее тебя, - это чтобы кто-нибудь сбросил меня вон с того утеса". Он указал на север и восток, в сторону коричневых, выжженных солнцем гор Уосатч.


"Это было бы хорошо", - сказал охранник, оскалив зубы. Линкольн промолчал.


Внутри форта Дуглас полковник Джордж Кастер важно расхаживал по плацу. Увидев Линкольна, он нахмурился и потрусил к нему. На мгновение Линкольну показалось, что кавалерийский офицер столкнется с ним. Но судя по тому, что он увидел, Кастер прожил всю свою жизнь, двигаясь прямо вперед на полной скорости. Линкольну показалось, что это излишнее ношение, но кавалерист не собирался спрашивать его совета.


Кастер хотел встать с ним грудь в грудь, но был недостаточно высок. Ему пришлось довольствоваться тем, что он встал грудью к животу и свирепо нахмурился, глядя Линкольну в лицо, как он делал несколько раз до этого. "Если бы это зависело от меня, - прорычал он, - ты бы замахнулась".


"Я сердечно благодарю вас за вотум доверия, полковник", - сказал Линкольн.


Ирония для Кастера была как мышь на рельсах для локомотива: недостаточно большая, чтобы заметить. Он переступил через это, сказав: "Ты проклятый черный республиканец, они должны были повесить тебя после того, как мы проиграли последнюю войну, они должны были повесить тебя снова за коммунара, а теперь они должны были повесить тебя за предателя. Тебе повезло больше, чем ты заслуживаешь, ты знаешь это?"


"Мне повезло со всеми людьми, которые любят меня и восхищаются мной, это очевидно", - ответил Линкольн.


И снова это пролетело мимо полковника кавалерии. Он сделал паузу, чтобы сбить пыль с ботинок Линкольна, еще одна из его менее привлекательных привычек, затем ткнул большим пальцем в направлении кабинета генерала Поупа. "Военный губернатор захочет вас видеть. С таким же успехом вы можете отправиться туда прямо сейчас".


"Я сделаю это", - сказал Линкольн достаточно дружелюбно. Когда Кастер не двинулся с места, он добавил: "Я имею в виду, как только ты уберешься с моего пути". С очередным рычанием командир Пятой кавалерии отступил в сторону.


Когда Линкольн неторопливо шел по направлению к офису Поупа, молодой лейтенант, который арестовал его в доме Гейба Гамильтона, вышел из-за частокола, заметил его и подбежал бегом. "Мистер Линкольн! Я искал вас. Генерал Поуп..."


"Хочет пригласить меня выпить с ним чаю", - сказал Линкольн, когда лейтенант разинул рот. "Да, так мне сообщили". Подавив желание погладить юношу по голове, Линкольн прошел мимо него к манящей тени.


Генерал Джон Поуп поднял глаза от листа бумаги, который он читал. "А, мистер Линкольн", - сказал он, снимая очки и кладя их на стол. "Я хотел поговорить с вами".


"Так мне сказали", - сказал Линкольн. Мгновение спустя он повторил: "Так мне сказали". Для Поупа это ничего не значило. Вероятно, это ничего бы для него не значило, если бы он увидел, как Кастер и молодой лейтенант подошли к Линкольну. Бывший президент начал садиться, дождался резкого кивка Поупа и закончил усаживать свой зад на стул.


Военный губернатор территории Юта сердито посмотрел на него. Вероятно, это был сердитый взгляд, который наводил страх на его подчиненных. Поскольку Линкольн уже знал мнение Поупа о нем и уже был в его власти, здесь это мало повлияло. Возможно, почувствовав это, Поуп наполнил свой голос угрозой: "Ты знаешь, что случилось бы с тобой, если бы твоя судьба была в моих руках".


"Да, генерал, у меня был намек или два на этот счет", - ответил Линкольн.


"Президент Блейн запрещает это. Вы тоже это знаете. По моему мнению, это чертовски плохо, но я не предатель. Я подчиняюсь законным приказам моего начальства". Поуп снова попробовал ослепительный свет, на этот раз не так долго. "Следующим лучшим выбором, на мой взгляд, было бы надеть на тебя нашивки осужденного и позволить тебе провести остаток своих дней, раскалывая камни вместо рельсов".


"В моем нынешнем состоянии я сомневаюсь, что гравийный бизнес получит такой большой толчок от моих трудов, как вы могли бы надеяться", - сказал Линкольн.


Поуп продолжил, как будто он ничего не говорил: "Президент и это запрещает. По его мнению, никто из тех, кто занимал его должность, не заслуживает такого позора - независимо от того, насколько он заслуживает такого позора, если вы понимаете, что я имею в виду ".


"О да, генерал. Уверяю вас, вы выражаетесь очень просто".


"За что я благодарю вас. Я всего лишь бедный грубоватый солдат, непривычный к причудливым полетам языка". Поуп был высокопарным остряком, склонным к напыщенным ночам. Он не знал этого, цитирую; он был так же слеп в отношении себя, как и в отношении намерений Стоунволла Джексона во время войны за отделение.


"Если вы не можете повесить меня и не можете отправить на каторжные работы до конца моих дней, что вы предлагаете со мной сделать?" Спросил Линкольн.


Поуп выглядел еще менее счастливым, чем раньше. "Мне дали приказ, мистер Линкольн, на который, чтобы еще раз внести ясность, мне наплевать даже на щепотку совиного помета. Но я солдат, и я буду повиноваться, независимо от моих личных чувств по этому поводу ".


"Я уверен, это похвально", - сказал Линкольн. "Каков порядок?"


"Вывезти тебя с территории Юты". В голосе Поупа действительно звучало отвращение. "Посадить тебя на поезд, увидеть твою спину и никогда больше не видеть твоего лица. Чтобы убедиться, что вы больше не будете вмешиваться в улаживание здешних дел ".


Это было лучше, чем Линкольн смел надеяться. Он изо всех сил старался скрыть, как он счастлив. "Если вам так нужно, генерал. Я направлялся в Сан-Франциско, когда дела здесь пошли наперекосяк. Мне придется назначить там несколько новых встреч, поскольку я так долго задерживался, но...


"Нет", - перебил Поуп. "Ты не поедешь в Сан-Франциско. Ты не поедешь ни в Денвер, ни в Чикаго, ни в Сент-Луис, ни в Бостон, ни в Нью-Йорк. Президент Блейн проявил столько здравого смысла, если не больше ".


"Тогда куда я направляюсь?" Спросил Линкольн.


"У вас есть выбор. Вы можете отправиться на юг, во Флагстафф, на территории Нью-Мексико, или на север, в Покателло, на территории Айдахо, и в другие места за его пределами. На время войны вы будете ограничены территориями к северу или югу от территории Юта. Я должен сообщить вам, что любая попытка обойти указанное ограничение после вашего возвращения приведет к наказанию, гораздо более суровому, чем это внутреннее изгнание ".


"А, я понимаю". Линкольн глубокомысленно кивнул. "Я могу отправиться куда захочу, при условии, что я отправлюсь в место, где практически нет людей".


"Совершенно верно". Поуп был почти так же глух к иронии, как и Кастер.


"Если вы хотите надеть на меня намордник, почему бы просто не оставить меня в заключении здесь, в Юте?" Спросил Линкольн.


"Ваше заключение ставит в неловкое положение нынешнюю администрацию, поскольку вы единственный президент-республиканец, кроме действующего", - ответил генерал Поуп. "С другой стороны, оставлять вас на произвол судьбы здесь, в Юте, ставит в неловкое положение меня. Ты уже доказал без малейшего сомнения, что тебе здесь нельзя доверять, но получаешь удовольствие от надлежащего вмешательства в дела, которые тебя не касаются ".


"Генерал, ничто из того, что произошло в Юте с начала войны, не привело меня в восторг", - сказал Линкольн: "ни деяния мормонских лидеров, ни те, которые были предприняты с тех пор, как американские солдаты вновь оккупировали эту территорию".


"Если вы ставите знак равенства между мормонами и армией Соединенных Штатов, мы надежно закрыты от вас", - заявил Поуп. "Если бы Джон Тейлор и его приспешники просто оставались добропорядочными гражданами, ничего из того, что нам пришлось сделать, не было бы необходимо".


Когда сформулировано таким образом, это было правдой. Но Линкольн достаточно прислушивался к Тейлору и другим мормонам, чтобы знать, что они считали все усилия по отмене полигамии преследованием убеждений, которыми они дорожили. Из того, что он видел, они были правы. Но имело ли это значение? Для любого, кто разделял точку зрения на полигамию подавляющего большинства американского народа, это не имело никакого значения.


Поуп продолжил: "Время баловать здешних мятежников прошло. Мы пытались убедить их в послушании и потерпели неудачу. Когда убеждения потерпели неудачу, мы заставим их повиноваться. Однако, так или иначе, послушание у нас будет ".


"То, что у вас будет, - это ненависть", - сказал Линкольн.


"Меня не так сильно волнует", - Поуп щелкнул пальцами, - "если каждый мормон просыпается утром и ложится спать ночью и проводит все время между молитвами о том, чтобы я вечно горел в аду, при условии, что он повинуется мне во время такой молитвы. Когда вы ведете переговоры с Тейлором, когда вы храните молчание после переговоров с Тейлором, вы внушаете этим бедным невежественным людям, что у них тоже есть некоторая надежда успешно бросить мне вызов. Этого я терпеть не могу, и именно поэтому я высылаю вас с этой Территории ".


Линкольн вздохнул. Если целеустремленная безжалостность могла подчинить мормонов, Поуп был подходящим человеком для этой работы, а Кастер был для него хорошей правой рукой. Вопрос, конечно, был в том, сможет ли такая безжалостность справиться с задачей. У Линкольна были свои сомнения. Если у Джона Поупа когда-либо и были сомнения в чем-либо, то он удалил их хирургическим путем в раннем возрасте.


"Я бы скорее отправил вас с этой Территории к вашей вечной награде, - сказал Поуп, - но, как я уже отметил, это не входит в число вариантов, которые президент Блейн оставил мне. На самом деле, он оставил выбор за вами, и выбор лучший, чем вы заслуживаете: север, мистер Линкольн, или юг?"


Линкольн задавался вопросом, позволит ли ему обещание организовать мирную капитуляцию Джона Тейлора остаться здесь и работать над предотвращением трагедии, которую он так ясно предвидел. Если бы он видел хоть малейшую надежду на успех в выполнении такого обещания, он бы дал это. Но он не думал, что президент мормонов сдастся. Даже если бы он рассчитывал, что Тейлор согласится, он не думал, что генерал Поуп позволил бы ему принять меры. И он не думал, что, если Тейлор сдастся, Поуп сделает что-нибудь, кроме как повесит его.


"Север или юг?" - повторил военный губернатор. "Это единственный оставленный вам выбор".


Он был прав. Осознание его правоты опечалило Линкольна так, как он не был опечален с тех пор, как вынужден был признать независимость Конфедеративных штатов. "Север", - сказал он.


Поуп хлопнул в ладоши. "И я выиграл орла у полковника Кастера. Он был на десять долларов уверен, что вы скажете "юг". Но для этого, впрочем, это не имеет большого значения. Во время войны за отделение ты сослал меня в Миннесоту сражаться с краснокожими, а потом все равно проиграл войну. Теперь я могу отплатить тебе тем же, и, если ты думаешь, что это не мило, ты ошибаешься ".


"Я надеюсь, что вы не проиграете войну здесь", - сказал Линкольн.


Находясь во власти Поупа, ему не позволили оставить за собой последнее слово. "Здесь нет войны", - резко сказал военный губернатор. "Здесь не будет войны. Твой уход делает это более вероятным. Ты уезжаешь завтра ".


****


Генерал Орландо Уилкокс изучал карту Луисвилля. "Выскажите мне свое откровенное мнение, полковник Шлиффен", - сказал он. "Может, было бы разумнее попытаться обойти с фланга, чем атаковать в лоб?"


Откровенное мнение Альфреда фон Шлиффена состояло в том, что из генерала Уилкокса получился бы превосходный деревенский мясник, но он далеко не идеально подходил для командования важной армией - или даже незначительной. Он не думал, что Уилкокс оценит его такую откровенность. Вместо этого он сказал: "Возможно, вы могли бы предпринять небольшую атаку здесь, чтобы сдержать врага, и более крупную на фланге, чтобы разбить его".


"Это то, что я собираюсь сделать сейчас", - сказал командующий армией штата Огайо. "Ко мне прибывает подкрепление; президент Блейн направляет ресурсы всей нации на эту борьбу. Вместо того, чтобы посылать их прямо в Луисвилл, я намереваюсь вторгнуться в Кентукки в другом месте, дальше на восток, откуда я смогу обойти оборону города конфедератами с фланга. Каков ваш взгляд на этот вопрос?"


И снова Шлиффен не смог заставить себя быть настолько откровенным, как ему хотелось бы. "То, что можно было сделать в начале кампании, и то, что можно сделать сейчас, отличаются одно от другого", - сказал он.


"О, без сомнения, без сомнения", - сказал Уиллкокс. "Но теперь мы по-настоящему прижали повстанцев внутри Луисвилля, благодарение Богу. Они не смогут быстро переключиться, чтобы отреагировать на такой шаг сейчас ".


В основе этого скрывалась какая-то правда. Сколько? Шлиффен признался себе, что не знает. Он не думал, что мир когда-либо знал битву, подобную этой. Осады велись вокруг городов, да, но за всю историю до сих пор велась ли когда-нибудь осада в центре города? Вот, по сути, во что превратилась битва за Луисвилл.


Когда он сказал это вслух, Уиллкокс кивнул. "Именно во что это превратилось", - согласился он. "Вопрос в том, кто мы - осаждающие или осажденные?"


"И то, и другое одновременно", - ответил Шлиффен. "Каждый из вас думает, что может заставить другого отступить, и поэтому вы оба продвигаетесь вперед - и сталкиваетесь, и ни один из вас не может идти вперед или отступать не желает. Вы когда-нибудь видели, как бараны бьются головами друг о друга?"


"О, да", - сказал Уилкокс. "Вот почему я намерен опробовать этот маневр с фланга. Баран, который боднул другого под ребра, прежде чем тот был готов к бою, загрыз бы много овец ".


"До того, как они были готовы сражаться? Да, в этом вы правы". Шлиффен поправил себя с гримасой досады на свой несовершенный английский. Все несовершенное раздражало его. "Но если бы второй таран уже сражался, его было бы труднее застать врасплох".


"Я даже не знаю, удивит ли конфедератов этот фланговый ход", - сказал Уиллкокс. "Держу пари, удивлены они или нет, они будут слишком сильно избиты, чтобы сделать что-либо, кроме бесславного бегства".


"Вы делаете на это пари крупную ставку", - сказал Шлиффен вместо того, чтобы спросить Уилкокса, где он прятал свой ум в эти дни.


"Наше дело правое, Бог позаботится", - сказал генерал. "Я молился об этом решении и уверен, что это лучшее, что мы можем сделать".


"Молитва - это хорошо", - от всего сердца согласился Шлиффен. "Готовиться тоже хорошо. Если вы не готовитесь, молитва просит Бога о чуде. Бог сотворит чудо, когда это будет Ему угодно, но устраивает Его это не часто".


"Действительно, нет", - сказал Уилкокс. "Если бы чудеса были обычным явлением, они бы не были чудесами". Шлиффен ждал от него, чтобы извлечь из этого надлежащий урок. Он извлек ... кое-что из этого. "Мы введем этих людей в Кентукки и бросим их против врага как можно быстрее".


Шлиффен понял, что слово "оперативно" означает что-то вроде "экспедиция", и ему пришлось это уточнить, что Уилкокс и сделал с терпением и тактом. Немецкий военный атташе восхищался Орландо Уилкоксом, человеком, который, насколько он мог видеть, жил образцовой христианской жизнью. Он хотел бы, чтобы его мнение об Орландо Уилкоксе, командующем, было выше. Этому человеку не было недостатка в мужестве. У него была способность вдохновлять своих подчиненных. Оба эти качества были важными составляющими искусства генерала. Однако в наши дни искусство требовало большего.


"В Германии, - сказал Шлиффен, - мы бы больше планировали до начала этой битвы. Мы бы рассмотрели выбор, который мы могли бы сделать. Если бы то-то и то-то случилось во время боевых действий в Луисвилле, мы бы знали, что тогда нам нужно было сделать то-то или это. Мы бы сделали то-то. Нам не пришлось бы на месте придумывать, что нужно было бы делать ".


Уиллкокс посмотрел на него широко раскрытыми глазами. "У нас в Соединенных Штатах нет ничего подобного".


"Я знаю, что у вас в стране этого нет", - сказал Шлиффен жалостливым тоном, который он использовал бы, чтобы согласиться с турком в том, что железных дорог в Османской империи, к сожалению, не хватало. "У вас в стране нет понимания генерального штаба".


"Генерал Розкранс возглавляет штаб в Военном министерстве",


Сказал Уиллкокс, качая головой. "У меня здесь есть штат, и к тому же значительный".


"Да, я видел это", - сказал Шлиффен. "Это не тот персонал, который я имею в виду. Ваш штаб, когда вы решите, что армия поступит так-то и так-то, передайте свои приказы командирам корпусов и дивизий. Они сообщают вам о любых проблемах, которые могут возникнуть у этих людей с приказами ".


"Да", - эхом повторил Уилкокс. "Ради всего святого, что еще они должны делать? Я имею в виду, помимо квартирмейстера и тому подобного".


"Сотрудникам военного министерства следовало бы в мирное время быть занятыми составлением планов того, как вы будете сражаться, когда вам придется сражаться". Шлиффен вспомнил непонимание, с которым Роузкранс приветствовал идею о наличии готовых планов на случай войны, и свое собственное встревоженное изумление по поводу недостаточной подготовки американского главнокомандующего. "Ваши сотрудники здесь должны в меньшем масштабе делать то же самое".


Он пытался сказать, что Уилкоксу не следовало сгоряча предпринимать фланговый маневр против Луисвилла и только потом начинать составлять планы такого маневра. Это должно было быть одной из возможностей с самого начала, столь же тщательно изученной, как и любая другая. (Так оно и было, ноль равнялся нулю, но это было не то, что имел в виду Шлиффен.) Если бы и когда пришло время их использовать, все было бы готово заранее: железнодорожный транспорт, рабочая сила, артиллерия, припасы, каждого в таком количестве, чтобы быть доставленным в нужное место в нужное время. Вместо этого армия Огайо использовала неистовую импровизацию. Кое-что из этого было вдохновенной импровизацией, как, казалось, свойственно американцам, но не все, не все.


Эти мысли пронеслись в его голове гораздо быстрее, чем он мог надеяться перевести их на английский. "Нет, у нас здесь нет ничего подобного", - удивленно произнес генерал Уилкокс, достаточно впечатленный тем, что удалось показать Шлиффену. "Вы, немцы, действительно так делаете? Я имею в виду, спланировать все заранее?"


"Aber naturlich", - сказал Шлиффен, а затем вернулся к английскому: "Конечно".


"Тогда, может быть, нам следует взять у вас несколько уроков", - сказал Уилкокс, немного помолчав, добавив: "У конфедератов тоже нет ничего подобного".


"Да, я верю в это", - сказал Шлиффен. "Они также - это то, что вы говорите по-английски, они придумывают это по ходу дела".


"Хорошо, мы так говорим", - ответил Уилкокс. "Я скажу и кое-что еще: я говорю, что собираюсь отправить пару телеграмм в Филадельфию, одну генералу Роузкрансу, а другую президенту Блейну. Похоже, США должны больше знать о том, о чем вы говорите ".


"Французы переняли этот метод", - сказал Шлиффен без особого восторга. "Они наши соседи. Они видели, что это позволяет нам делать. Вы не наши соседи, но у вас есть сильные соседи на севере и юге, с которыми вы сражаетесь, как мы сражаемся на касте, западе и юге. Это может помочь вам лучше помогать самим себе ".


"Если это может заставить нас выигрывать войны так, как вы, немцы, выигрывали войны, я не вижу, что может быть лучше этого", - сказал Уилкокс. Он внезапно стал похож на того, кем был: усталого человека, не такого молодого, каким был раньше, обремененного заданием, которое даже он, возможно, чувствовал, было слишком большим для него. С тоской в голосе он продолжил: "Прошло много времени с тех пор, как мы выигрывали настоящую войну. Индейцы не в счет; рано или поздно они выдыхаются. Но мы никого не побеждали со времен мексиканцев, и проигрыш в войне за отделение выбил нас из колеи на долгие годы ".


"Я верю в это. Мы в Пруссии были подавлены, когда проиграли Наполеону, но мы восстали и вскоре снова стали сильными ". Великодушно Шлиффен добавил: "Соединенные Штаты тоже могут это сделать".


"Я каждую ночь, преклоняя колена, прошу Господа сделать так, чтобы это было так", - сказал Уилкокс. "Я ничто. Моя страна для меня - все".


"Вы хороший человек, генерал. Именно так должен думать солдат". Шлиффен повернулся, чтобы уйти. "Я благодарю вас за то, что уделили мне свое время. Я знаю, у вас много дел." Уиллкокс рассеянно кивнул. Его глаза вернулись к карте. Сам собой, один из его пальцев проследил за фланговым ходом, который он планировал. Он вздохнул и подергал себя за бороду.


Когда Шлиффен покинул палатку командующего армией, артиллерия конфедерации начала разрушать понтонные мосты, переброшенные инженерами армии США через Огайо. Время от времени орудиям Юга удавалось на время вывести из строя тот или иной пролет, но американские инженеры были искусны в ремонте. Снова импровизация, подумал Шлиффен.


Луисвилл был окутан дымом, как это всегда было в эти дни. Дым также поднимался из доков на индианской стороне реки; артиллеристы Конфедерации тоже не оставили их без внимания. В одном отношении Орландо Уилкокс, несомненно, был прав: бой на этой линии займет все лето и вряд ли наберет обороты, если он продолжит сражаться таким же образом.


Шлиффен повернулся и посмотрел на север и восток. Там он тоже видел столбы дыма, столбы дыма от поездов, доставлявших бесконечные потоки подкреплений, которые должны были быть брошены в огонь, как дети в древние времена отправлялись в огонь Молоха.


Возможно, Уилкокс в конце концов был прав. То, что он делал, не сработало. Это доказывало, что какой-то другой подход мог бы сработать лучше. В немецкой армии у него под рукой был бы список таких подходов с аналогичными списками всего, что ему нужно было сделать, чтобы использовать любой из них. Здесь ему пришлось подумать о них самому, а затем выяснить их требования. Бедняга, подумал Шлиффен.


Если Соединенные Штаты действительно попытаются нанести фланговый удар, смогут ли они скрыть это до тех пор, пока не придет время нанести удар? У Шлиффена были свои сомнения по нескольким причинам. Одним из них было то, что он сомневался в способности Соединенных Штатов хранить секреты в качестве общего принципа. Мужество, да. Растущий промышленный потенциал, да. Дисциплина? Нет.


Но даже при соблюдении дисциплины это было бы нелегко. Когда Пруссия сражалась с австрийцами пятнадцать лет назад, каждая сторона легко шпионила за другой. Почему бы и нет? Они оба говорили на одном языке, лишь с незначительными различиями в диалекте. То же самое применимо и здесь. Конфедераты могли легко переправить людей в Индиану, чтобы наблюдать за приготовлениями своих врагов.


Конечно, генерал Уилкокс и его приспешники с таким же успехом могли бы послать шпионов в Кентукки, чтобы следить за передвижениями войск Конфедерации и тому подобное. Если Уилкокс и делал это, Шлиффен не видел никаких доказательств этого. Знал ли командующий армией штата Огайо, готовили ли его противники полевые укрепления, чтобы помочь своим людям выдержать удар, который он имел в виду?


У Шлиффена возникло искушение вернуться и спросить генерала Уилкокса, знал ли он об этом. На карте, над которой корпел Уилкокс, не было показано никаких полевых укреплений конфедерации к востоку от Луисвилла. Означало ли это, что там никого не было, или это означало, что он не знал, были ли они там вообще?


Сделав шаг в направлении палатки Уилкокса, Шлиффен снова отвернулся. Здесь он был нейтральным. Его обязанностью было наблюдать, сообщать и анализировать войну между США и CSA, а не вмешиваться в результат борьбы.


Пожав плечами, он направился к своей палатке, чтобы записать то, что сказал ему Уилкокс. Даже если бы он сделал предложения американскому командующему, он сомневался, что Уилкокс в любом случае понял бы их.


****


Полковник Джордж Кастер медленно шагал вдоль шеренги солдат, выстроенных за пределами форта Дуглас. У него было суровое лицо, которое он всегда использовал при инспекциях. Ничто не ускользнет от моего взгляда, говорил этот хмурый взгляд. Тебе лучше быть совершенным – еще немного, и ты заплатишь.


Это было, в определенной степени, надувательством. Кастер знал это. Рядовые изобретали способы обмануть инспекторов со времен Юлия Цезаря, если не со времен царя Давида. Иногда, однако, они нервничали, когда взгляд командира падал на них. Тогда они выдавали то, что в противном случае он мог бы пропустить.


В глубине души он сомневался в этом при этом осмотре. Во-первых, он не был так уверен в том, на что обращать внимание, как обычно. Во-вторых, ему было трудно поддерживать этот суровый фасад.


Примерно на трех четвертях пути вниз по линии он сдался и позволил себе усмехнуться. "Ну, ребята, - сказал он, - я ожидаю, что вы сможете устроить мормонам святой Ад, если они перейдут черту. Что вы на это скажете?"


"Да, сэр!" - хором ответили солдаты с красными нашивками на форме.


"И если вам все-таки придется открыться им, я думаю, они умрут со смеху", - продолжил Кастер. "Я заявляю, что у вас самые забавно выглядящие приспособления за всю историю войн. Я видел их в действии, и они все еще забавно выглядят. Что ты на это скажешь?"


"Есть, сэр!" - еще раз хором ответили расчеты орудий Гатлинга.


Теперь восемь "гатлингов", каждый с латунным корпусом, отполированным до блеска золота. "Вы знаете, как генерал Поуп называет ваши игрушки?" он спросил мужчин, которые их обслуживали.


"Нет, сэр", - ответили они все еще в унисон.


"Кофейные мельницы", - сказал им Кастер, и на их лицах тоже появились ухмылки. С большими магазинами, расположенными поверх этих полированных гильз, с рукоятками в задней части оружия, они действительно выглядели так, как будто их можно использовать для превращения кофейных зерен в молотый кофе. Однако они могли бы позаботиться о большем измельчении, чем это. Кастер сказал: "Если мормоны действительно доставят нам неприятности, мы приготовим их для варки в кастрюле, не оставляя ничего плоского, не так ли?"


"Есть, сэр!" - ответили солдаты в форме артиллеристов.


Некоторые из них посмотрели в сторону виселицы неподалеку. Взгляд Кастера тоже переместился в том направлении. Упражнение в плотницком деле было закончено. Над каждой ловушкой была петля. Веревки скручивались на ветру с Большого Соленого озера. Вскоре люди с завязанными глазами скручивались на концах этих веревок.


"Предателей", - пробормотал Кастер. "Именно то, чего они заслуживают. Жаль, что мы не смогли воздать должное и честному Эйбу". Он повысил голос: "Если мормоны взбунтуются, когда мы повесим дьяволов, которые удерживали Соединенные Штаты ради выкупа, выполним ли мы свой долг, каким бы суровым он ни оказался?"


"Да, сэр", - ответили артиллеристы "Гатлинга".


Ухмылка Кастера стала шире. Следующий рядовой, которого он найдет хоть с какой-то симпатией к мормонам, будет первым. "Помните, ребята, - сказал он, - если нам все-таки придется их пристрелить, у нас останется необычно много вдов". Орудийные расчеты громко рассмеялись. Пара солдат радостно захлопали в ладоши.


Что касается Кастера, то мормоны были грязной шуткой над Америкой. Что бы с ними ни случилось, он думал, что они этого заслужили. Он посмотрел вдоль ряда пушек Гатлинга. Что касается его, то они были шуткой другого рода. Пара из них оказалась полезной против кайова и конфедератов. Восемь, сейчас, восемь показались ему чрезмерными.


Майор Том Кастер вышел из Форт-Дугласа, чтобы присоединиться к своему брату. У них обоих были схожие мнения о новом оружии. Тихим голосом Том спросил: "Предположим, нам действительно придется пойти и сразиться с ребятами, Оти. Что, черт возьми, мы будем делать с этими неуклюжими созданиями?"


"Точно не знаю", - признался Кастер, также уголком рта. Он отошел немного дальше от "Гатлингов", чтобы они с Томом могли поговорить более свободно. "Лучшее, что я могу придумать, это сделать то, что мы сделали с кайова - поставить их на хорошую почву и позволить врагу биться об них головой".


"Полагаю, да", - сказал Том. Как и его брат, он повел бы своих людей во весь опор против любого врага, которого встретил. Также, как и его брат, он предполагал, что любой другой офицер поступил бы так же.


"Я просто надеюсь, что у нас будет шанс попробовать это или выступить против повстанцев без "Гатлингов", - сказал Кастер. "Честно говоря, я бы предпочел это. Какая нам польза от восьми штук? Я не вижу ни одной, и они замедлят наше движение, как только мы отойдем от железнодорожной линии ".


"Двое - это не так уж и много", - заметил Том.


"Это так, но с восемью в четыре раза больше всего может пойти не так", - ответил Кастер, на что его брату пришлось кивнуть. Он продолжил: "Однако прямо сейчас все думают, что они что-то значат, поэтому мы застряли с ними, что бы ни случилось. Рано или поздно, я предполагаю, Военное министерство решит, что они - не более чем вспышка на сковороде ".


"Скорее всего, ты прав", - сказал его брат.


"Конечно, я рад". Кастер говорил со своей обычной возвышенной уверенностью. Он достал карманные часы, посмотрел на них и тихо присвистнул. "Том, я опаздываю в город". Он указал вниз, в сторону Солт-Лейк-Сити. "Не могли бы вы уволить этих парней и сказать им, какие они хорошие парни?


Если я не окажусь там, где должен быть вовремя, или буду близок к этому, с меня снимут кожу ".


"Конечно, я позабочусь об этом для тебя", - ответил Том, "но что там такого чертовски важного внизу?"


Кастер на мгновение приложил палец к губам. "У меня есть зацепка, которую нужно проверить", - мелодраматично прошептал он. "Если все обернется так, как я надеюсь, что так и будет - что ж, я не хочу говорить слишком много".


Глаза Тома расширились. "Только не говори мне, что у тебя есть информация о Джоне Тейлоре".


"Я тебе ничего не скажу", - сказал Кастер. "Я ничего не могу тебе сказать. Но поверь мне, я должен идти".


"Хорошо, Оти. Если ты вернешь эту сенсацию, держу пари, завтра в это же время у тебя на погонах будут звезды бригадного генерала".


"Это было бы прекрасно, не так ли?" Кастер хлопнул брата по плечу, затем поспешил в конюшню. Тамошние рабочие должны были подготовить его лошадь. Он был рад, что они это сделали. Он вскочил в седло, пустил лошадь шагом из Форт-Дугласа, а затем пустил ее рысью. Том хорошо держал расчеты орудий Гатлинга в руках. Кастер был уверен, что так и будет. Том был готов к созданию собственного полка. Он не очень-то этого хотел, опасаясь, что более высокое звание удержит его от участия в боевых действиях чаще, чем ему хотелось.


Дорога в Солт-Лейк-Сити вела на юг и запад. Мормоны, мимо которых проезжал Кастер, либо бросали на него полные ненависти рычания и свирепые взгляды, либо делали вид, что его не существует. Он предпочитал первое: это было честно. Время от времени какой-нибудь мужчина хлопал в ладоши или махал шляпой командиру Пятой кавалерийской. Кастер всегда махал в ответ, зная, что Армии нужна поддержка язычников Юты, поскольку она наверняка не получит ее от Святых последних дней.


Он восхищался тем, как мормоны обсадили свои бульвары деревьями. Это помогло сделать жару более терпимой. Он проехал под Игл-Гейт, как и при первом въезде в Солт-Лейк-Сити. Он продолжал оглядываться по сторонам, делая все возможное, чтобы этого не заметили. Он не хотел, чтобы кто-нибудь, будь то солдат или мормон, шел по его следу. Чем меньше людей знало о деле, которым он занимался, тем лучше для всех.


Никто не следовал за ним, когда он свернул на узкую улочку, на самом деле больше похожую на переулок, в нескольких кварталах к юго-востоку от Храмовой площади – хотя, когда Храм будет достроен, можно было только гадать. Вероятно, примерно в то время, когда евреи отстраивали свои дома в Иерусалиме, насмешливо подумал Кастер.


Он остановил свою лошадь перед обветшалым глинобитным зданием с надписью "кафе" выцветшими буквами на побелке над дверью. Прежде чем войти, он снова огляделся. Никого, кроме него, на улице не было. Близлежащие магазины и дома дремали в лучах послеполуденного солнца. Удовлетворенный, он вошел в дверь.


Внутри заведение было наполнено приятными запахами жареной свинины и свежеиспеченного хлеба. Однако в нем не было посетителей. В каком-то смысле это было очень плохо: оно заслуживало лучшего. С другой стороны, это было идеально для встречи, которую имел в виду Кастер.


Услышав, как открылась и закрылась дверь, из задней комнаты вышла хозяйка: рыжеволосая женщина лет под тридцать, на ее дерзком лице была изображена карта Ирландии. Она подошла к Кастеру и спросила: "И что я могу для вас сделать сегодня, сэр?"


"Ах, Кэти, дорогая моя, это то, что мы можем сделать друг для друга", - ответил он и заключил ее в объятия.


Когда он впервые зашел в кафе, ему не хотелось ничего, кроме ужина. Он получил это - и это было прекрасно - и, кроме того, немало дружеских подшучиваний от Кэти Фитцджеральд. Это и еда вернули его к жизни. Во время своего второго визита он узнал, что она вдова, делающая все возможное, чтобы свести концы с концами. Во время своего четвертого визита…


Теперь их губы соприкоснулись, их руки сплелись, их тела прижались друг к другу. Кастер, ликуя от своей силы, поднял ее и отнес обратно в спальню. Она рассмеялась. Она взвизгнула, когда он сделал это в первый раз.


"Поторопись", - сказала она, когда он поставил ее на землю. Его не нужно было подгонять в этом направлении. Так быстро, как только мог, он снял с себя блузку и сорочку, ботинки и носки, брюки и панталоны. Он был достаточно быстр, чтобы помочь ей ослабить корсет и стянуть его вниз по бедрам, прежде чем они снова обнялись, на этот раз обнаженные, и повалились на кровать.


Кастер и раньше сбивался с пути безупречной порядочности, иногда с индианками, иногда с белыми. Когда Либби была рядом, он становился образцом осмотрительности. Когда ее не было, он делал то, что делал, так незаметно, как только мог, и очень мало беспокоился об этом впоследствии.


"Я люблю тебя", - выдохнула Кэти Фитцджеральд ему на ухо. Он никогда не говорил ей этого. Он был по-своему честен. Но то, как его пальцы поглаживали мягкость, не совсем скрытую в огненном пучке волос между ее ног, могло быть почти равноценным. Ее тихий стон сказал, что она приняла это за одно.


Она снова застонала, когда он вошел в нее, и крепко зажмурилась, потерявшись в собственном мире ощущений. Кастер рассмеялся глубоким горловым смехом. Либби сделала то же самое. Затем он перестал думать о Либби или о многом другом вообще. Его бедра двигались все быстрее и быстрее. Под ним Кэти взвыла, как катамаран. Ее ногти впились ему в спину.


В последний возможный момент он вышел из нее и излил свое семя на ее мягкий белый живот. Он гордился своим контролем там так же сильно, как и своим мастерством обращения с оружием или верховой ездой.


"Это грех", - без особого энтузиазма всхлипнула Кэти. Она была доброй католичкой, но не хотела оказаться в семейном кругу. Одна сторона ее рта изогнулась вверх. "Здесь тоже грязно. Слезь с меня, чтобы я мог помыться сам". Она сделала именно это, взяв тряпку и немного воды из кувшина на прикроватной тумбочке.


Как только Кастер снял свою форму, он снова надел ее. Помогая Кэти раздеться, он помог и ей одеться. Когда они оба снова были полностью одеты, он сказал: "Мой брат думает, что я охочусь на Джона Тейлора". Он нашел это восхитительно забавным; репутация беззаветной преданности поставленной задаче была маскировкой, столь же эффективной, как накладная борода и парик. Были задания, а потом были задачи.


"Ну, когда тебя здесь нет, это хороший поступок с твоей стороны", - серьезно ответила она. "Чем скорее он окажется на краю пропасти, тем лучше для этого места". Кастер еще ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь из язычников сказал доброе слово о президенте мормонов.


"Теперь мне нужно идти", - сказал он ей. Он целовал ее, ласкал и притворился, что не заметил слезинки, скатившейся по ее щеке. Он никогда не говорил ей, что женат, не так многословно, но и не притворялся холостяком. Он сказал: "Я увижу тебя снова, как только смогу".


"Что, если у меня будет клиент?" спросила она с лукавой улыбкой.


"Я буду разочарован", - ответил он, что изменило улыбку на другую. Она обняла его еще раз, яростно, затем отпустила - никто не обращал на него больше обычного внимания, пока он ехал обратно в Форт Дуглас. Он насвистывал "Гарри Оуэна", как мог бы сделать, отправляясь в бой. Но он сражался здесь в своей битве, сражался в ней и выиграл ее.


Когда он вернулся в форт, его младший брат сразу же схватил его за шиворот, как и ожидал Том. "Есть успехи?"


Да, но не таких, о которых ты думаешь. "Не так много, как мне бы хотелось", - сказал Кастер и напустил на себя недовольный миром вид.


"Они коварные дьяволы, мормоны", - сочувственно сказал Том. "Но на самом деле вам повезло больше, чем вы думаете".


"А я?" Кастер заглянул в рукав, как будто надеясь найти там что-то скрывающееся. Когда его брат рассмеялся, он спросил: "Где?"


К своему удивлению, Том повернулся и указал на другой конец плаца. "Сейчас начнется", - сказал он.


"Привет, Оти, дорогой!" Либби Кастер помахала своему мужу. "Наконец-то мне позволили сбежать из Форт-Доджа, и вот я здесь, со всеми животными на буксире. Я думаю, они уже распаковывают трофеи ". Она поспешила вперед, чтобы обнять Кастера.


Он смотрел смерти в лицо больше раз, чем мог сосчитать, как против конфедератов, так и против индейцев. То, что он сделал сейчас, подумал он, требовало больше мужества, чем любая из тех отчаянных битв. Он широко развел руками. "Ах, Либби, дорогая моя!" - сказал он с энтузиазмом и улыбнулся широкой улыбкой.


****


"Надгробный камень по-прежнему наш", - сказал Теодор Рузвельт, и это имя прозвучало в его устах, как скорбный колокол. "Будем надеяться, что там появится много надгробий повстанцев, если генерал Стюарт решит атаковать его".


"Этого еще не произошло, как я вам говорил", - сказал курьер из Форт-Бентона.


"Я молю Господа, чтобы этого не случилось", - заявил Рузвельт. "Я молю Господа, чтобы мы вместо этого атаковали силы Конфедерации на территории Нью-Мексико и изгнали их с нашей земли".


Лейтенант Карл Йобст сделал глоток кофе. Оторвав оловянную кружку от губ, он сказал: "Мы уже пробовали это, сэр, и были облизаны. Вот почему у Tombstone сейчас столько проблем ".


"Стыд и позор", - прорычал Рузвельт. "Везде, где сражение действительно имеет значение - везде, где оно больше, чем я совершаю набеги на ваши фермы, а вы совершаете набеги на мои, - проклятые повстанцы имеют преимущество над нами".


"Для этого есть причина, сэр", - сказал Джобст. Рузвельт поднял бровь. Его адъютант продолжал: "Где бы ни происходили сражения, это сражения между достаточным количеством людей с каждой стороны, чтобы ими командовал генерал. Наши генералы сражались в войне за отделение и проиграли. Их генералы победили. Нужно ли мне говорить больше?"


"Это чертовски цинично для столь раннего утра", - сказал Рузвельт. Лейтенант Джобст ухмыльнулся ему. Его собственная улыбка была натянутой. "В этом также есть неприятный привкус правды".


Заговорил курьер: "Сэр, видели ли ваши люди какие-либо признаки того, что британцы, вероятно, скоро двинутся в путь? Полковник Уэлтон попросил меня задать вам особый вопрос.


"Ни одного". Рузвельт вскочил на ноги и принялся расхаживать вокруг костра. Когда он набирал Несанкционированный полк, его голова была полна скрежещущего грохота винтовок и запаха сгоревшего пороха от фейерверков. Он хотел битвы. То, что он получил, было скукой, и это начинало его раздражать. "Если бы он не сказал мне, что они в Летбридже, я бы предположил, что они не подъехали ближе Лабрадора или, может быть, Лондона".


"Да, сэр. Это действительно хорошо, сэр". Солдат усмехнулся. "Сэр, если все так, как вы говорите, и эти ублюдки ведут себя тихо, полковник Уэлтон спрашивает, не считаете ли вы возможным оставить свое командование на пару-три дня, спуститься в форт и все обсудить: как здесь все устроено и что вы будете делать, если лайми когда-нибудь решат оторвать свои задницы и попробовать что-нибудь предпринять".


"Да!" Рузвельт взмыл в воздух. Это было действие. Если бы не акция против британцев, которой его сердце желало так же сильно, как его тело жаждало женщину, - а это было немалое стремление, - это было бы чем-то отличным от того, что он делал сейчас. После однообразия, которое казалось бесконечным, которое притягивало его, как магнит. "Давай отправимся. Я смогу уехать, как только оседлаю свою лошадь. Мы купим тебе свежее животное, чтобы ты не замедлял путешествие своим изношенным. Ты еще не допил кофе? Боже мой, чувак, поторопись!"


Это несколько подталкивало ситуацию, но когда какая-либо идея поражала Рузвельта, она поражала его сильно. Через полчаса он и курьер, тот с винчестером за спиной, другой со Спрингфилдом, ехали на юг, в сторону форта Бентон. Рузвельт стукнул кулаком по бедру в предвкушении своего первого возвращения в цивилизованный мир с тех пор, как вступил в должность. Затем он рассмеялся над собой. Если Форт Бентон считался цивилизацией, он слишком долго пробыл в дикой местности.


Шагом, рысью, галопом, шагом, рысью, галопом. Двое мужчин поддерживали свежесть своих лошадей, насколько могли, меняя их аллюры. Рузвельт переводил своего скакуна в легкий галоп дольше обычного: до тех пор, пока его почки могли выдерживать тряску. Каким бы тяжелым ни был путь, он съедал мили.


Он добрался до Форт-Бентона незадолго до захода солнца, проехав последние несколько миль вдоль Миссури. Когда он спешился, то обнаружил, что его собственная походка больше всего напоминает походку медведя, страдающего ревматизмом. Когда двое рядовых увели лошадь, чтобы за ней присмотрели, он заковылял через плац к кабинету полковника Уэлтона.


"Мой дорогой друг!" Воскликнул Уэлтон. "Ты выглядишь так, словно тебе не помешали бы хорошая щетка и одеяло на спине, и к черту твою лошадь". Он полез в ящик стола. Керосиновые лампы, освещавшие комнату, отбрасывали тени во всех направлениях. Уэлтон вытащил закупоренную бутылку, полную коричневатой жидкости. "Боюсь, этого я вам дать не могу, но что вы скажете о небольшом тонизирующем средстве?"


"Я говорю: "Да, сэр!" Я говорю: "Спасибо, сэр!" Рузвельт опустился в кресло. Сидеть было так же больно, как и двигаться. "Уф! Я говорю: "Боже милостивый, сэр!"


"Не виню тебя ни в чем". Уэлтон налил ему тонизирующего, которого, возможно, было мало для носорога. "Я не ожидал тебя раньше завтрашнего утра какое-то время. Это долгая поездка для одного дня, но ты парень, который берет быка за рога. Если бы ты этого не сделал, у тебя не было бы орлов на погонах, а?"


"Примерно так я это вижу, сэр". Рузвельт выпил. Огонь пробежал по его горлу и взорвался удовлетворением в животе. "Ах. Я говорю: "Да благословит вас Бог, сэр!" Вы правы. Человек без мужества никуда не денется ".


Генри Уэлтон отхлебнул из своего стакана виски. "Если это мерило успеха, ты далеко пойдешь - и да помогут небеса любому, кто встанет у тебя на пути". Он сделал еще глоток. Он все еще поддерживал Рузвельта, но ему не так уж сильно требовалась выпивка, и он был достаточно мудр, чтобы помнить, что у него вдвое больше лет, чем у его гостя. "Значит, британцы ведут себя тихо, не так ли?"


"Да, сэр, тихо, как в могиле". Рузвельт даже не пытался скрыть сожаление в собственном голосе.


"Я знаю, как тебя подмывало перейти границу и врезать им, как мальчишка разбивает палкой осиное гнездо". Уэлтон усмехнулся. "Радуйся, что ты сдержался. Если бы вы были настолько глупы, чтобы попробовать что-нибудь подобное, вы получили бы то, что "шершни" дали бы мальчику - если не от британцев, то от вас самих за неподчинение приказам ".


"Я понимаю это, сэр. Я подменил, если мне это нравится, но я понимаю это ". Рузвельт уставился на свой стакан. Куда делось виски? "Когда президент Блейн сказал Лонгстриту, что нас еще не высекли, я подумал, что англичане перейдут границу, чтобы попытаться заставить нас изменить свое мнение. Э-э... я говорю: "Еще раз спасибо, сэр!" - Уэлтон восстановил восстановительное средство.


Ставя бутылку обратно на стол, командир Седьмого пехотного полка изучал Рузвельта с большим уважением. "Собственно говоря, я искал то же самое", - медленно произнес он. "Возможно, вы стратег-любитель, полковник, но вы далеко не худший из тех, кого я когда-либо видел. Если ты тоже сможешь повести своих людей в бой - что ж, в таком случае из тебя получится первоклассный солдат ".


"И я еще раз благодарю вас за это, сэр". Рузвельт заставил себя не торопиться со вторым стаканом виски. Получив такой комплимент, последнее, чего он хотел, это вести себя как пьяный дурак - молодой пьяный дурак - перед своим начальником. "Вы позвали меня вниз - то есть вы сказали, что я могу спуститься, - чтобы мы могли посовещаться о том, как лучше противостоять британцам, если они вдруг вспомнят, что они мужчины".


"Ваши люди задерживают их и концентрируются против них, мои присоединяются к вам, мы выбираем наилучшую позицию, какую только можем, и сражаемся с ними", - сказал Генри Уэлтон, загибая пальцы. "Как тебе это кажется?"


"Это звучит дерзко, - сказал Рузвельт, - но, прошу прощения у полковника, я не понимаю, чем это отличается от того, что мы планировали до того, как несанкционированный полк отправился наблюдать за границей".


"Это не так", - весело признал Уэлтон, - "но я подумал, что несколько дней в городе - даже таком маленьком, как Форт-Бентон, - пойдут вам на пользу. Ты не привык надолго уходить в одиночество. Выпускать пар, пока все тихо, войне не повредит, и это поможет тебе ".


Как видел Рузвельт, злачные места Форт-Бентона ничем не угрожали Нью-Йорку или даже Грейт-Фоллсу. Но Уэлтон был прав - маленький городок у форта казался настоящим сибаритом, когда располагался рядом со штабом полка посреди пустынной прерии Монтаны.


Все еще… "Сэр, если вы будете достаточно великодушны, чтобы подарить мне несколько таких спокойных дней, как этот, - и я действительно благодарю вас за них; не поймите меня неправильно, - могу ли я разрешить солдатам полка приходить в Форт Бентон по одному, чтобы выпустить пар? Войска, примыкающие к тому, что прибывает в отпуск, могли бы рассредоточиться поредее, чтобы прикрыть его территорию. Мне бы не хотелось пользоваться привилегией, которой не могут пользоваться мои люди ".


"Ну, я не думал об этом, но не вижу причин, почему бы и нет", - сказал Уэлтон. Он уставился через стол на Рузвельта. "Полковник, имеют ли ваши солдаты хоть малейшее представление о том, как им повезло со своим командиром?"


"Сэр, в этой просьбе я всего лишь пытаюсь применить Золотое правило".


"Вы молодой человек", - сказал Генри Уэлтон. Он поднял руку. "Нет, я не имею в виду ничего, кроме похвалы. Нам нужны молодые люди, их энергия, энтузиазм и идеализм. Без них эта часть страны никогда не достигнет своего полного расцвета ".


Если бы Уэлтон не имел в виду под этим замечанием ничего, кроме похвалы, он бы не почувствовал необходимости так усиливать и оправдывать это. Рузвельт был не настолько молод, чтобы не понимать этого. Но, даже несмотря на то, что виски обжигало его, он отказался обижаться. Вместо этого он ответил: "Некоторым мужчинам посчастливилось сохранить свою юношескую энергию, энтузиазм и идеализм на протяжении всей своей жизни. Это те, кого книги по истории, написанные через сто лет после их смерти, называют великими. Я не могу судить о ходе своей жизни до того, как начну управлять ею, но это цель, к которой я стремлюсь ".


Генри Уэлтон ничего не говорил целых пять минут после этого. Одна из ламп перегорела, наполнив комнату резким запахом керосина и отбросив новые темные тени на его лицо. Когда, наконец, он заговорил, это прозвучало из этих теней и в подходящем для них задумчивом тоне: "Интересно, полковник, что подумали старые генералы и капитаны, которые так долго и так хорошо сражались под началом Филиппа Македонского, когда Александр собрал их вместе и сказал им, что они собираются отправиться завоевывать мир. Александру, я полагаю, было бы примерно столько же, сколько тебе сейчас ".


Рузвельт вытаращил глаза. Что бы он ни мог сказать или сделать, сидя, казалось достаточной благодарностью. Забыв о своих болях, он вскочил на ноги и поклонился в пояс. "Я, возможно, не смогу соответствовать этому". Теперь он почувствовал виски; это заставило его рискнуть показаться сентиментальным. "Бог создал только одного Александра Великого, а затем Он сломал форму. Но человек мог бы поступить гораздо хуже, чем пытаться пройти как можно дальше по его стопам ".


"Да. Так мог бы поступить и мужчина". Уэлтон снова сделал паузу, на этот раз, чтобы раскурить сигару. Когда он прикурил, то застенчиво усмехнулся. "In vino veritas, по крайней мере, так они говорят. Одному Богу известно, что говорят о виски из салуна Форт-Бентон". Казалось, он внезапно заметил, что лампа погасла. "Небеса, сколько уже времени?"


"Чуть больше десяти, сэр", - сказал Рузвельт, посмотрев на часы.


"Я не хотел заставлять вас болтать здесь допоздна", - сказал полковник Уэлтон. "Вы, должно быть, готовы упасть замертво. Позволь мне забрать тебя и отвести на ночь в офицерскую каюту для холостяков".


"На самом деле, я в порядке", - сказал Рузвельт, и, к его удивлению, это было правдой. "Намного лучше, чем мне было, когда я впервые въехал в форт. Должно быть, отличная компания и не менее превосходное восстанавливающее средство ".


"Если ты сейчас не отдохнешь, тебе не поздоровится в..." Стук в дверь кабинета прервал Уэлтона, прежде чем он смог закончить предложение. "Войдите", - крикнул он, и вошел солдат с телеграммой в руке. Уэлтон поднял бровь. "В Филадельфии, должно быть, уже за полночь. Что такого важного, что это не продержится до рассвета?"


"Это не из Филадельфии, сэр", - ответил солдат. "Это от Хелены, от губернатора территории".


"Хорошо, что такого важного в Хелене, что это не продержится до рассвета?" Уэлтон взял телеграмму, прочитал ее, прорычал что-то мерзкое себе под нос, скомкал бумагу и швырнул ее через комнату. "Черт бы побрал этого ленивого ублюдка!"


"Что случилось, сэр?" Спросил Рузвельт.


"Возможно, вы слышали, что они выгнали Эйба Линкольна с территории Юты за вмешательство в деятельность военного губернатора? Нет? Ну, они это сделали. Он появился в Хелене, проповедуя силу труда, и устроил там бунт. Сейчас он на пути в Грейт-Фоллс, вероятно, чтобы проповедовать на тот же текст. Предполагается, что я помогаю поддерживать там порядок, и у меня было бы намного больше шансов сделать это, если бы его идиотское превосходительство не подождал за день до прибытия Линкольна в Грейт-Фоллс, прежде чем потрудиться сообщить мне, что он в пути. Он выступает там завтра вечером ".


"Сэр, кого бы вы ни послали, пошлите и меня!" Воскликнул Рузвельт. "Я всегда хотел услышать Линкольна".


"Я никого не посылаю", - сказал Уэлтон. "Я еду сам. Вы можете поехать с нами, если хотите". Он дождался нетерпеливого кивка Рузвельта, затем продолжил: "А теперь я уложу вас в постель и себя тоже. Завтра у нас впереди напряженный день и, вероятно, еще более напряженная ночь ".


"Хорошо!" Сказал Рузвельт, что заставило Генри Уэлтона рассмеяться.


****


Насколько знал Фредерик Дуглас, он был по крайней мере на двадцать пять лет самым старым корреспондентом, пересекавшим Огайо со второй волной захватчиков - нет, освободителей - вступавших в Кентукки. Он задавался вопросом, с какими трудностями ему придется столкнуться, чтобы получить разрешение увидеть действие из первых рук.


У него вообще не было проблем. Офицером, ответственным за выдачу таких разрешений, был капитан Оливер Ричардсон. Вместо того чтобы быть трудным, адъютант генерала Уилкокса проявил готовность к сотрудничеству. Когда процесс был завершен, Дуглас сказал: "Большое вам спасибо, капитан", - с некоторой долей подозрения в голосе, с трудом веря, что Ричардсон хотел быть полезным.


А потом капитан улыбнулся ему. "Для меня это удовольствие, мистер Дуглас, поверьте мне", - сказал он, и улыбка стала шире. Это было не удовольствие, это было злорадное предвкушение.


"Он думает, что отправляет меня на верную смерть", - поняла Дуглас. Он надеется, что отправляет меня на верную смерть. Хуже всего было то, что негритянский журналист не мог вымолвить ни слова. Ричардсон сделал только то, о чем он его просил.


И теперь, вместе с плотом - на самом деле, баржей, - полным нервных молодых белых людей в синей форме, нервный пожилой чернокожий мужчина в мешковатом костюме отправился через Огайо, чтобы впервые в своей жизни попасть в Конфедеративные Штаты Америки. На его бедре ощущалась приятная тяжесть пистолета. Он не ожидал, что сможет нанести им большой урон повстанцам. Это, однако, помешало бы им когда-либо вернуть его к жизни в рабстве, которого ему посчастливилось избежать.


Открыла огонь американская артиллерия, оглушительная по своей мощи. Как уже случалось перед прямым нападением на Луисвилл, южный берег Огайо исчез из виду, окутанный дымом. Если бы все шло по плану, бомбардировка оставила бы конфедератов слишком ошеломленными, чтобы отвечать.


Если бы все шло по плану, Луисвилл пал бы неделями раньше, и в этом втором штурме не было бы необходимости. Дуглас сделал все возможное, чтобы не зацикливаться на этом.


В задней части баржи паровой двигатель начал шипеть, как целое змеиное гнездо. "Поехали, ребята!" - крикнул майор Алджернон ван Найс, командовавший частью Шестого Нью-Йоркского добровольческого пехотного полка, набившегося на борт неуклюжего, уродливого судна. Солдаты зааплодировали. Дуглас задавался вопросом, были ли они необыкновенно храбрыми или необыкновенно наивными.


Независимо от того, какие звуки издавал двигатель, баржа никуда не спешила. Оно отползло от причала и вразвалку направилось на юг, к кентуккийскому берегу Огайо, одно из многих судов и барж, находящихся в воде. Как только они начали двигаться, среди них начали падать снаряды. "Нас разыграли!" - воскликнул кто-то рядом с Дугласс. "Они сказали, что уничтожат все эти орудия повстанцев в грядущем царстве. Они лгали нам, лгали!" Его голос звучал комично обиженным.


Один из его друзей, юноша с более реалистичным взглядом на мир, ответил: "Вероятно, они сказали то же самое ребятам, которые переправились через Огайо в первый раз. Ты думаешь, они были правы тогда, Нед?"


Нед не ответил; снаряд, упавший совсем рядом с баржей, окатил всех, и все мужчины, ругаясь, пытались обсохнуть.


Дуглас слишком поздно решил, что мероприятие, вероятно, было достаточно неформальным, чтобы избежать критики, даже если бы на нем не было галстука и рубашки с воротником-крылышком.


Как медленно приближался Кентукки! Ему казалось, что он был на барже целую вечность, когда все пушки Конфедеративных Штатов Америки целились в него, и только в него. Логические способности, которые он так ценил, говорили ему, что это невозможно: прошло всего несколько минут с тех пор, как он отправился с северного берега реки. Однако, когда смерть витает в воздухе, логика съежилась, а время растянулось, как ириски с соленой водой.


"Как только мы приземлимся, нам придется действовать бодро", - крикнул майор ван Найс хладнокровно, как будто его люди шли на плац для строевой подготовки, а не на вражескую территорию сражаться за свои жизни. "Мы сформируем колонны по четыре человека и будем продвигаться на юго-запад колонной, пока не встретим врага, затем развернемся в рассыпном порядке и отбросим его в сторону. Нашим криком будет "Месть!"


Его люди еще раз приветствовали это. Лишь горстка из них была достаточно взрослой, чтобы помнить войну за отделение, но шрамы от того поражения с тех пор исказили лицо нации. Даже молодые солдаты знали, почему они хотели отомстить. Дуглас предпочел бы Свободу! для крика или, возможно, Справедливость! -но месть! сделала бы свое дело.


"Королева Огайо" села на мель гораздо сильнее, чем баржа вторжения. Пароход тоже шел намного быстрее, когда причалил к берегу. С воплями, готовыми разорвать глотки, солдаты Шестого Нью-Йоркского полка ринулись с баржи. Они увлекли Дугласа за собой, подхватывая его своим неудержимым потоком. Он считал, что ему повезло, что его не сбили с ног и не затоптали ногами.


"Убери дьявола с дороги, ты, проклятый старый ниггер!" - проорал кто-то ему в ухо. Солдат, кем бы он ни был, похоже, злился на него не столько за то, что он негр, сколько за то, что он препятствовал. Какова бы ни была его причина, Дуглас ничего не мог с этим поделать. Он контролировал свои движения не больше, чем кусок коры, унесенный вниз по течению наводнением на Миссисипи.


И затем, внезапно, он выделился из основного потока людей и понял, что грязная земля, на которой он стоял, была не просто какой-то грязной землей, а грязной землей Кентукки, Конфедеративных Штатов Америки. Он тщательно спланировал, что он будет делать, когда, наконец, вступит на вражескую землю. Потрясая кулаком в сторону Стоунволла Джексона в Луисвилле, он выкрикнул: "Sic semper tyrannis!"


"Так всегда бывает с тиранами", - эхом повторил майор ван Найс. "Хорошо сказано. Но знаете что, мистер Дуглас? Это девиз Конфедеративного штата Вирджиния ".


"О, Конфедеративные Штаты великолепны в том, что берут высокий моральный тон", - сказал Дуглас. "Взятие высокого морального тона им ничего не стоит. Жить в соответствии с этим - это опять же нечто другое".


Ван Найс не стал задерживаться, чтобы поспорить по этому поводу. Он взмахнул мечом, чтобы привлечь внимание людей под его командованием - пожалуй, единственное применение меча на поле боя, где доминировали заряжающие с казенной части и артиллерия. Высадка с баржи привела к беспорядочному смешению солдат. Офицеры, сержанты и капралы кричали как безумные, чтобы привести их в какой-нибудь, любой вид порядка и двинуться вперед против врага.


Несколько пуль рассекают воздух. Даже когда Шестой Нью-Йоркский начал свою часть флангового наступления США на Луисвилл, мужчина упал с ужасным криком, схватившись за живот и оплакивая свою мать и кого-то по имени Энни. Сестра? Возлюбленная? Жена? Кем бы она ни была, Дуглас боялся, что она больше никогда не увидит своего юного героя. Он надеялся, что его собственная Анна увидит его еще раз.


Когда солдаты начали маршировать, негритянский журналист обнаружил, что при всем желании шестидесятилетнему мужчине было трудно угнаться за товарищами в три раза моложе его. Он делал все, что мог, тяжело ступая и умудряясь держать в поле зрения хвост колонны.


Тяжело дыша, он пробормотал: "Чем быстрее они идут, тем больше мне это нравится". Если бойцы Шестого Нью-Йоркского и всех других полков, брошенных в бой, двигались быстро, они делали это потому, что у защитников Конфедерации не было сил противостоять им. Никто, направлявшийся прямо в Луисвилл, не двигался быстро.


Впереди разорвались два снаряда. Мужчина взлетел в воздух, безвольный, как тряпичная кукла, которую выбросила девочка, которой больше не хотелось с ней играть. Других просто отбросило в сторону. Третьи кричали, когда осколки снарядов впивались в их нежную плоть.


"Вперед, парни! Продолжайте в том же духе. Вперед!" Крикнул майор ван Найс. "Мы не можем играть в эти игры, не платя время от времени понемногу. Поверьте мне, чего бы это нам ни стоило, ребс заплатят больше ".


С Шестого Нью-Йоркского стадиона раздались новые приветственные возгласы. Затем Ван Найс приказал им выстроиться в открытый эшелон, что навело Дугласа на мысль не только о том, что они уже находятся в зоне боевых действий, но и о том, что им придется заплатить больше, чем немного. Сколько платили конфедераты, можно было только догадываться.


Одно было ясно: CSA не сопротивлялось этому удару, как они сопротивлялись тому, который был нацелен прямо на Луисвилл. То, что американские солдаты наступали, а не окопывались, чтобы спасти свои жизни от разрушительного огня Конфедерации, доказывало это. Дуглас надеялся, что это означает, что повстанцы были на пределе возможностей сдержать США в самом Луисвилле, и у них мало что осталось для сопротивления в других местах.


Сельская местность была красивой: фермы с полосами дубов и вязов между ними. Через мгновение Дуглас пересмотрел свое первое впечатление. Сельская местность была красивой и однажды могла снова стать красивой. Война быстро делала то, что делала война - уродовала все, к чему прикасалась. Воронки от снарядов покрывали луга и поля. Пара фермерских домов и амбаров уже горела, дым от их костров окрашивал утренний воздух. Несколько маленьких домиков рядом с фермерским домом также сгорели. На мгновение Дуглас просто отметил это, как сделал бы любой репортер. Затем он понял, что это были за здания поменьше.


"Лачуги рабов", - сказал он сквозь стиснутые зубы. "Даже здесь, так близко к Огайо и свободе, у них были лачуги рабов. Пусть они все сгорят, а вместе с ними и все большие дома".


Несколько минут спустя пара американских солдат с длинными штыками на своих плацдармах повели полдюжины или около того пленных конфедератов обратно мимо него к реке. Двое повстанцев были ранены, у одного рука была на перевязи, сделанной из туники, у другого голова была обмотана окровавленной повязкой. Все они были тощими, грязными и на удивление низкорослыми: по слухам, шестифутовые солдаты Конфедерации казались коротышками. Они не были похожи на непобедимых завоевателей - скорее на мелких бродяг.


"Могу я поговорить с этими людьми?" Дуглас обратился к их охранникам.


"Конечно, Сноуболл, продолжай", - ответил один из мужчин в синем. "Не могу придумать ничего, что могло бы заставить их чувствовать себя хуже, по крайней мере, в моей голове, я не могу".


Дуглас проигнорировал это менее чем звонкое одобрение. "Вы, заключенные, - резко сказал он, чтобы напомнить им об их статусе, - сколько из вас рабовладельцев?"


Двое мужчин в сером кивнули. Парень с забинтованной головой сказал: "Ты бы не принес мне пятьдесят долларов. Ты слишком чертовски стар и слишком чертовски нахален".


"Я не могу не быть старым, и я горжусь тем, что я наглый", - сказал Дуглас. "Как ты смеешь осмеливаться владеть, покупать, продавать и насиловать своих собратьев-людей?"


Захваченный конфедерат хрипло рассмеялся. "Ты, чертов сумасшедший ниггер, я скорее изнасилую своего мула, чем уродливого старого Неро, который помогает мне на ферме". Он сплюнул струйку табачного сока. "И у тебя хватает наглости указывать мне, что я могу и чего не могу делать со своей собственностью, что, начнем с того, что это не твое дело".


"Мужчины и женщины - это не собственность", - прогремел Дуглас, словно обращаясь к двадцатитысячной аудитории. "Они ваши братья и сестры в глазах Бога".


"Там, откуда я родом, их нет", - сказал заключенный и снова сплюнул. Он повернулся к американским солдатам, охранявшим его. "Вы нас поймали. Разве этого недостаточно? Нам тоже приходится мириться с этим проклятым болтливым ниггером? Забери нас отсюда и посели где-нибудь, почему бы тебе этого не сделать?"


"Тебе чертовски повезло, что ты дышишь, реб", - ответил один из солдат в синем. "Хочешь оставаться везунчиком, делай, как тебе говорят".


Дуглас часто предвкушал интервью с обычными сообщниками. Это интервью прошло не так, как он ожидал. Другой мятежник, который признался, что он рабовладелец, сказал: "Какого черта Соединенные Штаты вторгаются в нас, в любом случае? Мы не сделали тебе ничего личного, ниггер. Мы никому ничего не сделали в США. Все, что мы сделали, это скупили кусок Мексики, все равно никому не принесло пользы. И вы все начинаете стрелять в нас и взрывать из-за того, что "Мой папа всегда говорил мне, что в Бостоне, Массачусетсе и других местах они прикольные, и я думаю, что он был прав".


"Существование нации, построенной на рабстве, - это зловоние в ноздрях всего цивилизованного мира", - сказал Дуглас.


"Это не ваше дело". Оба солдата Конфедерации говорили как один.


"Это дело каждого человека, который любит свободу", - заявил Дуглас. Он вскинул руки в воздух; казалось, он и рабовладельцы говорили на двух разных языках. Он спросил их: "Как вы попали в плен?"


Тот, кто не пострадал, сказал: "Трое янки кричали мне, чтобы я одновременно бросил винтовку. Примерно в тот момент я подумал, что это было бы чертовски хорошей идеей".


"А как насчет тебя?" Дугласс спросила другого.


"Ты действительно хочешь знать, ниггер?" ответил рэбист с забинтованной головой. "Я сидел на корточках в кустах со спущенными штанами на лодыжках, занимался своими делами, когда этот ублюдок в синем пальто сказал, что вышибет мне новую задницу, чтобы я насрал насквозь, если я не подниму руки выше. Итак, я сделал это." Он бросил на Дугласа кислый взгляд. "И смотри сюда - я все равно нашел себе нового засранца".


Это заставило не только заключенных конфедератов, но и их охранников реветь, как ослов. Дуглас потопал прочь. Насмешки повстанцев преследовали его. Он сделал паузу, чтобы нацарапать в своем блокноте: "Сейчас они, как и долгое время, невежественны, неотесанны и упрямо равнодушны к чувствам своих собратьев и к призывам к простой человеческой справедливости.


Только звериная стойкость - по иронии судьбы, та самая черта, которую они приписывают своим порабощенным неграм, - позволяет им упорствовать в своем позорном пути.


Второй взгляд сказал ему, что это вряд ли было объективно. Он хмыкнул. "Ну и что?" - сказал он вслух. Он положил блокнот в карман и зашагал на юго-запад.


## Глава 12


Генерал Томас Джексон оторвал взгляд от карты. "Они бросают на это все, что у них есть", - заметил он. "Можем ли мы сократить наши силы в пределах города Луисвилл, чтобы добавить ядро закаленных в боях людей к силам, которые мы развертываем против их флангового маневра?"


"Я полагаю, что да, сэр", - ответил генерал-майор Э. Портер Александер. "Они усилили свои атаки внутри города, но у их войск там нет того напора и духа, которые были, когда боевые действия были новыми. Они знают, что, скорее всего, мало выиграют и дорого заплатят за то, что получают. Немногие мужчины выкладываются по максимуму в таких обстоятельствах ".


"Любой человек, который не в состоянии выложиться по максимуму ни при каких обстоятельствах, заслуживает самого сурового обращения со стороны своего начальства", - сказал Джексон. "Старый римский обычай истребления во многом подтверждает это".


"Я бы не стал заходить так далеко, сэр", - сказал Александр, пытаясь обратить это в шутку.


"Я бы так и сделал", - ответил Джексон, который не видел в этом ничего смешного. Подняв одну руку над головой, он продолжил: "Но вернемся к сути вещей. Что вы можете сделать, генерал, с артиллерией янки? Их орудия серьезно затрудняют наши усилия по переброске войск для отражения атаки с востока ".


"У них больше оружия, чем у нас", - с несчастным видом сказал Э. Портер Александер. "Они сняли часть с фронта в Луисвилле, чтобы сделать именно так, как вы говорите: затруднить нам переброску солдат. Хорошо, что у вас хватило предусмотрительности построить так много линий траншей вокруг города до того, как янки начали наступать на наш фланг. Если бы нам пришлось копать во время боя, у нас были бы еще большие проблемы, чем мы уже есть ".


"Это демонстрирует момент, который я неоднократно подчеркивал президенту Лонг-стрит", - сказал Джексон: "а именно, что наличие подневольного населения, на которое мы можем опереться в случае необходимости, дает нам большое военное преимущество". Он вздохнул. "Президент придерживается мнения, что другие факторы препятствуют нашему сохранению этого преимущества. Возможно, он даже прав. Ради блага страны я молюсь, чтобы он был прав".


"Да, сэр". Генерал Александер поколебался, затем сказал: "Сэр, вы не возражаете, если я задам вам вопрос?"


"Ни в коем случае, генерал. Спрашивайте, что хотите".


Несмотря на это великодушное разрешение, Александр помялся, прежде чем задать вопрос: "Сэр, почему вы вот так поднимаете руку в воздух? Я видел, как ты это делаешь много раз, и это всегда озадачивало меня ".


"О. Это". Джексон опустил руку; он почти забыл, что поднял ее в первую очередь. "Мне кажется, одна из моих ног больше другой, и одна из моих рук также чрезмерно тяжелая. Поднимая руку, я позволяю крови вернуться в мое тело и таким образом облегчить конечность. Это привычка, которая у меня была много лет, и, я верю, она не принесет ничего, кроме полезных результатов ".


"Хорошо, сэр". Александр ухмыльнулся ему. "Тогда, полагаю, я должен быть рад, что у меня одинаковый размер с обеих сторон".


"Это легкомыслие?" Главнокомандующий армией К.С. знал, что ему трудно распознать это. "Ну, неважно. Ключ к этой битве будет заключаться в том, чтобы остановить новый натиск "Янки", прежде чем он сможет обрушиться на фланг позиции, которую мы ранее удерживали. Враг был достаточно великодушен, чтобы предоставить нам значительное пространство для маневра ".


"Он также предоставил себе значительное пространство для маневра", - отметил Александер.


"Вы указали пальцем на печальную истину". Джексон снова изучил карту. "Тогда мы должны маневрировать более эффективно. У нас нет другого выбора. Насколько я могу судить по сообщениям, поступающим в этот штаб, предполагаемое направление колонны янки - "


"Прямо на нас, достаточно близко", - вмешался Портер Александер.


"Я полагаю, что вы правы, да". Джексон бросил еще один долгий взгляд на указанную линию атаки США. "При отсутствии помех они были бы здесь через пару часов. Я намерен убедиться, что такое вмешательство не отсутствует ".


"Сэр!" Телеграфист махнул рукой, привлекая внимание Джексона. "У меня здесь срочная телеграмма от второго лейтенанта Стюарта, командующего Третьим Вирджинским к югу и западу от Сент-Мэтьюса. Его линия связи со штабом дивизии отключена, поэтому он звонит вам. Он говорит, что янки там в большом количестве. Он предпринял атаку, чтобы задержать и сбить их с толку, но просит подкрепления. "Все, что у тебя есть", - говорит он".


"Ему нужно подкрепление". Джексон поднял голову. "Лейтенант, командующий полком?"


"Я ничего не знаю об этом, сэр, кроме того, что говорится в телеграмме", - ответил телеграфист. "Должен ли я приказать ему сообщить обстоятельства?"


"Неважно", - сказал Джексон. "Если у него есть команда, то она у него есть, и ему не нужно подталкивать его локтем для объяснений. После этого будет достаточно времени, чтобы разобраться в "почему" и зачем".


Э. Портер Александер сказал: "Так или иначе, завтра в это время он не будет вторым лейтенантом. Либо он будет капитаном или, может быть, майором, либо станет рядовым без надежды когда-либо снова получить офицерское звание. Он сделал паузу. "Или, конечно, он вполне может оказаться более озабоченным своей небесной наградой, чем любой другой, которую он мог бы получить на этой земле. Должно быть, много хороших людей пало за то, что лейтенант принял командование полком. Если бы впоследствии он отдал приказ о нападении, он вряд ли избавил бы себя от опасности ".


"Это правда, генерал". Джексон изучал телеграмму, пытаясь извлечь из нее больше, чем ему дало откровенное заявление оператора. Затем, внезапно, его спутанные брови поднялись. "Второй лейтенант Стюарт - это С-Т-У-А-Р-Т, генерал Александер. Разве сын нашего коллеги не в этом звании и не в этой армии?"


"Джеб-младший?" Брови Александра тоже поползли вверх. "Я полагаю, что да, сэр. Конечно, даже при таком написании это далеко не наименее распространенное имя. Ответили бы вы на его просьбу иначе, если бы знали, что он был, или, если уж на то пошло, если бы знали, что он не был?"


"В разгар битвы? Не говори глупостей". Джексон вскинул голову. Делая это, он вспомнил обычный жест раздражения Роберта Э. Ли - Ли дергал головой вверх и в сторону, как будто пытаясь откусить мочку собственного уха. По мнению Джексона, это было нелепо. Снова подняв руку над головой, он сосредоточился на карте. "Четвертой Вирджинской, Третьей Теннесси и Вторым Конфедеративным штатам приказано поддержать наступление Третьей Вирджинской, если их командиры уже не предприняли этого по собственной инициативе".


"Да, сэр". Телеграфный ключ щелкал и прерывался, почти так же быстро, как кастаньеты мексиканских сеньорит, чьей извилистой грацией и сверкающими глазами Джексон восхищался во время своей давней службы в артиллерии США.


Не успел генерал Александер подумать об артиллерии в одном ключе, как он сделал по-другому, сказав: "У нас есть три батареи у деревни Западный Бюхель, сэр, которые могли бы оказать пехоте полезную помощь".


"Пусть будет так", - согласился Джексон, и телеграфный ключ щелкнул снова.


Все больше и больше телеграмм начало поступать в штаб из этой части поля. Младший лейтенант Стюарт, от которого больше ничего не было слышно, был прав, сообщив, что американские войска находятся там в большом количестве. Они тоже продвигались вперед. Казалось, что они больше этого не делали; Атака Стюарта сделала то, на что он надеялся, отбросив их на пятки. Они, должно быть, думали, что, если конфедератов было достаточно много, чтобы напасть на них, они также были достаточно многочисленны, чтобы отразить нападение.


Джексон прекрасно знал, что они не были такими в то время, когда второй лейтенант Стюарт отдал приказ атаковать. (Это был Джеб-младший? Разве Джеб-младший не родился позавчера или, самое большее, на прошлой неделе? Разве он только на днях не сменил развевающееся платье маленького мальчика на брюки? Интеллектуально Джексон знал лучше. Однако время от времени прошедшие годы подстерегали его и устраивали засаду. У них было в этом больше мастерства, чем у любого янки. Однажды они застрелят и его из засады.)


Даже если бы это было не так тогда, это быстро становилось таковым сейчас. Тот, кто колеблется, погиб, нигде это не было так верно, как на поле боя. Короткая остановка, которую Стюарт навязал врагу, позволила Джексону подвести силы к еще одному рубежу, который он приказал выстроить мобилизованным негритянским рабам из окрестностей. (У него было твердое намерение послать президенту Лонгстриту чрезвычайно подробный меморандум, описывающий все, что труд рабов значил для его вооруженных сил. Лонгстрит, без сомнения, предал бы его забвению. Это было его делом. Джексон не стал бы молчать, чтобы успокоить его.)


К середине дня линия фронта стабилизировалась. Джексон отменил контратаку, которая, как он знал, должно быть, дорого обошлась ему в человеческом выражении. Хотя его инстинктом всегда было нанести удар по врагу, он пришел к пониманию определенного достоинства в обороне, в том, что американские войска выходят из укрытий и атакуют его людей, в то время как солдаты в баттернате и сером выжидают в траншеях и за брустверами. (В отличие от своих мыслей о рабском труде, он не планировал делиться ими с Джеймсом Лонгстритом.)


Когда кризис миновал, он сказал телеграфисту: "Прикажите второму лейтенанту Стюарту немедленно явиться в его штаб". Когда солдат набирал сообщение, Джексон вознес безмолвную молитву к небесам, чтобы лейтенант смог выполнить приказ.


Он поймал взгляд Э. Портера Александера, устремленный на него. Его главный артиллерист скрестил пальцы. Джексон кивнул. Тогда Александер думал вместе с ним не только о чисто военных вопросах.


Когда лейтенант Стюарт не доложил так быстро, как Джексон считал нужным, главнокомандующий конфедератами начал опасаться, что офицер теперь подчиняется приказам вышестоящего командира. Но затем, к его радостному удивлению, часовой просунул голову в палатку штаба, чтобы объявить, что Стюарт все-таки прибыл. "Пусть он войдет; во что бы то ни стало пусть он войдет", - воскликнул Джексон.


Тогда он и Э. Портер Александер оба воскликнули, потому что это был сын Джеба Стюарта. "Сколько тебе, черт возьми, лет?" Спросил Александр.


"Сэр, мне семнадцать", - ответил Джеб Стюарт-младший. Он был похож на своего отца, хотя вместо знаменитой лохматой бороды у него были только усы цвета персикового пуха. Однако, несмотря на это, он выглядел старше своих лет, как и любой мужчина, возвращающийся прямо с битвы. С его лицом, потемневшим от порохового дыма, он походил на исполнителя шоу менестрелей, только что сбежавшего из ада.


"Как вы стали старшим офицером в своем полку, лейтенант?" Поинтересовался Джексон. Как юный Стюарт в его возрасте стал лейтенантом - это еще один вопрос, но на него есть очевидный ответ - его отец, должно быть, потянул за ниточки для него.


"Сэр, я не был", - ответил Стюарт. "Капитан Шекард отправил меня обратно к полковнику Тинкеру с сообщением, что янки сильно давят на мою роту".


"Я понимаю". Джексон не был уверен, что понял, не совсем, но он не стал настаивать. Решил ли Шекард уберечь своего важного подчиненного от опасности, или он выбрал его, потому что на линии фронта он стоил меньше, чем обычный рядовой? Невозможно сказать, не отсюда. "Продолжай".


"Там я был, сэр, и упал снаряд янки, и следующее, что я помню, полковник Тинкер мертв, подполковнику Штайнфельдту снесло голову, а генерал-майору", - Стюарт сглотнул, - "хирурги удалили ему ногу, как я узнал позже. И янки надвигались на нас со всех сторон, и все кричали: "Что нам делать? Что нам делать?" - Он слегка позеленел вокруг жабр, вспоминая. "Больше никто ничего не сказал, поэтому я начал отдавать приказы. Я не знаю, знали ли капитаны, что они исходят от меня, но они приняли их, и мы отбросили янки назад ".


Джексон взглянул на Александра. Александр уже смотрел на него. Они оба кивнули и повернулись к Джебу Стюарту-младшему. Александр заговорил первым: "Поздравляю, сынок. Нравится тебе это или нет, ты герой ".


Это подвело итог лучше, чем мог бы сделать Джексон. Он нашел, что добавить: "Твой отец будет очень гордиться тобой".


"Спасибо, сэр". Стюарт испытывал меньший трепет перед Джексоном, чем большинство молодых офицеров, знавших его всю свою жизнь. Но дрожь в его голосе имела лишь небольшое отношение к его молодости. Еще большее значение имел заданный им вопрос: "Сэр, что бы произошло, если бы это не сработало?"


Джексон не был силен в дипломатических ответах. Сейчас ему удалось придумать одно из них: "Вас, вероятно, не было бы здесь, чтобы задаваться этим вопросом".


Молодому офицеру понадобилось мгновение, чтобы понять, что он имел в виду. Джексон не был удивлен; в том возрасте он тоже думал, что бессмертен. Стюарт облизал губы. Он понял, что могло произойти, как только Джексон указал на это. Он сказал: "Я имел в виду, сэр, если бы я потерпел неудачу, но остался жив".


"Лучше всего набросить на это милосердную завесу молчания", - сказал Э. Портер Александер.


Под своим покровом дыма и сажи Джеб Стюарт-младший покраснел. "Э-э, да, сэр", - сказал он и повернулся обратно к Джексону. "Сэр, сможем ли мы сдержать янки с нашего фланга?"


"Это все еще висит на волоске", - ответил Джексон. "Однако я скажу, что у нас больше шансов сделать это благодаря вашим действиям, лейтенант Стюарт". Он склонил голову к сыну своего старого товарища. "В скором времени тебе придется сменить украшения на воротнике".


Джеб Стюарт-младший понял это сразу. Он поднял руку, чтобы коснуться одной из единственных полосок на воротнике, обозначающих его как второго лейтенанта. Его усмешка осветила внутреннюю часть штабной палатки ярче, чем все керосиновые лампы, висевшие там.


****


Орион Клеменс прокатил твердый резиновый мяч через пару отрядов свинцовых солдат, выкрашенных в серый цвет. "Получите это, грязные мятежники!" - крикнул он, когда несколько из них упали. Сутро с лаем побежал за мячом сквозь солдат, завершая разгром конфедератов. С криком яростного ликования Орион послал вперед свинцовые фигуры, выкрашенные в синий цвет. "Они сейчас в бегах!"


Его отец оторвал взгляд от "Отверженных". "Если бы только это было так просто, для нас или для них", - заметил Сэм Клеменс своей жене. "Война закончилась бы через две недели, так или иначе, и мы могли бы вернуться к нашему удобному повседневному занятию - убивать друг друга по одному и по двое - в розницу, можно сказать, - а не большими оптовыми партиями".


Александра положила себе на колени "После войны" Луизы Мэй Олкотт. "Я думаю, что слишком много телеграмм с фронта подорвали ваше понимание человеческой природы".


"Нет". Он покачал головой в решительном отрицании. "Это не провода спереди заставляют ваш живот думать, что вы проглотили расплавленный свинец. Это те, кто от политиков, которые продолжают утверждать, что мальчики умирают ради какой-то лучшей цели, чем их собственная упрямая жадность и глупость генералов ".


Даже триумфальное продвижение Ориона было прервано. Офелия отобрала мяч у Сутро и бросила его в игрушечных солдатиков, выкрашенных в синий цвет. Ракета поразила со смертельным эффектом. Одна из многих жертв взлетела в воздух и отскочила от голени Сэма.


"Артиллерия!" Закричала Офелия. "Сбейте их всех с ног!"


Сэм изучал свою дочь со смесью восхищения и чего-то близкого к страху, которые она часто вызывала в его сознании. Она никак не могла прочитать последние депеши из Луисвилля… могла ли? Он покачал головой. В конце концов, ей было всего четыре года. Она знала азбуку, она могла вывести свое имя размашистыми каракулями, и это было все. Как же тогда она была так сверхъестественно точна в отношении того, что оружие Конфедерации делало с нападавшими американцами?


Она была Офелией. Вот как это было.


"Па!" - сердито крикнул Орион. "Смотри, Па! Видишь, что она сделала? Она сломала два из них, Па! Этому размозжили голову, а у другого, вот этого сержанта, сломана рука ".


"Жертвы войны", - сказал Клеменс. "Видите? Вы даже игрушечными солдатиками не можете сражаться, не причинив им вреда. Я бы хотел, чтобы президент Блейн был здесь, правда. Это послужило бы ему хорошим уроком, если вы не возражаете, что я говорю на Миссури ".


"Сэм". Александра Клеменс каким-то образом вложила целый мир предостережений в один слог, состоящий из трех звуковых букв.


"Ну, может быть, я мог бы найти лучшее время для разговора о политике", - признал ее муж. Со вздохом Сэм повысил голос. "Офелия!"


"Да, па?" Внезапно она снова заговорила как обычный четырехлетний ребенок.


"Подойди сюда, юная леди".


"Да, папа". Нет, в конце концов, не обычный четырехлетний ребенок: когда она подошла к нему, над ее головой вспыхнул сияющий жизнью ореол честности. Сэм моргнул, и все исчезло. Игра газовых фонарей или, возможно, воображения, хотя то, что нужно газетчику с таким бесполезным материалом, как воображение, было выше его понимания.


"Ты сломил двух ведущих солдат своего брата", - сказал он, изо всех сил стараясь звучать сурово и не рассмеяться при виде о, такого драгоценного, о, такого невинного выражения лица перед ним. "Что ты можешь сказать в свое оправдание?"


"Прости, папа". Голос был тихим, сладким и чистым, как звон серебряного колокольчика.


Наверное, жалеет, что ты не уничтожила весь этот чертов полк, подумал Клеменс. Он перекинул ее через колено и шлепнул по заднице, что было таким же ритуалом, как и наказание. Это открыло шлюзы для бури слез. Офелия всегда выла, как банши, когда ее били. Отчасти, как рассудил Сэм, это был гнев из-за того, что ее подвергли такому унижению. И отчасти это, вероятно, проистекало из расчета, что, если бы она делала каждую порку как можно более неприятной, она не получила бы их так много.


Орион, казалось, был должным образом удовлетворен тем, какой шум устроила его сестра. Когда она ушла, чтобы надуться в своей палатке, он протянул сломанных свинцовых солдатиков и спросил: "Ты можешь их починить, па?"


"Завтра я отнесу их в газету", - ответил Клеменс. "Печатники могут переплавить их на печатный металл".


"Сэм!" На этот раз три письма и восклицательный знак от Александры. Слишком поздно. Орион заплакал громче, чем Офелия.


Перекрывая эти театральные стоны, Сэм сказал: "Я просто пошутил. Они смогут спаять солдат обратно". Ему пришлось сказать это еще дважды, один раз, чтобы его сын услышал его сквозь кошачий вой, который он издавал, и еще раз, чтобы мальчик поверил ему.


"Неужели ты не помнишь, что нужно сохранить все это для редакционной страницы и не приносить домой своей семье?" Спросила Александра после того, как вернулось относительное спокойствие - и спокойствие среди родственников.


"Я весь из одного куска, моя дорогая", - ответил Клеменс. "Ты не можешь ожидать, что я буду течь, как пенсильванский фонтан, по утреннему звонку, а потом выкинуть папашу без всякой причины, кроме того, что я пришел домой ночью".


"Могу ли я ожидать, что вы будете иметь в виду, что ваш сын поверит вам, что бы вы ни сказали, в то время как политики, которые читают ваши передовицы, не поверят вам, что бы вы ни сказали?" Александра никогда не была так опасна, как тогда, когда изо всех сил старалась сохранить свое терпение.


Сэм погрозил ей пальцем. "Тебе лучше быть осторожной. Ты заставишь меня вспомнить, что когда-то давно я был наделен чувством стыда, а это опасный лишний багаж для человека моей профессии ".


"Хм", - вот и все, что сказала Александра. "Шути сколько хочешь, но..."


Вмешался Орион: "Па, ты действительно починишь моих солдат?"


"Они восстанут из мертвых - или, по крайней мере, искалеченные - как Лазарь, выходящий из своей могилы", - пообещал Клеменс. Орион выглядел озадаченным. Его отец объяснил: "Другими словами, да, я сделаю это. Если бы только генерал Уилкокс мог сделать подобное ..."


У Александры случился приступ кашля удивительно своевременно. Сэм бросила на нее взгляд, наполовину раздраженный, наполовину благодарный. Орион сказал: "Пока их действительно чинят, все в порядке". Он сделал паузу, затем спросил: "Когда ты их запаяешь, на них останутся шрамы, например?"


"Я полагаю, что это возможно", - серьезно сказал Сэм. "Мне жаль, но..."


"Задира!" Воскликнул Орион, что заставило его отца резко заткнуться.


На следующее утро Сэм пришел на Утренний призыв, неся в кармане куртки бренные останки солдат-лидеров. Один из печатников, маленький сморщенный валлиец по имени Чарли Вон, взглянул на военные потери и сказал: "Да, мы можем их снова привести в порядок". Его сигара, сделанная из сорняков, еще более отвратительных, чем те, что любил Клеменс, подпрыгивала вверх-вниз, пока он говорил. "Чертовски жаль, что мы не можем так легко починить настоящих солдат, не так ли?"


"Вы, сэр, подслушивали у моего окна", - сказал Сэм. Воан покачал головой, прежде чем понял, что редактор шутит. Он бросил на Сэма кислый взгляд. "Не бери в голову", - сказал ему Клеменс. "Ты сделаешь моего сына очень счастливым и поможешь моей дочери выбраться из беды". Он закатил глаза. "И Боже упаси меня использовать именно эту фразу через пятнадцать лет".


Рывок, рывок, рывок затянулась сигара печатника, когда он усмехнулся. "Я понимаю, что ты имеешь в виду", - сказал он. "У меня их три. Последнего выдал замуж пару лет назад, так что мне больше не нужно беспокоиться об этом ".


"Значит, всех ваших детей нет дома?" Спросил Клеменс. Когда Чарли Воэн кивнул, он адресовал ему другой вопрос: "Как, черт возьми, вам удается столько молчать?"


"Ты думаешь, что снова смеешься надо мной, но это не так", - сказал Воан. "Иногда становится почти жутковато". Сигара дернулась. "Было бы хуже, я полагаю, если бы моя миссис когда-нибудь научилась закрывать рот".


"Я обязательно передам ей твои слова, когда увижу ее в следующий раз", - сказал Сэм и поспешно ретировался в направлении своего стола, прежде чем печатник смог выбрать один из многочисленных маленьких тяжелых предметов на расстоянии вытянутой руки и бросить в него.


"Доброе утро, Сэм", - сказал Клэй Херндон, войдя через несколько минут. "Что у тебя там?"


"Это? История, которую Эдгар передал полиции и суду прошлой ночью", - ответил Клеменс, вырезав наречие. "Человек кусает собаку", можно сказать: троих китайцев обвиняют в том, что они напали на ирландского железнодорожного рабочего, выбили из него кишки и ушли с его бумажником. Поскольку Небожители решили, что бумажник стоит оставить, они, должно быть, поймали преступника до того, как он начал свой обход салунов."


"Ха", - сказал Херндон, а затем: "Ты прав - обычно все происходит не так. Ирландцы напиваются, они проламывают череп Джону Чайнамену, и судья шлепает их по рукам. Мы видели эту историю так много раз, что вряд ли это достаточная новость, чтобы публиковать ее в газете ".


"Когда я только начинал работать в этой газете, в те дни, когда офис находился на Монтгомери, вы не смогли бы опубликовать эту историю в газете", - сказал Сэм. "Издатель не позволил бы вам пройти мимо этого. Он думал, что это оскорбит ирландцев, хотя я всегда считал, что не больше, чем двойная горстка из них могла бы это прочитать ".


"Должно быть, это были те времена", - сказал Херндон. "Тогда это был бы город, нюхающий наркотики".


"Так было, когда я впервые попал сюда", - согласился Клеменс. "Затем Соединенные Штаты пошли и проиграли войну, и Сан-Франциско лишился многих нюхачей начисто. Паника была намного хуже, чем когда-либо в Штатах ". Впервые за долгое время он применил старое калифорнийское выражение к остальным Соединенным Штатам. "Помните, железная дорога тогда еще не была проложена, и мы были почти отрезаны от остального мира, что не имело никакого значения - и остальному миру, казалось, это тоже вполне нравилось".


"Я слышал, что это было довольно мрачно, все верно", - согласился Клэй Херндон.


"Грим?" Спросил Клеменс. "Ну, это придавало смерти вид цирка с лимонадом и слонами, потому что, когда ты умирал, тебе не нужно было пытаться оплачивать свои счета зелеными бумажками по четыре цента за золотой доллар - о, они упали до трех центов за доллар на неделю или две, но к тому времени каждый, кто мог быть напуган до смерти, уже сжимал в кулаке лилию".


"Трудные времена", - сказал Херндон. "Каждый раз, когда кто-то, кто прошел через это здесь, начинает говорить об этом, удивляешься, как люди выживали".


"Ты присядь на корточки и крепко держись за то, что у тебя есть, если это не та чертова лили", - ответил Сэм. "Великое землетрясение 65-го тоже не принесло нам никакой пользы. Вы будете ощущать их здесь время от времени, но, слава небесам, ничего подобного не было с тех пор, даже землетрясения 72-го, которое не было пиковым. Я не думаю, что мы увидим подобное снова в ближайшие пару сотен лет, и, если Бог обратит хоть какое-то внимание на то, что я думаю, это тоже будет слишком скоро ".


"Даже обычные землетрясения, похожие на садовые, достаточно серьезны", - сказал Херндон с содроганием. "Меня подташнивает при одной мысли о них". Он намеренно и очевидно сменил тему: "Какие военные новости?"


"Они убивают людей", - сказал Сэм и на этом остановился. Когда его друг раздраженно кашлянул, он моргнул, как будто удивленный. "О, ты хочешь подробностей". Он порылся в буре телеграмм на своем столе. "Генерал Уилкокс доказал, что он может застрять в двух разных местах одновременно - более слабый человек был бы неспособен на это, вы так не думаете? Британские канонерские лодки на Великих озерах снова обстреляли Кливленд, хотя Бог знает почему, посетив это место однажды, они почувствовали желание вернуться. Индейцы вышли на тропу войны в Канзасе, конфедераты - на тропу войны на территории Нью-Мексико, а Эйб Линкольн - на тропу войны на территории Монтаны. И, с оборками и завитушками, Военное министерство объявило о захвате Покахонтас, штат Арканзас ".


"Покахонтас, Арканзас?" Спросил Клей Херндон тоном, который предполагал, что он надеялся, что Сэм шутит, но на самом деле не верил в это.


А Сэм не был. Он помахал телеграммой, чтобы доказать это. "На случай, если вам интересно, Покахонтас находится почти на полпути от границы к жизненно важному мегаполису Джонсборо", - торжественно сказал он. "Я посмотрел это. Сначала я подумал, что это всего лишь пятнышко от мухи на карте, но должен признать, что дальнейший осмотр доказал мою неправоту. Аллилуйя, я должен сказать; без сомнения, ударные волны припадка сотрясают Ричмонд, даже когда я говорю ".


"Покахонтас, Арканзас?" Повторил Херндон. Сэм кивнул. "Оборки и завитушки?" спросил репортер. Клеменс протянул ему телеграмму. Он прочитал его, скривился и вернул обратно. "Оборки и завитушки, конечно же. Боже Всемогущий, нам не следует так громко кудахтать, если мы когда-нибудь возьмем Луисвилл".


"Вы не можете хихикать над яйцом, которого не снесли", - заметил Клеменс. "У нас нет Луисвилля, но Покахонтас, штат Арканзас, клянусь громом, наш". Он хлопнул в ладоши, один, два, три раза.


"Сэм..." Голос Херндона был жалобным. "Почему у нас такая свора проклятых болванов управляет этой страной?"


"Раньше моя теория заключалась в том, что мы получаем то правительство, которого заслуживаем", - сказал Сэм. "Какими бы плохими мы ни были, я не думаю, что мы настолько плохи. Прямо сейчас я внимательно рассматриваю идею о том, что Бог ненавидит нас ". Он взглянул на своего друга. "Я знаю кое-кого, кто возненавидит тебя, если ты не сядешь задом на стул и не займешься какой-нибудь работой". Чтобы смягчить это, он добавил: "И мне лучше сделать то же самое". Вернув свое внимание к истории Эдгара Лири, он уничтожил семь прилагательных одним ударом.


****


С северной окраины Томбстоуна, штат Нью-Мексико, донесся резкий треск стрельбы. Майор Горацио Селлерс повернулся к Джебу Стюарту и сказал: "Вы были правы, сэр. Они собираются попытаться удержать это место. Я не думал, что они окажутся такими дураками."


"Я думаю, мы отбросили большую часть настоящих солдат-янки обратно в Тусон - я имею в виду тех, кого мы не захватили в Контеншн-Сити", - ответил Стюарт. "То, что у нас осталось в этих краях, - это в основном Смотрители Надгробий и тому подобное, если я не ошибаюсь в своих предположениях. Они будут сражаться здесь за свои дома".


"И у них нет мозгов, которыми Бог наградил верблюда", - сказал Селлерс, с чем Стюарт тоже не мог не согласиться. Его адъютант весело потер руки. "Они заплатят за это".


Бум! Грохот, более громкий, чем дюжина обычных винтовочных выстрелов, и большое облако дыма, поднимающееся с кладбища к северу от Томбстоуна, возвестили, что американские защитники где-то нашли пушку. Стюарт оставался невозмутимым. "Я молю небеса, чтобы к настоящему времени мы поняли, что лучше не собираться вместе, чтобы нас скосила полевая пушка". Его улыбка была почти найдена. "Эти гладкоствольные наполеоны неплохо поработали во время прошлой войны, но с тех пор мы прошли долгий путь".


Его собственная полевая артиллерия, размещенная на холмах, ведущих к Драгунским горам к северу и востоку от города, состояла из современных нарезных орудий, которые не только превосходили устаревшее орудие "Томбстоун Янкиз", но и были более точными. Как только "Наполеон" показал свою позицию, вокруг него начали падать снаряды. Он выстрелил еще пару раз, его ядра поднимали пыль, когда они проскакивали мимо, затем замолчали.


"Вот и все", - сказал Горацио Селлерс со смешком.


Однако пару минут спустя старомодный дульнозарядный пистолет вернулся к жизни. "Должно быть, мы выбили их команду номер один, - предположил Стюарт, - и послали их рыскать в поисках замены. У них есть несколько храбрых людей, обслуживающих это орудие".


"Пусть это принесет им много пользы". Селлерс хмыкнул. "У них, вероятно, никогда не было большого количества людей, имеющих представление о том, что делать с пушкой. Если вы правы, сэр, и их лучший артиллерийский расчет убит, они не смогут попасть в проклятую тварь сейчас, по крайней мере, без дурацкого везения они этого не сделают ".


"Для меня это имеет смысл", - согласился Джеб Стюарт. "Однако мы не хотим, чтобы им повезло". Он повернулся к Чаппо, который вместе с Джерон-имо наблюдал за битвой за Надгробный камень рядом с командующим конфедератов. "Ты спросишь своего отца, может ли он направить несколько "апачей" вперед и перестрелять янки, которые тянутся к своему оружию?"


"Да, я сделаю это". Чаппо обратился к Джеронимо на их родном языке. Молодой человек и старик жестикулировали, разговаривая взад и вперед. Апачи использовали свои руки так же выразительно, как французы, когда разговаривали. Чаппо вернулся к английскому. "Мой отец говорит, что он с радостью это сделает. Он хочет наказать белых людей из Томбстоуна, причинить им боль за все те разы, когда они причиняли боль нам. Если мы захватим это место вместе, он сожжет его ".


Стюарт посмотрел вниз на деревянные здания Томбстоуна, прокаленные солнцем пустыни и, без сомнения, сухие как трут. "Если мы захватим это место, я думаю, оно сгорит, независимо от того, сожжет он его или нет".


Даже при том, что он наблюдал в подзорную трубу, он не мог разглядеть ни одного из апачей, приближавшихся к "Наполеону", волонтеры "Надгробной плиты" все еще вели огонь. Он задавался вопросом, приказал ли им Джеронимо двигаться вперед. Земля за кладбищем предлагала больше укрытия, чем бильярдный стол, но не намного. Он бы не стал посылать своих людей наверх, чтобы попытаться выбить стрелков из строя.


Вот почему мы в союзе с апачами, сказала холодная, расчетливая часть его разума. Пусть они пострадают, выполняя подобную мерзкую работу.


Он взглянул на Джеронимо. Индеец -знахарь, это было самое близкое определение, которое Стюарт смог подобрать для своей должности, - наблюдал за носилками, несущими раненых солдат Конфедерации обратно к палаткам, где хирурги занимались своим ужасным ремеслом. Когда Джеронимо почувствовал на себе взгляд Стюарта, старый индеец быстро повернул голову и посмотрел в другом направлении.


Он сделал это недостаточно быстро. Будь я проклят, подумал Стюарт. Я точно знаю, о чем думает этот высохший дьявол краснокожий, и никто никогда не заставит меня поверить в обратное. Он думает, чертовски уверен, что он думает, вот почему мы в союзе с конфедератами. Пусть они пострадают, выполняя такую грязную большую работу. Черт меня побери, если это не так.


Стюарт просвистел "Дикси" сквозь зубы. Недели путешествий с Джеронимо и другими лидерами апачей научили его, что они были чем-то большим, чем бесхитростные дикари, какими их изображали в дешевых романах. На самом деле они были действительно очень искушенными дикарями. Однако до этого момента Стюарт не останавливался, чтобы задаться вопросом, кто кого использовал в большей степени.


Теперь Джеронимо посмотрел на него. Апач, казалось, понял, что Стюарт заглянул в его мысли. Он кивнул белому человеку небольшим, тщательно контролируемым движением головы. Стюарт кивнул в ответ. Они двое могли бы быть двумя сторонами зеркала, каждая из которых отражала заботы другой и каждый удивлял другого, когда осознавал это.


Внезапно Стюарт заметил, что "Наполеон" снова замолчал. Теперь Джеронимо смотрел в его сторону, не пытаясь скрывать это. Апач поднял свой "Тредегар" к плечу и сделал вид, что прицеливается. Стюарт кивнул, показывая, что понял, и на мгновение приподнял шляпу, отдавая честь мастерству воинов-апачей. Ответная улыбка Джеронимо обнажила всего пару зубов.


Потеря своих канониров еще раз повергла защитников Томбстоуна в смятение. Они отступили с кладбища в город. Если бы ими командовал Стюарт, он заставил бы их продержаться среди надгробий Томбстоуна так долго, как они могли; когда они отступили, конфедераты и апачи быстро захватили возвышенность.


Полевые орудия конфедерации начали обстреливать сам Надгробный камень. Когда снаряды попадали в голую землю, дым и грязь взметались к небу. Когда снаряд попал в здание, это было похоже на то, как если бы избалованный ребенок пнул кукольный домик. Во все стороны полетели обломки. Без сомнения, Гласс тоже, хотя Стюарт не мог видеть этого даже в свою подзорную трубу. Но он знал, что летящие осколки стекла могут сделать с человеческим телом, поскольку получил образование в войне за отделение.


"Нам ждать, пока огонь сделает за нас нашу работу?" Спросил майор Селлерс. В небо уже поднималась пара тонких ниточек дыма.


"Нет, мы немного поднажмем", - ответил Стюарт. "Даже в огне чертовы янки могут долго продержаться там, внизу, и это не сожжет их всех дотла. Кроме того, если мы возьмем город вместо того, чтобы сжигать его, мы также сможем добывать пропитание в свое удовольствие ".


"Да, сэр", - с энтузиазмом сказал его адъютант. Армия Конфедерации на территории Нью-Мексико действовала на конце невероятно длинной линии снабжения. Благодаря своим победам у солдат Стюарта было вдоволь еды для себя и корма для своих животных. У них было достаточно пороха и боеприпасов и для этого боя. Забегая вперед, к следующему, Стюарту не понравилась картина, которую он увидел.


С холмов к Томбстоуну спускались спешившиеся кавалеристы Конфедерации, по четверо на каждого, кто остался позади, чтобы придержать лошадей. С холмов тоже спускались апачи. Стюарт был уверен, что так оно и было, хотя, опять же, он почти не видел признаков присутствия индейцев.


Через некоторое время он наблюдал за Джеронимо вместо того, чтобы пытаться разглядеть краснокожего блуждающего огонька. Индеец мог ясно сказать, где были его воины и что они задумали, даже если глаза Стюарта не могли их найти. Апачи были убеждены, что Джеронимо обладает оккультными способностями. Наблюдение за тем, как он наблюдает за людьми, которых он, возможно, и не видел, наполовину убедило Стюарта в их правоте.


Добровольцы в Томбстоуне продолжали храбро сражаться. Когда они находились в долине к югу от Тусона, американские войска оказались зажатыми в кольцо с противниками, наступавшими на них сразу с трех сторон. Здесь, однако, у них было хорошее укрытие. У них также не было хорошей линии отступления от Надгробия, что увеличивало вероятность того, что они останутся там, где были. Всякий раз, когда конфедераты или индейцы давили на них, они отбрасывали своих врагов впечатляющим количеством огня из своих винчестеров.


Но затем все больше и больше салунов, игорных залов и спортивных заведений - которые, казалось, составляли большую часть зданий Tombstone - на северной окраине города загорелось. Пламя вынудило защитников покинуть эти здания и отступить еще дальше в Томбстоун. Дым от них также мешал рейнджерам Томбстоун стрелять так же точно, как они это делали. Конфедераты и апачи начали пробираться между пылающими фальшивыми фасадами к Могильному камню . Когда Стюарт подъехал ближе к шахтерскому городку, радостные крики его людей и боевые кличи индейцев заглушили крики ужаса из США. Добровольцев.


Майор Горацио Селлерс ехал рядом с ним. "Сэр, вы пошлете человека под флагом перемирия, чтобы дать янки шанс сдаться?"


Джеронимо и Чаппо также выехали вперед с командующим конфедератов. Прежде чем Стюарт смог ответить, Чаппо что-то срочно сказал своему отцу на языке апачей. Джеронимо ответил с такой же настойчивостью и еще большим волнением. Чаппо вернулся к английскому: "Не давайте им шанса сдаться. Они причинили нам слишком много вреда, чтобы у нас был шанс сдаться".


Несомненно, как дьявол, апачи использовали конфедератов, чтобы отомстить своим собственным врагам. Но затем майор Селлерс сказал: "Это не так, как если бы они были солдатами регулярной армии, сэр, это правда. Вероятно, больше половины из них - игроки, дорожные агенты или какой-нибудь сброд ".


Зрелище того, как его адъютант соглашался с Джеронимо вместо того, чтобы попытаться найти убедительный предлог для его расправы, ошеломило Стюарта. Это также помогло ему принять решение. "Если смотрители Надгробий хотят сдаться, они могут прислать к нам человека. Я не буду облегчать им задачу".


Чаппо перевел это для Джеронимо. Его отец хмыкнул, заговорил, жестикулировал, снова заговорил. Чаппо не перевел свой ответ обратно на английский. Однако, судя по тону и выражению лица старого индейца, Джеб Стюарт подумал, что может сделать хорошее предположение о том, что это означало: что-то вроде "О, хорошо". Я бы предпочел, чтобы каждый из них обратился в прах, но если они сдадутся, что ты сможешь сделать?


К Стюарту подбежал Сообщник с грязным лицом. "Сэр, чертовы янки засадили пару снайперов вон на ту церковную колокольню", - он указал сквозь клубящийся дым на то, что явно было самым высоким сооружением в Томбстоуне, - "и они подстрелили кучу наших парней".


"Я не могу выбить их один, капрал", - ответил Стюарт. Он оглянулся, чтобы посмотреть, где находятся полевые орудия. Пара из них уже заняла позиции на кладбище, недалеко от того места, где стоял "Наполеон". "Иди скажи им. Они позаботятся об этом ".


Дистанция была небольшой; артиллеристы с окраин Томбстоуна едва выходили за пределы эффективной дальнобойности из винчестеров и, возможно, попали под сильный огонь с аэродромов армии США Спрингфилдс. Стюарт наблюдал, как снаряды падали вокруг церкви. Затем один орудийный расчет сделал довольно хороший выстрел и разорвал свой снаряд на самой верхней части шпиля. Больше никаких сообщений о снайперах-янки в машинах Стюарта не поступало.


Та церковь, которую он нашел, когда ехал в город, находилась на углу Третьей и Саффорд. Смотрители надгробий предприняли последнюю попытку в квартале к югу от него, у саманного офиса Wells Fargo на углу Третьей и Фремонт и корраля через дорогу от него, чьи заборы они укрепили досками, камнями, кирпичами и всем остальным, что смогли найти. О'Кей Корраль был целью, о которой мечтали артиллеристы. После того, как пара залпов превратила это место в бойню, защитники подняли белый флаг и бросили оружие, и бой прекратился.


Джеронимо, увидев, что люди, которые так мучили апачей, теперь в руках его союзников, захотел изменить свое решение и избавиться от них на месте. "Нет", - сказал ему Стюарт через Чаппо. "Мы не убиваем людей хладнокровно".


"Что ты будешь с ними делать?" - спросил шаман.


"Отправьте их в Эрмосильо вместе с остальными американскими солдатами, которых мы взяли в плен", - ответил Стюарт.


Джеронимо вздохнул. "Этого недостаточно".


"Придется обойтись этим", - сказал ему Стюарт. "Если подумать, у нас здесь все не так уж плохо получилось. Мы очистили американские войска от большого участка юго-западной территории Нью-Мексико, и мы сделали это, вообще не получив серьезных повреждений ".


"Многое из того, что вы сделали, вы сделали потому, что мы помогли вам", - ответил Джеронимо через Чаппо. "Мы должны получить какую-то награду".


Он не мог форсировать события; у него не было для этого людей. Стюарт сказал: "У вас действительно есть награда. Вот вся эта земля, на которой нет солдат-янки. Вот ваши храбрецы с прекрасными винтовками, которые они получили от нас. Как вы можете жаловаться?"


"Этого недостаточно", - повторил Джеронимо. После этого он больше ничего не сказал. Стюарт решил внимательно следить за ним и его последователями.


****


Как только Авраам Линкольн увидел толпу, пришедшую послушать его в Грейт-Фоллс, он понял, что у него не будет такой благодарной аудитории, какой он наслаждался в Хелене. По стандартам территории Монтана, Хелена была старым городом, основанным сразу после окончания войны за отделение. Грейт-Фоллс, напротив, был настолько новым, что неокрашенная древесина фасадов магазинов и домов почти не выглядела потрепанной погодой.


Что еще важнее, Хелена была шахтерским городом, городом, построенным из ничего рабочими, которые работали на своих участках - и которые, большинство из них, в наши дни работали на участках более удачливых мужчин - на окружающих холмах. Грейт-Фоллс, напротив, был основой столицы, городом, который возник, когда через него прошла железная дорога к Тихому океану. Если бы не страх перед британцами в Канаде, железная дорога, вероятно, все еще оставалась бы недостроенной. Но она была здесь, как и люди, которых она привела. Преобладали владельцы магазинов, торговцы и маклеры: буржуазия, а не пролетариат.


Линкольн вздохнул. В Хелене он получил именно тот ответ, которого хотел. Он рассказал шахтерам несколько бытовых истин о том, как к ним относились в стране. Не имея более чем горстки негров, которых можно было бы эксплуатировать, это отнимало пот у бедных и невежественных, вновь прибывших и невезучих. Капиталисты не хотели, чтобы их жертвы знали об этом.


У капиталистов были причины не желать, чтобы их жертвы знали и об этом. После того, как он рассказал шахтерам кое-что, о чем их боссы предпочли бы, чтобы они оставались в неведении, они довольно сильно порвали с Хеленой. Он улыбнулся при мысли об этом. Он годами не касался такого рода доннибрука.


Он заслужил высшую награду от одного из местных капиталистов, крепкого седобородого парня по имени Томас Крузе: "Если я когда-нибудь снова увижу тебя, сукин ты сын, - прорычал Крузе, - я вышибу твои вонючие мозги".


"Спасибо, сэр", - ответил Линкольн, что только еще больше разозлило Круза. Линкольн не собирался терять сон из-за этого. Из того, что он слышал, Круз когда-то был шахтером, одним из немногих, кому посчастливилось разбогатеть. Сколотив свою кучу денег, он быстро забыл о своем классовом происхождении, примерно так же, как ирландская прачка, удачно вышедшая замуж, возвращается из европейского турне, написав свое имя Бриджит, а не Бриджид.


С его губ сорвался еще один вздох. Нет, сегодня вечером никаких искр, только не от этих удобных, хорошо одетых людей. Пара армейских офицеров сидела во втором ряду, без сомнения, чтобы прислушаться к любым его крамольным высказываниям. Один из них выглядел до нелепости молодым для мундира кавалерийского полковника. Линкольну стало интересно, за какие ниточки дергал этот парень, чтобы получить командование, и почему он повязал красную бандану вокруг левого предплечья.


Довольно нервничая, местный профсоюзный организатор (не то чтобы местных лейбористов было много, кого можно было бы организовать) по имени Ланкастер Стаббинс представил Линкольна толпе: "Друзья, давайте тепло поприветствуем в Монтане человека, который разжигает страсть к капиталу, пламенного защитника трудящихся, бывшего президента Соединенных Штатов мистера Авраама Линкольна!"


Несмотря на изображения жары Стаббинсом, самое восторженное слово, которое Линкольн мог по справедливости применить к полученным им аплодисментам, было "прохладные". Это его не удивило. Здесь, в Грейт-Фоллс, он был бы удивлен, если бы оказалось иначе. Когда он занял свое место за трибуной, он был открыт толпе от середины живота и выше. Это его тоже не удивило; почти каждый подиум, за которым он когда-либо стоял - а он стоял за огромным лесом из них, - был создан для меньшей расы людей.


Он отпил воды из предусмотрительно поставленного там стакана, затем начал: "Друзья мои, они выгнали меня из Хелены, потому что сказали, что я устроил там бунт. Бог мне свидетель, говорю вам, я не устраивал там никаких беспорядков ".


Из толпы не раздалось аплодисментов. Раздались крики "Лжец!". Так же как и другие крики: "У нас есть телеграф!" и "Мы знаем, что произошло!"


Линкольн поднял руку. "Я не устраивал там никаких беспорядков", - повторил он. "Этот бунт сам себя устроил". Из зала послышались новые возмущенные возгласы. Молодой полковник во втором ряду, одетый в красную бандану, казалось, был готов вскочить со стула, если не с мундира. Линкольн ждал тишины. Когда у него наконец получилось что-то близкое к этому, он продолжил: "Как вы думаете, друзья мои, честные работники, которые услышали меня в Хелене, перевернули бы весь город с ног на голову, если бы были довольны своей судьбой? Я не сделал их этим несчастными. Как я мог это сделать, только что приехав? Все, что я сделал, это напомнил им о том, что у них было, и на что по закону и справедливости они имели право, и предложил им сравнить одно с другим. Если это должно быть подстрекательством к бунту, то Адамс, Франклин, Вашингтон и Джефферсон заслужили казни через повешение, которых они не получили ".


Внезапно воцарилась тишина. Он надеялся на это. Люди все еще помнили о свободе, как бы плутократы ни пытались заставить их забыть. Воодушевленный, Линкольн продолжил: "Так много людей в Хелене, как и во многих других частях Соединенных Штатов - так много даже здесь, в Грейт-Фоллсе, - трудятся, чтобы те немногие, кто богат, могли стать еще богаче. Невежественный старик, каким бы я ни был, мне умеренно трудно увидеть справедливость в этом.


"Капиталист скажет вам, что его богатство приносит пользу всем. Возможно, он даже говорит вам правду, хотя мой опыт показывает, что эти капиталисты обычно действуют гармонично и согласованно, чтобы обирать людей. Или ты не думаешь, что его богатство принесло бы тебе больше пользы, будь какая-то его часть в твоем кармане, а не в его?"


Это вызвало смех - не большой, но смех. "Скажи им, Эйб!" - крикнул кто-то. Кто-то еще прошипел.


Линкольн снова поднял руку. На этот раз спокойствие наступило быстрее. Он сказал: "Еще до войны за отделение я четко изложил свои взгляды по этому вопросу. Поскольку я не был бы рабом, я не был бы и хозяином. В демократии нет места рабам или хозяевам. В какой бы степени она ни создавала такое место, это больше не демократия. Мужчина в шелковых панталонах, с золотой булавкой и бриллиантом на мизинце может не согласиться. Как насчет шахтера в изодранном комбинезоне или лавочника в фартуке? Разве капиталист не растопчет их своим собственным восстанием?


"И разве он не сеет семена своего собственного разрушения в попрании? Ибо, когда с помощью этих средств он преуспел в дегуманизации трудового пролетариата, в поте лица которого он ест мягкий хлеб, когда он снова и снова унижал рабочего человека и сделал его настолько близким к полевым зверям, насколько мог, когда он поместил его туда, где погас всякий луч надежды, и его душа пребывает во тьме, подобно душам проклятых… Когда капиталист проделает все это, разве он не боится, потягивая шампанское, что созданный им демон однажды обернется и растерзает его?"


На этой фразе закончилась его речь в Елене. Он не хотел, чтобы она заканчивалась на этом. Он планировал продолжать еще некоторое время. Но оборванные шахтеры там истолковали его слова буквально и действовали в соответствии с тем, что он принял (или часть его приняла) за простую фигуру речи.


Здесь, в Грейт-Фоллс, он не устроил беспорядков. Он собрал аудиторию, возможно, более внимательную, чем планировалось. Когда он увидел, как люди наклонились вперед, чтобы лучше его слышать, он понял, что добился успеха. "Друзья мои, защита нашей нации заключается не в силе нашего оружия, хотя я желаю нашему оружию всяческих успехов в этой войне, в которой мы участвуем. Мы полагаемся на любовь к свободе, которую Бог посеял в нас. Если мы позволим ей погибнуть, мы взрастим семена тирании на нашей собственной почве. Если мы позволим нашим рабочим носить цепи наемного рабства, мы с нетерпением ждем того дня, когда нация будет закована в цепи.


"К северу от нас, в Канаде, мы находим народ с правительством, отличным от нашего, которым правит королева. Поворачивая на юг, к Конфедеративным штатам, мы видим людей, которые, хотя и хвастаются своей свободой, продолжают держать своих собратьев в рабстве. В настоящее время мы находимся в состоянии войны с обоими этими народами, не в последнюю очередь потому, что не хотим допустить распространения их несвободной власти. Если это вполне уместно, что мы должны бороться, если мы должны бороться, за такое дело.


"И все же мы будем бороться за дело свободы за границей, позволяя тому же делу погибнуть дома"} Мы все выступаем за свободу; но, используя одно и то же слово, мы не все имеем в виду одно и то же. Для некоторых это слово означает, что каждый человек может поступать с самим собой и с продуктом своего труда так, как ему заблагорассудится. Что касается других, то для одних людей это же слово означает делать с другими мужчинами все, что им заблагорассудится, и продукт труда других людей. Я убежден, что придет время, и мы докажем всему миру, что является истинным определением этого слова, и я искренне надеюсь, что Соединенные Штаты Америки все же будут первыми в этом доказательстве ".


В Грейт-Фоллс ему аплодировали теплее, чем когда его представляли. В Хелене этот пассаж мог бы вызвать бунт, если бы предыдущий этого не сделал. В некотором смысле он оценил вежливое слушание. В другом случае его скорее бы освистали с трибуны. Люди, которые вежливо слушали и забывали час спустя то, что они услышали, не были большим вкладом в дело свободы.


"Друзья мои, в этой стране произойдут перемены", - сказал он. "Я покидаю вас сегодня вечером с этой мыслью, чтобы донести ее до ваших домов: если мы не сможем найти мирный способ добиться этих перемен, мы найдем другой способ, как это сделали наши предки в 1776 году. Сейчас у нас, как и тогда, есть революционное право свергать правительство, ставшее тиранией в интересах только богатых. Я молюсь, чтобы нам не пришлось пользоваться этим правом. Но это есть, и, если и там возникнет необходимость, мы воспользуемся этим, и устои нации содрогнутся. Спокойной ночи ".


Когда он уходил, он получил примерно то, что ожидал: приветствия и свист вперемешку. Одна драка началась в задней части зала. Вместо того, чтобы присоединиться, мужчины, окружавшие бойцов, растащили их друг от друга и вытолкали наружу. Линкольн слегка улыбнулся: нет, в Хелене все было не так.


Ланкастер Стаббинс подошел к Линкольну и пожал ему руку. "Это было очень мило, сэр, действительно очень мило", - сказал он. "Вы останетесь на ночь со мной и моей семьей?"


"Я должен быть польщен", - сказал Линкольн. Стаббинс был серьезным и искренним, и, когда и если бы произошла новая революция, он, несомненно, был бы сметен. И все же... "Я уверен, что это окажется лучшая кровать, чем та, которой я наслаждался - хотя вряд ли это подходящее слово - в Форт-Дугласе".


Добраться до обещанной постели заняло бы некоторое время. Некоторые люди вышли вперед, чтобы поздравить его. Некоторые люди вышли вперед, чтобы поспорить с ним. Спустя полчаса после окончания речи он все еще попеременно пожимал руки и спорил. Этот дерзкий молодой полковник кавалерии ткнул себя пальцем в грудь и прорычал: "Вы, сэр, социалист-марксист".


Его тон был каким угодно, только не одобрительным. Линкольн обнаружил, что удивлен; люди, которые так решительно не соглашались с его позициями, редко подходили так близко к определению своей истинной природы. "Это близко к отметке - близко, но не совсем на ней, полковник ...?" сказал он.


"Рузвельт", - нетерпеливо ответил кавалерийский офицер. "Теодор Рузвельт". Он хмуро посмотрел на Линкольна сквозь очки в золотой оправе. "Что вы имеете в виду, сэр, не совсем в точку? В чем я ошибаюсь?" Вызов в его голосе свидетельствовал о том, что, как и Джордж Кастер, он воспринимает несогласие как оскорбление.


Тем не менее Линкольн оценил вопрос серьезно и поэтому серьезно ответил: "Марксистский социалист, полковник Рузвельт, верит, что революция произойдет, независимо от того, какие меры будут приняты для ее предотвращения. Мое мнение таково, что революция произойдет, если не будут приняты решительные меры для ее предотвращения".


"А". Рузвельт медленно, задумчиво кивнул. "Это и есть различие". В отличие от Кастера, он, очевидно, мог ощутить интеллектуальную силу контраргумента. Указательный палец снова высунулся вперед. "Но вы действительно верите в пагубную марксистскую доктрину классовой борьбы".


"Да, я действительно верю в это", - сказал Линкольн. "Я не считаю это пагубным, не после того, как потратил свое время после войны за отделение, наблюдая за тем, что происходит в Соединенных Штатах, в Конфедеративных Штатах и, насколько это возможно на расстоянии, также в Британии и Европе".


"Классовая борьба - это вздор! Чушь собачья!" Заявил Рузвельт. "Мы можем достичь гармоничного общества, скорректировав наши законы и их толкование таким образом, чтобы обеспечить всем членам сообщества социальную и производственную справедливость".


"Мы можем, конечно. Я так и сказал", - ответил Линкольн. "Но должны ли мы? Или те, в чьих руках сейчас находится большая часть капитала, будут стремиться только к тому, чтобы получить больше? Похоже на то, как дует ветер, и он раздувает огонь впереди себя ".


Рузвельт снова удивил его, на этот раз кивнув. "Худшие революционеры сегодня - это те реакционеры, которые не видят и не признают, что есть какая-либо необходимость в переменах".


"Вам лучше быть осторожным, полковник Рузвельт, или люди будут называть вас марксистским социалистом", - сказал Линкольн.


"Ни в коем случае, сэр. Ни в коем случае", - сказал дерзкий молодой офицер. "Вы считаете, что ущерб нашему политическому органу заключается… Я дам вам презумпцию невиновности и скажу, что почти непоправимо. Напротив, я считаю, что политическая система Соединенных Штатов остается совершенной, и что решительные действия со стороны граждан как избирателей и правительства как их представителя могут обеспечить блага свободы и процветания как для капитала, так и для рабочей силы ".


"Я слышал многих людей с вашими взглядами, но мало кто выражает их так убедительно", - сказал Линкольн. "Большинство, если вы меня простите, витают в облаках".


"Только не я, черт возьми!" Сказал Теодор Рузвельт.


"Хотел бы я верить, что вы, вероятно, правы", - закончил Линкольн. "Однако, чтобы реформа была проведена так, как вы описываете, ее должен был бы возглавить человек поистине титанической энергии, а я не вижу ничего подобного на горизонте. Я действительно вижу, что миллионы рабочих день ото дня становятся все более голодными и отчаявшимися. Теперь, если вы извините меня, полковник, со мной хотел поговорить этот другой джентльмен". Рузвельт отвернулся. Линкольн услышал, как он снова пробормотал себе под нос "Чушь собачья!". Затем бывший президент, которого приветствовал сторонник, забыл о молодом полковнике кавалерии.


****


Фредерик Дуглас хотел бы вернуться домой в Рочестер. На самом деле, ничто, кроме его собственной гордости и упрямства, не удерживало его от возвращения домой в Рочестер. Если бы он вернулся домой, он признал бы поражение: не только перед теми, кто читает в своих газетах его донесения с фронта в Луисвилле, но и, что более важно, перед самим собой.


Когда он вышел из экипажа, предоставленного ему капитаном Ричардсоном, и направился к недавно построенным пристаням в нескольких милях к востоку от Луисвилля, он знал, что потерпел поражение, признавал он это или нет. Капитан Ричардсон продолжал быть услужливым, тем не менее, Дуглас был убежден, в надежде, что он сможет его убить. С каждым новым разом, когда Дуглас пересекал Огайо в направлении Кентукки, общая вероятность того, что его убьют, возрастала, и он знал это. Он все равно продолжал пересекать реку, каждый раз, когда мог.


Теперь Соединенные Штаты владели двумя участками на южной стороне реки, один внутри самого разрушенного Луисвилля, другой выступал к нему с востока. Форма этого второго выступа, к сожалению, была обманчивой; за последние несколько дней фронт продвинулся не более чем на пару фарлонгов. Надежда на то, что фланговый маневр выгонит конфедератов из Луисвилля, почти умерла. Вместе с ним погибло также очень много молодых людей в синей форме США.


Артиллерия конфедерации обстреливала позиции США к востоку от Луисвилла. Этот выступ был больше, чем в городе, и вытеснил повстанцев из зоны досягаемости со стороны Индианы и Огайо. Количество завоеванных земель, однако, не было главной целью кампании. Главной цели не было, и конца всему не было видно.


Загружалась еще одна баржа. Баржи постоянно загружались, отправляя все больше солдат, чтобы сделать все, что в их силах, против окопов повстанцев, их винтовок и пушек. Некоторые солдаты тоже вернулись на баржах, крича от боли. Некоторые остались в Кентукки, сражались и не пошли вперед. Некоторые остались в Кентукки, умерли и были поспешно похоронены. Некоторые остались в Кентукки и умерли, и их вообще не похоронили.


Иногда Дугласу было трудно убедить солдат, что он имеет право перейти границу. Однако на этот раз он не столкнулся с трудностями. Еще до того, как он достал из кармана письмо капитана Ричардсона, разрешающее ему отправиться в Кентукки, один из мужчин, обслуживавших двигатель баржи, помахал рукой и сказал: "Получил письмо от моей кузины, в котором говорится, что ей действительно нравится, как вы пишете о войне".


"Это очень любезно с ее стороны", - сказал журналист-негр, ступив на борт баржи. Будь он белым, он подумал, что солдат назвал бы его мистером Дугласом. Немногие белые мужчины могли заставить себя назвать негра мистером. Однако оспаривать акт бездействия было намного сложнее, чем акт совершения. Дуглас молчал, утешая себя мыслью, что, возможно, он ошибался.


Как только один белый человек принял его как равного или что-то близкое к равному, остальные сделали то же самое. Он тоже видел это раньше. Люди слишком часто сравнивали его с овцами. Если бы этот парень высмеял его и назвал ниггером, остальные, кто был на барже, вероятно, последовали бы этому примеру с такой же готовностью, как и тот, другой.


Американские орудия на побережье Кентукки недалеко от берега реки изрыгали дым и пламя, пытаясь вывести из строя своих коллег из Конфедерации. Рядом с орудиями лежали раненые солдаты, которые отправятся обратно в Индиану на борту баржи, как только с нее выгрузят людей, которых она перевозила. Некоторые кричали, некоторые стонали, а некоторые безвольно лежали, слишком глубоко погрузившись в страдания, чтобы жаловаться. Вместе с солдатами, направлявшимися к линии фронта, он отвел глаза от залитых кровью свидетельств того, что может сделать война.


Он не сопровождал свежие войска на назначенную им позицию. Вместо этого он направился к бойцам Шестого Нью-Йоркского полка. Они подошли ближе, чем какие-либо другие войска США, к тому, чтобы прорвать линию Конфедерации и ворваться в Луисвилл, как и предполагал генерал Уилкокс. Только отчаянная контратака полка повстанцев - по словам некоторых, возглавляемого лейтенантом, хотя Дугласс в это не верил, - отбросила их назад и позволила силам КБС ввести больше войск и укрепить свои позиции.


Несколько снарядов конфедерации со свистом упали в паре сотен ярдов от него. Он не обратил на это внимания. Еще до начала боя они заставили бы его в панике нырнуть в ближайшую дыру, которую он смог бы найти. Он был поражен тем, насколько пресыщенным стало его отношение к артиллерийскому обстрелу.


Он шагал к линии боя, не с какой-то большой скоростью, но так уверенно, как будто приводился в движение паром. Это сравнение вызвало у него улыбку. Теперь он меньше пыхтел в таких походах, чем когда впервые совершал их; его ветер был лучше, чем в течение многих лет. Он всегда был наделен крепким телосложением, которое сослужило ему хорошую службу и сегодня.


К настоящему времени он так часто поднимался на позицию Шестого Нью-йоркского полка, что некоторые войска в тылу привыкли к его присутствию. Один сделал вид, что переводит часы Дугласу. "Как дела сегодня утром. Дядя?" - позвал другой. Негр ответил на это кивком и ничего более; как обычно, дядя перешел грань между вежливостью и оскорблением.


Другой американский солдат присвистнул, помахал рукой и сказал: "Доброе утро тебе, Фред".


"И тебе, капрал", - ответил Дуглас, на этот раз чувствуя, как его лицо растягивается в широкой, почти непроизвольной улыбке. Белый человек, который называл его Фредом, возможно, был скуп на формальности, но также был скуп на предрассудки. Дуглас считал, что это честный обмен.


Он приближался к линии фронта, в район, где ровные поля Кентукки пересекали окопы, как шрамы от ударов плетью пересекали его собственную спину, когда назойливый маршал-провост, которого он раньше не видел, бросил ему вызов: "Кто ты, черт возьми, такой, и что у тебя здесь за дело?"


"Неужели вы не узнаете Джефферсона Дэвиса, когда увидите его?" Требовательно спросил Дуглас. Шутка не удалась; как и у большинства маршалов-провостов, у этого не было чувства юмора. Дуглас достал письмо от капитана Оливера Ричардсона. Солдат прочел его, шевеля губами. Наконец, неохотно он вернул его журналисту и отошел в сторону.


Там, в окопах, бойцы Шестого Нью-Йоркского приветствовали его как старого друга. "Ты сумасшедший старый болван, ты знаешь это?" - сказал один из них вместо приветствия. "Мы должны быть здесь, а ты нет, но ты все равно продолжаешь приходить".


"Он считает, что мы обеспечим его безопасность, Аарон, вот в чем дело", - сказал другой солдат. "Смотри! Он даже больше не носит свой шестизарядный револьвер".


"Как вы и сказали, я среди героев". Дуглас улыбнулся синему мундиру, который вместе со своими товарищами улюлюкал и глумился. Многие из них были героями, но они относились к этому героизму легкомысленно, как будто упоминание об этом смущало их. Дуглас перестал носить револьвер, как только линия стабилизировалась, больше не видя большой вероятности, что он ему понадобится для самообороны. Вместо кольта он достал записную книжку. "И что здесь произошло со времени моего последнего визита?"


"Вчера днем мы совершили налет на окопы повстанцев", - гордо сказал Аарон. "Убили двоих или троих, вернули пару дюжин пленных, только один парень ранил нас самих".


"Отличная работа!" Сказал Дугласс и нацарапал заметки. Внутри, однако, он поморщился. Вот к чему свелась смелая, хотя и запоздалая атака с фланга: небольшие рейды и контратаки, которые могли продвинуть фронт на несколько ярдов в ту или иную сторону, но ничего не значили о том, когда и сможет ли армия Огайо когда-либо выбить конфедератов из Луисвилла.


Дуглас слушал добровольцев, взволнованно рассказывавших о рейде. Они были захвачены этим; поскольку они преуспели на крошечном отрезке войны, они думали, что все идет хорошо. Дугласу не хватило духу разочаровать их, даже если бы они решили выслушать его по очереди. Он продолжал продвигаться к передовой траншее, зная, что найдет там полковника Алджернона ван Найса.


Конечно же, ван Найс сидел на корточках у крошечного костерка, ел сухари и ждал, пока закипит кофе. "А, мистер Дуглас, вы снова вернулись", - сказал командир полка. Его колени хрустнули, когда он выпрямился. "Ты, должно быть, жаждешь наказаний. Вот, ты можешь это доказать: отведай со мной крепкого орешка". Он предложил Дугласу один из толстых, бледных крекеров.


"Почему ты меня так ненавидишь?" Спросила Дуглас, что рассмешило полковника ван Найса. Взяв сухарик, Дуглас осторожно откусил. Когда крекеры были свежими, они были неплохими. Судя по тому, как этот не поддался его зубам, возможно, он находился на складе со времен войны за отделение. После того, как ему удалось проглотить, он сказал: "Правильно ли я слышал, что вчера вы ткнули пальцем в повстанцев?"


"Тычок - это примерно то, что было, небольшой тычок", - сказал ван Найс с кислой улыбкой: он слишком хорошо знал, что это было не то, что Орландо Уилкокс предполагал для флангового хода. "Сегодня, завтра, послезавтра, я полагаю, ребе попытаются отбросить нас назад. С таким же успехом мы могли бы играть с ними в пятнашки".


"Нет, спасибо", - сказал Дуглас, и полковник снова усмехнулся. Ван Найс наклонился, чтобы посмотреть, как идет кофе, и, словно в подтверждение его слов, артиллерия Конфедерации открыла огонь по шестой нью-Йоркской. Теперь Дугласс действительно бросился плашмя; эти снаряды падали гораздо ближе, чем в паре сотен ярдов от него. Осколки рассекали воздух над его головой, шипя, как змеи.


Сквозь грохот обстрела донесся и рев винтовочного огня. "К стрельбе!" Крикнул полковник ван Найс. "Вот они! Давайте дадим им это, сукиным детям ".


Мгновение спустя он безмолвно вскрикнул и, пошатываясь, упал обратно в траншею. Крик поневоле был бессловесным, потому что пуля раздробила ему нижнюю челюсть, оторвав подбородок и оставив от остального красные руины. Он пробормотал что-то невразумительное в адрес Дугласс. Может быть, это было "Я тебе так говорил", но это могло быть "Скажи моей жене, что я люблю ее" или что-нибудь еще. Затем его глаза закатились, и, к счастью, он потерял сознание, его кровь хлынула на пол траншеи. Дуглас задавался вопросом, очнется ли он когда-нибудь снова. С такой раной вечный сон мог бы стать милосердием.


Высокие и пронзительные. Крики повстанцев раздавались с участка земли между окопами К.С. и США. "Подкрепление!" Крикнул Дуглас. "Нам нужно подкрепление здесь!" Но подкрепление не прибыло. Конфедераты хитроумно использовали артиллерийский обстрел, чтобы образовать кольцо по бокам и сзади окопов, которые они выбрали для атаки. У любого, кто пытался пройти через эту бомбардировку, было гораздо больше шансов попасть под обстрел.


Американский солдат в нескольких футах от Дугласа выстрелил из своего "Спрингфилда" . Один из воплей повстанцев превратился в крик другого рода. Но когда "синий мундир" вставлял очередной патрон в казенник, пуля конфедерации попала ему сбоку в голову. В отличие от Алджернона ван Найса, он так и не понял, что в него попало. Он рухнул на землю, мертвый до того, как коснулся ее. Винтовка выпала у него из рук почти перед Фредериком Дугласом.


Он схватился за него, жалея, что это не карабин, с более коротким стволом которому ему было бы легче перевернуть его и вышибить себе мозги. Но вся его решимость не быть взятым живым ни к чему не привела, потому что сообщник в грязном баттернате, спрыгнувший в траншею, приземлился на спину. Его пронзила боль - сломанное ребро? Он не знал.


У него тоже не было времени подумать. "Давай, ниггер!" - закричал Рэб. "Вверх! Вон! Двигайся! Ты пойман или ты покойник!" Независимо от того, что думала его голова, тело Дугласа хотело жить. Как бы ни было больно, он выбрался из траншеи и, получив удар штыком конфедерата в окорок, побрел, спотыкаясь, к позициям К.С.


Капитан повстанцев кричал: "Вперед, вы, заключенные! Двигайтесь! Двигайтесь быстро!" Когда он увидел журналиста, захваченного с восемью или десятью американскими солдатами, его глаза расширились. "Боже милостивый", - сказал он. "Этого не может быть, но это так. Фредерик Дуглас, пока я живу и дышу".


"Ниггер, подстрекатель толпы?" Трое сообщников спросили это сразу. "Он?"


"Он - тот самый". У капитана не было никаких сомнений.


Солдат, захвативший Дугласа, ткнул его еще раз, сильнее. "Давайте вздернем ублюдка!" Его друзья одобрительно заорали.


## Глава 13


Во время кампании в Луисвилле полковник Альфред Фон Шлиффен обнаружил, что у него стал еще более свободный доступ к Орландо Уилкоксу и к заполненной картами палатке, где командующий армией штата Огайо планировал свои операции. Он чувствовал себя все менее и менее счастливым с каждым визитом к генералу армии США. Это было слишком похоже на все более свободный доступ в палату для больных, где пациент день за днем становился все более немощным.


Бригадный генерал Уилкокс, казалось, с тревогой осознавал изнуряющую болезнь, поразившую его кампанию, осознавал, но делал все возможное, чтобы притвориться, что это не так. "Добрый день, полковник", - сказал он, заметив Шлиффена через приоткрытую ширинку палатки. "Входите, входите. А, я вижу, у вас есть кофе. Очень хороший".


"Да, генерал, у меня есть кофе. Спасибо". Неся оловянную чашку с тиснением США, Шлиффен нырнул в палатку и подошел, чтобы встать рядом с Уилкоксом. "Выстрелы ночью были не более шумными, чем обычно. Прав ли я - нет, прав ли я; эту ошибку я совершаю слишком часто, - ничего нового не произошло?"


"Ничего нового", - согласился Уиллкокс с легким вздохом. Он уставился на карты, на синие линии и красные, которые сдвинулись намного меньше, чем он надеялся. "Всегда приятно видеть вас здесь, полковник. Я хочу, чтобы вы это знали".


"Вы слишком добры к человеку, который не из вашей страны", - сказал Шлиффен.


Не глядя на немецкого военного атташе, генерал Уилкокс продолжал: "Вы всегда держите себя в руках. Ты никогда не осуждаешь меня.


Мои командиры корпусов, мои командиры дивизий - иногда эта палатка становится похожа на котел, полный живых омаров на огне. Но я никогда не слышу от вас взаимных обвинений, полковник, и, если вы посылаете телеграммы в Филадельфию, вы не отправляете их генералу Розкрансу."


Шлиффен раньше не слышал слова "взаимные обвинения", но он не стал утруждать себя просьбой Уилкокса объяснить это; контекст прояснил значение. Армия, которая побеждала, почти не злословила. Когда что-то пошло не так, каждый изо всех сил старался доказать, что несчастье не могло быть его виной.


Уиллкокс сказал: "Скажите мне, что вы думаете о нашем положении в настоящее время".


"Позвольте мне изучить карту, прежде чем я отвечу". Шлиффен без колебаний воспользовался возможностью подумать, прежде чем говорить. Он хотел бы обладать дипломатическими талантами Курда фон Шлозера, чтобы он мог приблизиться к истине, не разрушая хорошего мнения американского командующего о нем. Наконец, он сказал: "Я думаю, теперь маловероятно, что вы с востока прорветесь в Луисвилл".


Уиллкокс снова вздохнул. "Боюсь, я думаю то же самое, хотя, если я признаюсь в этом кому угодно, кроме вас, я увижу, как моя голова полетит на блюде быстрее, чем голова Иоанна Крестителя после того, как дочь Иродиады станцевала перед царем Иродом. Мы были близки к этому; держу пари, мы напугали старину Стоунволла, лишив его годичного роста. Но на войне единственное, что приносит хоть какую-то пользу, если оно близко к тому месту, где должно быть, но не совсем там, - это артиллерийский снаряд ".


Это был эффектный образ; Шлиффен сохранил его, чтобы использовать, если и когда ему повезет вернуться в Генеральный штаб в Берлине. Он сказал: "На выступе, который вы сделали с фланговым ударом, у вас все еще есть большая часть ваших людей на линии, обращенной к Луисвиллу, а в других местах их не так много".


"Ну, да, конечно, знаю", - ответил генерал Уилкокс. "У меня приказ, согласно которому я по-прежнему должен делать все возможное для захвата города, и я должен им подчиниться".


"Если вы думаете, что сможете это сделать, то, естественно, вы… правы", - сказал Шлиффен, довольный, что на этот раз вспомнил английскую идиому. "Если ты думаешь, что не сможешь этого сделать, и оставляешь свой фланг таким слабым, какой он есть ..."


"У ребс, похоже, был слабый фланг", - сказал Уиллкокс. "Они окрепли намного быстрее, чем мы хотели, и это Божья правда. Если конфедераты смогли остановить нас, я думаю, мы сможем остановить их ".


"Вполне может быть, что это так, но мне кажется, что ваша ситуация здесь отличается от ситуации в Конфедеративных Штатах", - сказал Шлиффен.


"А почему бы и нет?" Уиллкокс ощетинился от того, что для Шлиффена было мягким намеком на что-то настолько очевидное, что это должен увидеть школьник.


Атташе терпеливо изложил это словами, почти буквально состоящими из одного слога: "Конфедеративные Штаты могли использовать больше глубины, чем вы сейчас. Они могли бы остановить вас на некоторое время, отступить, остановить снова и так далее. Это не то, что вам нравится. Если они прорвутся через ваши траншеи с юга, они выйдут в тыл основной части ваших сил там ".


"А, я понимаю, о чем вы говорите". Генерал Уилкокс смягчился. Тем не менее, он отмахнулся от беспокойства Шлиффена. "У нас достаточно людей и оружия, чтобы заставить их заплатить высокую цену, если они попытаются это сделать. Лично я не думаю, что они это сделают. Все их атаки до сих пор были направлены на линию, ближайшую к Луисвиллю ". Кто-то вошел в палатку. Уиллкокс кивнул в знак приветствия. "В чем дело, капитан Ричардсон?"


Отдав честь Уилкоксу и вежливо склонив голову в сторону Шлиффена, адъютант ответил: "Сэр, мы только что получили сообщение о том, что повстанцы совершили налет на участок траншеи, который удерживал Шестой нью-йоркский".


Бросив взгляд на карту, Уилкокс торжествующе повернулся к Шлиффену. "Там? Вы видите? Они упорно бьют нас там, где мы сильнее всего". Он повернулся обратно к Оливеру Ричардсону. "Вы говорите, рейд? Они не прорвались, не так ли?"


"О, нет, сэр", - заверил его Ричардсон. "С сожалением сообщаю, что полковник ван Найс был убит во время нападения, но, похоже, они больше всего занимались выслеживанием заключенных - и, осмелюсь предположить, расплачивались с Шестым за вчерашний рейд. Они взяли в плен несколько человек, а затем отступили в свои собственные окопы ".


"Тогда зачем вообще доводить это до моего сведения?" Спросил Уиллкокс. Он дольше смотрел на молодого капитана. "И почему после рейда, в ходе которого был убит полковник, у тебя на лице эта ухмылка?"


Шлиффен задумался, был ли у Ричардсона враг в Шестом Нью-Йоркском полку, о гибели которого во время налета он слышал. В голосе адъютанта звучало должное сожаление, когда он докладывал о смерти полковника ван Найса, поэтому Шлиффен сомневался, что он был тем человеком, если таковой вообще существовал. Он бы не хотел, чтобы в его штабе был офицер, который злорадствовал по поводу смерти товарища. Судя по нарастающему гневу на круглом лице Уилкокса, командующий армией штата Огайо чувствовал то же самое.


И тогда капитан Ричардсон сказал: "Сэр, вы должны знать, что Фредерик Дуглас сделал Шестой Нью-Йоркский своим любимым полком, а также лошадью, на которую он возлагает все свои жалобы на то, как вы провели эту кампанию. Он был с ними сегодня; я передал ему письмо, разрешающее переправу через реку этим утром. И у меня есть донесения, сэр, что он был среди тех, кого конфедераты захватили в плен во время этого рейда."


"Ах", - сказал Шлиффен: короткое, непроизвольное восклицание. Его мнение о капитане Ричардсоне в некоторой степени восстановилось. Испытывать неприязнь к репортеру до такой степени, что он наслаждался своим несчастьем, было меньшим делом, чем испытывать подобную неприязнь к коллеге-офицеру. И Ричардсон не делал секрета из своего отвращения к Дугласу, хотя Шлиффен не мог понять, что, помимо того, что он негр, Дуглас сделал, чтобы заслужить это.


"Боже милостивый!" Воскликнул Уилкокс, высказав мысль, которая ускользнула от внимания немца. "Дуглас был занозой в боку рабовладельцев задолго до Войны за отделение. Что союзники сделают с беднягой, если ему так не повезло, что он попал к ним в руки?"


"Я не знаю, сэр, но могу поспорить, что они не делают ничего хорошего". Да, Ричардсон казался довольным поражением Дугласа. В английском языке отсутствовало слово Schadenfreude, но не идея, стоящая за ним. Люди, какими бы грешными созданиями они ни были, ни одна нация, Шлиффен был уверен, не испытывала недостатка в этой идее.


Он сказал: "Но разве он не защищен от жестокого обращения как гражданский гражданин Соединенных Штатов?"


"Конфедеративные штаты редко чувствуют себя обязанными признавать права любого чернокожего человека любого рода", - сказал Уилкокс.


"Вы спросите меня, сэр, у них тоже правильная идея", - сказал Ричардсон. "Если бы не ниггеры, Эйб Линкольн никогда не был бы избран президентом, и мы никогда бы вообще не вели войну за отделение. И никогда бы ее не проиграли".


"Как второе утверждение вытекает из первого?" Спросил Шлиффен. Единственным ответом Ричардсона был злобный взгляд. Это заставило его понять, что он был не совсем дипломатичен. Он не был так расстроен, как мог бы быть. Неудачи в логике огорчали его; он отвергал неясное мышление так же автоматически, как дышал.


"Очень тревожно", - сказал Орландо Уилкокс. "Действительно, очень тревожно. Я буду молиться за безопасность Дуглас и возможное освобождение, каким бы маловероятным, боюсь, это ни оказалось".


"Я тоже буду молиться", - сказал Ричардсон. "Я буду молиться, пусть Бог смилуется над его душой". Он рассмеялся неприятным смехом.


"Этого будет вполне достаточно, капитан", - сказал Уилкокс так резко, как Альфред фон Шлиффен никогда от него не слышал. Немецкий военный атташе нахмурился, не понимая, почему молитва Ричардсона была оскорбительной. Видя это, генерал Уилкокс объяснил: "Полковник, это то, что говорит судья в американском суде после того, как он приговаривает заключенного к смертной казни".


"Ах, так", - пробормотал Шлиффен. По-настоящему молиться о том, чтобы Бог смилостивился, - это одно, молитва, которую любой христианин должен быть рад произнести или которая была произнесена для него. Молиться за человека, приговоренного к смерти, было чем-то другим; Уилкокс был прав, упрекая своего адъютанта.


Ричардсон вытянулся по стойке смирно, отдал честь, круто развернулся и покинул палатку точно выверенными шагами. Это было именно то, что сделал бы немецкий офицер, получивший подобный упрек, но все еще чувствующий себя правым. Единственное различие, которое смог увидеть Шлиффен, заключалось в том, что американцы не включили щелчок каблуком как часть обращения по стойке смирно.


Уиллкокс сделал глубокий вдох, задержал его и издал долгий вздох. "Он способный молодой человек, полковник", - сказал он, как будто Шлиффен отрицал это. "Он просто... неразумен во всем негритянском вопросе".


"Многие в Соединенных Штатах такие, не так ли?" Сказал Шлиффен. "Это верно почти в такой же степени в Соединенных Штатах, как и в Конфедеративных Штатах, да?"


"Мм, я бы сказал, не так уж плохо", - ответил Уилкокс. "С другой стороны, каждый третий мужчина в CSA - негр, достаточно близко, а у нас в США лишь относительная горстка цветных, поэтому белым мужчинам здесь меньше поводов для беспокойства. Тем не менее, многие люди хотели бы, чтобы среди нас не было негров: я не могу этого отрицать ".


"Это глупость", - сказал Шлиффен, ни на минуту не думая о польских крестьянах, которых поработили его предки, чтобы помочь превратить Пруссию в державу, которая изменит Германский рейх.


"Я сам так думаю". Уилкокс развел руками ладонями вверх. "Хотя не все со мной согласны. И вам было бы трудно сказать, что мой адъютант неправ в одном отношении: я полагаю, что без негров Соединенные Штаты и сегодня оставались бы единой нацией ".


"Я понимаю причину неприязни к неграм", - сказал Шлиффен. "Но если бы перед вашей войной за отделение не было обиды на негров по другим причинам, войны бы не было, разве это не так? И эти другие причины, я должен сказать, я не понимаю".


"Это тяжелое дело, вот что это такое", - сказал генерал Уилкокс, что, скорее всего, означало, что он тоже этого не понимает. Словно в подтверждение этого, он сменил тему: "Боюсь, капитан Ричардсон прав, полагая, что Фредерику Дугласу тоже будет нелегко".


"Если с ним будут плохо обращаться, отомстят ли Соединенные Штаты за себя, жестоко обращаясь с пленными конфедератами, находящимися в их руках?" Спросил Шлиффен. "Это, извините меня за выражение, уродливый способ развязывать войну".


"Так оно и есть - или, во всяком случае, так могло бы быть", - ответил Уиллкокс. "Что касается того, что произойдет, полковник Шлиффен, я просто не знаю и не имею возможности догадаться. Прямо сейчас я бы сказал, что это в руках Бога - и Конфедеративных Штатов ".


****


Генерал Томас Джексон выглядел таким же суровым, как обычно, изучая карту обстановки во время сражения на два фронта в Луисвилле и к востоку от него, но сердце его пело. "Я действительно верю, что нам больше нечего бояться армии Огайо", - сказал он.


"Я думаю, вы правы, сэр", - согласился Э. Портер Александер с мальчишеской усмешкой. "Это был тяжелый бой - они храбры, даже если их офицеры могли бы быть лучше, - но я действительно не вижу, чем они могут удивить нас сейчас".


"Вот почему они воюют, генерал Александер: чтобы узнать, как другой человек может тебя удивить". Когда Джексон попытался пошутить, он действительно был в хорошем настроении. Более серьезно он продолжил: "Однако, на мой взгляд, вы правы. 1 не думаю, что они могут освободиться от своих нынешних линий, и стоимость их содержания в этих линиях представляется приемлемой. Учитывая сказанное, не отужинаешь ли ты со мной?"


"Я был бы рад, сэр, если вы позволите мне намазать мясо горчицей", - сказал Александр, все еще ухмыляясь.


"Такие соусы вредны для здоровья", - настаивал Джексон. Его шеф-артиллерист выглядел красноречиво убежденным. Джексон уступил, чего не сделал бы на поле боя. "Будь по-твоему. Общая информация. Видишь, я ни в чем тебе не отказываю". Смеясь, двое мужчин вышли из палатки.


Если бы Александр не дразнил Джексона, их бы уже не было, когда вбежал посыльный. Вместо этого он почти столкнулся с ними - фактически, он почти переехал их. "Генерал Джексон, сэр!" - выдохнул он. "Они взяли в плен - вы никогда не догадаетесь, кого они взяли в плен, сэр! Сейчас он на пути сюда, не так уж далеко от меня".


Он был так взволнован, что не заметил, что забыл назвать Джексону имя. "Кто сейчас направляется сюда?" - поинтересовался главнокомандующий Конфедератов. "Судя по тому, как вы говорите, молодой человек, это может быть сам генерал Уилкокс".


"Даже лучше, чем это, сэр", - ответил посыльный, хихикая от ликования. "Они только что захватили Фредерика Дугласа, его самого".


"Вы не это имели в виду!" - воскликнул Э. Портер Александер. Это была глупость: посланник, очевидно, действительно имел это в виду. Александр повернулся, чтобы посмотреть на Джексона. Джексон уже смотрел на Александра. Одна и та же мысль должна была занимать главенствующее положение в головах обоих. Александр выплюнул ее первым: "Мы не смогли бы достать более горячую картошку прямо с огня, сэр. Что, черт возьми, нам с ним делать?"


"Я не знаю". Джексон на мгновение почувствовал себя в полной растерянности. Это было не то решение, которое он должен был принять. Как только эта мысль пришла ему в голову, он понял, что нужно делать. Вернувшись в палатку, он подошел к столу телеграфистов. "Я собираюсь телеграфировать президенту Лонгстриту, запрашивая инструкции. Это скорее политический, чем военный вопрос, и выходит за рамки моей компетенции ". Он продиктовал короткую телеграмму, затем повернулся к посыльному. "Вы сказали, Дугласса доставляют сюда?"


"Да, сэр", - ответил мужчина.


"Тогда мне лучше остаться и дождаться его. Генерал Александер, вы можете идти и есть свою горчицу без меня".


"Сэр, с вашего позволения, я бы ни за что на свете не пропустил это", - сказал Александр. "Это почти как если бы Антихрист вошел в палатку, не так ли?"


"Я не думал об этом в таких терминах, но вы не так уж далеко ошибаетесь", - согласился Джексон. Он кивнул санитару. "Принесите ужин на двоих, капрал - нет, на троих: Дуглас, без сомнения, тоже проголодается. И принесите также горшочек горчицы для генерала Александера, поскольку он ее получит".


После этого ничего не оставалось делать, кроме как ждать. Санитар вернулся с тремя полными тарелками, горчичником и тремя чашками кофе. Джексон и Александр все еще раздумывали, начинать ли им самим ужинать, когда откинулся полог палатки и вошел Фредерик Дуглас в сопровождении пары ухмыляющихся молодых солдат со штыками-тредегарами. "Я благодарю вас за то, что доставили ваш подарок, ребята", - сказал им Джексон. "Я верю, что впредь мы сможем защитить себя от него. А теперь возвращайтесь в свой полк". Отдав честь, они повиновались.


Фредерик Дуглас пристально смотрел на него. Негр - на самом деле мулат, судя по его внешности, - был прекрасным мужчиной, несмотря на растрепанность и явное смятение. "Ты Стонуолл Джексон", - сказал он глубоким и насыщенным голосом, с акцентом образованного человека из Соединенных Штатов, лишь с малейшим намеком на что-то другое, что-то более мягкое под ним.


"Я такой", - признал Джексон. Он указал на еду, которую только что принес ординарец. "Не присоединитесь ли вы ко мне и генералу Александеру за ужином?"


К его удивлению, Дугласс расхохотался. "Прошу у вас прощения, генерал", - сказал он, немного успокоившись, - "но, видя вас, я чувствую себя так, словно меня ввели в присутствие Антихриста. В таком присутствии последнее, чего я ожидал, было приглашение на ужин ".


Джексон сказал: "Возможно, вам будет интересно узнать, что менее чем за пятнадцать минут до вашего прибытия генерал Александер сравнил ваше пришествие с пришествием Антихриста".


"Неправедным праведники, без сомнения, кажутся нечестивыми", - ответил Дуглас.


"Вы не самый смелый из людей, чтобы говорить здесь такие вещи", - заметил Джексон, скорее одобрительно, чем иначе.


Э. Портер Александер уловил то, что упустил: "Кто здесь праведен, кто наоборот, и как вы собираетесь это доказать?" Он поднял руку. "Поскольку мы могли бы спорить об этом всю ночь, что скажешь, если мы не будем этого делать, а вместо этого поужинаем?"


"Я считаю себя неспособным противостоять такой логике, особенно когда я совсем недавно думал, что петля - моя верная судьба", - сказал Дуглас. Джексон ограничился одним коротким, резким кивком.


Пару минут спустя генерал Александер сказал: "Вы видите, сэр? Дуглас, в конце концов, среди праведников, потому что он ест горчицу".


"Его пищеварение было бы лучше, если бы он воздержался", - сказал Джексон, который, как обычно, посаливал мясо только солью. Фредерик Дуглас переводил взгляд с одного из них на другого, не уверенный, насколько они серьезны. Джексон заставил свое лицо ничего не выражать. Только когда его начальник артиллерии улыбнулся, захваченный негр-агитатор расслабился.


После того, как все трое закончили, Дугласс задал вопрос, который, без сомнения, занимал его больше всего с тех пор, как он вошел в палатку, - без сомнения, самый главный в его голове с тех пор, как он был взят в плен: "Что вы намерены со мной сделать, генерал?"


"Держать вас здесь, пока я не получу указаний от президента Лонгстрита". Джексон ответил: "Тогда следуйте им, какими бы они ни были". Он склонил голову набок, поднял руку в воздух и, в свою очередь, спросил: "Что бы ты хотел, чтобы мы с тобой сделали?"


"Что бы я хотел, чтобы вы сделали?" Сказал Дуглас. "Ну, освободите меня, конечно. Я гражданин США и гражданский представитель Четвертой власти".


"Я слышал, ты беглый раб", - заметил Джексон.


Дуглас нахмурился. "Я беглый раб", - гордо сказал он, - "но я сбежал из Мэриленда, который является и всегда был одним из Соединенных Штатов, а не конфедеративным штатом, поэтому ваши жестокие законы, касающиеся такого поведения, неприменимы к моему случаю. Далее, после уплаты суммы в сто долларов мой бывший хозяин официально освободил меня в декабре 1846 года, доказательство чего я могу с готовностью предоставить, если мне позволят каким-либо образом общаться с моими друзьями. Я, сэр, свободный человек, как в своем сердце, так и с точки зрения закона ".


"Вы являетесь причиной большего числа побегов и источником большего количества заговоров против белых людей Конфедеративных Штатов, чем любые другие полдюжины человек, которых я мог бы назвать", - сказал Э. Портер Александер.


"Спасибо", - ответил Дуглас, чем поставил артиллериста в тупик. Дуглас добавил: "Вы говорите мне, что я не напрасно прожил свою жизнь свободного человека".


"Почему мы не должны осуждать вас за попытку поднять восстание рабов, подобное тому, которое пытался поднять Джон Браун?" Спросил Джексон.


"Я советовал Брауну не делать этого, храбрый патриот, хотя я думал о нем - и все еще думаю о нем", - сказал Дуглас, вызывающе вскинув голову. "Что касается того, почему вы не должны этого делать, я сказал вам: я не подпадаю и никогда не подпадал под вашу юрисдикцию. Я не нарушил ни одного из законов моей страны. Если вы объявите меня персоной нон грата и депортируете меня, вы будете в пределах своих прав. Осудите меня? Нет, если вы хотите придерживаться международного права ".


Джексон наклонился вперед, наслаждаясь аргументом. "Но взбунтовавшиеся рабы совершили много безобразий в Конфедеративных Штатах, некоторые из них ссылались на вас как на автора своего недовольства. Должен ли я на войне стрелять в простодушного солдата, который уходит за холм как дезертир, не обращая внимания на коварного гражданского, который склоняет его к дезертирству? Ваш случай кажется мне похожим."


"Как это может быть?" Дуглас поднял свои впечатляющие брови. "Разве вы не стремитесь держать своих негров в таком ужасном невежестве, чтобы им не разрешалось учиться читать и писать, иначе написанное слово приведет их к желанию свободы? Как же тогда ваше раболепное население могло узнать мои слова, поскольку, несомненно, я никогда не выступал с речью на территории Конфедерации?"


"Мы обучаем их тому, что имеет значение", - сказал Джексон. "Да ведь я сам основал воскресную школу для негров в Лексингтоне, штат Вирджиния, и преподавал в ее окрестностях до Войны за отделение. На мой взгляд, возможно, они и не являются постоянными членами церкви, но они, несомненно, составляют ополчение ".


Дуглас начал что-то говорить, затем остановился. Он продолжил после очевидной паузы для размышления: "За эти годы я пришел к выводу, что очень немногие мужчины являются цельными. Я не знал, что вы сделали такое, генерал; это сделает вам честь в тот день, когда наш Отец будет судить вас. Однако как вы можете оправдывать многообразное зло рабства, проповедуя Евангелие, которое освобождает всех людей?"


"Как вы должны знать, Хорошая книга санкционирует рабство", - ответил Джексон. "Если Провидение санкционирует это, кто я такой, чтобы выступать против? Я действительно верю, что негритянские рабы - дети Божьи не меньше, чем я сам, и заслуживают хорошего обращения ".


"С точки зрения хозяина, ты мог бы быть мудрее, если бы не сделал этого", - заметил Дуглас. "Раб, у которого плохой хозяин, хочет хорошего хозяина. Раб, у которого хороший хозяин, хочет быть свободным ".


"Не выдаете ли вы секреты рабов, рассказывая нам об этом?" Спросил портер Александер.


Дуглас покачал своей львиной головой. "Плохой мастер не становится хорошим от нажатия на рычаг. И хорошее не так-то просто испортить; это может случиться и случается, как я к своей боли знаю, но медленно, с годами ".


Один из телеграфных ключей в палатке начал дребезжать. Все обернулись, чтобы посмотреть на это. Когда наступила тишина, телеграфист передал расшифровку телеграммы Джексону. Глаза Дугласа следили за каждым шагом этого человека. Джексон прочитал телеграмму, затем криво улыбнулся. "Боюсь, разочарование", - сказал он. "Генерал Александер, прибыла часть новой партии лошадей, которые будут тащить ваши орудия".


"Я рад это слышать". Командующий артиллерией взглянул на Фредерика Дугласа. "Скорее, больше, чем наш ... гость, осмелюсь предположить".


"Я не ваш гость, если я правильно понимаю, и на самом деле волен приходить и уходить, когда мне заблагорассудится", - отрезал Дуглас. "Я ваш пленник".


"Да, вы заключенный". Джексон был немногословен и ценил искренность в других. "Останетесь ли вы заключенным и на каких условиях - эти вопросы ожидают решения президента Лонгстрита".


Портер Александер поднял бровь. "Я остаюсь при своем мнении. Я должен был бы сказать "Наш выдающийся заключенный" или, возможно, "наш печально известный заключенный". Нет, сойдет и "выдающийся", потому что, если бы вы не были выдающимся, Дуглас, если бы вы были, скажем, обычным белым янки, то весьма маловероятно, что вам пришлось бы ужинать с главнокомандующим Конфедеративных Штатов."


Чуть медленнее, чем мог бы, Джексон уловил в этом иронию. Это вызвало улыбку и у Фредерика Дугласа, кислую улыбку. "Я отмечаю, генерал Александер, что каким бы выдающимся я ни был в ваших глазах и глазах генерала Джексона, я недостаточно выдающийся, чтобы кто-либо из вас мог предварять мое имя словом "Мистер"." Джексон моргнул. "Мне никогда не приходило в голову сделать это", - сказал он. "Насколько я помню, я никогда в жизни не называл негра "мистер"".


"Это само по себе говорит печальные вещи об истории моей расы на территории, которая сейчас является Конфедеративными Штатами", - с горечью сказал Дуглас, "и, я отмечаю, также в Соединенных Штатах".


Начал щелкать другой телеграфный аппарат. "Это ответ от президента, сэр", - сказал солдат, сидевший в кресле перед ним. Как и каждый телеграфист, он пользовался привилегией узнавать содержание сообщения до того, как оно достигало человека, которому было адресовано.


Когда щелканье прекратилось, он передал провод Джексону, который надел очки для чтения и просмотрел его. Лонгстрит безошибочно разъяснил свои инструкции. Джексон повернулся к Дугласу. "По приказу президента Конфедеративных Штатов вы должны быть переданы военным властям США под флагом перемирия, как только это будет организовано. Вы должны быть свободно переданы этим властям США; не следует требовать или запрашивать никакого обмена ни на одного заключенного Конфедерации, который сейчас находится в руках США. До тех пор, пока вы не будете переданы США. власти, к вам следует относиться со всем уважением. Это удовлетворительно ..." Он заколебался, но президент высказал все соображения, а он был не из тех, кто не подчиняется приказам. Он начал снова: "Вас это устраивает, мистер Дуглас?"


Глаза негра расширились; он понял, что сделал Джексон. Едва заметно он склонил голову перед главнокомандующим Конфедератов. "Это более великодушно, чем я смел надеяться. Как только моя личность стала известна моим похитителям, я подумал, что веревка, перекинутая через ветку дерева, самая вероятная моя участь, и они мало что сделали, чтобы разубедить меня в этом. Я знаю ваше мнение обо мне здесь ".


"Недалеко ушли от вашего мнения о нас", - заметил генерал Александер.


"Возможно". Дуглас отбросил это в сторону одним словом. На его лице появилось выражение глубокой сосредоточенности. "Президент Лонгстрит - умный политик. Он понимает то, чего многие на его месте не поняли бы, что причинение вреда мне в конечном итоге нанесло бы еще больший ущерб репутации вашей страны, и воздерживается от краткого удовольствия, которое принесло бы мое повешение ". Его плечи сгорбились и поникли, когда он вздохнул.


"Президент Лонгстрит - умный политик", - согласился Джексон. Он посмотрел на Дугласа. "А вы, сэр" - со всеми вытекающими - "если я не сильно ошибаюсь, в данный момент несколько встревожены тем, что вы в конце концов не сделаете из своего дела мученика".


"Я не могу оспорить обвинение", - сказал Дуглас. "И все же я бы также солгал, если бы утверждал, что я не рад продолжать жить и, тем более, быть возвращенным на свободу. Прожив без этого более двадцати лет, я знаю, как это дорого ".


"Завтра на рассвете я пошлю офицера под флагом перемирия, чтобы организовать ваше возвращение в Соединенные Штаты", - сказал Джексон. "Я медлю только потому, что флаг перемирия может быть не распознан ночью, и я бы не стал добровольно подвергать человека опасности таким образом".


"Я понимаю". Дуглас обратил свои темные, умные глаза на Джексона. "Скажите мне, генерал, что бы вы сделали со мной, если бы не инструкции президента Лонгстрита?"


"Поскольку я не знал, что с тобой делать, я попросил эти инструкции", - ответил Джексон. Это была отговорка, и он знал это. К его облегчению, Фредерик Дуглас не стал настаивать на этом.


****


Кананея, испеченная на мексиканском солнце. Как только эта мысль пришла в голову Джебу Стюарту, он отверг ее. Теперь, когда Сонора входит в CSA, Кананея испечена на солнце Конфедерации. Звезды и полосы безвольно свисали с флагштока в центре города. Палаток армии Конфедерации и ее союзников-апачей было намного больше, чем убогих глинобитных домиков, составлявших это жалкое местечко.


Водяные миражи танцевали и мерцали в пустыне. Стюарт знал, что они ненастоящие. Однако они были удивительно убедительны. Кто-то измученный жаждой, кто не видел их раньше, наверняка преследовал бы их до тех пор, пока не погиб, или не понял бы, что, подобно блуждающим огонькам, они бесконечно отступают перед ним и не стоят того, чтобы их преследовать.


Майор Горацио Селлерс подошел к Стюарту. "Доброе утро, сэр".


"Хм? О, доброе утро, майор", - ответил Стюарт немного застенчиво. "Извините. Я смотрел на миражи и почти ни о чем не думал. Если бы ты не появился, канюки, вероятно, подхватили бы меня и унесли через час или два ".


"В самом деле, сэр?" Селлерс выглядел удивленным. "Я бы предположил, что вы думаете о своем сыне".


"Вы имеете в виду капитана Стюарта?" Командующий Транс-Миссисипским департаментом улыбнулся. "Если он не самый молодой капитан в истории Армии Конфедерации, я буду бесконечно удивлен. Чему я должен был бы завидовать. Я даже не был в Вест-Пойнте в его возрасте, не говоря уже о том, чтобы выигрывать промоушены battlefield ".


"Война даст толчок к тому, что без нее происходило бы медленнее", - сказал его адъютант. Селлерс внезапно посмотрел так, словно откусил лимон. Не видя ничего больше, чем это, Стюарт понял, что это значит.


Конечно же, Джеронимо и Чаппо молча подошли и встали рядом с двумя солдатами Конфедерации. Их мягкие мокасины гораздо лучше подходили для бесшумного передвижения, чем ботинки, которые носили Стюарт и Селлерс. Как всегда, Джеронимо приветствовал Стюарта как равного. Это обеспокоило генерала меньше, чем создавшееся у него впечатление, что Джеронимо специально тянет время, чтобы сделать это.


Через Чаппо знахарь сказал: "Это правда, что твой сын теперь воин? Я слышал это от моих людей, которые немного говорят по-английски".


"Это правда", - серьезно согласился Стюарт. "Ваш сын, вот этот Чаппо, хорошо сражался против янки на территории Нью-Мексико. Мой сын, ровесник Чаппо и носящий то же имя, что и я, хорошо сражался против янки в стране под названием Кентукки, далеко отсюда ".


"Для мальчиков становиться мужчинами - это хорошо", - сказал Джеронимо. "Я слышал, ваш сын совершил что-то очень смелое, что-то очень прекрасное. Что это?"


"Янки атаковали", - ответил Стюарт, - "и все офицеры более высокого ранга в его полку были убиты или ранены". Это было чрезмерным упрощением, но индеец не заметил бы разницы, и объяснение этого показалось Стюарту более трудным, чем оно того стоило. "Он принял командование полком, дал отпор янки и остановил их атаку".


После того, как это было переведено, Джеронимо и Чаппо пару минут ходили взад и вперед, как будто старик хотел убедиться, что он правильно понял. Затем он сказал: "Но твой сын, которому всего лишь столько лет, сколько Чаппо, - как другие солдаты, мужчины, которые долгое время были солдатами, как они повиновались ему? Они уже были мужчинами, а он мальчишкой в своем первом бою, не так ли?"


"Да", - сказал Стюарт. "Но у него был более высокий ранг" - опять же, упрощая, - "и поэтому им пришлось подчиниться".


"Глупо заставлять мужчин, побывавших во многих драках, подчиняться мальчишке в его первой. Он мог бы повести их неправильно", - сказал Джеронимо. При обычных обстоятельствах он был бы прав. Обстоятельства, в которых находился Джеб-младший, не были обычными. И, понимая, что он, возможно, был бестактен, индеец добавил: "Но это ваш сын, и вы говорите, что он преуспел в драке. Это хорошо. Отец всегда рад, когда его сын хорошо растет ". Он положил руку на плечо Чаппо, чтобы показать, что у него тоже был сын, которым он гордился.


Они бы пошли дальше, но подошел алькальд Кананеи и подождал, пока Стюарт обратит на него внимание. Сеньор Салазар был маленьким человеком с круглым животом, который носил грязно-красную служебную ленту поверх черного пиджака, рубашки с оборками и узких брюк, знававших лучшие дни. "Да, сэр? В чем дело? Спросил его Стюарт, уважая достоинство его должности.


Салазар, к счастью, неплохо говорил по-английски; граница с США проходила всего в нескольких милях к северу. "Могу я поговорить с вами, генерал, наедине?" Его черные глаза метнулись к Джеронимо и Чаппо. Как обнаружил Стюарт, апачи до смерти напугали его и всех жителей Кананеи. Фермеры едва осмеливались обрабатывать свои иссушенные, скудные поля с тех пор, как Национальная гвардия Максимилиана отступила после оккупации Конфедератами.


Джеронимо послал сеньору Салазару взгляд, каким койот смотрит на свиную отбивную, но это никак не повлияло на самообладание алькальда. Стюарт сжалился над мелким чиновником. "Ну, да, сеньор, я полагаю, что так". Он отошел на несколько шагов от двух индейцев. Салазар последовал за ним с явным облегчением.


Джеронимо и Чаппо оба нахмурились, хотя их недовольные выражения не заставили Стюарта начать превращаться в желе, как это произошло с Салазаром. Офицер Конфедерации понимал, почему апачи были недовольны. Алькальд заставил майора Горацио Селлерса казаться, что он на стороне индейцев. Салазар не только боялся апачей, он ненавидел их с латинской страстью, по сравнению с которой чувство Селлерса к ним едва ли можно было назвать чем-то большим, чем легкое отвращение. Он бы перебил их всех, если бы мог. Он только ненавидел их еще больше, потому что не мог.


Чтобы опередить его, Стюарт сказал: "Я надеюсь, вы помните, что апачи - наши союзники".


"О, да, генерал Стюарт, я помню это". Глаза Салазара вспыхнули. Он мог помнить, но ему это чертовски не нравилось. Ему потребовалось сознательное усилие воли, чтобы подавить свой гнев. Стюарт наблюдал, как ему это удается. Словно океанские волны, по которым полили масло, его лицо разгладилось. "Я не хочу говорить ни о каких апачах".


"Это хорошо", - спокойно сказал Стюарт. "Тогда о чем ты хочешь поговорить?"


"Сегодня вечером у нас бал, - сказал Салазар, - который начнется с заходом солнца. У нас будут танцы, музыка, хорошая еда и мескаль. Вы оказываете нам честь, приходя? Вы и так много офицеров из вашей страны - я бы сказал, офицеров из этой страны сейчас - вы хотите привезти?"


Если Кананка и могла похвастаться хорошей кухней, то Стюарту еще предстояло ее увидеть. Местные жители в основном ели атоле, кукурузную кашу, которая напоминала ему библиотечный паштет.


Иногда они добавляли к ним чили, от которого человек вспотел бы на Северном полюсе, не говоря уже о том, что посреди пустыни Сонора. Что касается мескаля, то он оправдал ожидания самого отвратительного самогона из Северной Каролины. Крупные продавцы клялись, что мексиканцы перегоняют это вещество из керосина, но эта клятва прозвучала на следующее утро после ночи обильного баловства.


Как и все остальное, любопытство побудило Стюарта сказать: "Большое вам спасибо, сеньор Салазар. Я и мои люди будем там". Он лукаво добавил: "Распространяется ли ваше великодушное приглашение также на лидеров индейцев?"


"Может быть, мы сделаем это", - сказал Салазар, но он не пытался скрыть своего презрения к апачам. "Мы делали это раньше. Мы напоим их вдоволь, накачаем мескалем, а потом убьем всех, кого сможем. Мы делаем это три, четыре раза, каждые несколько лет. Каждый раз приходят глупые апачи. Они любят пить много мескаля ".


"И ты удивляешься, почему те, кого ты не убиваешь, хотят убить тебя?" Сказал Стюарт. Ответное пожатие плеч алькальда было старым как мир. То ли мексиканцы первыми обидели апачей, то ли мексиканцы апачей больше не имело большого значения. Каждая сторона преследовала другую так долго, что КСА потребовалось бы много лет или много войск, или, что более вероятно, и то и другое, чтобы навести здесь твердый порядок.


"Вы придете, а не индейцы?" Сеньор Салазар настаивал.


"Мы придем, а не индейцы", - согласился Стюарт. Салазар чопорно поклонился в пояс и удалился.


Как только он ушел, Джеронимо и Чаппо поспешили к Стюарту. "Чего он хотел?" - Спросил Джеронимо. Стюарт услышал тяжелое подозрение, лежащее в основе слов апачи, еще до того, как Чаппо перевел. "Этот человек - гремучая змея в дурацкой мексиканской одежде. Он убил бы каждого из нас, если бы у него был способ и мужество сделать это ".


Поскольку это было очевидной правдой, Стюарт проигнорировал это. "То, что он сказал, не имело к тебе никакого отношения", - ответил он, что не было правдой, но позволило бы закрыть чайник крышкой. "Он пригласил меня и нескольких моих офицеров на бал в городе сегодня вечером".


"Ах", - сказал Джеронимо, когда это перевели. Он знал, что такое мяч и что к нему прилагается. "Мескаль". В его голосе звучало желание. Он провел языком по губам. Стюарт не совсем поверил утверждению сеньора Салазара о том, что апачи часто приходят в город за горячительными напитками и подвергают себя резне. Воины, которых он видел в действии, казались слишком уравновешенными для этого. Теперь он решил, что алькальд не говорил ничего, кроме правды.


Объяснение действительно удовлетворило старого шамана и его сына. К облегчению Стюарта, они не пытались сами напроситься на бал. Командир Транс-Миссисипского флота без труда нашел восторженных празднующих среди своих офицеров. Те, кто был высокого мнения о сеньоритах, горели желанием потанцевать и выпить с ними; те, кто был невысокого мнения, горели еще большим желанием.


В назначенный час Стюарт вывел свой отряд офицеров на центральную площадь Кананеи. Оркестр из двух барабанов, двух скрипок и аккордеона приветствовал их скрипучим исполнением того, что примерно на трех четвертях пьесы Стюарт узнал как "Дикси". Это был, в своем роде, комплимент. Как и жареная свинина, политая красным, без сомнения жгучим, соусом.


Таким же был стакан с мескалем, который сеньор Салазар вложил в руку Стюарта. Алькальд был вооружен таким же стаканом. Он поднял его. "За Конфедеративные Штаты Америки!" - сказал он по-английски и по-испански. Он залпом выпил половину своего бокала.


Стюарту пришлось последовать его примеру. Он чувствовал себя так, словно у него в животе разорвался снаряд. Его глаза скрестились. В ушах зазвенело. Смутно он понимал, что должен произнести ответный тост. Он задавался вопросом, может ли он все еще говорить. Долг требовал от него приложить усилия. "За Сонору и Кананею!" - прохрипел он, и все в радиусе шести дюймов от него могли слышать его голос. Он попробовал еще раз, и во второй раз ему удалось добиться того, чтобы его поняли. Хананеи разразились аплодисментами. Стюарт допил остаток бокала. То, что он не упал, доказывало, что он был сделан из прочного материала.


"Твой бокал пуст", - сочувственно сказал Салазар. Он наполнил его из глиняного кувшина. Стюарт уставился на него остекленевшими глазами. Мескаль, похоже, не беспокоил алькальда.


Помогла еда. Соус к свинине был таким же острым, как и на запах. Он сам по себе разжег огонь в животе Стюарта и, казалось, нейтрализовал огонь от огненной воды. Он тоже съел хлеб, надеясь, что это поможет усвоить второй стакан мескаля.


На сцене было к сожалению мало сеньорит. Группа заиграла что-то, что могло быть танцевальной мелодией или импровизацией. Что бы это ни было, люди начали танцевать под это. Примерно семеро из восьми были мужчинами. Никого это особо не волновало. После того, как потекло еще больше мескаля, никого это вообще не заботило.


В середине кадрили с полковником Пятой кавалерийской Конфедерации Стюарт сказал: "Если бы лошадь танцевала так, как ты, они бы ее пристрелили".


"Если бы верблюд танцевал так, как вы, они бы его пристрелили", - парировал полковник Кэлхаун Рагглз, который, когда дело касалось верблюдов, знал, о чем говорил. Будучи значительно возбужденным мескалем, ему понадобилось мгновение, чтобы вспомнить о надлежащей военной вежливости. "Сэр".


Через некоторое время Стюарт решил принять удар на себя. Когда он прислонился к глинобитной стене и наблюдал за тем, как его офицеры и хананейцы резвятся, сеньор Салазар похлопал его по плечу. Алькальд покачнулся на том месте, где стоял; к настоящему моменту, каковы бы ни были его способности, он проявил себя даже более щедро, чем конфедераты. Но он говорил с большой серьезностью: "Знаете ли вы, генерал, эти индейцы заберут ваше оружие и ваши пули и отправятся в Сьерра-Мадре", - он указал на запад, затем, поправившись, на восток, - "и там они будут бандидос. Они поднимаются туда, они навсегда остаются бандидос ".


"Они могут быть бандитами против Соединенных Штатов", - сказал Стюарт. "Они больше не будут бандитами против вашего народа".


"Возможно, ты прав. Quien sabe?" Алькальд улыбнулся милой, грустной, пьяной улыбкой. "Но если ты прав, то Объединенное сообщество", - его английский сбивался, - "заставит индейцев стать бандитами против нас. В конце концов будет то же самое. Для нас, в конце концов, все остается по-прежнему ".


Сколько лет бедствий - и сколько стаканов мескаля - ушло на это смирение? Стюарт покачал головой, в которой начинала пульсировать боль. "Все уже не будет как прежде. Ты сейчас в Конфедеративных Штатах Америки. Ты бываешь в разных местах, и тебе лучше в это поверить ".


Единственное место, куда направлялся алькальд, - это спать. Его глаза закрылись. Он прислонился к стене и сполз на пол. Джеб Стюарт рассмеялся. Пять минут спустя он присоединился к сеньору Салазару.


****


"Что ж, полковник, - сказал Генри Уэлтон, - я надеюсь, ваше пребывание в Форт-Бентоне, а также в Грейт-Фоллс, было приятным".


"Да, сэр. Большое вам спасибо", - ответил Теодор Рузвельт. "На самом деле, приятное в том смысле, которого я не мог ожидать, когда вы приказали мне спуститься из штаба моего полка".


Полковник Уэлтон хитро усмехнулся. "Когда я приказал вам спуститься, вы думали, что пришли только за работой".


"Это правда, сэр, - сказал Рузвельт, - но это не совсем то, что я имел в виду. Обычным развлечениям Форт-Бентона - и даже Грейт-Фоллса - легко найти названия: салуны, танцевальные залы, ванны с горячей водой ". Пару других удовольствий тоже было легко назвать, но он отказался называть их.


"Горячей воды, да". Генри Уэлтон кивнул. "На поле ее действительно не хватает".


Но Рузвельт не закончил. "Как я уже сказал, сэр, это обычные удовольствия, банальные удовольствия. Однако, услышав речь Эйба Линкольна: этого я не ожидал, и я надеюсь, что буду помнить это всю свою жизнь ".


"После того, как он закончил, вы с ним какое-то время занимались этим с помощью молотка и щипцов", - сказал Генри Уэлтон. "Ты тоже раз или два заставил его остановиться и задуматься". Он усмехнулся. "Мне кажется, ты заставляешь всех, кого встречаешь, остановиться и задуматься. Двадцать два - ты должен быть вне закона".


"Скоро двадцать три, сэр", - сказал Рузвельт с усмешкой, которая заставила Уэлтона скорчить гримасу и изобразить жалкую дряхлость. Рузвельт продолжал: "Очевидно, у Линкольна есть фракция, которая прислушается ко всему, что он скажет. Так же очевидно, что есть большая фракция, которая не прислушается к нему ни во что, что он скажет". Он засмеялся. "Он заставляет меня говорить как он, даже сейчас - он демон на пеньке. Но обе эти фракции, о которых я упомянул, имеют свои дома в Республиканской партии. Она может расколоться из-за него ".


"Это может расколоться, если мы проиграем и эту войну", - ответил Уэлтон, что было простым здравым смыслом. "Конечно, если мы проиграем эту войну, недостаточно мужчин признают, что они республиканцы, чтобы имело большое значение, расколется партия или нет".


"Эти вещи действительно важны, сэр - они всегда важны", - серьезно сказал Рузвельт. "Посмотрите, что произошло, когда демократы, как и Галлия, были разделены на части в 1860 году. Если бы этого не произошло, Соединенные Штаты вполне могли бы быть единственной нацией, лежащей между Канадой и Мексиканской империей ".


"Возможно, вы правы. Я всего лишь солдат, а солдатам лучше не вмешиваться в политику", - сказал Уэлтон. "Если бы мы уже не усвоили этот урок, Война за отделение довела бы его до конца, как школьный учитель розгой из орехового дерева". Он хлопнул Рузвельта по спине. "А вот и конюхи с вашей лошадью, полковник. Счастливого пути обратно в Несанкционированный полк, и я надеюсь увидеть вас снова в скором времени".


"Точно так же, будь то здесь или на местах", - сказал Рузвельт. "И, благодаря вашему великодушному разрешению, я отправлю сюда Войска для отдыха, как только смогу подготовить приказы".


"Это было бы прекрасно", - сказал полковник Уэлтон. "Я действительно очень одобряю офицера, который заботится о благополучии своих людей".


Рузвельт вскочил в седло и выехал из Форт-Бентона, остановившись у ворот, чтобы помахать Уэлтону в ответ. Его лошадь, которая почти ничего не делала с тех пор, как он приехал в Форт Бентон, чувствовала себя живой, почти электрической, под ним. Ему приходилось держать животное под уздцы, чтобы его рысь не перешла в галоп.


"Спокойно, старина, спокойно", - сказал он, похлопывая лошадь по шее. "У нас впереди долгий путь. Если ты сейчас пойдешь слишком быстро, ты измотаешь себя задолго до того, как мы туда доберемся ".


Лошадь не хотела его слушать. Она хотела бежать. Рузвельт рассмеялся, когда форт исчез за волнами прерии. Он был таким же. Когда кто-нибудь говорил ему притормозить, он обычно ехал быстрее. И ни один человек в мире не имел права его обуздывать.


Он одернул себя. Это было не совсем правдой. Военная дисциплина подействовала на него так же, как поводья на лошадь. Без нее он бы уже ворвался в Канаду. Но случаи не были идентичными. Он подчинился военной дисциплине по собственной воле. У лошади не было выбора.


Зайцы прыгали по равнинам, благоразумно не рискуя тем, что он может попытаться подстрелить их, если они останутся поблизости, чтобы посмотреть, как он проезжает мимо. Ему не нужно было возиться с кроликами, не сегодня, не со свежеиспеченным хлебом и несколькими кусками жареной курицы в седельной сумке. Однако, если он заметил стадо вилорогов по пути на север ....


Он увидел вдалеке нескольких антилоп, но слишком далеко, чтобы он стал за ними гоняться. Уэлтон отправил курьера в штаб Несанкционированного полка, сообщив лейтенанту Джобсту и остальным солдатам, что он проведет некоторое время в Форт-Бентоне. Он не мог избавиться от ощущения, что отсутствовал слишком долго. Чего он категорически не хотел, так это чтобы его полк обнаружил, что может прекрасно обходиться и без него.


Шагом, галопом, рысью. Шагом, галопом, рысью. Миля за милей прерии расстилались позади него. Впереди было еще больше миль. Лошадь все еще была готова, но уже не рвалась. Рузвельт поехал на север по солнцу и компасу; между Форт-Бентоном и его штаб-квартирой туда и обратно ездило недостаточно всадников, чтобы протоптать в траве даже зачатки тропы. Идти, легким галопом, рысью.


Примерно каждый час он давал своему скакуну несколько минут отдыха и позволял ему пощипывать пучки травы. Трава все еще была зеленой. Она не оставалась зеленой вечно и даже не намного дольше. Зима рано пришла на территорию Монтаны, так же как и поздно ушла. Блейн отклонил мирное предложение конфедератов: ну и хорошо. Несмотря на это, однако, Рузвельт все еще не был в состоянии вести боевые действия. Если проклятые британцы не начнут действовать, или если его собственные приказы не изменятся, он не сможет начать до весны.


Когда он добрался до реки Мариас, он убрал компас в седельную сумку. Он ему больше не понадобится. Он ехал на северо-запад вдоль южного берега реки, пока не добрался до брода. Летом вода была такой низкой, что это не заняло много времени. Его сапоги оставались сухими, пока его лошадь переправлялась с плеском. Ни один пароход никогда не поднимался по Мариас. "А я знаю пароходы, - сказал он лошади, - которые могут вылить бочку пива в сухое русло реки и пройти пятьдесят миль по пене".


Лошадь фыркнула. Он не мог сказать, была ли это насмешка или одобрение.


Он подъехал к северной развилке Мариас, которая называлась Уиллоу. "Теперь почти приехали", - сказал он лошади, когда солнце опустилось к Скалистым горам. Лошадь не ответила, не в этот раз. Она усердно работала весь день. Он похлопал ее по шее. "Пошли - осталось немного".


Он отклонился от берега реки после наступления темноты и почти проехал мимо лагеря. Ночь была мягкой - мягче, чем в последние несколько раз, - и мужчины оставили костры догорать до тлеющих углей. Он заметил их красное свечение слева от себя всего за мгновение до того, как из ночи донесся вызов: "Стой! Кто там идет?"


"Привет, Джонни", - ответил он, узнав голос часового. "Это полковник Рузвельт, вернулся из форта Бентон".


"Продвигайтесь вперед и будьте узнаны, полковник", - сказал Джонни Ангер, играя в игру по правилам. Однако в его голосе слышалась усмешка. Когда Рузвельт медленно ехал вперед, он свистнул ближайшему часовому и крикнул: "Эй, Шон, Старик вернулся из города".


"Задира!" Сказал Шон. Ни один из их голосов не потревожил бы солдат, спящих в штабе полка.


Нога в сапоге хрустнула веточкой. Материализовался Джонни Ангер, только что невидимый, а в следующее мгновение стоящий прямо рядом с Рузвельтом. "Да, сэр, это вы, все в порядке", - сказал он и усмехнулся. "Заходите. Вы проделали поездку за один день или растянули ее на два?"


"Началось этим утром", - ответил Рузвельт. "Никогда не теряй времени, Джонни. Это единственная вещь во всем огромном мире, которую ты не можешь вернуть".


"Да, сэр", - сказал часовой. "Если вы весь день скакали на этой лошади, я просто подумал, что за ней нужно больше присматривать, чем если бы вы сделали это простым способом".


"Я позабочусь о нем, не бойтесь", - сказал Рузвельт. Он попросил очень мало привилегий, на которые мог бы дать ему его ранг. Когда часовой снова исчез, Рузвельт въехал на звере в лагерь.


Он раздул и подкормил один из костров, чтобы тот разгорелся ярче, чтобы он мог видеть, что делает, когда чистит лошадь и проверяет ее копыта. У одного из них в подкове застрял камешек. Он выкопал его изогнутой стальной киркой. Зверь не мог держать его долго, иначе он начал бы отдавать предпочтение этой ноге.


Рузвельт старался вести себя как можно тише, но двое мужчин приподнялись на своих спальниках, чтобы посмотреть, что происходит. "Рад, что вы вернулись, полковник", - тихо сказал один из них. Рузвельт помахал рукой и вернулся к работе.


Примерно через час лошадь была оседлана. Рузвельт погладил его в последний раз, затем достал свое одеяло, завернулся в него, как папочка, и заснул, все еще ерзая, чтобы устроиться поудобнее.


Он проснулся оттого, что солнце светило ему в лицо, в воздухе витал запах кофе, а первый лейтенант Карл Йобст стоял всего в паре футов от него. "Доброе утро, сэр", - сказал Джобст, пока Рузвельт потягивался и зевал. "Судя по тому, что сказал курьер, вы провели время веселее, чем рассчитывали, отправляясь в Форт Бентон".


"Это не что иное, как правда", - сказал Рузвельт. "Я поехал в Грейт-Фоллс с полковником Уоклтоном, как вы, наверное, слышали, чтобы послушать Эйба Линкольна. Очень прекрасный оратор - тут двух слов быть не может, - но он несет чушь, ничего, кроме социалистической чуши. Я говорю, пусть он бредит. Если он продолжит в том же духе, он расколет Республиканскую партию прямо посередине, или я голландец ".


"Э-э, сэр… вы голландец", - отметил Джобст. Сам немец по крови, его часто называли голландцем, но Рузвельт был настоящим человеком.


"Доказывает мою точку зрения, не так ли?" Радостно сказал Рузвельт, поднимаясь на ноги. За кофе, сухариками и "антилопой" он спросил: "Есть что-нибудь новое в патруле, что стоит услышать?"


"Нет, сэр", - ответил его адъютант. "Все по заведенному порядку. Нет, я беру свои слова обратно. Кого-то из отряда D укусила гремучая змея, но это не сильный укус, и они почти уверены, что он выкарабкается ".


"Я рад это слышать - не то, что его укусили, а то, что мы его не потеряем. Гремучие змеи к северу от границы ведут себя тихо, правда?" Когда Джобст кивнул, Рузвельт продолжил: "В таком случае..." Он изложил схему отпуска, на которую согласился полковник Уэлтон.


Карл Йобст моргнул. Очевидно, такая идея никогда бы не пришла ему в голову. Как только он услышал это, ему понравилось. "Какая умная мысль, сэр. Вы правы - я уверен, что это окажет тонизирующее действие на настроение мужчин ".


"Я подготовлю необходимые приказы", - сказал Рузвельт. Джобст выглядел слегка обиженным; многие командиры полков позволили бы ему выполнить эту работу. Все, что Рузвельт мог сделать сам, он сделал сам. Не прошло и часа, как один курьер был на пути к отряду А, объявляя о недельном отпуске для своих людей, а другой - к отряду Б, приказывая им растянуться, чтобы прикрыть территорию, которую будет расчищать Отряд.


Полчаса спустя в штаб полка бешеным галопом прискакал другой курьер: работник фермы Рузвельта Исав Хант, служивший в отряде Б. "Босс!" - крикнул он, а затем, опомнившись, добавил: "Полковник Рузвельт, сэр! Лайми перешли границу, сэр. Вчера их пересекла целая огромная колонна. Мы сделали по ним несколько выстрелов, но у них намного больше людей, чем у нас ".


Теодор Рузвельт уставился на них, на мгновение потеряв дар речи. "Все отпуска отменяются", - пробормотал он. Полминуты спустя он уже во всю мощь своих легких призывал курьеров: одних сосредоточить его полк и двинуть его против британцев, других отправиться в форт Бентон и сообщить новости остальной армии. Сделав это, он запрокинул голову и громко рассмеялся. "Бог предал мадианитян в руки Гидеона, и Он предал британцев в мои". Он возвысил свой голос до громкого крика: "За Господа и за Гедеона!"


****


Полковник Джордж Кастер имел великолепный вид на повешение мормонских предателей перед фортом Дуглас, но не мог наблюдать за этим так внимательно, как ему хотелось бы. Он был слишком занят, наблюдая за толпой, которая прижималась к удерживающей веревке в паре сотен ярдов от виселицы.


"Будьте готовы, ребята", - крикнул он своим расчетам "Гатлинга". "Если кто-нибудь пересечет этот барьер, мы должны открыть огонь без предупреждения и пощады. "Скоупс" знает это. Им было бы лучше - мы достаточно часто предупреждали их ".


Мормоны были великолепно законопослушны - за исключением тех случаев, когда старейшины их церкви вводили их в заблуждение. Если бы Джон Тейлор, который оставался на свободе, хотел, чтобы мучеников было много, он бы их получил. Верующие, скорее всего, прислушались бы к его увещеваниям, чем к увещеваниям ненавистной армии США.


"Мы достанем их, сэр", - сказал сержант Бакли, и другие артиллеристы кивнули.


Они были там не одни. Между "Гатлингами" стояли стрелки, и несколько пушек стреляли картечью по толпе. Кастер хотел бы, чтобы "Гатлингов" там вообще не было. Их отсутствие позволило бы ему уделять больше внимания тому, чтобы мормоны получили по заслугам. Но генерал Поуп поручил ему эти жалкие приспособления, и поэтому ему пришлось извлечь из этого максимум пользы.


Его брат Том тихо сказал: "Вот они идут, Оти".


И действительно, через ворота, охраняемый и ведомый большим количеством солдат со Спрингфилдов, вышел Джордж К. Кэннон, Орсон Пратт, мормонский апостол по имени Дэниел Уэллс, брат Кэннона (чье христианское имя - если имена мормонов заслуживают такого описания - Кастер так и не удосужился выучить) и два других лидера Святых последних дней. Их руки были связаны за спиной. Джон Поуп следовал за ними в парадной форме.


Никто из мормонов не колебался, поднимаясь по тринадцати ступеням к многочисленной виселице; их шаги были твердыми и уверенными. Каждый лидер занял свое место у петли, рядом с которой стоял палач в черном капюшоне, разумно не желавший, чтобы угрюмо молчащая толпа смогла узнать палачей.


Каждый палач предложил своему мормону капюшон без прорезей для глаз. Уэллс, брат Кэннона, и один из мужчин, чьи имена Кастер не запомнил, согласились; Пратт, Джордж Кэннон и другой незнакомец отказались. Палачи затягивают петли на шеях мормонов.


Голосом, достаточно громким, чтобы Кастер мог услышать, Орсон Пратт спросил генерала Поупа: "Могу я в последний раз обратиться к своим людям? Я даю вам свою священную клятву, что слова будут о примирении, а не о раздоре".


Кастер повернул голову и посмотрел, как Поуп размышляет. Он бы сказал "нет". Но Поуп ответил: "Тогда говори. Однако будь краток и помни, что твой народ ответит, если ты доведешь их до безумия ".


"Я помню и благодарю вас", - все так же тихо сказал Пратт. Пахнущий солью ветерок трепал его густую белую бороду. Он воззвал к толпе, которая верила так же, как и он: "Братья мои, друзья мои, я покидаю вас сегодня ради грядущего лучшего мира и передаю вам эти слова из второй книги Нефия в качестве моего прощального дара: "О тогда, если я видел так много великих событий, если Господь в своем снисхождении к детям человеческим посетил людей с такой милостью, почему мое сердце должно трепетать, а душа моя задерживаться в долине скорби, и моя плоть истощается, и мои силы ослабевают из-за моих страданий?" И почему я должен поддаваться греху из-за своей плоти? Да, почему я должен поддаваться искушениям, которые лукавый поместил в мое сердце, чтобы разрушить мой покой и огорчить мою душу? Почему я гневаюсь из-за моего врага? Пробудись, душа моя! Не погрязай больше в грехе. Радуйся, о сердце мое, и не оставляй больше места врагу моей души. Не гневайся снова из-за моих врагов. " Он склонил свою седую голову.


"Аминь!" Джордж Кэннон воскликнул.


"Аминь!" - повторили другие мормонские лидеры более тихим эхом.


"Аминь!" Эти слова прокатились по толпе вместе со звуками плача.


"Он сдержал свое слово", - пробормотал Том Кастер, его голос был серьезнее, чем обычно. "Это тоже не самая худшая молитва, которую я когда-либо слышал".


"Это не что иное, как насмешка и имитация Хорошей книги". Джордж Кастер остался непоколебим.


То же самое сделал бригадный генерал Джон Поуп. "Эти люди были осуждены за государственную измену и мятеж против Соединенных Штатов Америки", - провозгласил он криком, который был бы оглушительным, если бы не последовал за криком Орсона Пратта. "За их преступления я, согласно полномочиям, данным мне президентом Джеймсом Г. Блейном, приговорил их к смертной казни через повешение. Президент Блейн пересмотрел и утвердил эти приговоры, - он высоко поднял правую руку в воздух, - пусть наказание будет приведено в исполнение". Рука опустилась.


То же самое произошло с ловушками под шестью приговоренными мормонами, когда палачи взялись за рычаги. То же самое произошло с телами мормонов. Кастер услышал, как хрустнули шейные кости; люди, которые завязывали петли палачу, знали свое дело. Тела брыкались и дергались в судорогах, затем затихли.


Никто не выступил вперед из толпы. Звук рыданий становился все громче. "Позор!" кто-то крикнул. В одно мгновение мужчины и женщины одинаково подхватили призыв: "Позор! Позор! Позор!" Волна захлестнула солдат и их оружие, военного губернатора территории Юта, виселицу и свисающие с нее тела. В течение четверти часа мормоны повторяли свой односложный ответ на то, чему они только что стали свидетелями.


У Джона Поупа была выдержка. Он вышел перед своими людьми, продвигаясь к веревочному барьеру, пока не оказался на расстоянии легкого пистолетного выстрела от толпы, которая его ненавидела. Он поднял руку, как раньше, приказывая палачам приготовиться. "Услышьте меня!" - крикнул он. "Народ Юты, услышьте меня!" И люди даровали ему что-то близкое к спокойствию. "Иди домой. Здесь все кончено. Живи в мире и повинуйся законам и власти Соединенных Штатов Америки. Иди домой".


Некоторые мормоны продолжали кричать: "Позор!" Однако еще больше людей отправились обратно в Солт-Лейк-Сити. Мало-помалу толпа рассеялась.


Том Кастер тихо присвистнул. "Мы справились с этим, Оти. Я был далек от уверенности, что у нас получится".


"Я тоже". Кастер не знал, радоваться ли тому, что мормоны не вспылили при казни своих лидеров, или разочаровываться, что у армии США не было возможности точно объяснить им, чего может стоить восстание.


Судя по выражению лица Поупа, военный губернатор обдумывал ту же дилемму. "Шестеро предателей мертвы", - сказал он, подходя к Кастеру. Очевидно, решив посмотреть на светлую сторону, он добавил: "Дай Бог, чтобы остальные усвоили свой урок".


"Да, сэр". Кастер оглянулся на виселицу. "Они умерли достойно". Он пожал плечами, показывая, как мало это имело для него значения. "Краснокожие тоже умирают достойно. На мой взгляд, мормоны примерно такие же фанатики, как сиу и кайова".


"И в моем тоже". Поуп снял шляпу с пером и вытер лоб льняным носовым платком. "Я рискнул с этим негодяем Праттом, и я знаю это. Но я считал, что он не мог сделать вещи намного хуже, и мог бы сделать их лучше. И я видел, что его фанатизм включает в себя фанатичную правдивость ".


"Все сработало хорошо, сэр". Кастер не собирался критиковать начальника в лицо, особенно после того, как тот добился успеха. То, что он сказал Либбик вечером, могло снова оказаться чем-то другим. Он подумал о Кэти Фитцджеральд, о ее рте, о ее грудях, о ее медных зарослях. Совсем чуть-чуть, он покачал головой. Какой бы тигрицей Кэти ни была в постели, он был рад, что его жена приехала в Форт Дуглас. Он мог излить душу перед ней, как ни перед кем другим на земле.


Поуп указал на обмякшие тела, покачивающиеся на ветру. "Нам придется срубить эту падаль и закопать ее. Я не горю желанием возвращать тела мормонам, чтобы они могли устроить бунт на похоронах там, где этого не было при повешении ".


"Это ... очень умно, сэр", - сказал Кастер и имел в виду именно это. Беспокойство о похоронах никогда бы не пришло ему в голову. Он повернулся к восьми расчетам орудия Гатлинга. "Мужчины, вы помогали поддерживать порядок на территории Юты. Соединенные Штаты у вас в долгу".


"Хорошо сказано, полковник", - согласился Поуп. "Это касается всех нас здесь. Мы подчинили эту Территорию и принуждаем ее к повиновению. И мы сделали это с минимальным кровопролитием и без необходимости отводить чрезмерные силы от армий, действующих против Конфедеративных Штатов ".


"Хотел бы я служить в армии на поле боя против Конфедеративных Штатов", - сказал Кастер.


"Я тоже", - ответил Поуп. "Однако мы также служим здесь. Я напоминаю себе об этом ежедневно. И, окажись я лицом к лицу с повстанцами, у меня не было бы возможности после всех этих лет отплатить Эйбу Линкольну хотя бы частично за ту горькую участь, которую он мне навязал и которая стала еще более горькой из-за того, что моя жертва была напрасной. Но я в какой-то мере отомщен за свое изгнание в Миннесоту ".


"Я бы хотел, чтобы он попытался поговорить здесь сегодня с мормонами", - сказал Кастер. "Из того, что я слышал, он продолжает сеять смуту, куда бы ни пошел".


"Вы знаете, что мы также полностью согласны на этот счет", - сказал Поуп. "Но, будучи солдатами, мы можем подчиняться только приказам, которые получаем от должным образом сформированных гражданских властей". Он склонил голову набок. "Жаль, не так ли?"


"Да, сэр, это так", - сказал Кастер. "Я был человеком генерала Макклеллана во время войны за отделение, а вы, конечно, были кем угодно, но только не им, и все же у всех солдат, служивших в то несчастливое время, не может быть иного мнения о честном Эйбе". Он произнес этот титул со всем возможным презрением.


Поуп положил руку ему на плечо. "С тех пор как мы приехали в Юту, мы доказали, что находимся в согласии не только с этой точкой зрения, полковник. Вы выполнили мои пожелания способом, в котором я не только не могу найти никаких недостатков, но который меня действительно очень радует, и я заявлял об этом в своих отчетах при каждой возможности ".


"Спасибо, сэр!" Радостно сказал Кастер.


Когда он рассказал Либби об этом тем вечером за ужином, она тоже просияла. "Это великолепные новости, Оти", - сказала она. "Конечно, ты этого заслуживаешь, но мужчина не всегда получает то, чего заслуживает". Ее губы скривились. "Как ты сказал, Линкольн - самый яркий тому пример".


"Да". Кастер отрезал кусок от своего бифштекса и подбросил его в воздух. Стоунволл поймал его прежде, чем он коснулся земли, проглотил и рявкнул, требуя добавки. "Позже, мальчик", - сказал ему хозяин. Кастер потрепал пса по голове. Обращаясь к своей жене, он продолжил: "Я всегда поражаюсь, как тебе удается перемещать все, что у нас есть, животных и все такое, не сбиваясь с ритма".


"Твой долг - быть солдатом, Оти. Мой долг - присматривать за тобой, и так или иначе я это делаю ". Если губы Либби слегка прищурились, если в ее голосе прозвучала малейшая нотка раздражения, Кастер, чей взгляд всегда был больше всего сосредоточен на себе, не заметил.


Повар вышел из кухни. "Что-нибудь еще, сэр, мэм?" - спросила она.


"Нет, спасибо, Эсмеральда", - сказала Либби, прежде чем Кастер успел ответить. Эсмеральда кивнула и вышла.


Кастер тихо сказал: "Она хорошо готовит - никто не мог этого отрицать, - но это одна из самых невзрачных женщин, которых я когда-либо видел, даже в Солт-Лейк-Сити".


"Правда? Я не заметила", - сказала Либби. Кастер усмехнулся женской слепоте в отношении других женщин. Если Либби не была настолько слепа, как он думал, он и этого не замечал, как не замечал на протяжении многих лет.


Он наливал сливки в свой кофе, когда солдат подбежал, стуча обутыми в сапоги ногами, к двери в его каюту и забарабанил в нее, крича: "Полковник Кастер! Полковник Кастер! Генерал Поуп хочет видеть вас немедленно, сэр!"


Кастер отодвинул свой стул и вскочил на ноги. "Интересно, что бы это могло быть", - сказал он. Что бы это ни было, Стоунуолл тоже хотел пойти и выяснить. "Вниз, сэр. Ложись!" - Скомандовал Кастер. Собака уставилась на него обиженными глазами, когда он умчался прочь, как бы говоря: "Почему ты получаешь все удовольствие?"


"Поторопитесь, сэр!" - сказал санитар, когда Кастер открыл дверь.


"Я потороплюсь". Чтобы доказать это, Кастер пронесся мимо солдата и опередил его в кабинете Поупа на полдюжины шагов. Он был уже не так молод, как раньше, но держал себя в отличной форме. Совсем не запыхавшись, он отдал честь и сказал: "Явился, как приказано, сэр".


Поуп показал несколько телеграмм. "Полковник, за последние полчаса я узнал, что британские войска вторглись на территорию Монтаны".


"Боже милостивый, сэр!" Как будто рядом ударила молния, по позвоночнику Кастера пробежала электрическая дуга.


"Я могу только предположить, что их цель - разграбить горнодобывающие районы этой Территории, как это сделали конфедераты с таким плачевным результатом в Нью-Мексико", - сказал Поуп. "Однако, каковы бы ни были их цели, мы должны дать им отпор, наказав их так, как они того заслуживают за то, что таким образом испытывают наш характер".


"Да, сэр!" Сказал Кастер. "Мы их уничтожим. Мы должны уничтожить их, и мы это сделаем". И затем, едва осмеливаясь надеяться, он спросил: "Что мы можем здесь, в Юте" - под этим он имел в виду, что я лично могу "сделать, чтобы протянуть руку помощи?"


И Поуп ответил: "Как я уже говорил вам ранее сегодня, я высоко отзывался о вас в своих отчетах в Филадельфию. Эта похвала, по-видимому, принесла плоды". Он перебрал пачку телеграмм в поисках одной конкретной. "Вам и Пятому кавалерийскому полку, и, в частности, восьми пушкам "Гатлинг", приданным вашему полку, приказано прибыть в Грейт-Фоллс, штат Монтана, чтобы присоединиться там к защите нашей любимой страны. И вам, полковник, приказано принять общее командование этой обороной в звании бригадного генерала ". Он встал и пожал ему руку. "Поздравляю, генерал Кастер!"


В розоватом оцепенении Кастер пожал протянутую руку. "Большое вам спасибо, сэр", - прошептал он. Он мечтал о звездах на своих погонах с того дня, как поступил в Вест-Пойнт. Теперь, наконец, они принадлежали ему. "Я спасу нашу страну, сэр", - заявил он, в то время как внутренний голос добавил: "Несмотря на эти пушки Гатлинга".


## Глава 14


Я, Клеменс, зашел в офис San Francisco Morning Call, повесил свою соломенную шляпу на ветку шляпного дерева и спросил: "Ну, ребята, что пошло не так с тех пор, как я ушел домой прошлой ночью?"


Ему ответил хор голосов, таких громких и энергичных, что ему было трудно отделить одну плохую новость от другой. Британская армия на территории Монтаны все еще продвигалась на юг. Британские канонерские лодки на Великих озерах снова бомбардировали города США на берегу озера с очевидной безнаказанностью. Луисвилл оставался в кровавом тупике.


"Президент Блейн раньше не думал, что у него было достаточно причин отказаться от войны", - заметил Клеменс. "Наши враги, похоже, теперь дают ему повод, не так ли?"


"И Покахонтас, штат Арканзас, снова попал в руки повстанцев", - добавил Клэй Херндон.


"Боже милостивый!" Сэм пошатнулся, словно получив смертельную рану. "Это доказывает, что борьба действительно безнадежна. Как, кроме как по милости толстого черепа, Блейн может удержаться от того, чтобы не поддаться здравому смыслу?"


Эдгар Лири произнес главную фразу: "Телеграммы сообщают, что британские броненосцы появились у Бостона и Нью-Йорка, и они бомбардируют гавани и города".


"Боже милостивый", - сказал Клеменс, на этот раз серьезно. "Они переводят стрелки на нас. Можно подумать, что, если бы мы собирались вступить в войну со всем миром, мы могли бы предпринять какие-то усилия, чтобы быть готовыми к этому заранее. Но демократы рассчитывали, что, сказав ребятам "Да, масса" один раз в день и два раза по воскресеньям, мы обойдемся без драк, поэтому они особо не беспокоились об армии и флоте.


И Блейн тоже не беспокоился о них; он просто взял и использовал их, готовые или нет. И теперь мы знаем, какие ".


Из задней части офиса кто-то крикнул: "Святой Иисус! Телеграф сообщает, что французский флот обстреливает гавань Лос-Анджелеса".


"Вот и все!" Воскликнул Сэм. "Вот и все, абсолютно все! Конфедераты повалили нас на землю, Англия набросилась на нас, как только мы упали, а теперь Франция кусает нас за лодыжку. Разве вы не видите ее, тявкающую и тяжело дышащую? Довольно скоро она помочится нам на ногу, попомни мое слово ".


Вдалеке прогремел гром.


Клэй Херндон нахмурился. "Было ясно, когда я приехал сюда полчаса назад. В любом случае, в это время года обычно не бывает гроз. Черт возьми, у нас обычно вообще не бывает дождей в это время года ".


"Самая быстрая гроза, о которой я когда-либо слышал", - сказал Клеменс. "Было ясно, когда я вошел пять минут назад".


"Посмотри в окно", - сказал Лири. "Все еще ясно".


Сэм не мог видеть окна. Он открыл дверь. Яркий дневной свет хлынул внутрь. Раздался еще один рокочущий рев, на этот раз не так далеко. "Это не гром!" - воскликнул он. "Это пушечный огонь".


"Этого не может быть", - сказал Клей Херндон. "Огонь доносится не со стороны фортов, и мы бы услышали, если бы полковник Шерман передвигал какие-либо орудия. Большинство из этих больших все равно не двигаются ".


"Я не говорил, что это были наши пушки, Клей", - спокойно ответил Клеменс. "Я думаю, что чей-то флот только что принес войну в Сан-Франциско".


"Это эра..." - начал Херндон. Затем он покачал головой. Вчера это было бы безумием. Сегодня это не было безумием, ни когда Королевский флот обстреливал гавани Бостона и Нью-Йорка, ни когда французы - чьи корабли, рассудил Сэм, должны были совершить вылазку из какого-нибудь порта на западном побережье их марионеточной мексиканской империи - бомбардировали Лос-Анджелес.


И, словно в подтверждение слов Клеменса, с запада донеслись еще более громовые сообщения. Но это были не раскаты грома. Несколько секунд спустя раздался еще один взрыв, достаточно близкий, чтобы сотрясти переднее окно офиса Morning Call, через которое Эдгар Лири все еще смотрел, как будто ожидая дождя. Последовал оглушительный грохот. "Это рушащееся здание", - прошептал Херндон.


"Нет". Клеменс покачал головой. "Это взрывающееся здание".


Теперь, наконец, с северо-запада донеслись громовые раскаты, ставшие привычными за лето: пушки в укреплениях Сан-Франциско открыли огонь, защищая гавань от врага. "Они никогда не пройдут через Золотые ворота!" Лири воскликнул.


"Интересно, захотят ли они вообще попытаться". Сэм размышлял вслух, и ни одна из его собственных мыслей ему не понравилась. "Судя по звуку их орудий, они стоят у побережья - возможно, за домом на Утесе - и стреляют через полуостров, либо в сторону причалов, либо просто в нашу сторону. Интересно, знают ли они сами, что именно, или им все равно ".


Снаряд разорвался всего в паре кварталов от нас. Пол дернулся под ногами Сэма от взрыва, как при небольшом, резком землетрясении. Мгновение спустя он услышал грохот рушащейся каменной кладки. Он тоже слышал это во время землетрясений, но не во время небольших. Взрыв и грохот были такими громкими, что он поразился тому, какими слабыми и отдаленными казались последующие крики.


Но там, где не было грохота пушек, эти крики напомнили ему, что он газетчик. "Иисус Христос, ребята!" он взорвался. "Мы находимся в центре величайшей истории, которая произошла в этом городе с 1849 года. Мы не сможем осветить это, стоя здесь или прячась под нашими столами. Лири! Отправляйся в Форт-Пойнт. Посмотри, какого черта делает гарнизон, чтобы прогнать врага. Узнай, делают ли они что-нибудь, чтобы прогнать врага. Посмотри, знают ли они, кто, черт возьми, враг. Это было бы хорошей новостью для статьи, тебе не кажется?"


"Верно, босс!" Эдгар Лири протиснулся мимо него и вышел за дверь.


"Клей!" Рявкнул Сэм. "Ты отправляйся в Дом на Утесе, как можно быстрее. Все, что ты увидишь из вражеского флота, запиши это".


"Я сделаю это", - сказал Херндон. Затем он заколебался. "Что, если они уже разнесли Клифф-Хаус к чертям собачьим и ушли?"


Раздраженный выдох Клеменса раздул его усы. "В таком случае, ты, болван, не заходи внутрь". Херндон кивнул совершенно серьезно, как будто это не приходило ему в голову. Может быть, это и не приходило. Теперь город сотрясали новые взрывы. Как вы можете винить кого-то за то, что ему трудно мыслить здраво?


Клеменс послал кого-то в гавань, посмотреть, падают ли вражеские снаряды там, а также на сам Сан-Франциско, а также посмотреть, что Тихоокеанская эскадра предпринимает против врага, если вообще что-либо предпринимает. Он разбросал репортеров по городу. Что бы ни случилось, он - и Утренний звонок - знали бы об этом.


Один из последних мужчин, выходивших за дверь, спросил: "Вы собираетесь остаться здесь и собрать все воедино, босс?"


"Да, это то, что я имею в виду", - ответил Сэм. "Каждый из вас будет знать о некоторых аспектах этого бизнеса больше, чем я, но в конечном итоге я буду знать обо всем этом бизнесе больше, чем любой из вас".


"Если только вам на голову не упадет снаряд", - сказал репортер с нервным смешком.


"Некоторых людей, которые работают в этой газете, это повредило бы оболочке больше, чем голове, о которой идет речь". Клеменс пристально посмотрел на репортера. "Должен ли я назвать имена?"


"О, нет, босс", - поспешно сказал парень и удалился. Не прошло и пяти секунд после того, как он вышел за дверь, как здание содрогнулось от очередного снаряда. Окно на фасаде разбилось со звоном осколков. Где-то не слишком далеко зазвенел звонок пожарной тревоги. Сэм поморщился при этих словах. Сколько газопроводов было разрушено в результате бомбардировки? Сколько началось пожаров? Насколько серьезными они могли стать? Как пожарная служба должна была их тушить, когда броненосцы обстреливали людей во время работы?


"Все это хорошие вопросы", - пробормотал Клеменс. "Интересно, прилипнут ли к ним какие-нибудь хорошие ответы".


Он оставался за своим столом. Каждый раз, когда снаряд падал к западу от редакции газеты, он хмурился и жевал свою сигару. Что делали Александра, Орион и Офелия? Это был отвратительный способ развязать войну, разбрасывать снаряды в надежде разбить все, во что они попадут, и не особо беспокоиться о том, что это было.


Прошла большая часть часа. Начал болтать местный телеграф. Никто не обращал на это внимания; Клеменс отправил всех освещать эту историю. Он встал, чтобы посмотреть, что это за сообщение. Оно было от Клея Херндона: КОРОЛЕВСКИЙ ФЛОТ ОБСТРЕЛИВАЕТ ГОРОД, КЛИФФ-ХАУС РАЗРУШЕН И


ГОРИТ. В БЛИЖАЙШЕМ К ОКЕАНУ ТЕЛЕГРАФНОМ ОТДЕЛЕНИИ. УЩЕРБ УЖЕ СЕРЬЕЗНЫЙ.


НАШИ ПУШКИ МАЛОЭФФЕКТИВНЫ.


Это дало Сэму возможность кое-что написать. Он написал это и отдал наборщикам. Начали приходить другие репортажи, некоторые по телеграфу, некоторые через курьеров, которым заплатили репортеры, некоторые от курьеров, которые громко требовали, чтобы им заплатили. Сэм подозревал, что некоторым из них уже однажды заплатили, но он отказался. В конце концов, им не нужно было сюда приходить.


Начала вырисовываться картина. Вражеские корабли, похоже, действительно пытались достичь гавани своими орудиями или, по крайней мере, некоторыми из них. Однако большинство снарядов не достигали цели. "Спасибо", - кисло пробормотал Сэм, когда в здании "Утреннего звонка" снова раздался грохот. "Я бы никогда этого не заметил".


Тихоокеанская эскадра выдвигалась, чтобы вступить в бой с врагом. Он подозревал, что горстка устаревших канонерских лодок вскоре пожалеет об этом, но прилагать усилия было их работой. Он хотел, чтобы Эдгар Лири прислал ему что-нибудь, но волчонок молчал. Может быть, его сбили по дороге в Форт-Пойнт. Может быть, телеграфные линии были оборваны. И, возможно, полковник Шерман не был склонен выпускать какие-либо новости из форта в город. Учитывая, как мало сделали орудия форта, чтобы отогнать британские броненосцы, последнее объяснение показалось Клеменсу наиболее вероятным.


Мужчины с винтовками начали сбегаться по рынку. Другие мужчины с винтовками начали сбегаться по рынку. "Приятно видеть, что у добровольцев все в порядке", - пробормотал Сэм. "Цыплята ведут себя подобным образом после того, как опускается топор войны, но у цыплят нет привычки носить с собой весенние поля". Кто-то выстрелил из одной из этих винтовок. Скольких из наших мы убьем? Клеменс нацарапал. Скольких из них мы должны обвинить в британцах?


Снова заработал телеграфный переключатель. Он поспешил к нему. Сообщение было по существу: МОРСКАЯ ПЕХОТА ВЫСАЖИВАЕТСЯ На ОУШЕН-БИЧ. ХЕРНДОН.


Сэм все еще держал в руках блокнот и ручку. Он посмотрел на два предложения, которые только что написал. Они все еще были правдой. Они были, если уж на то пошло, правдивее, чем когда-либо. Тремя быстрыми, твердыми ударами он все равно их вычеркнул. "Кто носит свиную ногу?" он закричал так громко, как только мог. "Проклятые богом англичане высаживают войска!"


"Мы прижмем сукиных сынов!" - завопил наборщик. Он и двое мужчин, обслуживавших типографии, выбежали через парадную дверь с пистолетами в руках. Клеменс задавался вопросом, знали ли британские морские пехотинцы, во что они ввязываются. Помимо добровольческих рот, многие мужчины в Сан-Франциско носили оружие для самозащиты - не в последнюю очередь, для защиты от других мужчин, носящих оружие.


Он задавался вопросом, знал ли гарнизон регулярной армии в Форт-Пойнте и Президио, что броненосцы в Тихом океане высадили морских пехотинцев. Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, разместил бы дозорных - если повезет, дозорных с телеграфными ключами - по всему побережью океана напротив застроенной части Сан-Франциско. "Что означает, что армия, скорее всего, этого не делала", - сказал он. Затем пожал плечами. "Если они о них не знают, то узнают чертовски быстро".


Он вернулся к своему столу и начал записывать некоторые из отчетов, которые он получал. Как только он закончил одну, он отнес ее обратно наборщикам, которые принялись за то, чтобы превратить ее во что-нибудь, что мог бы прочитать кто-нибудь, кроме него, них и, возможно, Александры.


К тому времени, как он прикончил парочку, на западе раздался сильный грохот стрельбы из стрелкового оружия. Звук быстро становился громче и ближе. Люди могли стрелять в британских морских пехотинцев, но они тоже стреляли в ответ, и, очевидно, для большего эффекта.


Дым начал проникать через то, что раньше было передним окном. Клеменс пару раз кашлянул, затем крикнул: "Ребята, если вы хотите выйти на улицу, я не скажу ни слова. Это прекрасная бумага, но она не стоит того, чтобы из-за нее сгорать".


Большинство типографий и наборщиков покинули здание. Пока некоторые из них застряли, Сэм тоже это сделал, полагая, что люди там предупредят его, прежде чем приближающееся пламя подберется слишком близко. Он исписывал страницу за страницей, все время задаваясь вопросом, встретит ли то, что он написал, более горячего критика, чем он когда-либо был.


Клей Херндон ворвался в офис без пиджака, с перекошенным галстуком и с окровавленной щекой. "Боже мой, Сэм!" - хрипло закричал он. "Они идут сюда! Никто не может их остановить. Они идут!"


Клеменс вытащил бутылку виски из ящика стола. "Вот", - сказал он. "Выпейте немного этого". Херндон выпил, а затем захрипел и поперхнулся. Сэм сказал: "Вытри лицо и расскажи мне, что с тобой случилось".


Херндон провел рукавом по щеке и, казалось, удивился, когда она покраснела. "Должно быть, это было, когда пуля выбила окно и забрызгала меня стеклом", - сказал он. "Ничего страшного. Послушай, на фоне этих королевских морских пехотинцев обычные солдаты выглядят больными. Никто не может их сместить, и они тоже не сильно отстают от меня ".


"Что, черт возьми, замышляют лайми?" Спросил Клеменс. "Я думал, они устроят стрельбу и поджоги для вида, но если они наступают вам на пятки", - и постоянно нарастающий грохот стрельбы, очевидно, подтвердил это, - "они, должно быть, охотятся за чем-то большим. Но что?"


"Будь я проклят, если знаю", - сказал репортер. "Что бы это ни было, кто их остановит?"


"Мэрия?" Сэм задумался. Он покачал головой. "Нет, слишком много надежд - и если они застрелят мэра Сутро, город станет сильнее". И затем, почти с силой божественного родства, он понял, или думал, что понял: "Боже мой! Монетный двор США!"


"Я не знаю". Херндон сделал еще один глоток виски. "Ты не можешь себе представить, на что это похоже снаружи. Кругом огонь, дым и хаос, люди стреляют, люди бегут, люди кричат, лошади ржут, и единственные, кто имеет хоть какое-то представление о том, что они делают и куда направляются, - это морские пехотинцы ".


"Ты говоришь как человек, говорящий о дьяволах в аду", - сказал Клеменс.


"Ты не так уж сильно ошибаешься", - сказал Херндон. "Послушай, если они охотятся за монетным двором, это недалеко отсюда - на задании, к пятому часу". Он покачнулся там, где стоял. Шок? Виски? Немного того и другого? Вероятно, последнее, предположил Сэм. Репортер собрался с духом. "Они скоро будут здесь. Это нехорошо".


"Нужно узнать историю", - сказал Сэм и протиснулся наружу мимо Херндона. Люди все еще разбегались во все стороны, кто с оружием, кто без. И затем, почти без предупреждения, они перестали разбегаться во все стороны. Все они бежали на восток, под обстрелом из винтовок. Время от времени кто-нибудь с винтовкой или пистолетом останавливался, чтобы сделать один или два ответных выстрела. После этого он пробегал еще немного.


За исключением того, что один из них больше не бежал. Вместо этого он упал, схватившись за грудь. Мгновение спустя тощий человечек в незнакомой форме недалеко от конфедеративного баттерната подбежал и проткнул его штыком, чтобы убедиться, что он больше не встанет. Затем он выдернул длинный окровавленный штык и прицелился из винтовки в Сэма Клеменса.


Время тянулось бесконечно. Словно во сне, Сэм поднял руки, чтобы показать, что он безоружен. Лицо королевского морского пехотинца было потным и закопченным. В его хмуром взгляде виднелись очень плохие зубы. Он не мог стоять дальше чем в пятидесяти футах от Сэма: выстрел в упор. Спустя сто лет, за которые сердце Сэма билось один раз, англичанин отвел винтовку в сторону и побежал дальше.


Весь крахмал сошел с колен Клеменса. Хотя морской пехотинец в него не стрелял, он осел на тротуар. Теперь, вместо того, чтобы раз в сто лет, его сердце билось тысячу раз в секунду. Все больше и больше королевских морских пехотинцев проносились мимо него. Никто из них не удостоил его второго взгляда; никто не мог представить его опасным в тот момент.


Раздались новые выстрелы, недалеко на востоке: Монетный двор, конечно же. Он оставался слишком ошеломленным, чтобы гордиться своей правотой. Кто-то из британских бойцов, должно быть, захватил динамит, потому что громкие взрывы оглушили слух. "Двигайтесь против них!" - крикнул парень в форме капитана: несомненно, доброволец. Никто не двинулся против них, независимо от того, как он ревел и продолжал.


И затем, совершенно неожиданно, или так показалось Сэму, королевские морские пехотинцы побежали на запад, откуда они бежали на восток. Он вернулся в отдел утренних звонков. "Вы знаете, что это?" сказал он Клэю Херндону. "Это, черт возьми, самое крупное ограбление банка в мировой истории".


"Как вы думаете, сколько серебра и золота, сколько бы британских морских пехотинцев там ни было, они могли унести?" С благоговением в голосе спросил Херндон.


"Не знаю ответа на этот вопрос, но я скажу вам вот что: люди будут драться за тела всех, кто был убит, так же, как львы дрались за христиан в Колизее", - сказал Сэм.


Как звуки стрельбы когда-то доносились до Сан-Франциско, так и теперь они отступали в сторону Тихого океана. Через полчаса после того, как королевские морские пехотинцы покинули то, что осталось от Монетного двора США (судя по поднимающемуся от него дыму, немного), две опрятные роты регулярной армейской пехоты в аккуратном строю промаршировали мимо пунктов утреннего призыва, солнце поблескивало на их примкнутых штыках. Сэм не знал, смеяться ему или плакать. Вместо этого он взял бутылку со своего стола и напился.


****


Бригадный генерал Орландо Уилкокс лучезарно улыбнулся Фредерику Дугласу. "Как хорошо, что вы снова сели за мой стол", - сказал командующий армией штата Огайо, поднимая свою кофейную чашку в знак приветствия, как будто это был кубок с вином. "Рад видеть, что вы вернулись на свободу, и рад снова наслаждаться вашей компанией. Ваше крепкое здоровье". Он выпил невдохновенный тост.


То же самое сделали все офицеры за его столом, даже капитан Ричардсон. "Большое вам спасибо, генерал", - сказал Дуглас. "Поверьте мне, я чувствую себя освобожденным, как и израильтяне из рабства фараона в земле Египет".


"Вы набожный человек, мистер Дуглас", - сказал полковник Альфред фон Шлиффен. "На мой взгляд, это хорошо. Это поможет вам пережить трудные времена в вашей жизни надежнее, чем что-либо другое ".


Дуглас посмотрел на немецкого военного атташе. Что он знал о трудных временах? В его жизни Пруссия шла от триумфа к триумфу и теперь возглавляла Германскую империю, которая, несомненно, была сильнейшей державой на европейском континенте. Он не видел, как его нация раскололась надвое, как и девяносто процентов его собственного народа, ему подобных, попавших в рабство, подобно израильтянам, подумал Дуглас.


Но затем он вспомнил, что слышал, что Шлиффен потерял жену при родах. Это была боль, которую Дугласу никогда не приходилось переносить. Он рассудительно кивнул. Шлиффен мог знать, о чем он говорил.


"Они привели тебя к самому Стоунуоллу, не так ли?" - спросил кто-то. "На что это было похоже?"


На что это было похоже? Стоунуолл - это имя, которым матери в Соединенных Штатах, и особенно матери-негритянки в Соединенных Штатах, пугали непослушных детей на протяжении целого поколения. "Когда солдаты-повстанцы привели меня в его палатку, я сказал ему, что думал, что пришел раньше Антихриста".


"Как хорошо, что вы могли бы", - сказал генерал Уилкокс, а затем: "О, спасибо тебе, Грейди". Повар поставил на стол большой поднос, доверху заваленный соусом.


Сочно прожаренные птицы перекочевали с подноса на тарелки почти безжизненными. Дуглас взял парочку для себя. Вскоре последовал запеченный картофель. Он продолжил: "Очень странным было то, что командующий артиллерией Джексона ..."


"Генерал Александер", - вставил Оливер Ричардсон.


"Генерал Александер, да", - согласился Дуглас. "Незадолго до моего прибытия туда он сравнил меня с Антихристом".


Ричардсон кивнул, как будто он не только верил, что Александр скажет такое, но и сам соглашался с этим. Орландо Уилкокс спросил: "И вы с генералами Конфедерации по-прежнему придерживаетесь такого взгляда друг на друга?"


Нарезая картофель и натирая его перцем, Дуглас помолчал, прежде чем ответить. Затем медленно, неохотно он сказал: "Я, во всяком случае, этого не делаю. Генерал Джексон - человек, убежденный в своей правоте, но не в том ужасающем воплощении зла, которое я представлял себе в своем воображении ".


Капитан Ричардсон выглядел озорным. "Вы заметите, друзья, Дуглас ничего не говорит о том, изменили ли ребс свое мнение о нем". Он говорил небрежно, так что его слова можно было принять за шутку, но Дуглас не думал, что он шутит. Судя по ехидным смешкам, раздавшимся за столом, многие сотрудники Уилкокса тоже этого не сделали.


"На самом деле, я думаю, что так и было", - ответил Дуглас. "Мы никогда не полюбим друг друга. Теперь мы, возможно, знаем, что раньше нам не хватало определенного уважения". Он рассмеялся своим собственным смехом. "Я не могу отрицать, что генерал Джексон относился ко мне гораздо более уважительно, чем солдаты-повстанцы, которые первыми схватили меня". Он снова усмехнулся. Это ребро, похоже, все-таки не было сломано. Он не знал, почему нет.


На дальнем конце стола кто-то сказал: "Держу пари, они не беспокоились об Антихристе. Вероятно, они думали, что схватили самого Старину Скретча". Это вызвало еще один смех, на этот раз тот, к которому Дуглас почувствовал, что может присоединиться. Тот майор там, внизу, был недалек от истины.


Полковник Шлиффен сменил тему, сказав: "Эти", - он нащупал английское слово, - "эти голуби очень вкусные. И они у нас часто бывают, так что они, должно быть, обычные. Очень вкусно". Он облизал мясо с кости ноги.


"Не голуби, полковник". Оливеру Ричардсону нравилось хвастаться, как много он знает, хотя это было то, что любой американский школьник мог бы рассказать немецкому военному атташе. "Это странствующие голуби, и да, они очень распространены в этой части страны".


"Не так часто, как раньше", - сказал генерал Уилкокс. "Когда я был мальчиком в Мичигане, стаи птиц затмевали небо, как, говорят, сделали стрелы персов при Фермопилах против греков. Стаи такого размера больше не встречаются: здесь, на Среднем Западе, лесов, где птицы могли бы выращивать птенцов, стало меньше, чем в прежние времена, полагаю, 1. Но, как говорит капитан Ричардсон, они остаются обычными ".


"И, как говорит полковник Шлиффен, они действительно остаются очень вкусными в еде". Дуглас превратил двух, которых он съел, в груду костей. Он подхватил с подноса еще одну птицу и тоже съел ее.


Шлиффен сказал: "Я рад, мистер Дуглас, что вы снова здесь, чтобы видеть и знать, что вы в безопасности после поимки. Думаю, я недолго пробуду в Армии Огайо. Я многому здесь научился, и мне жаль, что приходится уезжать, но я думаю, что это к лучшему ".


"Я буду скучать по вам, полковник", - сказал Дуглас, и это было искренне. Как и большинство европейцев, которых он встречал, Шлиффен был гораздо более готов принять его просто как мужчину, а не как чернокожего, чем обычных американцев. "Но, если ты все еще учишься чему-то здесь, зачем уходить?"


"Я полагаю, - ответил Шлиффен после заметной паузы для размышления, - что то новое, чему я могу научиться, оставаясь, будет незначительным по сравнению с теми знаниями, которые я уже приобрел".


Дугласу потребовалось время, чтобы понять, почему немец так тщательно подбирал свой ответ. Затем он увидел: Шлиффен говорил, что он не ожидал, что армия Огайо добьется гораздо большего, чем она уже сделала. Он не ожидал, что американские солдаты прорвутся через окружившие их окопы конфедерации и будут бесчинствовать по всему Кентукки . Если бы он думал, что они способны на что-то подобное, он мог бы остаться и посмотреть, как они это делают.


И, говоря, что армия Огайо вряд ли добьется чего-то большего, он также говорил, что армия потерпела неудачу. Они все еще не удерживали весь Луисвилл; их обходной маневр обошелся дорого, но не выбил повстанцев. Даже если бы это в конечном итоге выбило повстанцев из Луисвилля, это, конечно, не смогло бы впоследствии начать какое-либо триумфальное продвижение по Кентукки. Поскольку целью Блейна и Уилкокса был триумф, все меньшее означало поражение.


Неудивительно, что Шлиффен был так осторожен, чтобы не обидеть. Его уход вынес приговор кампании и тем, кто ею руководил.


Ричардсон сказал: "Считает ли он вас антихристом или нет, мистер Дуглас" - он был мягок, когда хотел, достаточно мягок, чтобы использовать титул публично, неважно, насколько лицемерно - "Я удивлен, что старина Стоунуолл собрался с духом и отпустил вас, вместо того чтобы оставить вас в обмен на рэба или что-то в этом роде".


Дуглас пожал плечами. "Если бы решение было за ним, я не знаю, что бы он сделал со мной - или со мной. Если бы решение было за ним, я полагаю, он не знал, что бы он сделал. Однако он передал это президенту Лонгстриту, который распорядился о моем освобождении. Получив приказ, Джексон не только подчинился, но и обошелся со мной довольно любезно".


Лучше, чем ты заслуживал, говорило лицо Ричардсона.


Орландо Уилкокс вздохнул. "Лонгстрит оказался более проницательным, чем я думал. Освободив вас так быстро и с таким хорошим обращением, он позволил Конфедеративным Штатам избежать позора, который обрушился бы на них, если бы они попытались наказать вас за ваши взгляды и действия на протяжении многих лет ".


"Да", - сказала Дугласс, и на этом остановилась. Мученичество было легче рассматривать абстрактно, чем принять во плоти.


Со всего Огайо грохотала артиллерия. "Пушки конфедерации", - сказал капитан Ричардсон и поморщился. "Мы сделали все, что могли, но нам так и не удалось одолеть их".


"Большая дальнобойность современных орудий затрудняет это", - сказал Шлиффен. "Так мы научились, когда сражались с французами. Когда орудия, по которым вы стреляете, находятся за холмом или иным образом скрыты из виду, точно определить дальность стрельбы непросто."


"Верно, верно", - печально сказал генерал Уилкокс. "Во время войны за отделение вы могли видеть, во что стреляли, и во что вы могли видеть, вы могли попасть. Прошло всего двадцать лет, но как много изменилось с тех пор ".


"Мы тратим много боеприпасов на то, чтобы нащупать, где находится другой парень, и это факт", - сказал Ричардсон. "Хорошо, что он делает то же самое с нами, иначе мы были бы в затруднительном положении".


"Тот, кто первым научится определять дальность поражения вражеских орудий, получит большое преимущество в войне, где это произойдет", - сказал Шлиффен.


По столу прокатились одобрительные кивки. Оливер Ричардсон сказал: "Когда они в поле зрения, дальномер, подобный тем, что используются на флоте, принес бы некоторую пользу. Но земля не плоская, как вода. Пушки могут прятаться практически где угодно и стрелять из-за холмов, как вы говорите, полковник. Хотел бы я посмотреть, как парни на броненосцах справятся с этим.


Дискуссия приобрела технический характер. Что касается Фредерика Дугласа, дискуссия стала скучной. Меняя только тему разговора, но не его тон, солдаты, обсуждая лучшие способы подрыва своих врагов на огромных расстояниях, с таким же успехом могли бы быть инженерами пароходов, обсуждающими лучшие способы выжать несколько дополнительных лошадиных сил из двигателя высокого давления.


Подавив зевок, Дуглас поерзал на своем стуле. Но прежде чем он смог подняться, генерал Уилкокс поднял указательный палец. "Я хотел спросить вас кое о чем, сэр", - сказал командующий армией штата Огайо. "Что это было, сейчас? О, да, у меня есть это: во время вашего плена была ли у вас какая-либо возможность поговорить с мужчинами вашей расы, содержавшимися в рабстве в Конфедеративных Штатах?"


Дугласс снова взял себя в руки. "Нет, генерал, я этого не делал. Я хотел бы, чтобы у меня был такой случай, но мне было отказано в нем. Мои похитители пошли на все, чтобы помешать мне иметь какие-либо отношения с моим собственным народом, что, пока меня не вернули по эту сторону линии фронта, я получал всю еду из рук белых солдат, специально выделенных для выполнения задания. Понимая иронию того, что белые слуги у меня на побегушках, возможно, больше, чем это сделали бы власти Конфедерации, я воздержался от того, чтобы указывать им на это, хотя у меня есть все намерения особо упомянуть об этом в одной из моих будущих статей об этом опыте ".


"Они так боялись, что ты развратишь их ниггеров, да?" Сказал Ричардсон. Он оказался в затруднительном положении, которое, должно быть, было неловким для него: Дуглас видел, как он презирал негров, но он также презирал Конфедеративные Штаты Америки. Жонглирование этими двумя отвращениями должно было держать его в напряжении.


"Если, капитан, под развращением вы подразумеваете вселение желания свободы в сердце любого негра", - Дуглас сделал ударение на соответствующем слове, - "на которого я мог бы наткнуться, то я должен сказать, что вы правы. Если вы хотите истолковать это слово в каком-либо другом смысле, я должен почтительно попросить вас выбрать вместо него другой ".


"Это то, что я имел в виду, достаточно близко", - сказал Ричардсон. Дуглас слегка вздохнул. Нет смысла развивать это дальше. Никто из офицеров за столом, даже генерал Уилкокс, не заметил, что Ричардсон назвал братьев Дугласа по рабству неграми - по сути, тоже назвал его ниггером.


Нет. полковник Шлиффен заметил. Печальные глаза на этом неописуемом лице выражали сочувствие к Дугласу. Шлиффен, конечно, был иностранцем. Никто из американских офицеров за столом не заметил ничего необычного. Фредерику Дугласу хотелось, чтобы это удивило его больше. Действительно ли он, в конце концов, сбежал из плена, или только из-за названия, а не из-за самой вещи?


****


Завизжали тормоза, железо заскрежетало о железо. От рельсов полетели искры, напомнив генералу Томасу Джексону о далеких вспышках, замеченных ночью. Поезд был особенным, его заказали по приказу президента Лонгстрита. Ни один кондуктор, идущий по проходу, не крикнул: "Ричмонд! Все на Ричмонд!" Jackson's был единственным Pullman после паровоза и тендера.


Газовые фонари осветили железнодорожные депо Ричмонда и Дэнвилла ярко, как днем. В этом желтоватом свете стоял и ждал капитан. Он вытянулся по стойке смирно, когда Джексон вышел из своей машины. "Сэр, вон там вас ждет экипаж. Вы прибудете сюда менее чем на полчаса позже, чем было запланировано; президент Лонгстрит будет ждать вас".


"Очень хорошо, отведи меня к нему", - сказал Джексон. Часть его - легкомысленная часть, с которой он боролся всю свою жизнь, - хотела, чтобы поезд опоздал на несколько часов, тогда Лонгстрит отправился бы спать, и он смог бы провести ночь в кругу своей семьи, а утром увидеть президента. Но долг превыше всего. "Президент не вызвал бы меня, если бы не считал дело срочным. Давайте отправимся без промедления".


Капитан отдал честь. "Да, сэр. Если вы просто последуете за мной ..." Как он и обещал, экипаж ждал сразу за светом газовых фонарей. Он посторонился, чтобы пропустить Джексона вперед, затем обратился к старому негру, державшему поводья: "Резиденция президента".


"Да, сэр". Кучер приподнял свой цилиндр, прикрикнул на лошадей и щелкнул кожаными ремнями. Экипаж тронулся. Время от времени Джексон видел людей в форме на улицах Ричмонда. Но он вполне мог бы делать это и в мирное время, здесь, в столице своей страны. Судя по зрелищу, представшему его глазам, он не смог бы доказать, что Конфедеративные Штаты находились в состоянии войны.


"У вас была хорошая поездка, сэр?" - спросил сопровождавший его капитан.


"Посредственный", - ответил он. "Что касается путешествия, то все прошло достаточно хорошо. Однако я бы солгал, если бы сказал, что мне не терпелось покинуть Луисвилл с неурегулированным боем". Он уставился на молодого офицера так, словно это была его вина. Как он и надеялся, этот взгляд пресекал дальнейшие вопросы, пока экипаж не загрохотал по Шоко-Хилл к президентскому особняку.


"Рад видеть вас, генерал", - сказал Дж. Моксли Соррел, как будто Джексон приехал из военного министерства, а не из Луисвилля. "Проходите, сэр. Президент ждет вас". Это было необычно. Джексон не мог вспомнить, когда в последний раз ему не приходилось остывать в приемной, пока Лонгстрит заканчивал разбираться с кем бы то ни было в его кабинете перед главнокомандующим.


На этот раз Лонгстрит просматривал бумаги, когда вошел Джексон. "Вы хорошо провели время", - сказал он, вставая, чтобы пожать Джексону руку. "Садитесь, садитесь. Устраивайтесь поудобнее. Могу я крикнуть, чтобы принесли кофе?"


"Благодарю вас, ваше превосходительство. Кофе был бы очень кстати". Как обычно, Джексон сидел неподвижно, не обращая внимания на мягкие, почти дразнящие попытки кресла склонить его к более расслабленной позе. Лонгстрит не кричал, требуя кофе; он позвонил в колокольчик. Дымящийся напиток появился с похвальной быстротой. Джексон насыпал ложкой сахар в свою чашку, сделал глоток, кивнул и сказал: "А теперь, сэр, могу я поинтересоваться, что было настолько срочным, что потребовало убрать меня с поля зрения моего командования, не видя конца битвы?"


Лонгстрит тоже выпил немного кофе, прежде чем спросить: "Вы ожидаете, что "янкиз" прорвутся, пока вас не будет?"


"Я вообще не ожидаю, что они прорвутся", - отрезал Джексон. Лонгстрит только улыбнулся ему. Через мгновение у него хватило такта принять застенчивый вид. "Очень хорошо, ваше превосходительство: я принимаю вашу точку зрения. Возможно, мое отсутствие не подвергнет чрезмерной опасности фронт. Тем не менее..."


"Тем не менее, я хотел, чтобы вы были здесь, генерал". Лонгстрит воспользовался привилегией президента и отменил ее. "Переговоры по телеграфу слишком обременительны. Если бы телефон был усовершенствован до такой степени, что я мог бы оставаться в Ричмонде, а вы в Луисвилле, это могло бы помочь, но мы должны иметь дело с жизнью такой, какая она есть, а не с жизнью, какой мы хотели бы ее видеть или какой она может быть через десять или пятьдесят лет ".


"Я понимаю суть, мистер Президент, уверяю вас", - сказал Джексон. Когда Лонгстрит говорил "совещаться", он часто имел в виду лекцию. Как и многим умным людям, ему нравилось слушать самого себя. Джексон никогда не видел его таким счастливым, когда слушал кого-то другого.


И президент продолжал говорить. Однако из его уст прозвучала похвала Джексону, к которой главнокомандующий Конфедератов был не прочь прислушаться: "Вы поступили совершенно правильно, когда телеграфировали мне после того, как Фредерик Дуглас попал в ваши руки. После отражения первого штурма янки в Луисвилле отправка этой телеграммы вполне может оказаться вашим самым важным действием во всей кампании ".


"Это очень любезно с вашей стороны, ваше превосходительство, но, конечно, вы преувеличиваете", - сказал Джексон.


"Я этого не делаю! Я ни в коей мере не преувеличиваю ситуацию". Лонгстрит начал загибать пальцы, прикидывая возможные варианты. "Если бы солдаты, захватившие его, застрелили его, поняв, кем и чем он был, мы могли бы заявить, что он был убит в бою. Если бы они линчевали его, поняв, кем и чем он был ..."


"Судьба, которую он почти постиг", - вмешался Джексон.


"Я верю в это". Лонгстрит содрогнулся. "Если бы они это сделали, мне пришлось бы наказать их и объявить всему миру, что они совершили позорный поступок без разрешения кого-либо более высокого ранга. И если бы вы повесили его, генерал, - президент CSA сурово нахмурился, - это было бы очень плохо. Я не знаю, как я мог бы это починить".


"Господин президент, вы начинаете с теней", - сказал Джексон. "Дуглас" - он забыл сказать "мистер Дуглас" - "видная фигура в Соединенных Штатах, но его известность не переходит в популярность".


"То, что вы говорите, верно, насколько это возможно", - согласился Лонгстрит, величественно кивая головой. "Это не заходит достаточно далеко. Вы видите из-за холма битву прямо впереди, но не более крупное сражение три недели спустя и на расстоянии половины штата ".


"Тогда просветите меня", - сказал Джексон более чем немного раздраженно. Он знал, что ему не сравниться с Лонгстритом как политику, но ему не нравилось, когда его тыкали носом в этот факт.


Почти к его разочарованию, Лонгстрит просветил его: "Как вы говорите, Дуглас далеко не так популярен в США, как ему хотелось бы . Он ставит в неловкое положение своих соотечественников, напоминая им, что они проиграли войну за отделение, неприятный факт, на котором они предпочли бы не зацикливаться. Но Дуглас популярен во Франции, и он чрезвычайно популярен в Англии, и так было более тридцати лет. Нам было бы легче объяснить Соединенным Штатам, как мы убили одного из их граждан, чем нашим союзникам, как мы пришли к тому, чтобы убить человека, которого они почитают ".


"Ах. Теперь я вижу это ясно". Джексон склонил голову перед президентом. "Я смиренно прошу у вас прощения, ваше превосходительство: в таких вопросах ваш разум действительно раскидывает более широкую сеть, чем мой".


"У каждого кота своя крыса", - сказал Лонгстрит. Это было не совсем то же самое, что признать, что Джексон стал лучшим солдатом, чем он сам, но этого было достаточно, чтобы удержать главнокомандующего от обиды. Затем президент CSA наклонился вперед и спросил: "И как вы нашли Дугласа, генерал?"


Он, возможно, принял бы почти тот же удивительно алчный тон, если бы спросил Джексона о непристойной фотографии или о чем-то другом, одновременно незаконном и привлекательном. После встречи с негритянским агитатором Джексон понял почему. "Он ... грозный человек, ваше превосходительство", - ответил он после паузы, проведенной в поисках подходящего слова.


"Я верю в это", - сказал Лонгстрит.


Но Джексон, однажды начав со своего суждения, не сдавался, пока не завершил его: "Если бы все люди его расы были наделены дарами, хотя бы приближающимися к тем, которыми обладает он, нам никогда бы не удалось держать их в рабстве".


"Я тоже в это верю, но они не настолько одарены. Я читал большую часть его работ", - сказал Лонгстрит. Джексон моргнул, пораженный. Президент заметил это моргание и рассмеялся. "Разве вы не предпочитаете знать врага, генерал?"


"Мм", - сказал Джексон. "Выражаясь таким образом, да, сэр".


"Сделав это, я скажу, в пределах этих четырех стен и этих четырех ушей, что немногие белые люди наделены дарами, даже приближающимися к его. В любой публичной обстановке, конечно, я не сказал бы ничего подобного ".


"Я понимаю, ваше превосходительство", - сказал Джексон. И он понял. Конституция Конфедерации предписывала свободу слова, но никто не воспользовался этим мандатом, чтобы провозгласить равенство негров с белыми, не говоря уже о своем превосходстве над ними.


"Как я уже сказал, вы оказали нации хорошую услугу своей терпимостью", - сказал Лонгстрит. "Я получил телеграммы как из Лондона, так и из Парижа, в которых выражалась благодарность и поздравления нам за быстрое освобождение Дугласа. Я убежден, что это сделало наших союзников более готовыми играть активную роль в борьбе против США".


"Они, безусловно, сделали это в последнее время", - сказал Джексон с улыбкой. Теперь он рассказал об ударах по своим пальцам: "Бостон, Нью-Йорк, Великие озера, Лос-Анджелес - приятно видеть, что французы что-то делают в Сан-Франциско, этом городке на территории Вашингтона ..."


"Сиэтл". Название дал Лонгстрит.


"Спасибо вам, господин президент. И это вторжение на территорию Монтаны - еще один удар, на который янки будет трудно найти эффективный ответ".


"Ах. Я вижу, вы не слышали последних новостей". Улыбка пробилась сквозь бороду Лонгстрита, как солнце сквозь облака. "Это не ваша вина, генерал - вы были в поезде. Но этим утром британские и канадские войска пересекли границу из Нью-Брансуика в Мэн ".


"Мэн?" Джексон театрально поежился. "Брр! Зачем кому-то это нужно? Дайте мне Мексику в любой день. Или, если смотреть из Канады, Мэн выглядит теплым?"


"Есть одна пугающая мысль", - сказал Лонгстрит с улыбкой. "Но есть две веские причины для вторжения в это. Во-первых, граница, которая не была урегулирована до 1840-х годов, не была урегулирована полностью к удовлетворению Англии. И другая, - улыбка стала шире, как будто президент приглашал Джексона поделиться шуткой, - другая заключается в том, что Мэн - родной штат президента Блейна, что делает вторжение вдвойне унизительным для него".


"Ах", - сказал Джексон, оценив красоту этого.


С некоторым диким удовлетворением Лонгстрит продолжал: "Когда я в последний раз предлагал президенту Блейну мир при существующем до Гелиума статусе-кво, он отказался, не в последнюю очередь на том основании, что Соединенные Штаты были непобедимы. Если я снова сделаю ему то же самое предложение, ему будет сложнее выдвинуть это требование ".


"Он, конечно, согласился бы", - сказал Джексон со смешком. Затем он взял себя в руки и изучающе посмотрел на президента Конфедеративных Штатов. "Ваше превосходительство, вы думаете о возобновлении этого предложения?"


Большая львиная голова Лонгстрита поднялась и опустилась. "Да. Наряду с вопросом Дугласа, узнать ваше мнение о таком шаге было другой причиной, по которой я попросил вас прийти сюда. Я считаю, что в настоящее время никто в США или где-либо еще в мире не может поверить, что мы предложим мир скорее потому, что мы слабы, чем потому, что мы сильны. Что скажете вы?"


"Наш Господь действительно сказал: "Блаженны миротворцы", - ответил Джексон, - "но я должен сказать вам, что я предпочел бы, чтобы Соединенные Штаты заплатили высокую цену за развязывание войны из-за чего-то, что изначально их не касалось".


"Необходимость отказаться от войны, ничего не приобретя, и необходимость признать наше право на Чиуауа и Сонору, чтобы предотвратить приобретения, на которые они в первую очередь пошли войной, должна быть достаточной ценой, не так ли?" Спросил Лонгстрит. "Соединенные Штаты уже дважды избирали президентов-республиканцев, дважды почти сразу после этого вступали с нами в войну и дважды потерпели унизительную неудачу в достижении своей цели. Исходя из этого, генерал, как вы думаете, сколько времени пройдет, прежде чем они изберут третьего президента-республиканца?"


"Возможно, раньше, чем вы думаете, господин президент, если вы подведете их слишком мягко", - сказал Джексон.


"Вы хотите сказать, что я не должен этого делать?" Лонгстрит выглядел несчастным, как всегда, когда кто-нибудь с ним не соглашался. "Они там, генерал". Он указал на север. "Они будут там. Мы не можем подчинить и оккупировать их. Теперь они видят, что не могут подчинить и оккупировать нас. Разве этого недостаточно?"


Воздух с шипением вырвался сквозь зубы Джексона. "Скажем так..." Он сам не был счастлив и близко к этому, но президент был прав. Неохотно он сказал: "Возможно, это можно попробовать".


"Я знал, что ты увидишь это по-моему". Теперь Лонгстрит расплылся в улыбке. Почему бы и нет? Подумал Джексон. Он получил то, что хотел.


****


Завизжали тормоза, железо заскрежетало о железо. От рельсов полетели искры. Бревет бригадного генерала Джорджа Кастера повернулся к своему брату и сказал: "Напоминает тебе вспышки выстрелов в ночном бою, не так ли, Том?"


Майор Том Кастер пожал плечами. "Никто не пытается убить нас, пока нет, если только это не железнодорожная линия".


Кондуктор просунул голову в вагон, в котором находились офицеры Пятой кавалерийской. "Грейт Фоллс!" он крикнул. "Все в Грейт Фоллс!"


Кастер поерзал на скамейке, которую он занимал слишком долго. Что-то в его спине резко щелкнуло. Он вздохнул с облегчением. "Во всяком случае, так немного лучше. Железные дороги, - пробормотал он. "Ах, железные дороги. Как мне нравится, когда самый быстрый способ добраться отсюда до вон того - обогнуть три стороны квадрата".


Он снова потянулся. Несмотря на приветственный щелчок, его спина оставалась несчастной. Чтобы добраться из Солт-Лейк-Сити в Грейт-Фоллс, его полку пришлось вернуться назад мимо Денвера, затем через Небраску, в страну Блэк-Хиллз на территории Дакота, срезав угол территории Вайоминг, прежде чем они, наконец, вошли в Монтану. И это было некоторое время назад; сама Монтана была большим местом.


"Слава Богу, что нас здесь встречают не генерал Гордон и британская армия", - проворчал он. "Разве это не было бы прекрасно?- попасть под обстрел, когда мы пытались покинуть поезд, я имею в виду".


"Случалось пару раз во время последней войны, не так ли, Оти?" сказал его брат. "Но ты прав - это не то, чем я хотел бы заниматься ради развлечения. Нам чертовски повезло, что мормоны не приветствовали нас таким образом, когда мы добрались до Юты ".


"О, разве я этого не знаю". Кастер поднялся на ноги, когда поезд замедлил ход и остановился. "Что ж, давайте высаживаться и отправляться в путь. Чем скорее мы выступим, тем скорее сможем отправить проклятых -проклятых-англичан обратно за границу с поджатыми хвостами".


Он первым вышел из машины. В те дни, когда он был простым полковником, другие могли попытаться уйти раньше него - скорее всего, Том, чем кто-либо другой. Но эти блестящие звезды на его погонах заставили остальных офицеров замереть на своих местах, пока он не прошел мимо. Генерал, подумал он и выпрямился. Я генерал.


Он спрыгнул на землю, шаркая ботинками по гравию. Полковник пехоты стоял там, ожидая, чтобы поприветствовать его, светловолосый мужчина на несколько лет старше его и обветренный солнцем, ветром и снегом. "Добро пожаловать в Монтану, генерал Кастер", - сказал он, отдавая честь.


Его голос был знаком, даже если его лицо не показалось знакомым с первого взгляда. Кастер посмотрел еще раз и повторил. "Генри Уэлтон, ты сукин сын!" - воскликнул он и сжал руку другого мужчины. "Я слышал, что вы были в этих краях, но в спешке, чтобы добраться сюда из Солт-Лейк-Сити, это напрочь вылетело у меня из головы. Клянусь громом, как здорово видеть вас снова. Прошло много времени, не так ли?"


"С тех пор, как мы были парой ярких молодых людей Макклеллана? Почти двадцать лет", - сказал Уэлтон. "Все получилось не так, как мы хотели. Будем надеяться, что на этот раз у нас все получится лучше ".


"Аминь, и нам лучше", - сказал Кастер. Он схватил своего брата за руку. "Генри, ты когда-нибудь встречал здесь Тома?" Когда Уэлтон покачал головой, Кастер продолжил более официально: "Полковник Уэлтон, я хотел бы представить вам моего младшего брата, майора Тома Кастера. Том, Генри Уэлтон и я оба служили вместе в штабе Маленького Мака во времена нашей армии на Потомаке".


"Очень рад познакомиться с вами, сэр", - сказал Том.


"А вы, майор". Уэлтон понизил голос, снова обращаясь к Джорджу Кастеру: "И после всей этой службы в армии Потомака, как вам понравилось служить под командованием бригадного генерала Джона Поупа?"


"На самом деле, все прошло лучше, чем я предполагал", - ответил Кастер. "Естественно, мы расходились во взглядах на генерала Макклеллана, но обнаружили общее отвращение к Святым последних дней, а другое - к способностям и характерам Авраама Линкольна такими, какие они есть". Он напрягся. "Говорите о дьяволе! Вот он на платформе. Я думал, что никогда больше не увижу этого проклятого богом старого гробовщика" - он забыл о "дэшед" и других эвфемизмах, - "после того, как мы отправили его собирать вещи из Солт-Лейк-Сити".


"С тех пор он большую часть времени торчит здесь, пытаясь создать проблемы", - ответил Уэлтон. "Ему это удалось в Хелене, но в Грейт-Фоллз ему не так везло… Господи, вот он идет. Чего он хочет от нас?"


Линкольн возвышался над Генри Уэлтоном и обоими Кастерами. Приподняв шляпу перед Джорджем, он сказал: "Я знаю, вы находите мои добрые пожелания излишними, полковник Кас..." Он спохватился. Он был наблюдательным человеком. "Извините меган генерала Кастера. Поздравляю. В любом случае, я искренне надеюсь, что вам улыбнется удача в изгнании захватчика с нашей земли".


"Я намерен сделать именно это, мистер Линкольн", - сказал Кастер. "И когда я сделаю это, и когда наша великая нация снова будет свободна обратиться к мирным делам, я ожидаю, что вы, сэр, продолжите натравливать класс на класс и проповедовать ненависть и раздор, пока они не втопчут вас в землю".


"Я не проповедую ни того, ни другого", - тихо сказал Линкольн. "Я проповедую справедливость и равенство для всех людей в Соединенных Штатах".


"Да, для мормонов", - издевался Кастер. "Мы даровали им справедливость и равенство , все верно - они были совершенно равны на волоске".


Длинное, печальное лицо Линкольна становилось все длиннее и печальнее. "Я уже слышал об этом. Пусть это не вернется, чтобы преследовать нас".


"Тьфу! Ты заботишься о мормонах больше, чем о порядочных гражданах Соединенных Штатов". Изобразив презрение, Кастер повернулся спиной. "Я потратил достаточно времени впустую. Теперь нужно привести в движение этот полк ". Позади себя он услышал, как Линкольн уходит. Походка экс-президента была походкой гораздо более молодого человека, твердой и размеренной. Пока Кастер уходил, его не волновало, как он звучит.


Кавалерийские солдаты гуськом вышли из вагонов позади того, в котором находились офицеры полка. Они поспешили обратно к товарным вагонам, в которых находились их лошади. Из одного товарного вагона вышли не лошади, а полковые пушки Гатлинга и передние конечности, которые их экипажи осторожно направляли вниз по специальным, очень широким пандусам.


"Небеса!" Брови Генри Уэлтона удивленно приподнялись. "У вас достаточно этих хитроумных приспособлений, не так ли?"


"Достаточно и с запасом", - ответил Кастер не совсем радостно. "У меня было два в Канзасе, я отправился на индейскую территорию и хорошо поработал с ними. После того, как мой полк отправили в Юту, чтобы помочь внушить благоговейный страх мормонам, остальные полдюжины были прикреплены ко мне только по той причине, что первые двое хорошо поработали. И когда мне приказали прибыть сюда, мне приказали прибыть сюда со специально включенными пушками Гатлинга ".


Уэлтон задал первый вопрос, который пришел бы в голову любому хорошему солдату: "Смогут ли они не отставать?"


"Первые два достаточно преуспели в Канзасе", - сказал Кастер. "Я позаботился о том, чтобы у орудийных лафетов были хорошие лошади, а не винты. Я делал то же самое со всеми ними, но теперь, с восемью пушками и восемью передками, у нас в четыре раза больше проблем, которые могут пойти не так ". Он изобразил тон безжалостного прагматизма: "Если они создадут проблемы во время предвыборной кампании, я оставлю их позади, вот и все".


"Конечно, в этом есть смысл", - сказал Уэлтон. "Что ж, у нас будет возможность посмотреть, насколько успешно они доберутся отсюда до соединения с Седьмой пехотной. С этого момента мы будем двигаться против британцев, так что, если они не смогут идти в ногу, им придется отступить ".


Лицо Кастера нахмурилось. "Меня проинформировали не так хорошо, как хотелось бы", - сказал он, что было бы преуменьшением, пока не подвернется нечто большее. Он ликовал, получив командование в Монтане, но вместе с командованием пришла и ответственность. "Вы не вступаете в контакт с врагом?" Ему было все равно, как это звучит.


"Мои регулярные пехотинцы не такие, нет, сэр", - ответил Уэлтон, что понравилось Кастеру еще меньше. Затем пехотный офицер продолжил: "Но Первая добровольческая кавалерия Монтаны ведет перестрелку с лайми - это Несанкционированный полк, вы знаете".


"Добровольческая кавалерия?" Презрительно сказал Кастер - он не знал и не мог знать. "Несанкционированная добровольческая кавалерия?"


"Они хорошие люди, сэр - такие же хорошие, как многие ваши солдаты", - сказал Уэлтон. Кастер не верил, что это продлится ни минуты, но, если командир Седьмого пехотного полка думал, что это правда, они могли бы оказаться лучше, чем предполагало их название. Далее Уэлтон обратился именно к этому вопросу: "Они начали называть себя Несанкционированным полком, потому что им было чертовски трудно попасть на службу в США после того, как их завербовал полковник. Они все еще с гордостью носят это имя - можно сказать, палец в глаз Военному министерству ".


"Хорошо, полковник, на данный момент я должен верить вам на слово относительно таких вещей, поскольку сам их не видел". Тон Кастера оставался пренебрежительным.


Генри Уэлтон предостерегающе поднял руку. "Сэр, это действительно красивое подразделение. И их полковник, парень, который их завербовал и организовал, - парень, с которым нужно быть осторожным. Так или иначе, попомните мои слова, он заставит мир обратить на него внимание ".


"Их полковник - парень?" Кастер не был уверен, что правильно расслышал.


"Теодору Рузвельту двадцать два ... хотя скоро ему исполнится двадцать три". Уэлтон говорил с определенным мрачным удовольствием.


"Клянусь Годфри!" Кастер взорвался.


"Верно, один из тех". Уэлтон кивнул. "Он обведет вокруг пальца любых троих обычных мужчин, которых вы могли бы назвать. Он обводил вокруг пальца меня не один раз, я вам это скажу. Вы знаете, о чем он напоминает мне? Он напоминает мне о вас, сэр, в тот день, когда вы поступили в штаб генерала Макклеллана. Вы помните?"


"Я вряд ли забуду", - сказал Кастер с улыбкой.


Уэлтон продолжал, как будто он ничего не говорил: "Там мы были, на берегах Чикахомини, и Маленький Мак поинтересовался, насколько там глубоко. И что ты сделал? Вы пришпорили свою лошадь в реку, добрались до другого берега - Бог знает как, потому что там было неглубоко, - а затем вернулись на другой берег и сказали: "Вот насколько она глубока, генерал". Рузвельт сделал бы там то же самое. Я не могу вспомнить никого другого, кого я когда-либо видел, кто бы это сделал ".


"Хм". Кастер не был уверен, что ему это понравилось; он предпочитал считать свою безудержную браваду уникальной. "Что ж, посмотрим. Человек, который изо всех сил сражается с врагом, наверняка найдет место для себя ".


"Да, сэр". Уэлтон огляделся. "Ваш полк формируется с поразительной скоростью. Пройдет совсем немного времени, прежде чем вы будете готовы выступить, не так ли?"


"Мы не добровольцы, несанкционированные или нет", - сказал Кастер с более чем намеком на самодовольство. "Клянусь Богом, было бы здорово выбраться на чистый воздух верхом на лошади, вместо того чтобы сидеть взаперти в ящике на колесиках, вдыхая пары чужого табака, пока не станет казаться, что я курю сам".


Уэлтон усмехнулся. "Что ж, тогда, сэр, я не предложу вам сигару, как собирался." Он достал одну, закурил и выпустил счастливое облако дыма.


"Так и не обзавелся этой привычкой, - сказал Кастер, - хотя я действительно подумываю о том, чтобы начать сейчас, после такого хорошего начала".


"Я знаю, что у тебя есть такая привычка". Генри Уэлтон снял с пояса фляжку. В ней многозначительно булькнуло.


Но Кастер снова покачал головой. "Я был человеком, который воскресил бы Аида, конечно же. Но я не прикасался к спиртному и почти не проклинал - с тех пор, как женился на Либби сразу после войны за отделение."


"Ну и ну", - сказал Уэлтон. "Мне поздравить вас или посочувствовать вам?"


"Один из них должен это сделать", - ответил Кастер. "Но я скажу тебе вот что, Генри - если мы не победим британцев, то с таким же успехом можем напиться, потому что вся страна вылетит в трубу". Генри Уэлтон торжественно кивнул.


****


Джеб Стюарт снял шляпу и обмахнулся ею. "В Эль-Пасо было жарко", - сказал он майору Горацио Селлерсу. "В Кананее жарче. Не знаю, поверил бы я в это, если бы кто-нибудь рассказал мне это прошлой весной, но это так ".


Его адъютант печально кивнул в знак согласия. При его коренастом телосложении жара сказывалась на нем сильнее. Когда он говорил, он говорил о другом виде теплоты: "Последний обоз из Эль-Пасо тоже запоздал. Если янки нанесут нам удар сейчас, они могут накалить обстановку. Мы все еще не собрали все боеприпасы, которые использовали против них на территории Нью-Мексико ".


"Вчера я отправил телеграмму, спрашивая, где фургоны", - сказал Стюарт. "Пока не получил ответа. Может быть, леска снова оборвалась; бог знает, как она держится, натянутая от кактуса к столбу забора в таком виде. Может быть, корова споткнулась о проволоку. И, возможно, янки замышляют что-то дальше на восток. Если я ничего не услышу из Эль-Пасо завтра к этому времени, я собираюсь выслать отряд кавалерии и посмотреть, что происходит ".


"Железнодорожная линия также может быть разрушена к востоку от Эль-Пасо", - сказал Селлерс. "Не то чтобы мы не беспокоились об этом".


"Нет, это не так". Стюарт поднимал пыль, шагая по главной улице Кананеи, которую вряд ли можно было бы назвать переулком в обычном городе, городе, в котором была хоть какая-то жизнь. " Эль-Пасо находится в конце длинной линии поставок из остальной части CSA, и мы находимся в конце длинной линии поставок из Эль-Пасо. Полагаю, мне следует опуститься на колени и поблагодарить Бога за то, что наши боеприпасы поступили так хорошо, как поступили ".


"Неловко пытаться вести битву без этого", - согласился майор Селлерс, у которого был сардонический склад ума. "Мы почти выяснили это, ценой наших усилий, в Tombstone. Если бы у "янкиз" была там пара рот постоянных игроков вместе с "Томбстоун Рейнджерс", мы могли бы обнаружить, что сильно вгрызлись в вишневую косточку ".


"Это так". Язык Стюарта сам по себе пробежался по сломанному зубу с левой стороны нижней челюсти. Он сделал это не с вишневой косточкой, а с кусочком куриной кости. Сравнение все равно задело за живое. Он продолжил: "Тем не менее, мы преподали янки урок. С тех пор, как мы разгромили их в том последнем бою, они даже не пытались перебросить солдат на территорию своей собственной страны, которую мы захватили, не говоря уже о том, чтобы спуститься в Сонору ".


Но рассчитывать на то, что Соединенные Штаты будут хранить молчание, было ошибкой, как понял Стюарт в тот день, когда полумертвый кавалерист Конфедерации въехал на загнанной лошади в Кананею. Ведро воды вылили ему на голову, еще одно вылили на него, и стакан мескаля, вылитый после этого, сотворил чудеса, приведя солдата в чувство. "Облей меня еще раз", - сказал он, то ли желая получить еще воды, то ли еще мескаля, Стюарт не знал.


"Какие новости?" потребовал командир Транс-Миссисипского.


"Сэр, чертовы янки напали на наш обоз, может быть, в двадцати милях к западу от этого местечка Янош", - ответил солдат. "Не похоже, чтобы они тоже наехали на нас. Они ждали там, прямо на дороге, как будто они приехали туда некоторое время назад и собирались остаться ".


"О, они были, не так ли?" Глаза Стюарта загорелись. "Это то, что они думают. Сколько у них мужчин?"


"Похоже на пару отрядов кавалерии, может быть, с ними была пехота", - ответил солдат. "Я ехал в арьергарде, но я посчитал, что вам нужно знать, что у них на уме, хуже, чем у людей в Эль-Пасо, поэтому я обошел засаду и сумел проскочить мимо этих ублюдков так, что они меня не заметили. Они были слишком заняты уборкой фургонов, чтобы обратить внимание на одинокого всадника. Вы думаете, моя лошадь выживет, сэр? Это мощная засушливая местность, по которой я проехал на нем, и я мало что сделал для того, чтобы остановиться, вы понимаете, что я имею в виду?"


"Да", - сказал Стюарт. "Я не знаю о твоей лошади". Он знал о том, как добывать пищу в захваченном обозе; он много раз делал это во время войны за отделение. Он также знал, что солдат был прав насчет того, насколько сухой была земля между Кананеей и Яношем. Если бы он поскакал галопом во главе колонны всадников, он добрался бы до янки полтора дня спустя со всеми лошадьми на пороге смерти, как сейчас было у этого солдата. Кавалеристы США окружили бы его кольцами.


Если бы он галопом выехал во главе колонны всадников…


Он разыскал полковника Калхауна Рагглза, командира Пятой кавалерийской, и изложил свои трудности. "О, да, сэр, мы можем это сделать", - уверенно сказал полковник Рагглз. "Эти сукины дети янки даже не подумают, что мы сможем напасть на них так быстро, как мы это сделаем".


"Это то, что я надеялся услышать от вас", - ответил Стюарт. "Приведите свой полк в порядок, полковник; мы отправляемся, как только сможем".


Полковник Рагглз приподнял одну из своих кустистых бровей, словно сигнальный флаг. "Мы", сэр?" спросил он. "Вы уверены?"


"Боже мой, да", - ответил Стюарт. "Неужели ты думал, что я упущу шанс прокатиться с Пятым верблюдом, если он когда-нибудь выпадет?" Или вы отрицаете, что угроза нашей линии снабжения является делом достаточно важным, чтобы потребовать внимания командующего армией лично?"


"Нет, сэр, и еще раз нет, сэр. Дело только в том, что..." В глазах Раглса появился лукавый блеск. "Дело только в том, что если вы будете ездить на верблюде так же, как танцуете кадриль, сэр, вы будете выдергивать плоскогубцами колючки кактуса из своей задницы, прежде чем мы проедем милю. Не имея в виду никакого неуважения, конечно."


"О, конечно. Боже упаси вас проявить неуважение", - сказал Стюарт. Оба офицера рассмеялись. Стюарт продолжал: "Я был на борту паршивых тварей, о которых мечтает ваш полк, полковник, но я никогда не видел их в подобном действии, нападающих через пустыню с расстояния, с которым лошади не могут и надеяться сравниться".


"Для этого они и существуют, сэр", - сказал Рагглз. "За эти годы мы нанесли ко-манчам несколько ударов, которых они никогда не ожидали получить, после того как они совершили набег на западный Техас из Нью-Мексико. И теперь мы можем нанести удар по янки, которые заплатили им за это. Это будет для меня настоящим удовольствием, сэр. Мы будем готовы отправиться в путь примерно через час."


Он сдержал свое слово. Большую часть этого часа Стюарт потратил на то, чтобы убедить майора Горацио Селлерса, что он не просто баловал себя, уезжая на пятом верблюде. Он потакал себе, и он знал это. Но силы США, стоящие поперек его линии снабжения, тоже были серьезным делом. "Это то, о чем мы говорили до того, как прискакал солдат, если вы помните", - сказал он. После того, как он повторил это несколько раз, майор Селлерс, как в ранге, так и без аргументов, вскинул руки в воздух и сдался.


Несмотря на то, что Стюарт сказал полковнику Раглсу, он уже несколько лет не ездил на верблюде. Он быстро обнаружил несколько вещей, о которых забыл: отвратительный запах животного, странное ощущение седла под ним и еще более странную хватку, которую его ноги имели на животном, и как высоко он был, когда оно неохотно поднялось после того, как неохотно опустилось на колени, чтобы позволить ему сесть.


Его походка тоже была странной, когда он отправился на восток через пустыню с остальной частью Пятой кавалерии Конфедерации. Он раскачивался из стороны в сторону гораздо сильнее, чем хорошая, честная лошадь. Стюарт начал подозревать, что верблюдов называли кораблями пустыни не только потому, что они могли преодолевать большие расстояния по малой воде, но и потому, что человек мог легко заболеть морской болезнью верхом на одном из них.


Несмотря на это раскачивание, в другом смысле рысь верблюда была более плавной, чем у лошади. Наряду с твердыми копытами на концах пальцев ног, он также ударял по земле мягкими ступнями. Никакие толчки не поднимались по его ногам к нему. Его шаги были медленными, но они были настолько длиннее, чем у лошади, что Стюарт был поражен, когда осознал, как быстро бесплодная сельская местность проносится слева и справа от него.


И, хотя сельская местность могла показаться ему бесплодной, верблюды считали, что здесь течет молоко и мед - или, по крайней мере, растут кактусы и колючие кусты, которым они нашли адекватную замену. Всякий раз, когда полковник Рагглз останавливал полк, чтобы дать людям и животным отдохнуть, верблюды отправлялись на кормежку. Колючки, казалось, их нисколько не беспокоили. С некоторых кактусов, которые они надкусили, сочился сок, так что они получали что-то вроде воды в качестве добавки к пище.


Солнце клонилось к горизонту за Пятым караваном Верблюдов.


Полковник Рагглз крикнул Стюарту: "Я полагаю, мы продолжим путь ночью, сэр?"


"Я должен так сказать". Стюарт указал вперед, где толстая, почти полная луна низко висела на юго-востоке. "Это осветит наш путь. Мы не будем двигаться так быстро, как при дневном свете, но мы проделаем хорошую работу - и мы проделали удивительно хорошую работу до сих пор, если кто-нибудь хочет знать. Мы должны обрушиться на янки завтра до полудня, вы не находите?"


"Вам лучше поверить в это, сэр", - ответил Рагглз. "Когда вы хотите в спешке добраться куда-нибудь далеко, верблюды - лучшая вещь по эту сторону железной дороги".


Они также были самыми шумными вещами по эту сторону железной дороги. Они стонали и жаловались, когда начинали, они стонали и жаловались, когда останавливались, и они стонали и жаловались в перерывах, чтобы не заскучать. Стюарт начал понимать, почему требовался особый тип солдата, чтобы хотеть иметь с ними что-то общее: их было легче ненавидеть, чем любить. Но как их длинные шаги разъедали землю!


Всю ночь ехала Пятая упряжка верблюдов. Возможно, кто-то из солдат, давно привыкший к своим животным, смог заснуть в седле. К тому времени, когда солнце окрасило восточный горизонт в серый цвет, а луна скрылась за спиной Стюарта на западе, он зевал, но он и остальные мужчины продолжали идти. Когда рассвет растянул расстояние, которое мог видеть человек, полковник Рагглз выслал разведчиков впереди основных сил полка, чтобы разведать позиции янки.


Они обнаружили силы США чуть позже девяти, более чем на час раньше, чем ожидал Стюарт. "Чертовы янки за вами следили?" он спросил.


"Не думаю, что так, сэр", - ответил один из разведчиков, и остальные кивнули.


Стюарт взглянул на Рагглса. "Мы превосходим их числом. Если мы рассредоточимся и ударим по ним сразу с трех сторон, как целая армия поступила с янки при Томбстоуне, они не смогут противостоять нам ".


"Полагаю, вы правы, сэр", - сказал Рагглз. "Я бы не сказал этого, если бы мы ехали верхом, но я думаю, что мы должны ехать верхом. Вонь от верблюдов приводит в панику лошадей, которые к ним не привыкли, - вы это видели, - и их вид должен повергнуть в панику янки, которые никогда раньше не видели ничего подобного ".


"Хорошо", - сказал Стюарт. "Мы сделаем это".


Он повернул на север с тремя солдатами из полка. С запада уже началась стрельба, когда его люди увидели позиции янки. Это был блокпост с расположенным за ним лагерем, подходящий для нападения из засады на колонну снабжения, но не предназначенный для отражения серьезного нападения.


Пятая упряжка верблюдов издавала вопли повстанцев, когда их неуклюжие скакуны неслись на охваченные ужасом американские войска. Несколько янки сели в седло, но их лошади не хотели иметь ничего общего с верблюдами конфедерации. Еще больше американских солдат сражалось в качестве пехотинцев, но, захваченные с фланга и застигнутые врасплох, они долго не продержались.


Пара пуль просвистела мимо Стюарта. Он выстрелил из своего карабина "Тредегар" четыре или пять раз и подумал, что, возможно, ранил одного убегающего янки. Затем вместо флагов перемирия начали развеваться белые носовые платки и рубашки. Бои не могли продолжаться более получаса.


"Вы, чертовы ребятки, сражаетесь не так, как следовало бы", - пожаловался недовольный сержант США.


"Вообще не пришлось бы сражаться, если бы не вы, ребята", - сказал Стюарт, позаимствовав презрительное название Роберта Э. Ли для "янкиз". Он обнаружил, что находится в приподнятом настроении - американские войска еще не отправили все захваченные фургоны с припасами в Нью-Мексико, за пределы его досягаемости. Это заставило его добавить: "Мы сражаемся ради победы - и я думаю, мы собираемся это сделать". Опечаленный сержант не стал спорить.


## Глава 15


Красные мундиры!" - крики скаутов эхом разносились по прериям Монтаны. "Красные мундиры наступают!"


"Вперед, парни!" Теодор Рузвельт призвал солдат Несанкционированного полка или те его части, которые присоединились к нему, попытаться помешать продвижению британской колонны, проникающей на территорию США. "Вперед!" - повторил он. "Англичане тоже носили красное сто лет назад, когда мы разгромили их во время революции. А патриотически настроенные континентальные солдаты носили синее, точно так же, как и мы. Они победили, несмотря на большие шансы, и мы тоже можем. Вперед!"


Они шли вперед с радостными криками на устах. Первый лейтенант Карл Джобст сказал: "Сэр, я должен похвалить вас. Мое мнение о добровольцах неизмеримо возросло с тех пор, как мы начали преследовать британцев ".


Рузвельт отметил формулировку своего адъютанта. Джобст не сказал, что мое мнение о добровольцах улучшилось с тех пор, как я присоединился к полку. Он подождал, пока не увидел, как дерутся Несанкционированные войска, прежде чем одобрить их. Может быть, это делало его трудным человеком, которому трудно угодить. Может быть, это просто сделало его старым - или, скорее, молодым -застрявшим-в-грязи.


"Они действительно выращивают храбрых людей за пределами регулярной армии, лейтенант", - сказал Рузвельт. Он набрал в грудь воздуха, а затем выпустил его с криком, похожим на клич самца лося: "Сблизьтесь с ними, ребята, и наполните их свинцом!"


Это вызвало еще одно одобрение. Когда Рузвельт ехал на север вслед за скаутами, он убедился, что в его собственном Винчестере полный магазин. Только огневая мощь, которой располагали его люди, позволяла им вообще замедлить продвижение врага. Большая часть британской кавалерии была вооружена однозарядными карабинами, очень похожими на те, что были у регулярных войск США. Некоторые из остальных были уланами, которые, если бы не их револьверы, могли бы сражаться против Наполеона или Людовика XIV или, если уж на то пошло, против Жанны д'Арк.


Они тоже были храбрыми. Он видел это. Он не видел, что это им сильно помогло.


Он указал. Горны горниста выкрикнули предупреждение. Там впереди был кавалерийский заслон, который британцы использовали для защиты пехоты и обоза, продвигающегося на территорию Монтаны. "В атаку!" Рузвельт взревел. Он хотел размахивать мечом, чтобы вдохновить своих людей, но в конце концов вместо этого схватился за свой Винчестер. Выбить нескольких лайми из седла было бы лучшим вдохновением из всех возможных.


Британские всадники быстро превратились из маленьких красных пятнышек, видимых через прерию на поразительном расстоянии, в людей в алых туниках и белых шлемах. Они открыли огонь с расстояния в несколько сотен ярдов, далеко за пределами досягаемости винчестеров Несанкционированного полка. Из их карабинов вырвались клубы грязно-серого дыма. Упала лошадь. Мужчина соскользнул с седла.


Но пало недостаточно лошадей, было опустошено недостаточно седел, чтобы помешать американским солдатам подобраться достаточно близко, чтобы их винчестеры могли укусить. И когда магазинные винтовки укусили, они укусили сильно. Человек мог стрелять из одного пистолета в два-три раза быстрее, чем из однозарядного с казенной части.


Как уже случалось несколько раз до этого, британские передовые отряды отступили на остальную кавалерию в войсках генерала Гордона. Раньше более крупных сил было достаточно, чтобы отбросить добровольцев. Теперь у Рузвельта было на пару солдат больше, чем он смог развернуть во время последней стычки. "Продолжайте в том же духе, ребята!" - крикнул он и помахал шляпой.


Пули просвистели мимо него. Он был рад обнаружить, не то чтобы он не испытывал страха в бою, но что у него не было проблем с тем, чтобы держать под контролем страх, который он действительно испытывал. И дикое ликование, которое наполнило его, почти уничтожило даже его контролируемый страх.


Он вскинул винтовку к плечу и выпустил струю свинца в англичан, которые нанесли удар Соединенным Штатам в спину. Красный мундир выронил карабин и схватился за правую руку. Рузвельт вскрикнул. Он не был уверен, что это был тот лайми, в которого он целился, или что его пуля ранила врага, но кто мог доказать, что это не так?


Со своими дополнительными людьми, с его дополнительной огневой мощью он отбросил даже усиленную британскую кавалерию. Они, в свою очередь, отступили к пехоте в красных мундирах. Пехотинцы встряхнулись и перешли из колонны в боевую линию. Они тоже стреляли одиночными Мартини-Генри, но их было гораздо больше, чем солдат Несанкционированного полка.


Теодора Рузвельта выход на Запад в конечном итоге научил одной вещи: когда не следует делать рейз на паре тройках. "Назад!" - крикнул он. Рядом с ним всегда ехал горнист. Прозвучал приказ отступать.


Британская кавалерия не преследовала своих людей, когда они прекратили бой и ускакали галопом на юг. На горьком опыте они узнали, что платят высокую цену, если слишком далеко отрываются от пехоты, которую прикрывали. Улан, насмешливо подумал Рузвельт. Мы приближаемся к концу девятнадцатого века, а у британцев все еще есть уланы в строю.


"Отличная работа, сэр", - сказал Карл Йобст, вытирая рукавом пот с лица. "Им придется вернуться из строя в колонну, и это их задержит. Там мы купили нашей стране еще час или около того".


"У вас хладнокровный взгляд на войну, лейтенант", - сказал Рузвельт.


"Это обычаи регулярной армии, сэр", - сказал его адъютант. "Война - это ваше хобби; это моя профессия. Наша работа не в том, чтобы загонять британцев обратно в Канаду. Мы не можем, не с одним полком против гораздо больших сил. Наша задача - просто замедлить их настолько, насколько мы можем, чтобы у них не было шанса разграбить что-нибудь важное до того, как к нам присоединится подкрепление ".


Для него это была шахматная задача. Он ставил пешку на угрожающий путь ладьи, чтобы у других фигур было время продвинуться вперед и защитить его короля. Насколько мог судить Рузвельт, он был бы так же счастлив решить исход на шахматной доске, как и на равнинах Монтаны.


Рузвельт сказал: "Такие расчеты имеют свое место, но они не являются началом и концом войны. Если бы стратегия, казалось, требовала длительного, непрерывного отступления, как бы солдаты, которым было приказано сделать это, набрались духа сражаться, когда пришло время действовать?"


"Это важный момент, без сомнения". Джобст улыбнулся, обнаружив, что его начальник настолько проницателен. "Люди - не паровые машины, чтобы действовать нажатием рычага". Это не была аналогия с шахматной доской, которую Рузвельт имел в виду сам, но она была недалека от истины. Джобст продолжал: "Убеждать людей храбро сражаться в таких обстоятельствах, как вы описываете, - это то, что делает войну скорее искусством, чем наукой. Немцы верят, что могут свести это к науке, но я, например, остаюсь при своем мнении ".


"Хорошо", - сказал Рузвельт. "В конце концов, вы действительно проявляете признаки жизни, лейтенант". Он наблюдал, как Джобст размышлял, следует ли его оскорбить. Его адъютант, наконец, решил, что это комплимент, и вместо этого улыбнулся.


Рузвельт тоже улыбнулся. "Крепкий парень. Задержав британцев, что нам делать дальше?"


"То, что мы делали", - ответил лейтенант Джобст. "Мы отрываемся от них, мы отступаем к следующему потоку, пересекающему линию их марша, мы размещаем спешенных стрелков у самых легких бродов, чтобы помешать им перейти, мы делаем все возможное, чтобы нас не обошли с флангов, и, когда у нас нет другого выбора, мы снова отступаем. Полковник Уэлтон движется к нам на помощь, как и более восточные части нашего полка, а также подкрепление из-за пределов Территории."


"И, если нам повезет, мы не будем полностью израсходованы к тому времени, когда подойдут все эти подкрепления", - сказал Рузвельт.


"Да, если нам повезет", - согласился Джобст. Его голос был спокойным. Если вам пришлось пожертвовать пешкой, чтобы помешать сопернику, и позже в игре сделать свои собственные ходы, вы сделали это, и сделали без сожалений.


Рузвельт понимал такое отношение, но оно далось ему нелегко. Люди Несанкционированного полка были силой, которая могла бы задержать британцев, да, но для него они были чем-то большим. Они были его товарищами, они были его друзьями, они были - странным образом, поскольку многие из них были старше его - его детьми. Без него они не родились бы как полк. Без него они не столкнулись бы сейчас с опасностью. Как товарищ, как друг - как отец - он чувствовал себя обязанным оберегать их настолько, насколько мог.


Задумчивым тоном он сказал: "Мы не видели много обходных маневров со стороны этого их генерала Гордона. Кажется, он думает только о том, чтобы идти прямо к тому, чего он хочет".


Карл Джобст кивнул. "Похоже на то, не так ли, сэр? Осмелюсь предположить, это из-за его службы в Китае и Судане. С должным образом дисциплинированными войсками вы можете справиться с китайцами-язычниками и черномазыми из буша, как с дозой соли. Он, вероятно, рассчитывает сделать то же самое против нас ".


"Против американцев? Наша кровь так же прекрасна, как и его - даже лучше", - заявил Рузвельт. "Когда мы наберем численность, чтобы достойно сражаться, я полагаю, мы преподнесем его превосходительству мистеру китайцу Гордону достойный сюрприз". Он с презрением назвал британского солдата титулами.


"Да, сэр", - сказал Джобст. "Судя по тому, что я знаю о бригадном генерале Кастере, нашем новом командующем, он сражается так же. Как только все будет на месте, это должно быть похоже на два локомотива, направляющихся по одному пути навстречу друг другу ".


"Мы переживем разгром", - сказал Рузвельт. "Я сам придерживаюсь такой позиции, как вы, наверное, поняли. Адмирал Нельсон, возможно, и был проклятым англичанином, но он говорил правду, когда сказал, что ни один капитан не поступит очень неправильно, если поставит свой корабль рядом с кораблем противника ".


Сделав это хваленое заявление, он почувствовал иронию, присущую отступлению. Но он также чувствовал необходимость. Переправившись через какой-то небольшой приток Мариаса, он оставил позади пару дюжин своих лучших снайперов. Сам он тоже остался, чтобы посмотреть, как они сделали то, что сделали. Во всяком случае, так он говорил себе. Он продолжал говорить себе то же самое и почти убедил себя, что желание еще раз подлизаться к британцам из чистой личной ненависти не имеет ничего общего с тем, почему он не поехал дальше.


Вместе со своими солдатами он спрятался среди ольх, берез и тополей, которые росли у реки. Возможно, он охотился за брезентовыми куртками, а не за красными мундирами. Единственная разница заключалась в том, что англичане, в отличие от уток, были склонны отстреливаться.


Приближающийся британец приблизился к реке после того, как прождал около полутора часов. Они приближались с осторожностью; солдаты Несанкционированного полка жалили их на перекрестках еще до того, как Рузвельт прискакал со своим штабом, чтобы возглавить сопротивление. Рузвельт взял на мушку парня, который, судя по тому, как он махал своим товарищам, вероятно, был офицером. Красный мундир обладал храбростью. Он занимался своими делами, как будто не имел ни малейшего представления о том, что его враги могут быть где-то поблизости.


Знать, когда начать стрелять, само по себе было искусством. Открывай огонь слишком рано, и британцы ускакали бы вброд через ручей в нескольких милях к востоку или западу, не дав тебе возможности причинить им вред. Ждите слишком долго, и у них будет достаточно людей, чтобы сокрушить вас, даже если они не смогут стрелять так быстро.


Один из его людей нажал на спусковой крючок немного раньше, чем ему хотелось бы. Лошадь англичанина пронзительно заржала и упала на него. Это заставило англичанина тоже вскрикнуть. Рузвельт выстрелил в офицера, который находился в паре сотен ярдов от него. К своему богохульному отвращению, он промахнулся.


Он нажал на рычаг винчестера. Латунная гильза с патронами взмыла в воздух и упала на влажную землю у его ног. Он выстрелил снова и вскрикнул от восторга, когда англичанин схватился за себя.


Вместе со своими солдатами он опустошал магазин так быстро, как только мог, стараясь нанести врагу максимальный урон за кратчайший промежуток времени. Некоторые британские кавалеристы открыли ответный огонь, хотя у них было почти так же мало шансов ранить его людей, как у их предков под командованием генерала Брэддока, сражавшихся с прячущимися краснокожими во время войны с Францией и индейцами. Большинство англичан, обнаружив врага, благоразумно отошли за пределы досягаемости.


Прошло двадцать минут. Англичане снова поскакали вперед. Один из солдат Рузвельта выбил краснофлотца из седла с расстояния более двухсот ярдов - отличная стрельба из винчестера. Остальные британские кавалеристы снова отступили, чтобы дождаться подкрепления. Они не могли быть уверены, сколько людей ожидало их у Рузвельта. Если бы он решил защищать линию реки всем, что у него было, это могло бы привести к большому, тяжелому сражению.


Он этого не сделал. Он ухнул, как сова, подавая сигнал своим солдатам отойти к лошадям, которых держала для них горстка их товарищей. Даже отступая, его улыбка была широкой и торжествующей. Он еще раз дернул британского льва за хвост. "Почему бы и нет?" сказал он вслух. "Я сам мерзкий янки".


****


Сэму Клеменсу никогда не нравился его шурин. Что касается его, то самым выдающимся достоинством его жены было то, что она была совсем не похожа на своего брата. Вернон Перкинс идеально подходил для своей бухгалтерской работы: он был лысым, худым, в очках, суетливо аккуратным, и в нем было столько же энергии, сколько в кирпиче. Если не считать того, что она не была лысой, его жена Люси, возможно, была слеплена по тому же образцу. Две их дочери были безвкусно воспитаны. Даже их собака вела себя прилично.


И теперь Вернон Перкинс был не только шурин Сэма, но и его домовладелец. Лежа на неудобном диване в убогой гостиной дома Перкинса, зная, что еще долго не ляжет спать, Клеменс пробормотал себе под нос: "Что случилось, дорогой?" - спросила Александра, лежавшая рядом с ним.


Она знала, что было не так. Благослови ее господь, она была не против дать ему шанс выпустить пар. И он был не против воспользоваться им. "Почему, во имя всего святого и многого из того, что таковым не является, королевские морские пехотинцы не прошли мимо, не подожгли наш дом? И почему они не пришли сюда через Телеграф Хилл и не сожгли твоего брата вместо этого? Или почему, по крайней мере, ни один из их снарядов не упал на это место? Потрясающе плохая артиллерия, если кто-то хочет знать, что я думаю ".


"Ты не это имеешь в виду", - сказала Александра.


"Я не знаю?" В темноте Клеменс поднял бровь. "Спасибо, что сообщили мне об этом, потому что я этого не знал. И почему, скажите на милость, я не знаю?"


"Потому что, если бы дом Вернона был разрушен, а наш нет, он, Люси, Мэри, Джейн и Ровер переехали бы к нам, а не наоборот", - ответила его жена.


"Скучных имен для их детей. Скучное имя и для их чертовой собаки тоже". Но Сэм вздохнул. "Хорошо, я не хочу, чтобы дом твоего брата был разрушен. Я бы не хотел, чтобы он был в моих карманах, не больше, чем я хочу быть в его. Хотя одному Небу известно, как сильно я хочу, чтобы наш дом не подожгли ".


Александра протянула руку и положила ему на плечо. "Я знаю, Сэм. Я чувствую то же самое. Но мы все прошли через это невредимыми, даже Сутро, даже кот. Это то, что имеет значение. Скольким людям так не повезло?"


Она была права, конечно. Обычно так и было. То, что она была права, не улучшило настроения Сэм. "Моя душа радуется каждый раз, когда я думаю, что Королевская морская пехота снабдила вас джентльменом-поджигателем". Он постарался, что было не слишком хорошо, изобразить британский акцент: " "Ужасно сожалею, что беспокою вас, мэм, но не будете ли вы так любезны собрать малышей и домашних животных, чтобы я мог вылить керосин и поднести к нему спичку?" Ба!"


Из того, что рассказала ему Александра, он не сильно преувеличивал. Британские захватчики устроили несколько пожаров, чтобы прикрыть свой отход к Тихому океану, и Терк-стрит была одной из улиц, по которым они отступали. На самом деле они не поджигали его дом. Они подожгли соседний, и огонь - какой сюрприз!- распространился. Множество пожаров распространилось по Сан-Франциско в результате британских бомбардировок и вторжения. Кислый запах застоявшегося дыма все еще витал в тумане.


"Постарайся уснуть", - убеждала Александра.


"Я есть. Я делаю", - сказал он. "Я пытаюсь каждую ночь. Иногда, Бог знает как, я даже прибегаю к хитрости. Индусу, только что вставшему со своего ложа из гвоздей, было бы трудно уснуть на этом диване ".


Она снова похлопала его по плечу. "Все будет хорошо", - сказала она. "Как только у нас будет собственное жилье, все будет в порядке". И с этими словами, без дальнейших церемоний, она перевернулась на бок и действительно заснула.


Орион и Офелия тоже спали на грудах ковриков и одеял. Их ровное дыхание смешивалось с дыханием Александры в ритме, который совершенно не убаюкивал Сэма. Он снова что-то пробормотал себе под нос и уставился в потолок. В конце концов, он действительно задремал и всю ночь ворочался с боку на бок, его голова была полна снов о разрывающихся снарядах и рычащих винтовках.


Когда наступило утро, он надел костюм, который был на нем в день прихода англичан. На данный момент это был единственный костюм, который у него был. Он проглотил тарелку овсянки Люси Перкинс, которая прилипла к его ребрам, как дешевый цемент, отказался от чашки ее водянистого кофе и выбежал из дома так быстро, как позволяли приличия, или, возможно, чуть быстрее.


Он был дальше от офисов Morning Call, чем когда у него еще был собственный дом. Потащившись на рынок, а затем вдоль него, я показал ему пример того, что британцы сделали с Сан-Франциско.


Большинство домов вдоль узких улочек, ведущих к Рынку, были в порядке. Ни один поджигатель Королевской морской пехоты не проникал так далеко на север и восток. Однако кое-где, там, куда угодил снаряд из большой пушки броненосца, место того, что когда-то было домом, занимали развалины. Некоторые провалы, где от снарядов начались пожары, были еще больше.


Северный конец Маркет-стрит был почти таким же. Пара снарядов упала прямо посреди улицы и оставила значительные воронки. Грязь и щебень заполнили эти воронки. Рабочие бригады, некоторые из которых состояли из белых мужчин, включая заключенных в полосатых костюмах; другие из китайцев в пижамах с косичками, расчищали обломки одного разрушенного дома или магазина за раз.


И затем, немного севернее офисов Morning Call, три или четыре квартала представляли собой сплошные развалины. Это были кварталы, которые королевские морские пехотинцы миновали по пути на Монетный двор и обратно. Они также были кварталами, где шли одни из самых тяжелых, самых отчаянных боев. Зловоние влажного дыма особенно сильно ощущалось там. Еще одно зловоние все еще сохранялось, приторно-сладкий запах протухающего мяса.


Босс "белой соломы" выкрикивал приказы банде китайцев. Клеменс окликнул его: "Эй, Суини, нашел вчера еще какие-нибудь тела в развалинах?"


"Мы сделали это, Сэм", - ответил соломенный босс. "Правда, только один; лучше, чем было. Одному Небу известно, кем был этот бедняга, когда он был таким опухшим, черным и все такое". Он зажал нос. "Он отправится в одну из общих могил, бедняга, потому что даже его собственная мать не смогла бы назвать его "сейчас"".


"Грязное дело", - сказал Клеменс, и Суини кивнул. Сэм мог посмотреть на запад и увидеть часть разрушений, которые захватчики нанесли по Сан-Франциско. Она тянулась прямо к океану; он смог бы осмотреть ее побольше, если бы некоторые городские холмы не загораживали ему обзор.


"Есть ли какие-нибудь сведения о том, сколько золота и серебра хотят украсть сассенахи?" Спросил Суини.


"Если бы слова были каплями воды, Ной был бы сейчас на вершине Телеграф-Хилл, строил бы новый Ковчег", - ответил Сэм, что заставило ирландца ухмыльнуться из-за окурка его сигары. "Есть ли в чем-нибудь из них правда, одному небу известно. Я слышал о четверти миллиона долларов, но я слышал и о пятидесяти миллионах долларов".


Он приподнял шляпу и пошел своей дорогой. Суини прикрикнул на китайцев. Они не сбавляли ход, пока он разговаривал с Сэмом. как поступила бы банда белых мужчин. Он все равно кричал на них.


В офисе утреннего вызова Сэм повесил свою соломенную шляпу на одно из деревьев в вестибюле, затем задал вопрос, который занимал его больше всего последние несколько дней: "Блейн уже решил взять морковку, или им придется еще несколько раз ударить его палкой?"


"По-прежнему никаких известий из Филадельфии, босс", - ответил Эдгар Лири. "Это означает, что война все еще продолжается".


"Назовите мне два синонима слова "идиоты", - сказал Клеменс, а затем назвал их сам: ""Дураки" и "Республиканцы". У них нет никакого представления о том, когда начинать войны, но, чтобы компенсировать это, у них также нет никакого представления о том, когда их прекращать. Ну, что пошло не так со вчерашнего дня?"


"Британцы обстреливают Эри, Пенсильвания", - сказал Лири с некоторым усталым удовольствием. "По телеграфу сообщают, что на набережной большие пожары. Мы здесь знаем об этом, не так ли?" Он покраснел и скривился. "Э-э, извините, босс".


"Жаль, что я перегорел, или жаль, что ты упомянул об этом?" Спросил Клеменс. "Неважно. Тебе не нужно отвечать на это. Тебе следовало бы жить с братом моей жены; тогда бы ты действительно знал, что такое sorry. Какие новости с территории Монтаны?"


"С территории Монтаны нет новостей", - сказал Лири. "Британцы перешли границу, эта добровольческая организация со смешным названием ведет с ними перестрелку ..."


"Несанкционированный полк Рузвельта", - подсказал Сэм. "Мне это нравится. Любой, кто несанкционирован и гордится этим, - мой парень. Да ведь я происхожу из длинной череды несанкционированных..." Вместо того, чтобы прервать Эдгара Лири, он перебил самого себя. "Монтана, черт возьми".


"Больше рассказывать нечего", - сказал молодой репортер. "Кавалерия вступает в перестрелку с британскими солдатами, и регулярные войска спешат на помощь".


"Куда переезжают!" Раздраженно спросил Клеменс. "Монтана чертовски большое место. Они повсюду, как корь, или вроде как обосновались в одном конкретном месте? И если они в одном месте, то в каком именно?"


"Какое бы это ни было место, это то, которое находится вне досягаемости телеграфных линий", - ответил Лири. "Конечно, в Монтане не так уж много телеграфных линий, потому что в Монтане не так много людей".


"Одна из самых громких историй за всю войну, и она происходит там, где никто не может на нее как следует взглянуть", - сказал Сэм. "Знаешь что, Эдгар? Держу пари, армии это очень нравится. После того, как британцы устроят нам очередную взбучку, у ослов в синем будет лишняя пара дней, чтобы придумать, как сделать так, чтобы это звучало как победа ".


Ворча по поводу армии США, Вернона Перкинса и других стихийных бедствий, он подошел к своему столу и закурил сигару. Обнаружение трех типографских ошибок в первом абзаце рассказа, сидящего там, никак не улучшило его настроения. Как и сам текст рассказа. "Тот, кто отредактировал это, оказал бы миру услугу, если бы никогда не научился читать". пробормотал он. Затем он вспомнил, что редактировал это сам. Он выпустил как можно больше густого облака сигарного дыма, чтобы никто в офисе не заметил, как он покраснел.


Эдгар Лири сказал: "Полковник Шерман объявил, что двое мужчин, Диего Рейносо и Майкл Фицпатрик, были застрелены на рассвете в Пресидио за мародерство".


"Вот, это еще одна победа", - воскликнул Сэм. "Мы не можем победить Королевскую морскую пехоту - Господи, мы даже не можем найти чертову Королевскую морскую пехоту - но мы - смерть мародерам, другого выхода нет. Конечно, если бы мы вообще как следует поработали, отбиваясь от Королевской морской пехоты, мародерам было бы нечего грабить. Может быть, только может быть, если мы устроим им достаточно шума сейчас, этот особый вид идиотизма не повторится в следующий раз, когда мы окажемся в передряге ".


"Я надеюсь, что нет, я уверен", - сказал Лири. После недолгого колебания он продолжил: "Босс, я слышал, что полковник Шерман недоволен тем, что пишут газеты с тех пор, как британцы нанесли удар по Сан-Франциско. И если он не доволен Утренним звонком, значит, он не доволен тобой ".


"Ну, я должен сказать тебе, Эдгар, мой мальчик, я не очень доволен тем, что сделала армия, когда британцы напали на Сан-Франциско. И если я не доволен Армией, то я не доволен и полковником Шерманом ". Сэм получил сардоническое удовольствие, пропустив предупреждение Ларри мимо ушей.


Молодой репортер неуверенно переступил с ноги на ногу. "Я знаю это. Но я подумал, что все равно должен тебе сказать, потому что ты не можешь бросить Шермана за решетку, но он может посадить тебя туда и выбросить ключ, как только сделает это ".


"Бросить газетчика за решетку? Он бы не стал..." - начал Клеменс. Но он выдохся, как карманные часы, которые нужно завести. Проблема была в том, что он был не просто газетчиком; он был газетчиком, который провел несколько бесславных недель в качестве Марион Рейнджер, своего рода солдата на стороне Конфедерации во время войны за отделение. Если Шерман решил, что он критикует армию, потому что, в конце концов, он симпатизировал Конфедеративным Штатам, а не потому, что он был человеком, который распознал дурачество, когда увидел его… если бы это случилось, комендант Пресидио мог бы посадить его под замок по подозрению в общей пугливости.


Он запрокинул голову и смеялся до тех пор, пока не начал кашлять. "С тобой все в порядке?" Эдгар Лири встревоженно спросил.


"Я сделаю, в этом нет сомнений", - ответил Сэм. "Мне только что пришло в голову, что, учитывая, где я сейчас нахожусь, частокол может быть шагом вперед - до тех пор, пока уважаемый полковник Шерман не бросит моего шурина в камеру по соседству".


****


Авраам Линкольн стоял на платформе железнодорожного вокзала Грейт-Фоллс, терпеливо ожидая, когда сойдут пассажиры. Затем, неся свой саквояж, он поднялся на борт. Он оглядел машину, гадая, подойдет ли пара неулыбчивых солдат, похлопает его по плечу и прикажет убираться. Он не увидел солдат, ни неулыбчивых, ни каких-либо других.


Он сам улыбнулся. Он оценил все примерно правильно. Когда он был главной угрозой закону, порядку и душевному спокойствию богатого класса на территории Монтаны, Армия следила за ним, как ястреб. Однако, как только британцы перешли границу, все о нем забыли. Поскольку захватчики направлялись на юг, никого на Континенте не волновал приказ Джона Поупа, ограничивающий его Территорию.


Он предполагал, что он был бы еще больше обеспокоен будущим страны, если бы военные власти продолжали пристально следить за ним, даже несмотря на то, что британцы вторглись в Монтану.


Кондуктор шел по проходу с большими золотыми часами в руке. "Сейчас отправляемся в Бисмарк, Фарго, Сент-Пол, Милуоки и Чикаго!" - нараспев произнес он. "Все на борт!"


Паровозный свисток также возвестил об отправлении поезда. Вагоны тряхнуло в сцепках, когда поезд тронулся. От неприятной мысли вытянутое лицо Линкольна стало еще длиннее. Он не был бы полностью свободен от армейской хватки, пока не миновал Фарго и не покинул территорию Дакоты. Возможно, никто не пытался помешать ему покинуть Грейт-Фоллс, потому что солдаты, которые остановили бы его, ждали в Фарго.


Он покачал головой. Он не верил в это. Никто не пытался удержать его от отъезда из Грейт-Фоллз, потому что никто не знал и не заботился о том, что он уезжает. Если бы никто не знал, что он ушел или куда он направляется, никто не смог бы его остановить.


Не успел он откинуться на спинку стула, как молодой человек через проход, похожий на шахтера в плохо сидящем воскресном бестселлере, спросил: "Прошу прощения, но вы не Эйб Линкольн?"


"Да", - осторожно и устало ответил Линкольн. Если бы он получал десять центов за каждый раз, когда его разговор начинался с этого гамбита, он сам был бы плутократом. Единственным вступлением простолюдина было: "Будь ты проклят, Линкольн, сукин ты сын!" - и это обычно исходило от мужчин постарше, мужчин, которые помнили печальный ход Войны за отделение. "Кто ты, сынок?"


"Меня зовут Осия Блэкфорд, мистер Линкольн", - сказал юноша и протянул руку. Линкольн немного расслабился, пожимая ее; в последнее время с него было достаточно проклятий и их было в обрез. Это была сильная, с грубой кожей и мозолями, рука рабочего человека. Блэкфорд продолжал: "Слышал, как вы говорили в Хелене, когда были там". Он кивнул, наполовину самому себе. "Конечно, черт возьми, так и было".


"Это факт?" Линкольн сказал: "небольшое предложение вежливо в любом контексте".


"Да, сэр!" Зеленые глаза Осии Блэкфорда загорелись. "Адская речь. Заставил меня подумать, что нам следует перестать драться с нашими соседями, пока мы сначала не закончим убирать свой собственный сарай. Как вы сказали, у нас самих была одна революция, и теперь мы могли бы использовать еще одну ".


"Спасибо вам, мистер Блэкфорд", - сказал Линкольн. "Время от времени, когда я слышу речь такого молодого человека, как вы, во мне возрождается надежда на будущее страны".


"Разве это не что-то!" Сказал Блэкфорд; через мгновение Линкольн понял, что это был его эквивалент "Это факт?"


Они то и дело говорили о политике, пока шахтер - Линкольн действительно правильно определил это - не сошел с поезда в Ориске, крошечном местечке на территории восточной Дакоты, где у его сестры и шурин была ферма. У него даже не было саквояжа; его чемодан был сделан из картона. Когда он поднялся, чтобы уйти, он снова пожал Линкольну руку.


"Ты не знаешь, что это значит для меня", - сказал он. "С тех пор, как я начал думать о вещах, я мог видеть, что они были неправильными, но я никогда не видел, как или как их исправить. Ты открыл мне глаза, и я думаю, что я могу пойти и открыть глаза некоторым другим людям сам. У тебя есть... какое библейское слово?- ученик, вот что это такое ".


"Удачи вам. мистер Блэкфорд", - сказал Линкольн. "Будьте учеником истины, а не моим. Следуйте истине, куда бы она вас ни привела".


Шахтер неловко кивнул головой, затем поспешил прочь. В таком месте, как Ориска, поезд останавливался недолго. В таком месте, как Ориска, вам повезло, если поезд вообще остановился.


Линкольн улыбнулся крепкой спине шахтера. Ему стало интересно, как долго продлится энтузиазм Блэкфорда. Молодые люди горели жаром, но и быстро сгорали. Линкольн подумал о том смехотворно молодом кавалерийском полковнике из Грейт-Фоллса. Сейчас он тоже занимался чем-то особенным. Сколько пройдет времени, прежде чем он станет адвокатом или банкиром или чем-то еще скучным и прибыльным? Прибыльных. Губы Линкольна скривились. Владельцы получали прибыль, и получали ее от пота рабочего человека.


Через несколько часов и несколько остановок после Ориски поезд остановился в Фарго. Линкольна не ждали солдаты. Фарго был довольно большим городом, и поезд остановился там на полчаса, достаточно долго, чтобы он вышел и телеграфировал своему сыну, что он в пути.


Снова сев, он переправился в Миннесоту. С этих плоских сельскохозяйственных земель Джон Поуп изгнал сиу, когда они восстали против белых поселенцев в надежде, что Соединенные Штаты будут слишком отвлечены войной за отделение, чтобы направить против них какие-либо крупные силы. Это был двойной просчет со стороны индейцев. У США было достаточно солдат, чтобы сражаться и с ними, и с конфедератами. И после того, как война была проиграна, солдаты, первоначально завербованные для нее, отбросили индейцев на запад через равнины, используя численность и огневую мощь, с которыми они не могли и надеяться сравниться.


Фермы становились все гуще, а города больше и ближе друг к другу по мере того, как поезд увозил Линкольна на восток. Миннеаполис и Сент-Пол были настоящими городами; некоторые из Них на Востоке, заселенные на сто лет дольше, не могли сравниться с ними.


Пассажиры, которые сели в двух конкурирующих центрах, были, возможно, более тепло настроены к Линкольну, чем люди из остальной части Соединенных Штатов. В Миннесоте его помнили как человека, который изгнал индейцев из штата, так и за то, что он проиграл войну за отделение. С какой-то меланхолической гордостью он вспомнил, что победил в Миннесоте на выборах 1864 года. Вспомнить это было нетрудно; он победил не во многих штатах.


С тех пор республиканцы не возглавляли много штатов, пока общественное отвращение к бесконечной мягкой линии демократов по отношению к CSA не привело Блейна в Белый дом прошлой осенью. И теперь Блейн занял жесткую позицию и справился с ней не лучше Линкольна. Сколько времени пройдет, прежде чем республиканцы снова захватят многие штаты?


Линкольн думал, что у него есть ответ, или, по крайней мере, догадка, на этот вопрос. Он думал так уже десять лет и даже больше, наблюдая, как фабрики процветают, капиталисты отправляют своих спаниелей в Европу на каникулы, а рабочие живут в убогих притонах, при виде которых эти избалованные спаниели бы задрали носы. До сих пор ему удавалось заставить лишь горстку партийных лидеров обратить на него хоть какое-то внимание.


Теперь, подумал он, теперь у них больше нет выбора. Если они не прислушаются ко мне сейчас, партия наверняка потерпит крах.


А потом, когда поезд проехал из Миннесоты в Висконсин, он закрыл своего толстого Шекспира, снял очки для чтения, положил их в кожаный футляр и закрыл лицо руками. За последние десять лет ему не удалось убедить даже собственного сына в своей правоте. Он сомневался, что сможет убедить Роберта даже сейчас. Его сын, обогатившийся на юридической практике, в наши дни мыслил как богатый человек.


Не то чтобы Роберт был бы не рад его видеть. В семейных вопросах они были близки, как и всегда. Только в политике их разделяла пропасть: пропасть, которая зияла между человеком, довольным своей судьбой, и другим, который мог видеть, как много людей в стране, которую он любил, не имели причин быть довольными своей.


Железнодорожные пути вели на юг и восток, пролегая через Висконсин. Линкольн не испытывал особой радости, когда покинул этот штат и приехал в Иллинойс, хотя большую часть своей жизни прожил в последнем штате, чем где-либо еще. Иллинойс отрекся от него в 1864 году и с тех пор относился к нему недоброжелательно, какой бы большой властью в стране Роберт ни обладал.


Чикаго раскинулся вдоль берегов озера Мичиган. Там сошлось все: торговля по Великим озерам (какой бы ущерб она ни нанесла на данный момент из-за войны), торговля по реке Миссисипи (с той же оговоркой) и железные дороги с востока, юга и запада. Дым от его фабрик затмил небо. Огромные скотные дворы сделали воздух едким. Другим запахом в воздухе, которым Роберт дышал днем и ночью, был запах денег.


Даже с пятью железнодорожными станциями в Чикаго, казалось, не хватало поездов. Поезд Линкольна простоял во дворе Чикагского и Северо-Западного депо почти час, пока не освободилась платформа. Он медленно продвигался вперед, затем со вздохом остановился.


Роберт Линкольн ждал на платформе. Обнимая своего отца, он сказал: "Судя по всему, у тебя было напряженное время". В его тоне было не больше иронии, чем он мог себе позволить.


"Может быть, немного", - допустил Линкольн, подбирая сухое к сухому. "Рад тебя видеть, сынок. Ты хорошо выглядишь".


"Спасибо, сэр". В свои под тридцать Роберт Линкольн явно был сыном своего отца; его аккуратная бородка только усиливала сходство. Но, имея в себе также кровь своей матери, он был на несколько дюймов ниже Авраама, намного шире в плечах и лице, и, по всем общепринятым стандартам, также намного красивее.


"Значит, ты будешь мириться - и миришься - со своим старым радикальным отцом какое-то время, хорошо?" Спросил Линкольн немного позже, когда они направлялись к экипажу Роберта.


"Ты знаешь, мне не нравится направление, в котором тебя завела твоя политика", - ответил его сын. "Ты также знаешь, что это совсем не важно для меня, когда речь заходит о семье. Если вы достаточно готовы мириться с сыном, достаточно реакционным, чтобы верить в зарабатывание денег и сохранять то, что он зарабатывает, мы прекрасно поладим, как и всегда ".


"Хорошо", - сказал Линкольн. Он забрался в экипаж.


Роберт дал чаевые носильщику, который нес сумки и который теперь водружал их за сиденья. Мужчина приподнял фуражку, пробормотал слова благодарности и удалился. Своему водителю Роберт Линкольн сказал: "Отвези нас домой, Краус".


"Да, сэр". Судя по акценту, Краус недолго пробыл в Соединенных Штатах. Он тоже приподнял кепку, затем щелкнул вожжами, и экипаж покатил.


"Ты становишься настоящим набобом, сынок, все склоняются перед тобой, как будто ты граф на пути к тому, чтобы стать герцогом", - сказал Линкольн, пряча тревогу за шутливостью. Роберт, который очень хорошо понимал его, но ни в малейшей степени не соглашался с ним, бросил на него острый взгляд. Линкольн вздохнул; на самом деле он не собирался провоцировать своего сына. Он попытался сгладить ситуацию: "Как я уже говорил тебе, приятно видеть тебя - лучше, чем смотреть на кого-либо еще, кого я видел в последнее время, и это факт".


"Если я не сильно ошибаюсь, это тоже слабая похвала". Но Роберт, к счастью, казался удивленным, а не сердитым. Он продолжил: "Быть выше Джона Поупа, которого, я подозреваю, вы имеете в виду, очень похоже на то, что вас считают выше змеи, легче слона или более сторонником отмены смертной казни, чем плантатор из Алабамы". Его тон стал более сочувственным: "Тебе очень не повезло, отец, что тебе пришлось столкнуться с человеком, который затаил на тебя обиду из-за войны за отделение".


"Немногие солдаты США, участвовавшие в войне за отделение, не держат на меня зла". Линкольн говорил с грустью, но без обиды. "У них есть свои причины: на кого лучше обижаться, чем на человека, который втянул их в проигранную войну? Страдать на войне достаточно тяжело при победе, но в десять раз тяжелее при поражении".


"Немногие из них настолько обижены, чтобы захотеть накинуть веревку тебе на шею", - сказал Роберт.


Линкольн подумал о Поупе. Он подумал о полковнике - ныне бригадном генерале -Кастере. Он подумал о кровожадном охраннике, которого ему назначили, который все еще пачкал бы его штаны, когда закончилась война за отделение. Он не ответил.


Роберт сказал: "Теперь, когда ты здесь, отец, как ты собираешься развлекать себя и держаться подальше от неприятностей?"


"Развлекаться должно быть достаточно просто, - ответил Линкольн, - потому что я намерен навлечь на себя столько бед, сколько смогу: иными словами, я намерен бороться за душу Республиканской партии. Нашей главной опорой больше не может быть постоянная, непреклонная враждебность по отношению к Конфедеративным Штатам. Мы уже дважды пытались это сделать, и Блейн терпит неудачу так же сильно, как и я. Люди никогда не дадут нам третьего шанса, и я не вижу способа винить их за нежелание. Сражаясь с Конфедеративными Штатами, Англией и Францией, мы просто превосходим их силами".


"К такому выводу я пришел сам некоторое время назад", - сказал Роберт, когда они въехали в фешенебельный район Норт-Сайд, который он называл домом. Он сделал паузу, чтобы раскурить трубку, затем задал неизбежный вопрос: "А какую доску вы бы поставили на ее место?"


"Справедливость для рабочего человека и освобождение его от угнетения со стороны капиталиста, которому принадлежит фабрика, на которой он работает", - сказал Линкольн. "Мы упустили из виду тот факт, что капитал - это всего лишь плод труда, и он никогда не мог бы существовать, если бы сначала не существовал труд".


"Вы намерены созвать собрание республиканских лидеров и убедить их в этой доктрине?" Сказал Роберт.


"Да", - просто ответил Линкольн.


"Они съедят тебя, отец, как дикари на островах Южного моря съедают миссионеров, посланных обратить их в новую веру, которая им не нужна".


"Возможно, они так и сделают", - сказал Линкольн. "Я стремлюсь приложить усилия, несмотря ни на что. Ибо я говорю тебе вот что, сынок: если Республиканская партия не будет строить на этой доске, это сделает какая-нибудь другая партия и добьется успеха ".


****


Генерал Орландо Уилкокс протянул руку. "До свидания, полковник. Мне было приятно ваше присутствие здесь, и я буду скучать по вам".


"Я благодарю вас", - сказал Альфред фон Шлиффен.


"И я тоже буду скучать по тебе", - сказал Фредерик Дуглас, его голос был глубоким и чистым, как звук нижнего регистра органа. "Ты всегда относишься ко мне сначала как к мужчине, а потом уже как к черному мужчине, если вообще относишься".


"Ты мужчина: я это видел", - сказал Шлиффен, как мог бы сказать солдату, который хорошо сражался. Капитан Оливер Ричардсон нахмурился, глядя на него. Он не обратил внимания на адъютанта Уилкокса, а забрался в машину позади рядового, который должен был проводить его до поезда, которым он вернется в Филадельфию.


К югу от Огайо все еще ревели пушки и гремели винтовки. Водитель Шлиффена тоскливо вздохнул. "Полковник, вы считаете, что на этот раз президент прислушается к призыву повстанцев к миру?"


"Я не тот человек, чтобы просить", - сказал ему Шлиффен. "Ваши собственные офицеры лучше поймут, чего хочет ваш президент". Будь он на месте Блейна, он бы немедленно заключил мир, а затем встал на колени, чтобы поблагодарить Господа за то, что он отпустил его на таких легких условиях. Но это был не тот вопрос, который задал ему солдат.


Выплюнув на дорогу коричневую струю того, что американцы называют табачным соком, водитель сказал: "Мои офицеры не уделяют мне времени суток. Адский огонь, они не скажут мне, день сейчас или ночь. Я надеялся, что ты можешь быть другим ".


Немецкий офицер также не уделил бы одному из своих рядовых времени суток. Немецкий рядовой солдат не ожидал бы получить время суток от одного из своих офицеров. Американский рядовой казался обиженным из-за того, что его не посвятили во все мнения и секреты его начальства. Американцы, подумал Шлиффен, иногда позволяют понятию равенства ускользнуть от них.


Он и пара американских офицеров - один с рукой на перевязи, другой ходил с помощью костыля - получили в свое распоряжение вагон первого класса. Один из американцев достал бутылку. Они оба были пьяны к тому времени, когда поезд отправлялся из Индианы в Огайо.


Они предложили разделить виски со Шлиффеном и, казалось, удивились, когда он отказался. После того, как они несколько раз передали его взад и вперед, они забыли, что он был там. Это его вполне устраивало, пока они не начали петь. С тех пор работать стало намного сложнее.


Он упорствовал. Министру фон Шлозеру потребуется полный отчет о битве при Луисвилле, чтобы отправить Бисмарку. Самому Шлиффену понадобился бы еще более полный документ для отправки в Генеральный штаб.


Доклад прошел не так хорошо, как ему хотелось бы, и музыка - из-за отсутствия подходящего зловонного слова - была не единственной причиной. Детали текли гладко; пока он говорил о тактических вопросах - о влиянии винтовок с казнозарядом и артиллерии с казнозарядом на поле боя - он писал уверенно. Это было частью того, что должны были иметь Канцелярия и Генеральный штаб. Но это была только часть.


Он вздохнул. Он хотел бы, чтобы стратегические последствия кампании в Луисвилле были так же легки для понимания, как и тактические. То, что заряжающие с казенной части и усовершенствованная артиллерия давали обороняющимся большое преимущество, было очевидно. В этом были уверены стратеги до начала войны, и это подтвердилось, возможно, в степени даже большей, чем они предполагали.


Что оставалось неясным, хотя в то же время оставалось жизненно важным, так это то, что могла бы сделать армия, переходящая в наступление, чтобы уменьшить преимущества обороняющихся, если вообще что-либо могла бы сделать. К сожалению, писал он, вооруженные силы США не провели кампанию таким образом, чтобы облегчить подобный анализ, поскольку они мало обращали внимания на принципы внезапности и отвлечения внимания. Основываясь на том, что я наблюдал, я могу авторитетно заявить, что стремительные атаки на заранее подготовленные позиции, даже с артиллерийской подготовкой, которую ни в коем случае нельзя презирать, заранее обречены на провал, независимо от качества атакующих войск, которое также было высоким.


Он снова вздохнул. Каждая кампания в США, которую он изучал, как здесь, так и во время Войны за отделение, имела тяжеловесную очевидность. Как и Макклеллан до него, Уилкокс, казалось, взял за образец слона. Если бы он разбил вдребезги все, что стояло между ним и его целью, он мог бы повалить дерево, протянуть хобот и сорвать сладкий плод.


Ни один американский генерал, похоже, не понял, что, если он обойдет дерево, а не направится прямо на него, местность может оказаться легче, чем прямо перед ним, и плод может упасть сам по себе. Конфедераты понимали это, даже если их противники этого не понимали. Роберт Э. Ли не сразу отправился в Вашингтон, округ Колумбия, в 1862 году. Нет, он переехал в Пенсильванию и заставил США реагировать на его действия в изменчивой ситуации. Ли, казалось, был наделен воображением. Единственный намек на такую особенность США командиры проявили себя в своей искренней вере, что они могут пробиться сквозь что угодно, и это оказалось скорее бредом сумасшедшего, чем здоровым воображением.


Шлиффен бился со своими отчетами до вечера, а затем с наступлением темноты при газовом свете. К тому времени американские офицеры перестали петь. Напившись до бесчувствия, они вместо этого храпели. Этот рэкет был, если уж на то пошло, даже хуже, чем предыдущий, который Шлиффен не считал возможным.


На следующее утро их чудовищно повесили, что стало для Шлиффена свидетельством того, что Бог действительно свершил правосудие в мире. Вскоре они подвергли испытанию его веру. Один из них достал новую бутылку виски из своей дорожной сумки, и они снова напились. На этот раз Шлиффен поддался искушению напиться с ними, хотя бы для того, чтобы заглушить их хриплые голоса. Сатана посылал искушения, которыми нужно было управлять. Он справился с этим.


Он вознес сердечную молитву благодарения, когда поздно вечером того же дня поезд прибыл в Филадельфию. Злорадствовать по поводу печального состояния двух американских офицеров было чем-то далеко не вполне христианским. Ни один человек, сказал он себе, не был совершенен. Злорадствовать он умел.


Водитель ждал, чтобы отвезти его обратно в заведение производителя сосисок. Когда парень поприветствовал его по-немецки, он автоматически ответил по-английски. Затем, чувствуя себя глупо, он стукнул себя по лбу тыльной стороной ладони. "Пожалуйста, извините меня", - сказал он на своем родном языке. "Я не только не использовал ничего, кроме английского, в последнее время, я так устал, что едва могу переставлять ноги".


"Всего версте, господин полковник", - успокаивающе ответил водитель. "Bitte, kommen Sie mit mir."


Шлиффен действительно приехал с водителем. Он заснул в экипаже, а затем, вернувшись в нормальную постель впервые после своего отъезда, изобразил мертвеца настолько хорошо, насколько это было возможно по эту сторону могилы. Когда он проснулся, взгляд на карманные часы заставил его вскочить с мягкой, манящей кровати с чувством, близким к ужасу: было почти одиннадцать.


Курд фон Шлозер отмахнулся от его униженных извинений. "Не думайте об этом. Полковник", - сказал немецкий посланник в Соединенных Штатах. "Я понимаю, что человек, возвращающийся с тяжелой службы на благо своей страны, имеет право на ночь, чтобы прийти в себя".


Напомнить Шлиффену, что он выполнил свой долг, было лучшим способом вернуть ему хорошее настроение. "Благодарю вас за ваше терпение по отношению ко мне, ваше превосходительство", - сказал он. "Вот уже два дня, как я оторвался от газет и телеграфа. Ответил ли президент Блейн на новый призыв Конфедерации к миру?"


Шлозер покачал головой, медленным, скорбным движением. "Он не сказал "да"; он не сказал "нет". Я говорил с ним вчера, убеждая его - как я убеждал его раньше - принять эти условия, прежде чем он окажется вынужденным принять условия гораздо худшие ".


"И что он сказал? Что он мог сказать?" Спросил Шлиффен.


"На самом деле он сказал мало", - ответил немецкий министр. "Я не думаю, что он больше верит, что может выиграть эту войну. Но я не думаю, что он верит, что он и его партия могут позволить себе смущение, признав, что они потерпели поражение в войне, которую сами же и начали ".


"Их побережья подвергаются бомбардировкам и разграблению. Их города на берегу озера подвергаются обстрелу. Их избивают на границе провинций, аннексии которых они пытаются предотвратить. В них вторгаются с севера. Их собственное вторжение на территорию противника - одна из самых кровавых неудач за всю историю войн. Если это не поражение, Боже, сохрани меня от этого!"


"Полковник, если бы я думал, что вы ошибаетесь, будьте уверены, я бы сказал то же самое", - ответил Шлозер.


"Что говорят документы Блейна? Как он оправдывает продолжение войны, которую он не может выиграть?" Спросил Шлиффен.


"Он говорит, что Соединенные Штаты, поскольку они все еще стоят, не побеждены", - сказал Курд фон Шлозер. "Как превратить это во что-то, что кто-то мог бы признать победой, выше моего понимания. Это также выше его сил, хотя он и не признает этого ".


"Что можно сделать, чтобы заставить его увидеть, что это так?" Спросил Шлиффен. "Единственная причина, по которой ему не пришлось сполна расплачиваться за свою глупость, заключается в том, что Соединенные Штаты слишком велики, чтобы их можно было проглотить одним глотком".


"Я понимаю это, поверьте мне", - сказал Шлозер. "Блейн тоже это понимает; он не совсем дурак. Но он считает, что размер - это преимущество и причина продолжать сражаться. И он настолько полон ненависти к Великобритании и Франции за помощь своим врагам, что позволил ненависти затуманить свой разум и не давать ему ясно мыслить ".


"То, что они такие большие, много раз помогало России", - сказал Шлиффен. "Это действительно фактор, с которым нужно считаться. Но русские используют это, позволяя захватчикам глубоко вторгаться на свою землю и сражаясь с ними только тогда и там, где они захотят: так потерпел неудачу Наполеон, а до него и шведы. Это наша самая большая забота, если нам когда-нибудь придется воевать с Российской империей ".


"Но вторжение здесь - не более чем второстепенный вопрос, и им занялись только после того, как Соединенные Штаты отклонили мирное предложение президента Лонгстрита, когда он сделал это в первый раз", - сказал Шлозер.


"Да, конфедераты приняли оборонительную стратегию, которая соответствует тому, на что способно новое оружие", - согласился Шлиффен. "Полная информация появится в моем отчете. Лонгстрит умен, придерживаясь этой стратегии, даже когда на данный момент он мог бы получить больше, отказавшись от нее ".


"Лонгстрит умен", - повторил немецкий посол в США. "Я слышал - вам не нужно спрашивать где, - что некоторые генералы Конфедерации решительно выступают за навязывание Соединенным Штатам более сурового мира и крупномасштабное вторжение в США, чтобы заставить их принять его. Лонгстрит сопротивляется этому предложению и навязывает свою политику как правительству, так и армии ".


"Это то, что должен делать глава правительства", - сказал Шлиффен. "Если уж на то пошло, ваше превосходительство, президент Блейн навязал свою политику правительству и армии Соединенных Штатов".


"Так оно и есть, полковник", - сказал Курд фон Шлозер. "Так оно и есть. Однако другая вещь, которую должен делать глава правительства, - это выбирать мудрую политику для навязывания. Важны обе проблемы, поскольку, если сама политика будет понята неправильно, она потерпит неудачу, независимо от того, насколько энергично она навязывается. Иногда, на самом деле, неверно понятая политика проваливается тем более эффектно, чем энергичнее она навязывается ".


Шлиффен считал это. Его главной заботой было разрабатывать политику, не следя за тем, чтобы она осуществлялась. Немного подумав, он склонил голову перед немецким послом в Соединенных Штатах. "Ваше превосходительство, я думаю, вы, возможно, правы".


****


По одну сторону от Джеба Стюарта стоял сеньор Салазар, алькальд Кананеи. Он забыл свой английский и орал на командующего Транс-Миссисипским департаментом на скорострельном испанском. По другую сторону от Стюарта стояли Джеронимо и Чаппо. Джеронимо кричал на языке апачей, слишком быстро, чтобы Чаппо надеялся перевести. Время от времени старый индеец, который понимал испанский и говорил по-испански, переходил на этот язык, чтобы ответить на что-то сказанное Салазаром.


Окруженный неразборчивой какофонией, Стюарт повернулся к майору Горацио Селлерсу и сказал: "Боже милостивый, думаю, я бы предпочел иметь дело с верблюдами". После его бешеной скачки в направлении Яноша и обратно, это было действительно заявление о глубоком огорчении.


Его адъютант кивнул. "По крайней мере, верблюды не образуют фракций, сэр. Приятно думать, что вы можете что-то сказать в защиту животных".


Стюарт поднял руку. "Джентльмены, пожалуйста..." - начал он. Ни апачи, ни алькальд не обратили на него никакого внимания. Он выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Пока звук выстрела все еще отдавался эхом, он крикнул "Заткнитесь все!" во всю мощь своих легких.


Это сделало свое дело, по крайней мере на данный момент. Во внезапно наступившей тишине майор Селлерс сказал: "Мы пытались разобраться, что, черт возьми, здесь произошло с того дня, как вы уехали из города, сэр. Единственное, что я могу вам сказать, даже сейчас, это то, что индейцы и мексиканцы устроили бы собственную битву, если бы с тех пор наши собственные парни не держали их порознь. Он покачал головой. "Слушаешь одну историю, а потом другую, и кажется, что они говорят о порохе и крупе - ты не поверишь, что обе истории начались из одного и того же места".


"Вы пытаетесь слушать обе истории одновременно, и все, что вы получаете, это головную боль, более сильную, чем от мескаля", - сказал Стюарт.


Салазар последовал за этим. Он кивнул. После того, как Чаппо перевел это для Джеронимо, на лице шамана появилось подобие улыбки - но только призрак, и только на мгновение.


Стюарт продолжал: "Жители Кананеи - все жители Соноры и Чиуауа - теперь являются подданными Конфедеративных Штатов Америки. Мы защитим их от любого, кто каким-либо образом причинит им беспокойство ". Сеньор Салазар выглядел самодовольным. Однако, прежде чем он смог что-либо сказать, Стюарт продолжил: "Апачи - наши союзники, которые сражались бок о бок с нами и проливали кровь бок о бок с нами. Мы также защитим их от любого, кто каким-либо образом причинит им беспокойство".


"Как, черт возьми, мы собираемся сделать обе эти вещи одновременно", - пробормотал майор Селлерс себе под нос.


Стюарт решительно притворился, что не слышал этого. В данный момент он также не знал, как Конфедеративные Штаты собираются делать обе эти вещи одновременно. Он знал, что им придется делать и то, и другое, если они собираются лечить чихуахуа и Сонору. Чувствуя себя царем Соломоном, слушающим, как две женщины заявляют права на одного и того же ребенка, он сказал: "Давайте посмотрим, сможем ли мы разобраться с этим и сохранить здесь мир. Я хочу услышать эти истории по одной за раз ". Порывшись в кармане, он достал пятидесятицентовую монету, подбросил ее в воздух и поймал. "Это решка. Сеньор Салазар, вы идете первым."


Алькальд злобно посмотрел на Джеронимо и Чаппо. Рядом с ними он был смелее, чем когда они с конфедератами впервые пришли в Кананею, без сомнения, потому, что он видел, что конфедераты не позволят апачам причинить вред ему или его людям. "Они животные", - прошипел он. "Почему мы должны жить с ними в мире? Они не знают, что такое мир".


"Вы те, кто нарушает клятвы", - крикнул Чаппо, не дожидаясь никакого ответа от своего отца.


"По одному за раз". Стюарт снова поднял руку. "Никаких оскорблений ни с той, ни с другой стороны. Просто скажи мне, что, по твоим словам, произошло. Сеньор Салазар, продолжайте."


"Спасибо", - с достоинством сказал Салазар. "Здесь я скажу вам чистую правду, чтобы вы узнали ложь индейцев, когда услышите ее". Джеб Стюарт кашлянул. Алькальд послал ему взгляд, почти такой же ядовитый, как тот, которым он целился в апачей, но затем продолжил: "Эти… Индейцы, - он явно проглотил что-то более резкое, - вторглись в мою деревню, напившись мескаля, похитили трех ее лучших и прелестнейших девственниц и насиловали их снова и снова, как... - Он снова осекся. "Одна из них сейчас мертва из-за того, что они с ней сделали, а двое других с тех пор пытались повеситься. Стоит ли удивляться, что мы возмущены?"


"Если это то, что произошло, то нет". Стюарт повернулся к Чаппо и Джеронимо. "Это тяжелое обвинение против вас. Что ты можешь сказать по этому поводу?"


Чаппо переводил замечания алькальда? для своего отца. Теперь, когда Джеронимо заговорил, он сделал то же самое для Стюарта: "Мой отец говорит, что в Кананее никогда не было трех девственниц, ни здесь, ни еще раз здесь". Он по очереди указал на свою промежность, рот и зад.


Сеньор Салазар сглотнул от ярости и, казалось, был готов взорваться. "Никаких оскорблений", - строго сказал Стюарт. Если ему и хотелось расхохотаться, по его лицу этого не было видно. "Продолжай".


Джеронимо заговорил снова. И снова Чаппо перевел: "Мой отец говорит, что к нашим палаткам пришли три путы. Я не знаю, как сказать putas по-английски: женщины, которые отдают вам свое тело, если вы им что-то дадите ".


"Шлюхи", - лаконично сказал майор Селлерс.


"Шлюхи - спасибо", - сказал Чаппо. Он собирал английские слова так же, как его двоюродный брат Бацинас собирал приемы ремесленников. Бацинас за несколько месяцев стал довольно неплохим кузнецом и всегда пытался обменять их на новые инструменты. Стюарт воспринял это как добрый знак, знак того, что апачи могли бы, если бы проявили терпение, стать цивилизованными. Возможно, с терпением Иова, подумал он.


Прежде чем Чаппо смог применить свой новый словарный запас, Салазар снова взорвался, крича: "Ложь! Ложь! Все ложь!"


"Он позволил тебе говорить", - сказал ему Стюарт. "Ты позволишь ему говорить, или я решу это дело за него на месте. Ты понимаешь?" С большой неохотой алькальд взял себя в руки. Стюарт снова кивнул Чаппо и Джеронимо.


Через своего сына Джеронимо сказал: "Как я уже сказал, эти три шлюхи", - Чаппо произнес это слово с осторожностью, которой оно обычно не достигало, - "пришли в наши палатки. У них был с собой мескаль. Некоторые из моих воинов наслаждались ими, да, и давали им серебро, может быть, даже золото, за их тела и за мескаль. Немного помолчав, старый шаман добавил: "Наши женщины не освобождаются подобным образом, и, если они это делают, мы отрезаем им кончик носа".


"Следовало бы сделать это в Нью-Йорке", - сказал майор Селлерс с грубым смехом. "В таком случае там наверняка было бы много некрасивых женщин". Самый большой город в США имел в Конфедеративных Штатах репутацию главного в мире центра разврата.


Как бы Стюарт ни был согласен со своим адъютантом, он жестом велел ему замолчать. Затем он спросил Джеронимо: "Как случилось, что женщина из Кананеи умерла во время всего этого?"


"Она не мертва", - ответил предводитель апачей. "Она влюбилась в одного из моих людей, и они убежали вместе".


"Верните их обратно", - сказал Стюарт. "Пошлите за ними людей. Если вы можете это доказать, вам лучше это сделать".


Чаппо перевел для Джеронимо, но затем, обеспокоенный, заговорил сам за себя: "Женщина скажет, что мужчина увез ее силой, правда это или нет. Она попытается снять вину с себя ".


"Это могло быть", - сказал Стюарт нейтральным тоном. На самом деле, он считал это вероятным. Никто - ни конфедерат, ни янки, ни мексиканец, ни индеец - не любил принимать вину на себя. Он повернулся к сеньору Салазару. "Кто эти две женщины, которые вернулись в Кананею, и где они живут?"


"Одна из них - Гваделупе Лопес; дом ее семьи находится на площади", - ответил алькальд. "Другая бедная жертва желаний индейцев - Кармелита Фуэнтес. Она живет на окраине города, у дороги на Янош."


"Спасибо, сэр". Стюарт задумчиво подергал себя за бороду. Через несколько секунд он сказал майору Селлерсу: "Пошлите людей в оба этих дома. Посмотрите, нет ли в них необычного количества золотых и серебряных монет США. Апачи много мародерствовали на территории Нью-Мексико. Если у них есть серебро и золото, чтобы тратить их на женщин, они будут тратить именно эти деньги ".


"Да, сэр". Его адъютант просиял. "Это очень умно, сэр".


Теперь Салазар был тем, кто говорил с тревогой: "Я должен напомнить вам, генерал, Кананеа с давних пор торгует с los Estados Unidos. В этом городе сосредоточено много денег этой страны. Вы не должны удивляться, обнаружив это во многих домах ".


"Это могло быть", - сказал Стюарт так же нейтрально, как и по отношению к Чаппо. "Мы узнаем любым способом, точно так же, как мы узнаем, привезут ли апачи эту другую твою девушку и что она скажет, когда они это сделают".


Алькальд поклонился. "Я пойду с вашими солдатами в дома этих двух бедных женщин и помогу им любым способом, на который у меня хватит сил".


"Ты не сделаешь ничего подобного. Ты останешься здесь, со мной". Стюарт вложил в свой голос командные нотки. Меньше всего он хотел, чтобы Салазар указывал женщинам и их семьям, что делать и что говорить. Он позволил алькальду сохранить лицо, добавив: "У меня есть мужчины, которые говорят по-испански. Для них это будет хорошей практикой ".


В сложившихся обстоятельствах Салазару оставалось только согласиться. Он выглядел очень несчастным, делая это. Джеронимо и Чаппо тоже выглядели несчастными. Увидев это, Стюарт понял, что никто точно не знал, что произошло между женщинами Кананеи и апачами, и индейцы, и мексиканцы боялись, что выяснение того, что именно произошло, выставит их в дурном свете.


Горацио Селлерс думал в том же направлении. Когда он вернулся после отправки солдат в Кананею, он тихо обратился к Стюарту: "На что ты хочешь поспорить, что мы выясним, что смазчики были шлюхами, а краснокожие их разорили?"


"Меня бы это нисколько не удивило", - ответил Стюарт, тоже почти шепотом. "Они не уверены, кто что сделал, но они были уверены, что готовы убить друг друга из-за этого. Нам понадобится больше регулярных войск в армии, чем раньше, просто из-за этих двух провинций. Нам нужно будет патрулировать границу с янки, нам нужно будет патрулировать новую границу с Мексиканской империей, и нам нужно будет патрулировать каждый фут земли между ними, если мы не хотим, чтобы бои, подобные этому, чуть было не вспыхивали три раза в неделю ".


"Да поможет бог военному министру, когда он попытается объяснить это Конгрессу", - сказал Селлерс.


"Да поможет бог Конгрессу, если они не послушают", - ответил Стюарт. Можно было только гадать, послушают ли конгрессмены в далеком Ричмонде. Если бы они этого не сделали, шум вскоре стал бы громче. Стюарт был уверен в этом.


Через пару часов солдаты, которые обыскивали дома Лопес и Фуэнтес, доложили Стюарту. "Мы нашли пять серебряных долларов США в одном месте, сэр, и два американских четвертака в другом, сэр", - сказал лейтенант, который вел их. "По пять долларов в каждом месте ..."


"Больше, чем стоят эти мексиканские шлюхи", - пробормотал майор Селлерс.


Как бы случайно Стюарт наступил ему на ногу. "На самом деле это ничего не доказывает", - сказал командующий Транс-Миссисипи. "Мы находимся недалеко от границы с США. Женщины все еще настаивают на том, что над ними надругались?" Услышав кивок лейтенанта, Стюарт вздохнул. "Хорошо. Посмотрим, появится ли другая. Если она этого не сделает, тогда, я думаю, нам придется поверить алькальду".


Но она - ее звали Мария Герреро - действительно появилась четыре дня спустя. Вернувшись в Кананеа, она громко заявила о бесчинствах, которым подвергли ее апачи, в компании которых она была найдена. Упомянутая воительница, отважная воительница по имени Яхножа, столь же громко настаивала на своей готовности. Она не была избита, но заявила, что была слишком напугана, чтобы сопротивляться. Яхножа сказала, что не хотела сопротивляться.


Тупик. Стюарт ненавидел тупики. Он ненавидел двусмысленность любого рода. Чем старше он становился, тем больше двусмысленности видел в мире. Это он тоже ненавидел. "В битве, клянусь Богом, ты знаешь, кто победил, а кто проиграл", - жаловался он своему адъютанту. "Для этого и хороша война".


"Да, сэр", - согласился Селлерс. "Но что нам теперь делать, поскольку здесь никто ничего не знает и никто особо не хочет выяснять?"


"Убеди апачей и мексиканцев забыть об этом времени, поскольку никто в этом не уверен", - сказал Стюарт. "Это все, о чем я могу сейчас думать. В следующий раз, когда они поссорятся, возможно, кто кому что сделал, будет немного яснее. Я молю небеса, чтобы это было так, я говорю вам это ".


Он делал все возможное, чтобы сохранить мир между союзниками и подданными. Время тоже помогло. Когда они какое-то время не вцеплялись друг другу в глотки, он решил, что они, вероятно, не будут, не из-за этого. Ему хотелось верить, что обе стороны действительно забудут об этом. Как он ни старался, ему с этим не повезло.


## Глава 16


Поезд Редерика Дугласа прибыл в Чикаго в депо Саут-Сайд, на углу Стейт-стрит и Двенадцатой улицы. Глядя в окно на суматоху на платформе, Дугласс невольно вспомнил, что, в то время как армия штата Огайо столкнулась лбами с конфедератами в Луисвилле, большая часть Соединенных Штатов продолжала заниматься делом, которым они занимались до начала войны.


Так долго не видя ничего, кроме синей формы (за исключением той короткой, ужасающей интерлюдии, когда вместо нее он увидел серую и орехово-ореховую униформу), Дуглас заморгал при виде костюмов в клетку, клетчатую клетку и елочку, мешковатых рубашек в яркую полоску на мужчинах, а также фантастического, нефункционального покроя и ярких цветов женской одежды. Действительно, этот мир отличался от того, который он только что покинул.


Неся свои чемоданы, он направился к очереди на омнибусы в Пармели. Водитель, снимавший мешок с кормом с головы лошади, посмотрел на него без особого восторга. "Чего бы вы хотели?" спросил он, его акцент и морковная шевелюра выдавали в нем ирландца.


"Поехать в Палмер-хаус", - спокойно ответил Дуглас.


Как это часто бывало, его глубокий, раскатистый голос и образованный акцент в какой-то мере компенсировали цвет его кожи. Так же как и пункт его назначения, один из двух лучших отелей Чикаго. Вместо того, чтобы рявкнуть ему, чтобы он ехал куда-нибудь еще, водитель омнибуса, после видимой паузы для размышления, сказал только: "Проезд стоит пятьдесят центов".


У тебя есть пятьдесят центов? За словами скрывалось то, чего не было бы, если бы водитель обращался к белому мужчине. С отработанной небрежностью Дуглас бросил ему полдоллара. "Я был там раньше", - сказал он.


Водитель поймал монету в воздухе, как будто она могла исчезнуть, если он позволит ей коснуться земли. Дуглас сел в полупустой омнибус. Водитель уставился на него, словно прикидывая, сколько ему еще сойдет с рук. Дуглас оглянулся с невозмутимостью, столь же отработанной, сколь и небрежностью. Плечи ирландца поникли. Он поднял сумки Дугласс и закинул их, немного тяжелее, чем мог бы, в багажник в задней части омнибуса.


Вскоре все места в экипаже были заняты - кроме того, что рядом с Фредериком Дугласом. Он задумался, сколько раз он видел это за эти годы. Конечно, больше, чем он мог сосчитать. Кучер, очевидно, рассчитал, что последнее место не будет занято, потому что он забрался на свое место, щелкнул вожжами и тронул омнибус с места. Над улицами телеграфные провода были толстыми, как лианы в джунглях.


"Палмер Хаус!" - крикнул водитель, подъехав к отелю, который занимал квартал на Монро между Стейт и Уобаш, вход в который находился на последней улице. Дуглас, пара других мужчин и женщина вышли из омнибуса. Дуглас дал водителю десять центов на чай за то, что тот достал его сумки из багажника, затем вошел внутрь. Вестибюль представлял собой огромный зал с полом из разноцветных мраморных плиток. Плевательницы звенели от меткого отхаркивания; более слабые выстрелы придавали мрамору новые, менее приятные оттенки. Мальчики из "Вестерн Юнион" и разносчики писем спешили через зал во всех направлениях.


К облегчению Дугласа, у него не возникло проблем с бронированием. "Номер 211", - сказал портье и вручил ему ключ с этим номером, выбитым на нем. Парень оглянулся на огромную сетку ячеек за стойкой регистрации. "Да, я так и думал - вас ждет письмо".


"Спасибо". Дуглас взял конверт, на котором было написано его имя давно знакомым почерком. Записка внутри была по существу. Если вы не слишком устали, гласила надпись, встретимся за ужином в семь вечера в ресторане отеля. Мы присутствовали при рождении; давайте помолимся, чтобы нас не было при смерти. Как обычно, подпись проходила поперечным росчерком инициала христианского имени в начале первой буквы фамилии: А. Линкольн.


"Вам чем-нибудь помочь?" спросил портье.


"Только для того, чтобы напомнить мне, правильно ли я помню, что вход в ваш ресторан находится со стороны Стейт-стрит в здании", - ответил Дуглас.


"Да, это верно". Клерк кивнул. Он не называл Дугласа сэром, но во всех других отношениях казался достаточно вежливым. Негр не обращал внимания на пренебрежение, гораздо худшее, чем это.


Он поднялся наверх, распаковал вещи и принял ванну в жестяной ванне в конце коридора. Освеженный, он вернулся в свою комнату, снова зажег газовую лампу над столом, написал письма и работал над статьей в газете, пока не пришло время присоединиться к бывшему президенту за ужином.


В ресторане Palmer House метрдотель бросил на него подозрительный взгляд. "Я должен поужинать с мистером Линкольном", - сказал он, и лед начал раскалываться. Незаметно переданный серебряный доллар сделал парня таким подобострастным, какого любой плантатор Конфедерации мог бы желать от раба.


Линкольн уже сидел, когда подошел Дуглас. Он выпрямился во весь свой угловатый рост, как плотницкая линейка. "Рад видеть тебя, Фред", - сказал он и протянул свою большую костлявую руку.


Дуглас принял это. "Прошло слишком много времени", - сказал он. "Но никто из нас не в моде в наши дни, и поэтому нам обоим приходится усерднее работать, чтобы наши голоса были услышаны. Это оставляет слишком мало времени для общения ".


"Разве это не правда?" Сказал Линкольн с деревенским акцентом своей юности. "Что ж, присаживайся, мы приготовим что-нибудь поужинать на улице, а потом обсудим это и посмотрим, что у нас получится".


"Отличное предложение". Дуглас все-таки сел, затем изучил меню. Он произнес с твердой решимостью: "Я буду бифштекс. Если я не смогу найти хорошего в Чикаго, они исчезнут с лица земли ".


"Вчера вечером я ел говядину, так что, пожалуй, закажу жареного цыпленка", - сказал Линкольн. "Однако, учитывая, чем мы будем заниматься в течение следующих нескольких дней, я задаюсь вопросом, не будет ли приготовленный гусь лучшим выбором".


"Конечно, до такого еще не дошло", - сказал Дуглас.


Линкольн посмотрел на него. Линкольн, по сути, смотрел сквозь него. Экс-президент не сказал ни слова. Дуглас, чувствуя, что краснеет, был рад, что это не видно из-за его смуглой кожи. Когда официант подошел узнать, чего хотят двое мужчин, он счел это вмешательство недалеким от провидения.


Его бифштекс, когда в должное время его подали, вызвал еще одно волнение. Через стол от него Линкольн методично уничтожал половину цыпленка. Оба мужчины пили виски во время еды.


"Как ты остаешься таким стройным при таком аппетите, выше моего понимания", - сказал Дуглас, похлопывая себя по своему немалому животу.


Линкольн пожал плечами. "Я ем - и меня съедают". Он не напивался до изнеможения, не больше, чем Дугласс, но, возможно, именно спиртные напитки позволили его разочарованию в мире, в котором он оказался, проявиться до такой степени, которой он обычно не позволял. Или, возможно, это было что-то другое. После одного из своих самоуничижительных смешков он сказал: "Я хорошо держусь в присутствии моих врагов; только с моими друзьями я показываю свои печали. В наши дни, имея так мало друзей, я чаще всего веду себя как веселый джентльмен ".


Он выглядел веселым, как гробовщик. Обычно он так выглядел, независимо от того, что чувствовал. Дуглас сказал: "Конечно, состояние Республиканской партии не может быть настолько плохим, как вы подразумевали в своем приглашении на этот ужин".


"Разве это невозможно? Почему нет?" Спросил Линкольн, и Дуглас не нашелся, что ответить. Бывший президент продолжил: "Возможно, это последний ужин Республиканской партии".


"Учитывая, как закончилась война, боюсь, вы, скорее всего, правы", - сказал Дуглас. "У меня были такие надежды, когда мы начали ее, и теперь..." Его голос затих.


"Теперь мы оба подошли ближе, чем хотелось бы, к знакомству с палачом", - сказал Линкольн, и Дугласс поморщился и кивнул. Линкольн продолжил: "Но это не то, что я имел в виду. Нашему отряду пришлось бы нелегко, и скоро, даже если бы война закончилась так, как нам хотелось ".


"Я полагаю, вы слишком пессимистичны", - сказал Дуглас. "Если бы нам удалось заставить Конфедеративные Штаты отказаться от Чиуауа и Соноры, сила республиканцев была бы обеспечена на долгие годы".


Но Линкольн покачал головой. "Как я ни стараюсь, я не могу заставить себя поверить в это, потому что мы отказались от принципов, на которых мы - вы, я и другие - основали партию в первую очередь. Когда вы в последний раз слышали, чтобы республиканец выступал за справедливое отношение к трудящимся или за справедливость и равенство для всех людей? Это идеалы, которые мы отстаивали, когда были молоды. Превратились ли они из благ в зло по мере того, как мы старели?"


Дуглас нахмурился и опустил взгляд в свой стакан с виски. В те напряженные, пьянящие дни перед войной за отделение все казалось возможным. Он говорил осторожно: "После войны мы, возможно, стали слишком озабочены тем, чтобы вернуть стране хребет и позволить ей уверенно стоять в мире, и..."


"Как насчет заботы о том, что это значит, когда это стоит высоко?" Вмешался Линкольн. "Мы забыли рабочего человека, когда капиталист втоптал его в грязь. Мы слишком много смотрели вовне, а на самих себя слишком мало, и поэтому под вечеринкой зияет пропасть. Если масса людей не поверит, что мы представляем их интересы и можем улучшить их судьбу, они будут голосовать в другом месте, и я, например, не стану их винить. На их месте - когда у них есть обувь - я бы тоже отдал свой голос в другом месте ".


"Я смотрю вовне", - сказал Дуглас. "Я смотрю на юг, к моим братьям, все еще находящимся в рабстве".


"Я знаю, что это так, старый друг", - сказал Линкольн. "Я также не осмеливаюсь осуждать тебя, ибо к этому лежит твое сердце. Но разве вы не видите, что владельцы фабрик в Соединенных Штатах издеваются над рабочим классом почти так же, как рабовладельцы в Конфедеративных Штатах издеваются над неграми?"


"Белому человеку так может показаться", - отрезал Дуглас. Но затем он смягчился: "Мы годами не соглашались здесь, ты и я. я спрашиваю тебя, Абрахам: где владелец фабрики, который, когда привлекательная женщина, работающая у него, поражает его воображение, может злоупотреблять ее целомудрием, как ему заблагорассудится?" Его рот сжался. Цвет его кожи, очертания его черт свидетельствовали о том, что он был продуктом такого союза.


Линкольн ответил: "Где рабовладелец, который, когда наступают тяжелые времена или когда рука стареет, может отправить его умирать с голоду, не оглядываясь назад, как если бы он выбрасывал порванную перчатку? Эти пороки не идентичны, но оба происходят от начальников, пользующихся неограниченной властью над теми, кого они называют подчиненными, что, как я уже давно утверждаю, разрушительно для демократии ".


"Положение негров хуже и больше заслуживает внимания", - настаивал Дуглас.


"Бедственное положение негров в Соединенных Штатах не сильно отличается от бедственного положения других пролетариев в Соединенных Штатах и с каждым днем становится все менее отличным", - сказал Линкольн. "Обращая внимание на негров в Конфедеративных Штатах, для которых мы мало что можем сделать, вы игнорируете как негра, так и белого человека в Соединенных Штатах, для которых мы можем сделать многое".


"Я надеюсь исправить худшее зло, которое я вижу", - натянуто сказал Дугласс.


"Который также наименее подвержен поправкам". Затем Линкольн рассмеялся, что разозлило негритянского оратора и журналиста, который не нашел ничего забавного в дискуссии. Увидев выражение его лица, экс-президент объяснил: "Я прошел через то, что они называют дебатами Линкольна-Дугласа более двадцати лет назад, и теперь я нахожусь в самом разгаре дебатов Линкольна-Дугласа".


"После некоторых вещей, которые Маленький Великан сказал о цветном человеке, я буду благодарен вам, что вы не сравниваете меня с ним", - сказал Дуглас, но теперь он тоже улыбался. "Вы проиграли те выборы, но эти дебаты сделали вас силой, с которой нужно считаться".


"И все, что заставило страну посчитаться со мной, - это проигранная война и новый недружелюбный сосед на нашей южной границе", - ответил Линкольн. "Все, что партия получила, избрав меня, - это уверенность в том, что она не изберет другого президента-республиканца для следующего поколения".


Да, подумал Дуглас, Линкольн позволил своей горечи проявиться сегодня вечером больше, чем обычно. Негр сказал: "Не унывай, старый друг. Вы сами говорили о короле, который поручил своим мудрецам придумать изречение, которое было бы правдивым и уместным во все времена и ситуации. Они передали ему слова: "И это тоже пройдет".


"


"Да, и знаете ли вы, о чем говорили эти мудрецы?" Спросил Линкольн. Дуглас покачал головой. "Республиканская партия", - сказал Авраам Линкольн.


****


Капитан Сол Берриман не выглядел ни таким умным, ни таким молодым, как до войны с многочисленными врагами Соединенных Штатов. "Доброе утро, полковник Шлиффен", - устало сказал он. Он не потрудился говорить по-немецки, как делал раньше, но жестом пригласил Шлиффена сесть в приемной. "Генерал Розекранс скоро подойдет к вам".


"Спасибо", - сказал Альфред фон Шлиффен адъютанту Розкранса. Капитан Берриман только хмыкнул в ответ. Он уже снова погрузился в бумажную работу, которая поглотила его, когда в кабинет вошел Шлиффен.


Закрытая дверь во внутреннее святилище Роузкранса почти не заглушала фраз, которые он, по-видимому, выкрикивал в телефон: "Да, господин Президент… Нет, господин Президент… Нет, нет, нет… Простите, ваше превосходительство, но я не думаю, что мы сможем с этим справиться… Что? Что? Извините, я вас не слышу." За последним мгновением последовал резкий негромкий треск, как будто наушник новомодной машины был вставлен обратно в кронштейн, на котором он покоился, когда не использовался.


Генерал-майор Уильям Роузкранс открыл дверь во внутренний кабинет и выглянул наружу с затравленным выражением в глубоко посаженных глазах. "А, Шлиффен", - сказал верховный главнокомандующий Соединенных Штатов, внезапно приободрившись.


"Я, черт возьми, уверен, что скорее поговорю с тобой, чем с Джеймсом Джи" - его борода проглотил одно или два слова - "Блейн".


"Спасибо, генерал", - сказал Шлиффен, вставая и направляясь в кабинет Розкранса. Что он думал об офицере, который проклинал своего главнокомандующего, он оставил при себе. Вместо этого, указав на коробку на стене, он сказал: "Мне жаль, что это не позволило вам хорошо слышать".


"Что?" Роузкранс вытаращил глаза. Затем он рассмеялся. "Я прекрасно слышал, полковник. Случилось то, что мне надоело слушать. Каждый раз, когда мужчина просит тебя сделать то, что невозможно, тебе чертовски лучше притворяться, что ты его не понимаешь ".


Шлиффен подумал о британском адмирале Нельсоне, намеренно поднесшем подзорную трубу к своему слепому глазу, чтобы он мог официально не видеть приказ, который ему не нравился. Вложив в свой голос столько сочувствия, сколько смог, немецкий военный атташе спросил: "О чем просит вас президент, чего вы не можете выполнить?"


Он задавался вопросом, ответил бы ему Роузкранс. Он бы не ответил на подобный вопрос иностранного атташе, будь тот снова в Берлине. Но американский солдат не колебался. "О чем он просит?" Эхом отозвался Роузкранс. "О чем он просит? Он просит меня выиграть для него эту чертову войну, вот что. Не так уж много на данном этапе вещей, не так ли?"


От него несло виски. Однако даже трезвому человеку было бы трудно сохранять оптимизм в данный момент. "Как он хочет, чтобы вы это сделали?" Поинтересовался Шлиффен.


"Как?" Роузкранс взвыл, растягивая слово в крик боли. "Он не имеет ни малейшего представления, как. Я солдат, так что это должно быть моим делом. У вас где-нибудь спрятана выигранная война, полковник Шлиффен? У меня ее нет, уверен как дьявол."


"Если президент Блейн все еще хочет, чтобы вы выиграли эту войну, я не знаю, как сказать вам, чтобы вы это сделали", - сказал Шлиффен. "У меня есть единственный вопрос, почему он не принимает мир, который, по словам конфедератов, они ему дадут, и благодарит за это Бога. Когда мы победили Францию, мы отняли у них две провинции и заставили их заплатить пять миллиардов франков ".


"Что такое миллиард?" Спросил Розкранс. Шлиффен достал ручку из чернильницы и написал цифру на клочке бумаги: 5 000 000 000. Розкранс посмотрел на него. "О. Вы имеете в виду пять миллиардов франков". Он тихо присвистнул. "Это большие деньги".


"Да", - лаконично ответил Шлиффен.


"Это чертовски много денег", - сказал Розкранс, как будто немец ничего не говорил.


"Да", - снова сказал Шлиффен, а затем: "и Лонгстрит не хочет отнимать у Соединенных Штатов никаких провинций - нет, вы бы сказали, никаких штатов . Он не хочет брать денег у Соединенных Штатов. Он хочет забрать только две провинции, которые он купил у Мексиканской империи, и чтобы Соединенные Штаты сказали, что они его. Учитывая то, что он мог сделать, это хорошие условия, нихт варт'


"О, это хорошие условия, все верно", - сказал Роузкранс. "Если хотите знать мое мнение, они чертовски хороши. Как будто Лонгстрит говорит: "Мы можем облизать тебя в любое время, когда нам заблагорассудится, и нам не нужно ничего у тебя отнимать, чтобы это было так ". Это ... унизительно, вот что это такое ".


Шлиффен отпустил редкую шутку: "Если президенту Блейну наплевать на эти условия, президенту Лонгстриту будет труднее их добиться. В этом я уверен. Ты не думаешь, что я ... прав?" Он кивнул сам себе, довольный, что снова вспомнил английскую идиому.


"В раскаленную минуту", - сказал Розкранс, что немецкий военный атташе, судя по тону, принял за согласие. Вздохнув и нахмурившись, Роузкранс продолжил: "Но он не может сделать этого сейчас, потому что это тоже было бы унизительно. Вы понимаете, о чем я говорю, полковник?"


"О, да, я понимаю", - сказал Шлиффен. "Но на войне способ не быть униженным - это победить. Если вы проиграете войну, как вы можете не допустить, чтобы это случилось с вами? Враг сам показал, что он сильнее ".


"Правда ведь?" Но затем Роузкранс яростно покачал головой. "Нет, черт возьми, конфедераты не показали, что они сильнее нас. Таких же сильных, как мы, может быть, но не сильнее. Только после того, как Англия и Франция запрыгнули нам на спину, все пошло прахом ".


"Но мы говорили об этом в Вашингтоне до начала войны", - сказал Шлиффен. "Британия и Франция были друзьями Конфедеративных Штатов еще до войны за отделение. У Соединенных Штатов должен был быть готовый план одновременной борьбы со всеми тремя странами".


"Я помню, как ты это говорил", - ответил Роузкранс. "Должен тебе сказать, тогда я не воспринял это всерьез. Вы действительно хотите сказать мне, что там, в Берлине, у вас есть план войны против Франции, и один план войны против Франции и Англии, и один план войны против Франции, Англии и России, и один план для...


"Aber natiirlich," Schlieffen broke in. "И мы думаем также об Австро-Венгрии и Италии, хотя они теперь наши друзья. И мы помним Голландию, Бельгию, Данию, Швецию, Турцию и...


Верховный главнокомандующий Соединенных Штатов уставился на него. "Иисус Христос, ты действительно это имеешь в виду", - медленно произнес Роузкранс. "Что они делают в вашем Генеральном штабе, полковник, сидят целыми днями, изучая карты, расписания и списки полков, и я не знаю, что еще?"


"Да", - ответил Шлиффен, в очередной раз удивленный тем, что Розкранц должен быть удивлен идеей военного планирования. "Мы считаем, что, если начнется война, мы должны оставлять на волю случая как можно меньше".


"На войне много шансов", - настаивал Розкранс. "Ничего не могу с этим поделать". Да, он был американцем, не искавшим ничего, кроме шанса выйти на поле неопределенности и извлечь из этого все, что мог.


"Да, это так", - сказал Шлиффен. "Их много. Их должно быть настолько мало, насколько это возможно". То, что Соединенные Штаты вырвали из поля неопределенности, было сокрушительным поражением.


"Может быть", - сказал Роузкранс, как человек, признающий, что сыр Лимбургер может быть вкусным, несмотря на то, как он пахнет. "Может быть". Он смахнул бледное пятнышко с темно-синей шерстяной туники. "Чем больше вы говорите об этом, полковник, тем больше я думаю, что Соединенным Штатам следует направить некоторых наших офицеров в вашу страну после того, как эта проклятая война наконец закончится - если она вообще когда-нибудь закончится, - чтобы мы могли внимательно посмотреть, как вы справляетесь со всем этим".


"Им были бы рады", - сказал Шлиффен. "Ваши соседи, которые вас не любят, состоят в союзе с французами, которые нас не любят. Поскольку у нас есть один враг, который такой же, для нас было бы неплохо быть друг другу друзьями ". Он поспешно поднял руку. "Вы должны понять, я говорю здесь только от своего имени, а не от имени канцлера Бисмарка".


"Да, да". Генерал Роузкранс нетерпеливо кивнул. "Я также не могу говорить за государственного секретаря. Однако, полковник, не говоря ни о ком, кроме Уильяма С. Роузкранса, я скажу вам, что мне чертовски нравится эта идея."


Альфред фон Шлиффен сидел очень тихо, обдумывая то, что он только что сказал. Враг моего врага - друг - это древняя истина. Франция, насколько он мог видеть, никогда не была никем иным, как врагом Германии. Франция была другом Конфедеративных Штатов; Конфедеративные Штаты были врагом Соединенных Штатов, и вряд ли могли быть кем-то еще.


Насколько он мог видеть, настоящая, тесная дружба между Германией и Соединенными Штатами имела хороший стратегический смысл. Ему было интересно, что подумал бы об этой идее министр фон Шлозер. До сих пор отношения Германии как с США, так и с CSA были вежливыми, даже сердечными, но не особенно тесными. Хотел бы канцлер Бисмарк продолжать то, что работало достаточно хорошо, или он был бы заинтересован в том, чтобы изменить положение вещей? Если бы это было так, военная миссия США в Берлин могла бы стать одним из зубцов ключа в замке.


Шлоцер лучше меня представляет себе ход мыслей канцлера, подумал Шлиффен. Затем он понял, что только что говорил Розкранс, а он понятия не имел, что сказал генерал. "Мне жаль", - сказал он. "Вы должны, пожалуйста, извинить меня. Я думал о другом".


"Я думаю, что так и было", - сказал Роузкранс со смешком. "Приговор Трампа мог прозвучать прямо тогда, и вы бы никогда не заметили. Я сказал, что передам идею отправки офицеров в Берлин государственному секретарю, чтобы узнать, что он думает об этом ".


"Это хорошо. Я рад это слышать", - сказал Шлиффен.


"Хотя, будь я проклят, если знаю, что из этого выйдет". Хорошее настроение Роузкранса испарилось. "С тех пор как Вашингтон предостерег нас от запутывающих союзов, мы держались в стороне от них. Конечно, во времена Вашингтона у нас не было неприятных соседей, которые сами связывались с иностранцами. Но для многих людей здесь он как Добрая книга, даже если он был из Вирджинии ".


То, что Роузкранс сам разговаривал с иностранцем, казалось, никогда не приходило ему в голову. Шлиффен видел у других американцев такую же интересную неспособность оценивать последствия своих собственных слов. Это не оскорбило его, не здесь; он не позволил бы этому оскорбить себя. "Вы сделаете то, что сможете сделать, генерал, с официальными лицами вашей страны, а я сделаю то, что смогу, с официальными лицами моей, и мы посмотрим, что из этого получится".


Прежде чем Роузкранс смог ответить, ящик на стене звякнул, давая ему знать, что кто-то хочет с ним поговорить. Он поморщился и яростно выругался себе под нос. Но затем, подобно гончей, которую звоном колокольчика пригласили к миске с обедом, он встал и подошел к телефону. "Роузкранс слушает", - прокричал он в трубку. "Да, господин Президент, прямо сейчас я слышу вас довольно хорошо. Что вы говорили раньше, ваше превосходительство?" Пауза. "Но, господин Президент..."


Шлиффен быстро понял, что разговор с президентом Блейном, вероятно, затянется на некоторое время. Он привстал. Генерал Розекранс кивком разрешил ему уйти. Он почтительно склонил голову перед американским главнокомандующим, затем покинул внутренний кабинет.


"Auf wiedersehen, Hen Oberst", - сказал капитан Берриман, когда вышел; адъютант Розкранса достаточно оправился, чтобы снова заговорить по-немецки. "Ich hoffe alles is mit, uh, bei Ihnen gut?"


"Да, у меня все хорошо, спасибо", - ответил Шлиффен. "Как у вас все?"


Прежде чем Берриман успел ответить, яростный рев Роузкранса сделал свое дело за него: "Черт побери, господин президент, я не могу подарить вам победу, когда сукины дети наступают на нас с пяти сторон одновременно… Да, что ж, может быть, тебе стоило подумать об этом больше, прежде чем втягивать нас в эту жалкую войну… Может быть, тебе тоже стоит подумать о заключении мира, пока у тебя еще есть шанс ". Последовавший за этим резкий щелчок означал, что наушник снова опустился на подставку.


Шлиффен и Берриман посмотрели друг на друга. Ни один из них не нашелся, что сказать. После вежливого, сочувственного кивка Шлиффен вышел из прихожей.


****


Авраам Линкольн оценил - более того, смаковал - иронию встречи в отеле "Флоренс", чтобы сразиться за душу Республиканской партии. Вот он был здесь, делая все возможное, чтобы партия помнила рабочих, которые помогли привести ее к власти, и делал это в отеле, возведенном компанией Pullman Company в части города внутри города, которым они владели: фабрики, дома, многоквартирные дома, все во святое имя Pullman.


Роберт, конечно, организовал это. В наши дни его связи в Чикаго были намного лучше, чем у его отца. Линкольн не мог отрицать, что комната была великолепна: великолепные панели из орехового дерева, стол с ножками, еще более искусно вырезанными, чем эта панель, стулья, обитые бордовым бархатом и достаточно мягкие, чтобы проглотить человека, газовые светильники над головой, такие декоративные, что они напоминали лес, застывший в кованой бронзе.


"Я думаю, мы все здесь", - сказал Линкольн, оглядывая комнату. Здесь было меньше, чем он надеялся. Некоторые из его телеграмм остались без ответа; некоторые люди, которых он надеялся принять, отказались. Он задавался вопросом, хватит ли у него под рукой сил, даже если все пойдет так, как он хочет, чтобы повернуть вечеринку в то русло, которое он задумал. Единственным способом выяснить это было бы само мероприятие.


Головы вокруг стола закивали. Там сидел Фредерик Дуглас, с его крупным телосложением и белой гривой и бородой, такой же солидный и впечатляющий, как заснеженная гора. Был Джон Хэй, более скромный представитель, когда-то секретарь Линкольна, затем министр CSA в администрации Блейна, пока не разразилась война. Там сидел Бенджамин Батлер, умный ум, скрытый за лысым, раздутым, обвисшим телом моржа: до Войны за отделение демократ, который думал, что Джефферсон Дэвис мог бы стать хорошим президентом Соединенных Штатов, а в ее конце - президентом Соединенных Штатов. генерал, которому пришлось бежать из Нового Орлеана на фрегате ВМС, чтобы не дать вернувшимся конфедератам повесить его без суда.


Рядом с Батлером пухлый Ганнибал Хэмлин вертел в руках очки. Он был вице-президентом при Линкольне и вместе с ним потерпел поражение в 1864 году. Но он был уроженцем штата Мэн и государственным секретарем в придачу, и поэтому у него было больше шансов, чем у других, добиться расположения президента Блейна. Сенатор Джеймс Гарфилд из Огайо сидел дальше всех от Линкольна. Будучи офицером во время войны за отделение, он приобрел известность как член военного трибунала, который очистил армию от пораженцев после окончания боевых действий. Если бы не Хэй, он был самым молодым человеком в комнате.


"Я думаю, что сегодня перед палатой представителей стоят два вопроса", - сказал Линкольн, как будто он обращался к Ассамблее Иллинойса. "Первый: где сейчас находится наша партия? Второй, и более неотложный, заключается в том, что нам делать дальше?"


"Там, где мы находимся, у нас проблемы", - заявил Бен Батлер со своим ровным массачусетским акцентом. "Как нам из этого выбраться?" Он покачал своей большой круглой головой; седые волосы, обрамлявшие его лысую макушку, разметались в разные стороны. "Будь я проклят, если знаю. Начать можно с того, что повесить Блейна на памятнике Вашингтону ".


"Он сделал то, для чего был избран". Ганнибал Хэмлин выступил в защиту президента.


"Так он и сделал, и сделал это чертовски плохо", - усмехнулся Батлер.


"Борьба с Конфедеративными Штатами, противостояние их тирании не является и не может быть грехом", - заявил Фредерик Дуглас.


Но у Батлера тоже был для него ответ: "Сражаться с ними и проиграть - это."


"Как вы узнаете из приглашений, которые я вам отправил, я говорил в более общих выражениях", - сказал Линкольн. "Вопрос, который я хотел бы затронуть, заключается в том, что, предполагая, что война проиграна, как это, похоже, происходит, как Республиканской партии еще раз восстановить свой статус перед американским народом?"


"Поступая так, как предполагалось с самого начала: отстаивая свободу на всем этом континенте", - сказал Дуглас.


"В дополнение к этому, - сказал Джон Хэй, его голос был легким и тонким после негритянского, - я слышал, что Лонгстрит официально освободит негров в CSA, как только закончится эта война. Говорят, что его союзники добились от него такого обещания в качестве платы за свою помощь против нас ".


"Тогда это еще одна причина для Блейна примириться", - воскликнул Дуглас, и его львиные черты осветились надеждой. Мгновение спустя, однако, он заговорил более осторожно: "Если это правда, конечно. Ты, Джон, будешь лучшим судьей из всех нас на этот счет".


"Учитывая мои несколько месяцев в Ричмонде до начала боевых действий?" Сказал Хэй со смехом, полным самоиронии. "Я верю, что это правда, услышав это из источников, которые я считаю заслуживающими доверия, но я не могу предложить никаких гарантий. И даже если это правда, я не могу предположить, сколько де-факто, в отличие от де-юре, свободы получат негры в Конфедеративных Штатах ".


"Предоставление им чего-либо вообще противоречит Конституции Конфедерации", - указал Гарфилд.


"Это не всегда останавливает нас", - сказал Батлер. "Я не вижу никаких причин, по которым Ребс потеряют из-за этого много сна".


"Ваш цинизм, мистер Батлер, поистине поразителен по широте и размаху", - пробормотал Джон Хэй. Батлер одарил его маслянистой улыбкой, как в ответ на комплимент. Возможно, он так и думал.


Линкольн сказал: "Когда у человека нет свободы, любое увеличение становится очевидным, надеюсь, ты действительно прав, Джон. Освобожденный негр вырастет так, как люди, которых сейчас ожидают его хозяева, не будут". Фредерик Дуглас энергично кивнул в знак согласия с этим. Линкольн продолжил: "Подобно тому, как цепи могут упасть с конечностей раба в Конфедеративных Штатах, точно так же они надеваются на конечности рабочего в Соединенных Штатах. Твердо противостоя этому, мы можем и должны снова стать партией большинства после того, как несчастья войны уйдут под поверхность общественной памяти ".


Джеймс Гарфилд нахмурился. "Я не понимаю, как звучание в стиле радикалов приведет нас туда, куда мы захотим".


"Справедливость для рабочего человека - это не радикальная идея, - сказал Линкольн, - а если и так, то это не является приговором против Соединенных Штатов".


"Но что ты подразумеваешь под справедливостью, Линкольн?" Требовательно спросил Гарфилд. "Если вы называете поднятием восстания красных, то, что вы пытались сделать на Территории Монтаны, - если вы называете это правосудием, я не хочу в этом участвовать".


"В ответ на это я хочу сделать два замечания, сэр", - сказал Линкольн. "Первое - я не поднимал никакого восстания, ни красного, ни какого-либо другого. Я произнес речь, похожую на многие другие речи, которые я произносил на протяжении многих лет. Если шахтеры в Хелене твердо придерживались мнения, что это соответствует обстоятельствам, в которых они жили, я ничего не могу с этим поделать. Вторым и более важным является тот факт, что люди сохраняют право на революцию против правительства, которое они считают тираническим ".


"Теперь ты действительно говоришь как рыжий", - прогрохотал Бен Батлер. Его челюсти затряслись от тяжести его неодобрения.


"Без права на революцию мы и по сей день были бы британскими подданными, почитающими королеву Викторию", - сказал Линкольн. "Мы могли бы стать недовольными британскими подданными, но британскими подданными мы должны быть. Если бы мы все еще были британскими колониями, мы бы сохранили право на революцию против короны. Как же тогда мы можем не сохранить его против правительства в Вашингтоне?"


"Вы имеете в виду в Филадельфии", - сказал Батлер. "По этой теории, вы должны были позволить Конфедеративным Штатам уйти без единого выстрела".


"Ни в коем случае", - сказал Линкольн. "Они стремились разрушить союз и, к сожалению, преуспели в этом; они не стремились создать более совершенный союз для нации в целом".


"Тонкое различие", - сказал Батлер, поклонник тонких различий.


"Мое мнение, - сказал Фредерик Дуглас, - заключается в том, что, хотя мистер Линкольн преувеличивает сходство между положением раба в Конфедерации и американского рабочего, мы можем, если пожелаем, использовать такие преувеличения с пользой для пня".


"Да, это то, что я хотел сказать, - сказал Линкольн, - за исключением того, что я намерен сделать этот принцип скалой, на которой стоит наша платформа, а не просто сетью, с помощью которой можно собирать голоса избирателей, когда придут следующие выборы".


Ганнибал Хэмлин сказал: "Если мы будем придерживаться этой линии, демократы назовут нас сборищем коммунаров, и это наряду со всеми другими низкими вещами, которыми они привыкли нас называть".


"Демократы выстроились в очередь в поддержку собственности, когда это включало собственность на негритянских рабов. С тех пор они не изменились". Линкольн не пытался скрыть своего презрения. "Если они начнут швырять кирпичные биты, им тоже придется уклоняться от многих".


"Много ли пользы принесет все это, джентльмены, когда за двадцать лет мы испачкаемся в двух проигранных войнах?" Спросил Джон Хэй.


"Именно к этому я и веду", - сказал Линкольн. "Если мы будем продолжать в том же духе, мы, несомненно, разорены. Если, с другой стороны, мы внесем изменения в наш курс, который я предложил, мы предложим всей нации новое рождение свободы. В противном случае, я боюсь, правительство народа, созданное народом и для народа исчезнет с этой земли, замененное правительством богатых, созданным богатыми и для богатых. Свободные люди, которые сделали Соединенные Штаты маяком для народов мира, будут сведены к приводу в действие огромного капиталистического двигателя получения прибыли ".


"Я просто не понимаю этого", - сказал сенатор Гарфилд. "Хотел бы понимать, но не понимаю. Во всем этом нет места компромиссу. Без компромисса у вас не может быть политики. Кирпичные бэтээры будут летать, все верно, но это будут настоящие кирпичные бэтээры с настоящими кирпичами. Это направление, откуда приходит классовая война ".


"Да, это так", - мягко сказал Линкольн. "Вы думаете, мы можем избежать этого, притворившись, что семена, из которых это прорастает, еще не посажены и не прорастают?"


"Сможем ли мы избежать этого - это один вопрос", - сказал Хэй. "Должны ли мы принять это - это совсем другой вопрос".


"Ты серьезно это говоришь, Джон". Голос Линкольна был полон удивления, полон горя. Хэй был его протеже. Хэй был почти таким же его сыном, как и Роберт. Насколько Линкольн мог видеть, его собственный ход мыслей на протяжении многих лет следовал по совершенно логичному, совершенно неизбежному пути. И все же красивый молодой человек, который теперь был еще более красивым мужчиной средних лет, не пошел в том же направлении. Если уж на то пошло, то и Роберт Линкольн тоже.


Хэй сказал: "Я думаю, что все здесь, возможно, за исключением мистера Дугласа, чувствуют то же, что и я". В его голосе тоже звучала грусть, как у врача, когда ему приходится сообщать семье, что положение больного безнадежно и что он скоро умрет.


Линкольн обвел взглядом сидящих за столом, молча опрашивая людей, которых он пригласил присоединиться к нему в Чикаго. С ним они могли бы склонить многих в Республиканской партии на его сторону. Взгляды. Если бы они были против него, реформы в том направлении, которого он желал, не состоялись бы, не через республиканцев. "Джентльмены, пожалуйста, подумайте еще раз", - сказал он. "Неужели вы не видите, что этой стране нужно новое рождение свободы, если она хочет продолжать быть чудом и предметом зависти всего мира?" Он знал, что умоляет. Последним человеком, к которому он обращался с мольбами, был лорд Лайонс, британский посланник в Соединенных Штатах во время войны за отделение.


Тогда он потерпел неудачу. После побед Ли в Пенсильвании британское правительство признало Конфедеративные Штаты нацией среди наций и вместе с Францией вынудило США сделать то же самое. Сейчас он тоже терпел неудачу. Он видел, что по тому, как его товарищи избегали встречаться с ним взглядом.


Гарфилд сказал: "Линкольн, если бы мы, республиканцы, попытались пойти по вашему пути, я думаю, вы раскололи бы партию не на две, а на три части. Некоторые пошли бы с вами, и я ожидаю, что вы набрали бы несколько человек среди социалистов и других, кто верит в идеи еще более радикальные, чем ваши ".


"Большое вам спасибо", - пробормотал Линкольн.


"Я не хотел никого обидеть. Я говорю правду такой, какой я ее вижу, как и вы ". Гарфилд был серьезным, разумным посреди дороги. Он доказал это, продолжив: "Некоторые, вероятно, попытались бы удержать партию на том курсе, которым она придерживается сейчас. По правде говоря, я сам придерживаюсь этого мнения. А некоторые переметнулись бы к демократам".


"И, - добавил Ганнибал Хэмлин, - дьявол свалился бы с обморожениями прежде, чем мы выиграли бы еще одни выборы".


Бенджамин Батлер сказал: "Мне приходит в голову, что нам, возможно, нужно не больше свободы, а немного меньше. По сравнению с любой европейской страной, эта страна полна анархистов, бросающих бомбы. Мы так чертовски свободны, что отказались от двух войн, потому что не подготовились должным образом ни к одной из них. Возьмите Германию сейчас - в Германии нет ничего, кроме угля и картофеля, насколько хватает глаз. Но, клянусь Богом, у них там дисциплина, и они самая сильная держава на континенте ".


"Я бы не зашел так далеко, как мистер Батлер, - сказал Хэй, - но я вынужден верить, что в том, что он говорит, есть доля правды". Хэмлин кивнул. Гархельд тоже.


Линкольн обнаружил, что только думал, что знает отчаяние. Он повернулся к Фредерику Дугласу. "Что насчет тебя, Фред?" он спросил.


У Дугласа было меньше политического влияния, чем у любого другого, но больше морального авторитета. Некоторое время понаблюдав за чем-то, что мог видеть только он, он ответил: "Моему собственному народу, как в Конфедеративных Штатах, так и в Соединенных Штатах, нужно больше свободы, а не меньше. Я должен верить, что то же самое справедливо и для белых мужчин ". Если бы он остановился на этом, он помог бы Линкольну. Но он продолжил: "Я также не убежден, что вывести Республиканскую партию на улицы, так сказать, - это способ получить для нее большинство".


"Позвольте мне задать вопрос по-другому", - сказал Линкольн: "Кроме вывода Республиканской партии на улицы, как это - получить большинство? Только шестнадцать лет накопленного отвращения к беспомощности демократов позволили нам победить на этих последних выборах. При нынешнем положении вещей, когда вы, джентльмены, предвидите, что мы выиграем еще одни и какими средствами?"


Почти две минуты никто не отвечал. Затем Джеймс Гарфилд сказал: "Какими бы ни были средства, они не должны включать беспорядки и восстания, которые только усилили бы вражду против нас".


"Подобно давлению пара в двигателе, давление на перемены в Соединенных Штатах будет расти", - сказал Линкольн. "Будет ли оно расти через Республиканскую партию или вне партии, еще предстоит выяснить. Я бы предпочел увидеть, как это поднимется через партию, чтобы мы могли направить это на благо нации и на наше собственное ".


Он снова обвел взглядом сидящих за столом. Даже Дугласс не выглядел так, словно соглашался с ним. Бен Батлер сказал: "Если рабочие выходят на улицы, солдаты тоже выходят на улицы. Солдаты носят больше винтовок. Они всегда были. Они всегда будут ".


"До тех пор, пока они не направят эти винтовки против людей, которые отдают им приказы, они не смогут с чистой совестью подчиняться", - сказал Линкольн, что вызвало еще одно долгое молчание. Он продолжил: "Джентльмены, я говорю это с тяжелым сердцем, но, тем не менее, я говорю это: если, как показывает эта встреча, Республиканская партия не сможет найти места для поощрения перемен, я буду работать вне рамок партии, чтобы поощрять это. Ибо перемены, несомненно, поскольку я живу и дышу, грядут. И, хотя их, возможно, сегодня здесь нет, есть те, кто называет себя республиканцами, которые последуют за мной ".


"Вы бы намеренно разделили вечеринку?" Это был наполовину вздох Ганнибала Хэмлина, наполовину хрип.


"Нет, я бы не стал", - ответил Линкольн. "Но я сделаю".


"Если вы попытаетесь, мы зачитаем вас вслух и притворимся, что вас никогда не было", - сказал Батлер. "Учитывая то, как демократы вели кампанию против вас со времен войны за отделение, нам, возможно, было бы лучше зачитать вас".


"Страус может зарыть голову в песок и притвориться, что льва там нет", - сказал Линкольн. "Помешает ли это льву насладиться ужином из страуса?"


Батлер поднялся на ноги. Поскольку он был невысоким и коренастым, выпрямление в полный рост было менее впечатляющим, чем могло бы быть в противном случае, но он сделал все, что мог. "Я думаю, мы услышали достаточно", - сказал он. "Спасибо, что пригласили нас сюда, мистер Линкольн. Я ожидаю, что каждый из нас сможет найти свой собственный выход, свой собственный путь обратно в свой отель и свой собственный путь домой ".


Один за другим лидеры республиканцев прошли мимо Линкольна к двери. Когда Джон Хэй проходил мимо, экс-президент тихо спросил: "И ты, Джон?"


"И я тоже, мистер Линкольн". Голос Хэя был печальным, но твердым. Как и другие, даже Фредерик Дуглас, он ушел, не оглянувшись.


Линкольн стоял в полном одиночестве в комнате, которую бедняки построили для того, чтобы богатые могли совещаться в ней. "Сначала труд", - сказал он, как говорил уже много раз. "Сначала труд, затем капитал. Если они не могут вспомнить это сами, я позабочусь о том, чтобы им напомнили об этом ". И он тоже ушел, выпрямив спину, решительной походкой. Он был вигом. Он был - нет, он был - республиканцем. Теперь…


****


"Они проиграли войну", - сказал генерал Томас Джексон генерал-майору Э. Портеру Александеру. "Если они не смогут осознать это самостоятельно, я позабочусь о том, чтобы им напомнили об этом".


"Да, сэр". Александр не был молодым человеком, но сохранил большую долю мальчишеского энтузиазма. "Президент Лонгстрит пытался заставить их принимать лекарства. Если они не откроют рот, нам просто придется рывком открыть его и запихнуть таблетку им в глотку, нравится им это или нет ".


"Хорошо сказано". Джексон изучил расположение на карте. "Кажется, все готово".


"С моей стороны все готово, сэр", - ответил его главный артиллерист. "Орудия ждут только вашего приказа начать".


"Завтра утром в половине шестого", - сказал Джексон. "К концу дня, если Бог дарует победу нашему оружию, с нашей земли будет убрано более половины янки, которые сейчас населяют ее".


"Будем надеяться, что вы правы, сэр", - сказал генерал Александер. "И если это так, будь я проклят, если представляю, как они смогут продолжать сражаться после этого".


"Не говори так легкомысленно о проклятии". Джексон вложил нотку упрека в свой голос. "По правде говоря, я не могу понять, как они продолжали сражаться так долго, когда у них так мало что получалось. Как бы мне ни было неприятно это говорить, они храбрее, чем я предполагал".


"Не принесло им много пользы, и это главное", - ответил Александр.


Джексон рассеянно кивнул. "Мужество и благость своего дела, к сожалению, не всегда идут рука об руку".


"Да, сэр, это факт". Его начальник артиллерии тоже кивнул. "Если Дуглас чему-то нас и научил, то этому". В смешке Александера слышались легкие нервные нотки. "И, глядя с другой стороны зеркала, я думаю, он научился тому же у нас".


"Доброта не зависит от позиции, с которой на нее смотрят", - строго сказал Джексон. "Доброта есть". Его голос звучал очень уверенно. Он был очень уверен. Несмотря на это, он изо всех сил старался не думать о Фредерике Дугласе. Он также заметил, что Э. Портер Александер не ответил, что вполне могло означать, что Александр тоже старательно не думал о негре.


В ту ночь он лег спать под грохот винтовочной стрельбы из окопов в Луисвилле и к востоку от города и случайный грохот артиллерии в ушах. Все звучало так, как было с тех пор, как американская атака с фланга захлебнулась. Убаюканный таким образом, он уснул почти сразу, как закончил свои молитвы. Ни слишком много шума, ни слишком мало не дадут янки ничего необычного, о чем стоило бы беспокоиться.


Санитар разбудил его со словами: "Половина четвертого, сэр, как вы и приказывали".


Зевая, Джексон влез в ботинки и нахлобучил шляпу на голову. Санитар дал ему большую жестяную кружку, полную кофе, достаточно крепкого, чтобы попытаться перелезть через край. Ручка обожгла ему пальцы. Кофе обжег ему рот, когда он проглотил его залпом. "Ах", - сказал он со вздохом одобрения. "Я готов. А теперь отправляйся на встречу с генералом Александером".


Он дозвонился до артиллериста на батареях к востоку от Луисвилля, которые прибывали в Кентукки со всего КСА, орудие за орудием, примерно за полчаса до запланированного начала шоу. "Рад видеть вас, сэр", - сказал Александр, отдавая честь. В тускло-сером свете раннего рассвета он казался скорее призраком, чем человеком. "Все готово. Мы ждем только часа".


"Так и должно быть", - сказал Джексон. Время от времени он держал свои часы рядом с фонарем. Время текло медленнее, чем это было необходимо. Он видел это раньше. Это всегда смущало его. Наконец, немного спустя после того, как он смог увидеть время, не поднося часы к свету, он сказал: "Час пробил".


Словно его слова послужили сигналом, к западу от него раздался оглушительный артиллерийский рев: все орудия, которые защищали Луисвилл от атаки с фланга, теперь направили всю свою ярость на линию, на которой они остановили американские войска. Вспышки из их дул освещали горизонт, как будто солнце вставало не с той стороны.


Э. Портер Александер просиял. "Разве это не хулиганство, сэр?"


В поисках описания Джексон скорее нашел бы его в Книге Откровений. Несмотря на это, он не упрекнул своего более веселого подчиненного. "Сойдет, генерал. Сойдет".


Американская артиллерия, как на выступающем востоке Луисвилла, так и на дальнем берегу Огайо, отреагировала быстро. На протяжении всего боя за Луисвилль американская пушка доставляла Джексону больше беспокойства, чем что-либо другое. Соединенные Штаты ввели в бой много орудий и хорошо с ними обращались. Их артиллеристам, возможно, не хватало воображения Портера, но они были надежными профессионалами. Их снаряды разрушили бы укрепления конфедерации.


Несмотря на тот ответный огонь, солдаты К.С. в тех окопах открыли по янки огонь из своих орудий: звук града по жестяной крыше сопровождал грохот крупнокалиберных орудий. Джексон был уверен, что крики повстанцев раздавались по всей линии, когда конфедераты перешли в атаку, но их заглушил грохот орудий.


"Мне жаль этих бедолаг", - сказал Александр. "Они, возможно, не смогут прорваться, и они дорого заплатят за попытку".


"Это цена победы", - сказал Джексон железным голосом. Его главный артиллерист поморщился, но в конце концов кивнул.


Взошло солнце. Джексон ждал, неподвижный, как статуя, пока гонцы приносили вести о сражении на запад. Как и предсказывал генерал Александер, позиция США перед Луисвиллем была более чем достаточно сильной, чтобы удержать атакующих конфедератов от дальнейших действий, кроме как занять первые две линии траншей. Джексон надеялся на большее, но на самом деле он этого не ожидал.


Прошел час. Повернувшись к Александру, он спросил: "Как ты думаешь, они полностью задействованы, подходят резервы, все их взоры устремлены на битву прямо перед ними?"


"Сэр, если это не так, то никогда не будет", - ответил Александр. С легким оттенком презрения он добавил: "У них так много проблем с тем, чтобы видеть то, что прямо у них под носом, что они, черт возьми, не собираются смотреть дальше".


Джексон задумался. С самого начала он держал этот момент в своих руках, и только в своих руках. Он смотрел на восток. Его ноздри раздувались, как у волка, почуявшего запах. Он кивнул, резкое, почти непроизвольное движение. "Пусть это начнется", - сказал он.


Э. Портер Александер выкрикнул приказ. Все орудия в пределах звука его голоса дали залп. Этот рев означал извержение всех орудий, которые конфедераты собрали вдоль южного фланга выступа янки. До сих пор на этом фланге ничего особенного не происходило. Джексон сохранил его достаточно сильным, чтобы отбить у американских войск охоту менять направление и двигаться против него, что было нетрудно: цель противника оставалась сосредоточенной только на Луисвилле. . Наряду с оружием, он тихо выводил людей вперед в течение последних нескольких дней. Теперь, когда они вырвались из своих окопов и бросились к окопам янки, он действительно слышал крики повстанцев сквозь грохот выстрелов, целый хор из них.


"Люди должны идти вперед, несмотря ни на что, пока есть хоть какая-то надежда на успех", - сказал он вслух, как и в приказах, которые он разослал командирам бригад к югу от американского выступа. "Если мы хотим прорвать сильно укрепленную линию обороны янки, обращенную на запад, мы можем сделать это только неожиданным нападением с фланга и тыла".


"Наливайте, ребята!" Кричал Портер Александер. "Наливайте!" Джексон пытался внушить своим людям такое же ясное, холодное презрение к врагу и уверенность, что Бог на их стороне, как чувствовал он сам. Александр был теплее и приземленнее одновременно. "Дай им хорошего пинка под зад!" - крикнул он. "Ну же, вы, паршивые ублюдки, работайте своими пушками!"


С этого момента он стал громче и грубее. Джексон начал упрекать его, затем заметил, как великолепно потные, прокуренные артиллеристы управляются со своей пушкой. Он промолчал. После окончания битвы, возможно, он упрекнет Александра за некоторые из его наиболее кощунственных предложений и попросит воздержаться от их использования в будущем. Тем временем командующий артиллерией получал результаты. Это имело значение для большего.


Потоки пленных янки начали тащиться мимо того, что так долго было разделительной точкой между их армией и армией КСА. Один из них, мужчина, достаточно взрослый, чтобы сражаться в войне за отделение, узнал Джексона. "Будь ты проклят, Стоунуолл, ты подлый сукин сын!" - крикнул он. Джексон приподнял шляпу - для него это была похвала. Конфедераты, охранявшие американских солдат, рассмеялись. То же самое сделали несколько янки.


Некоторые американские орудия к северу от Огайо перенесли огонь, чтобы противостоять прорыву конфедерации. Джексон использовал подзорную трубу, чтобы наблюдать за разрывами снарядов среди его наступающих солдат. Но на этот раз американские артиллеристы действовали медленнее, чем следовало бы, реагируя на меняющиеся условия на поле боя. Будучи старым артиллеристом, Джексон также понимал, что дым и пыль, поднятые его собственной бомбардировкой, мешали противнику в выборе целей.


Вернулись еще пленники, некоторых из них их товарищи несли на самодельных носилках. Вернулись и посыльные. Один молодой человек срывающимся от волнения голосом воскликнул: "Генерал Джексон, сэр, эти чертовы янки распадаются быстрее, чем рукав дешевой рубашки. Они бы убежали, только им некуда бежать ".


"Бог, передавший их в наши руки, давайте удостоверимся, что мы не потерпим неудачу в достижении Его великой цели, позволив им ускользнуть у нас из рук", - сказал Джексон и приказал направить больше подкреплений.


Генерал Александер также направил часть своих орудий вперед, чтобы они могли вести огонь по отступающим американским солдатам. "Знаете что, сэр?" - сказал он. "Этот бизнес намного интереснее, когда ты продвигаешься вперед, чем когда отступаешь".


"Я полагаю, что, возможно, сам делал подобное наблюдение в тот или иной период своей карьеры", - сказал Джексон.


"Янки сейчас не очень веселятся", - сказал Александер. Джексон улыбнулся. Это была такая улыбка, которая заставляла заключенных в синих туниках дрожать, когда они попадали в плен.


Подбежал посыльный. "Сэр, - задыхаясь, сказал он, - мы только что наехали на самую большую чертову складскую базу снабжения янки, которую вы когда-либо видели".


"Поставьте вокруг него охрану", - приказал Джексон. "Не позволяйте никому входить в него. Арестуйте любого, кто попытается. Если они окажут хотя бы малейшее сопротивление, застрелите их. Вы понимаете меня, рядовой?"


"Д-Д-да, сэр", - запинаясь, пробормотал посыльный и убежал.


Обращаясь к Э. Портеру Александеру, Джексон сказал: "Во время войны за отделение мы жили за счет награбленного янки, потому что у нас было так мало собственных товаров. Иногда мы добывали продовольствие, когда должны были сражаться. Теперь, при достаточном количестве наших собственных припасов, борьба будет на первом месте, как и должно быть ".


"Говорить солдатам не грабить - все равно что говорить петухам не топтать кур", - сказал Александер.


"Рано или поздно распутный петух попадает в рагу", - ответил Джексон. "Грабящий солдат также, вероятно, в конечном итоге будет тушиться, особенно если он делает паузу для грабежа, когда должен наступать".


Вскоре мимо него начали проходить разоруженные конфедераты: всего лишь тонкая струйка по сравнению с количеством пленных янки, но слишком много, чтобы удовлетворить Джексона. Некоторые из них обращались к нему с мольбой. Он повернулся к ним спиной, чтобы лучше напомнить им, что они своей жадностью поставили под угрозу его победу.


Гонцы также продолжали возвращаться. Им были гораздо более рады, поскольку почти все новости, которые они приносили, были хорошими. Тут и там, группами и ротами, янки продолжали ожесточенно сражаться. Однако чаще всего они поддавались тревоге, которая могла охватить даже опытные войска, когда их обходили с фланга, и отступали обратно к Огайо в безудержном отступлении.


Портер Александер лукаво спросил: "Что мы будем делать, если снова пойдем и поймаем Фредерика Дугласа?"


"Дорогой Боже на небесах!" Джексон хлопнул себя ладонью по лбу. "Я забыл отдать какие-либо распоряжения относительно него. Мы возвращаем его Соединенным Штатам, точно так же, как мы делали раньше. Должен сказать, президент Лонгстрит убедил меня в настоятельной необходимости следовать именно этим курсом, и никаким другим".


Он вызывал гонцов и посылал приказы о хорошем обращении с любым захваченным пожилым негром-агитатором на фронт вместе с приказами о дальнейшем продвижении. Никаких новостей о захвате кого-либо из таких заключенных к нему не поступало. До него также не дошло никаких известий о том, что какой-нибудь такой негр был удачно найден мертвым на поле боя. Но тогда такие новости и не дошли бы. Если Дугласс был убит пулей, снарядом или поспешно наброшенной петлей, его тело либо осталось незамеченным там, где упало, либо его сбросили в канаву, чтобы убедиться, что оно осталось незамеченным.


"Может быть, он вернулся на территорию США, когда началось нападение", - с надеждой сказал Джексон. "Ради нас я молюсь, чтобы он был там. Ради него я тоже молюсь, чтобы он был там".


"Вы говорите это о Фредерике Дугласе, сэр?" Э. Портер Александер бросил на него вопросительный взгляд.


"Да", - ответил Джексон. "Я бы сказал, он уже нанес нашему делу столько вреда, сколько, вероятно, нанесет". Он не упомянул план президента Лонгстрита по освобождению негров в КСА после окончания войны. Генералу Александеру не нужно было знать об этом, пока нет. Джексон хотел бы, чтобы ему тоже не нужно было знать об этом.


За месяцы, прошедшие с тех пор, как Лонгстрит поделился с ним своими намерениями, он неохотно решил, что президент знает, что делает. Лонгстрит, по мнению Джексона, был лучшим политиком, чем солдатом; он был полон хитрости, необходимой политике. Если он сказал, что освобождение негра пойдет на пользу Конфедеративным Штатам, скорее всего, он знал, о чем говорил.


"Сэр!" Посыльный нарушил задумчивость Джексона. "Сэр, у нас есть люди на "Огайо"!"


"Хвала Богу, от Которого исходят все благословения", - пробормотал Джексон.


"Мы не будем держать их там", - предсказал Александер. "Проклятые янки могут обрушить на них слишком много снарядов с другого берега реки".


"Скорее всего, вы правы", - сказал Джексон. "Но то, что они там, означает разрушение этого выступа, и все это было сделано в течение пары часов".


"Э-э, сэр, посмотрите на небо", - сказал Александр. "Солнце сядет примерно через час".


Джексон посмотрел и изумленно моргнул. Куда ушло время? "Очень хорошо, генерал: в течение одного дня. Я надеюсь, вы удовлетворены". Он использовал слова, которые редко слетали с его губ: "Я, конечно, такой".


****


"Брат Сэм, - сурово сказал Вернон Перкинс за завтраком, - я должен сказать тебе, что меня больше всего раздражает то, как твоя собака проглатывает все, что есть в его миске, а затем крадет из порции, отведенной Роверу".


"Ты должен помнить, Верн, - ответил Сэм Клеменс, - Сутро назван в честь политика, поэтому в его натуре красть все, что он может урвать".


"И перестань называть меня Верном!" Голос его шурина стал пронзительным. "Вернон - совершенно хорошее имя, и именно под ним я предпочитаю, чтобы меня знали".


"Хорошо..." Сэм был готов снова назвать его Верном, как бы по рассеянности, но предупреждающий взгляд Александры убедил его, что это не очень хорошая идея. Он доел остатки своей безвкусной, комковатой овсянки, схватил шляпу и сбежал из регламентированной скуки дома своего шурина в добродушный, близкий по духу хаос, царивший в the San Francisco Morning Call.


Бригады вредителей все еще разбирали здания, разрушенные британскими бомбардировками и вторжением. На некоторых расчищенных участках уже возводилось новое строительство: сосновые каркасы желтого цвета, достаточно яркие, чтобы резать глаз. На участках, все еще пустующих, знаки обещали воскресение почти так же пылко, как и Библия, ИНСТИТУТ ФРЕНОЛОГИИ ИМЕНИ ОТТО В. ДЖОНСА ВНОВЬ ЗАЙМЕТ ЭТИ ПОМЕЩЕНИЯ, заявил один из них.


"Очень жаль", - сказал Сэм и пошел дальше.


На полквартала южнее другая вывеска посреди пустующего участка гласила: "КОГДА "КОХАН" СНОВА ОТКРОЕТСЯ, У НАС БУДЕТ ЛУЧШИЙ БЕСПЛАТНЫЙ ОБЕДЕННЫЙ СТОЛ, ЧЕМ КОГДА-ЛИБО". Клеменс, который всегда предпочитал пятицентовое пиво и бесплатный обед френологии, просиял при этих словах. Еще через два года еще один знак давал простое обещание: МЫ БУДЕМ


Назад.


Как только Сэм добрался до офиса утренних звонков на Маркет-стрит, он забыл о вывесках. "Что там с Кентукки?" позвал он, входя в дверь.


" Американские войска все еще в городе Луисвилл", - сказал Клей Херндон. "Генерал Уилкокс говорит, что он отступил с выступа к востоку от города, чтобы консолидироваться для нового наступления в другом месте. Нью-Йорк цитирует Берлин, цитирует Лондон, цитирует Ричмонд, цитирует Стонуолла Джексона, говорящего, что мы отступили из-за того, что он вылизал из нас все соки ".


"Это звучит примерно так, даже если через это прошло больше рук, чем через уличную проститутку, когда флот заходит в порт", - сказал Клеменс. "И какие последние новости из Филадельфии, или я не хочу знать?"


Херндон говорил монотонным гулом: "Президент Блейн, как сообщается, изучает ситуацию и прокомментирует ее, когда станет известно больше". Он вернулся к своему обычному голосу: "Он, наверное, прячется под кроватью, ожидая, когда придут повстанцы и увезут его".


"С чего бы им хотеть убрать его?" Спросил Сэм с горьким фырканьем. "Он приносит им больше пользы там, где он есть. Я полагаю, он больше ничего не говорил о призыве Лонгстрита к миру со вчерашнего дня?"


"Ни слова", - ответил Херндон.


Клеменс снова фыркнул. "Ну, я не думаю, что мы должны удивляться. С тех пор, как Лонгстрит в последний раз сказал, что у него может быть мир, если он этого захочет, нас облизали вдоль и поперек по обоим побережьям, в Нью-Мексико и на Великих озерах. Если этого было недостаточно, чтобы дать человеку ключ к разгадке, какого дьявола он должен обращать внимание на то, что бросает половину того, что считается лучшей армией, которая у нас есть?"


"Будь я проклят, если знаю". Херндон сделал паузу, чтобы раскурить сигару, затем добавил: "Ты забыл о Монтане".


"О? Там нас тоже обыграли?" Спросил Сэм. "Ты ничего об этом не говорил".


"Не знаю, есть у нас или нет", - ответил его друг. "Там, где находятся солдаты, недостаточно телеграфных линий, чтобы кто-нибудь мог что-то знать. Слухи доходят из Луисвилла в Ричмонд, в Лондон, в Берлин, в Нью-Йорк и сюда, черт возьми, намного быстрее, чем просачиваются из такого места, как это ".


"Они пинали нас повсюду, - сказал Сэм, - они были теми, кто выступил против нас. Нет причин ожидать чего-то другого у черта на куличках, не так ли?"


"Не могу вспомнить ни одного", - сказал Херндон. "Хотел бы я".


"Разве не мы оба?" Сэм подошел к своему столу и сел. Совершенно непрошеный, он увидел в своем воображении чумазое лицо королевского морского пехотинца, который мог убить его прямо перед редакцией газеты. Несмотря на то, что он сидел, его колени дрожали. "Мы были в их власти", - пробормотал он, больше чем наполовину самому себе. "Они могли сделать с нами все, что хотели - и они сделали".


Телеграф-кликер начал доставлять новое сообщение. "Давайте посмотрим, что сейчас пошло не так", - сказал Херндон. Сообщение поступало слово за словом. "Лондон через Берлин через Нью-Йорк – британцы и канадцы говорят, что они достигли линии в штате Мэн, которая была линией британских претензий до договора Вебстера-Эшбертона, и они остановятся на этом и присоединят его к Канаде ".


"Это то, что они говорят?" Клеменс поднял кустистую бровь. "Как это согласуется с тем, что говорил Лонгстрит о мире без потери частей США?"


"Будь я проклят, если знаю", - снова сказал Херндон. "Конечно, Лонгстрит говорит только от имени Конфедеративных Штатов. Вряд ли лайми позволили бы ему связать им руки. Они делают то, что им заблагорассудится, а не то, что нравится старому Питу ".


"В этом ты прав", - согласился Сэм. "Британская империя - самая большая собака в мире, вот почему англичане могут вести себя как сукины дети по всему миру. Но Боже милостивый, Клэй, теперь они дали Блейну повод продолжать сражаться, и в этом есть какой-то смысл. Эта проклятая война, вероятно, будет тянуться вечно ".


"Выборы в Конгресс в следующем году", - успокаивающе сказал Херндон. "С Палатой представителей, которую Блейн получит после этого фиаско, он не увидит и двух крох денег на армию. Тогда ему пришлось бы сдаться ".


"Ему следовало сдаться несколько недель назад", - огрызнулся Клеменс. "Ему вообще не следовало начинать эту проклятую войну". Он погрозил кулаком в направлении Филадельфии. "Я же говорил вам об этом, господин Президент! Теперь, если бы только вы пошли и послушали меня. Но что за черт: никто другой этого не делает, так почему вы должны отличаться?"


Херндон не ответил на это. Сэм зажег сигару и наполнил пространство вокруг себя ядовитыми испарениями. Подкрепившись таким образом, он набросился на стопку историй на своем столе. Полковник Шерман заявлял, что большее количество укреплений может сделать Сан-Франциско неуязвимым для нападения с моря. Сэм нацарапал примечание внизу статьи: Комментарии об украденных лошадях и запертых дверях сарая, похоже, здесь уместны.


Эдгар Лири освещал последнее заявление мэра Сутро о срочности восстановления того, что разрушили Королевский флот и морская пехота. Сэм опустошил прозу Лири, обстреливая прилагательными и закалывая наречия. У него также было нацарапанное предложение по дальнейшему развитию этой части: чем быстрее мы перестраиваемся, тем меньше кто-либо проверяет, сколько денег тратится и на кого они расходуются. Они осядут в чьих-то карманах, скорее всего, в карманах некоторых приятелей Его Чести. Чьих? Выясните, и мы потрясем этот город сильнее, чем любое землетрясение в истории.


Он не думал, что Лири сможет или узнает; Адольф Сутро оказался искусным в заметании своих следов и следов своих приспешников. Но это дало бы парню занятие и на какое-то время избавило бы Лири от неприятностей, что было не самой плохой сделкой в мире. И Лири, даже если он не мог писать для beans, был довольно хорош в том, чтобы докопаться до сути вещей.


Остальные пьесы были рутинными: мародер, пойманный на месте преступления и застреленный, обычная череда грабежей и разбоев и нападений, а также похвалы за развлечения, предлагаемые в тех театрах, к которым Королевская морская пехота не применила самую зажигательную форму драматической критики. В свое время Клеменс работал как в полицейско-судебной системе, так и в театрах, знал, как трудно было вдохнуть жизнь в сообщения, касающиеся их. Пометив копию относительно нежной рукой, он передал ее наборщикам.


Покончив с этим, он достал чистый лист бумаги, заново обмакнул ручку в чернила и ... не стал писать. Он знал, что хотел сказать. Он знал, что ему нужно было сказать. Он говорил это с тех пор, как началась война, и предлагал это до того, как началась война. Какой смысл делать это снова? Если ваши передовицы звучали одинаково изо дня в день, чем это отличалось от поездок по полицейским судам и записей о бесконечной человеческой глупости и порочности, которые они увековечивали?


Наконец, он нашел способ. "Ни один женоубийца, когда-либо рожденный, - пробормотал он, - ни один женоубийца с наихудшей волей в мире не причинит и миллионной доли вреда, причиненного Джеймсом Г. Блейном исключительно с благими намерениями".


Это презрительное ворчание дало ему название для редакционной статьи, которая сама по себе не писалась "БЛАГИЕ НАМЕРЕНИЯ", которое он напечатал заглавными буквами в верхней части страницы. Название дало ему вступительное предложение.


Мы знаем, какая дорога вымощена благими намерениями. Что нам нужно сделать сейчас, так это внимательно посмотреть на то, как Соединенные Штаты оказались на этом пути, и как они смогут сойти с него снова, не слишком сильно обжегшись при этом. Небеса и адские области оба знают, что есть виноватые, и их нужно обходить стороной.


С тех пор, как избиратели в своей мудрости сбросили Эйба Линкольна на его машине - после того, как в своей мудрости избрали его четырьмя годами ранее и тем самым доказали, каким удивительно изменчивым товаром может быть мудрость; ртуть ее не тронет, и ни одной, ни даже замужней женщины в электорате, на которую можно было бы свалить вину, - после того, как выкинули Линкольна за борт, я говорю, мы провели следующие много лет, избирая демократов, чье представление о государственном управлении, насколько кто-либо может судить, состояло в том, чтобы поклониться Ричмонду, как благочестивый мусульманин кланяется в сторону Ричмонда. Мекка. И избиратели увидели это и сказали, что это хорошо.


И Ричмонд тоже сказал, что это было очень вкусно, и сожрал Кубу, даже не потребовав зубочистки, и посылал краснокожих в Канзас, пока не считалось, что кайова сняли прическу с любого заурядного лысого мужчины. А демократы в Белом доме вздохнули, заломили руки и, вероятно, потихоньку опрокинули стаканчик-другой виски, поскольку от канзасских джейхокеров было едва ли больше пользы, чем от ниггеров Кубы.


Пинайте деревенскую или любую другую собаку достаточно долго, и она повернется и попытается вас укусить. Как мы раскошелились на Эйба Линкольна, так и в свое время - если прошлый ноябрь подойдет для этой статьи - мы раскошелились на Джеймса Г. Блейна. И Блейн зарычал, и Блейн зарычал, и, как свирепый старый бульдог, потерявший терпение, Блейн укусил.


Однако, как старый-престарый бульдог, Блейн, к сожалению, пренебрег оснащением упомянутого прикуса чем-либо, хотя бы отдаленно напоминающим зубы. И вот, сомкнув десны на ноге Конфедеративных Штатов, он цеплялся за них, как за беспощадную смерть, в то время как они, Англия и Франция, все вместе избивали его прекрасным набором дубинок, хлыстов и дубинками. Он отгрызет ногу повстанцам или умрет, пытаясь это сделать - так гласит его приглушенное рычание.


То, что он умрет, пытаясь - что мы умрем, пока он пытается, - давно стало очевидным для всех, кроме него одного; очевидно, он старый слепой бульдог, а также старый беззубый.


Наш собственный прекрасный город уже заплатил цену за его упрямство. Если он будет упорствовать, сколько времени пройдет, прежде чем мы снова сыграем роль посудной лавки?


Что потребуется, чтобы заставить его прийти в себя, если по какой-то случайности у него что-то останется? Он, Сэм, не заметил, как щелкнул телеграф. Голосом, полным волнения, Клей Херндон закричал: "Блейн призывает к безоговорочному прекращению огня на всех фронтах. Он влип, Сэм!"


Клеменс уставился на редакционную статью, которую он писал. Он взял листок, разорвал его в клочья и бросил их в корзину для мусора. Он тоже ухмылялся от уха до уха, когда делал это.


## Глава 17


"О, ребята!" Крикнул Джордж Кастер. "неужели мы позволим кучке проклятых добровольцев взять над нами верх?"


Это заставило его людей скакать усерднее, что он и имел в виду. Это также заставило полковника Теодора Рузвельта, который трусил рядом с ним, продемонстрировать полный рот очень крупных зубов в ухмылке, которой мог бы позавидовать Чеширский кот. "Я рад, что вы хорошего мнения о моем полку, генерал Кастер", - сказал Рузвельт.


"Я видел и похуже", - допустил Кастер, отчего ухмылка Рузвельта стала только шире. Пару раз кашлянув, Кастер продолжил: "Полковник Уэлтон, мой старый друг, высоко отзывался о них, и я действительно начинаю понимать почему. Он тоже высоко отзывался о вас, полковник."


"Он очень добрый", - сказал Рузвельт. Усмешка не уменьшилась. Рузвельт знал, что другие были о нем хорошего мнения. Он тоже был хорошего мнения о себе.


Кастер задумался, был ли он таким же заносчивым щенком в том же возрасте. Вероятно, так и было; как сказал Генри Уэлтон, иначе он никогда бы не пробился в штаб генерала Макклеллана. Теперь, наблюдая за этим явлением как бы со стороны, он задавался вопросом, почему никто не взял пистолет и не застрелил его за то, как он себя вел.


Рузвельт сказал: "Генерал, разве я не слышал, что вы привезли с собой с территории Юты довольно много пушек "Гатлинг"?"


"Я привел их", - признал Кастер. "Я оставил их позади с Седьмым пехотным полком. Они замедляли моих всадников до невыносимой степени". Он не чувствовал ничего, кроме облегчения от того, что наконец избавился от хитроумных приспособлений.


Но Рузвельт нахмурился. "У нас здесь недостаточно конницы, даже с вашим полком и моим вместе взятыми, чтобы остановить проклятых англичан. Механизированная огневая мощь, которую представляют "Гатлинги", пришлась бы как нельзя кстати. Разве вы не согласны с тем, что война все больше превращается в бизнес, где сторона, обладающая большим количеством и лучшим оружием, имеет преимущество, которое трудно преодолеть простым мужеством?"


"Я совершенно уверен, что нет", - отрезал Кастер. "Поставьте храбрых людей в одну армию и сброд клерков и лудильщиков в другую, и я знаю, кому отдам предпочтение. Как ты думаешь, почему проклятые повстанцы разгромили нас в войне за отделение?"


Рузвельт был не из тех, кто отступал, не больше, чем Кастер. "Как вы думаете, генерал, как бы справились люди Lcc, если бы они выступили против современных винтовок и артиллерии с их дульнозарядниками и "Наполеонами"?"


Этот вопрос никогда не приходил Кастеру в голову. Он не был склонен к абстрактным размышлениям. Прежде чем он смог ответить, необходимость в ответе отпала: подъехал разведчик и крикнул: "Генерал Кастер! Генерал Кастер! Британцы наступают!"


Полковник Рузвельт возликовал. "Скажи мне, что тебя зовут не Пол Ревир, солдат".


Разведчик проигнорировал его. "Сэр, их пехота выстроена в боевую линию, впереди и на обоих флангах у них кавалерия, и я заметил с ними также пару полевых орудий. Если мы не уберемся с их пути, они попытаются прорваться прямо через нас, попомните мои слова, сэр ".


"Если они хотят драки, они ее получат", - заявил Кастер.


"Сэр, я уже некоторое время слежу за этой армией", - сказал Рузвельт. "Как я уже говорил вам раньше, они значительно превосходят нас численностью: я имею в виду ваш полк и мой вместе взятые. Не должны ли мы найти подходящую позицию и позволить им двинуться на нас?"


"Полковник, если вы хотите уйти, у вас есть мое разрешение", - ледяным тоном сказал Кастер. "Возможно, вы разрешите некоторым из ваших более храбрых солдат остаться?"


"Сэр, я возмущен этим". Рузвельт нахмурился и покраснел. "Мои люди, прошу у вас прощения, сражались в этой войне чертовски лучше, чем ваши. Теперь вы не найдете нас отсталыми ".


"Тогда очень хорошо", - сказал Кастер, оскорбив молодого человека, заставив его сделать то, что он хотел. Рузвельт, если бы он мог судить, сражался бы со своими людьми, не думая о завтрашнем дне, чтобы доказать свою храбрость и их. "Я хочу, чтобы ваши солдаты были на обоих флангах, чтобы противостоять кавалерии противника, пока мы, обычные солдаты, обсуждаем вопросы с его пехотой".


"Да, сэр". Приветствие Рузвельта было таким точным, что Кастер подумал, не сломается ли у него рука. Через мгновение он добавил: "Я понимаю, что генерал Гордон, британский командующий, тоже очень прямолинейный боец".


"Неужели?" Кастер пожал плечами. Для него это мало что значило. Он знал, что собирается делать. В остальном его это не особо заботило. "Я намерен отправить его прямиком в более теплые края, чем этот". Рузвельту это понравилось. Ухмылка вернулась на его лицо. Он снова отдал честь, на этот раз так, как будто имел в виду это, а не как жест упрека, и ускакал, выкрикивая приказы для Несанкционированного полка.


Кастер тоже начал выкрикивать приказы. "Похоже, назревает большая драка, Оти", - сказал его брат.


"Думаю, да, Том", - согласился Кастер. "Не совсем тот враг, которого я хотел - я все еще должен ребсам пару хороших ударов - но этого хватит. Этого хватит, ей-богу".


"Я скажу, что так и будет". Том Кастер просиял. "Я правильно расслышал? У них намного больше людей, чем у нас?"


"Так говорит Рузвельт". Кастер пожал плечами. "Он тот, кто ведет стычки с лайми с тех пор, как они приехали из Канады. Если кто-то и знает, что у него есть, так это он ".


"Достаточно справедливо". Перспектива идти против больших шансов не беспокоила Тома - скорее наоборот. "Тогда они не будут ожидать, что мы ударим по ним. Они будут стремиться сделать все по-своему. Давай побьем их, Малыш ".


"Я уверен, что попытаюсь". Кастер протянул руку и хлопнул своего брата по спине. Они улыбнулись друг другу. Том был единственным человеком во всей армии США, который, возможно, наслаждался хорошей дракой больше, чем он.


Регулярные войска развертывались из колонны в линию с беспечной легкостью, которая стала результатом не просто недель, а лет бесконечных повторений на тренировочном поле. Несанкционированный полк Рузвельта и близко не был таким гладким. Но добровольческие кавалеристы тоже не медлили. Кастеру не на что было жаловаться на этот счет. С правого фланга Рузвельт помахал шляпой, показывая, что он готов идти вперед.


Кастер тоже помахал рукой, чтобы Рузвельт знал, что заметил его. Бригадный генерал повернулся к трубачу рядом с ним. "Подайте сигнал к наступлению", - сказал он. Когда прозвучал сигнал горна, солдаты Пятой кавалерийской громко зааплодировали. Не желая отставать, то же самое сделал и полк, созданный Рузвельтом.


Когда Кастер достиг вершины невысокой возвышенности, он указал вперед и крикнул: "Там враг. Давайте сметем его с нашей священной земли, как это сделали наши предки сто лет назад во время революции". Предки многих его солдат сто лет назад собирали картофель на полях Ирландии, но никто не жаловался на риторику. Мужчины снова подняли крик одобрения.


Генерал Гордон приказал своей армии, как описал разведчик: кавалерия справа и слева, заслон из всадников перед пехотой и тонкая красная линия пехотинцев, растянувшаяся по прерии. Справа от Кастера кричали люди Рузвельта. Кастер лениво гадал, что сказал им их полковник.


Британская армия на некоторое время исчезла из виду, когда Кастер поехал вниз по дальнему склону холма. Он хотел, чтобы англичане исчезли так же легко, когда придет время сражаться, как это произошло бы в считанные минуты. Он побежал вверх по очередному холму, его люди шли следом. До его слуха донеслись едва различимые на протяжении пары миль крики противника.


"Они увидели нас!" - крикнул он. Мгновение спустя он заметил вспышку, а затем еще одну, из-за линии британской пехоты. В паре сотен ярдов перед ним в воздух взлетел фонтан грязи, когда упали два снаряда. Кастер громко рассмеялся. "Они не могут попасть в стену сарая, ребята!"


Спокойно, методично британские артиллеристы привели в действие свои полевые орудия. Пушки сверкнули и снова взревели. Один из снарядов не долетел. Другой упал позади Кастера. Оглянувшись через плечо, он увидел упавшую и брыкающуюся лошадь. Его солдаты снова зааплодировали.


"Это ерунда", - крикнул ему Том.


"Ты прав", - сказал он. "Во время войны за отделение пары жалких маленьких хлопушек, стреляющих вот так, даже было бы недостаточно, чтобы разбудить нас". Он указал на британскую кавалерию впереди. "Клянусь Богом, у них все еще есть уланы! Я бы не поверил в это, если бы не видел собственными глазами".


Его собственные люди ехали рассыпным строем. Уланы, верхом на лошадях, которые могли бы нести рыцарей Круглого Стола, образовали линии, которые были настоящими шеренгами. Все их копья разом опустились; солнечный свет сверкнул на стали. Как один, эти большие лошади перешли на рысь.


"Какое хулиганское шоу!" - Воскликнул Кастер, в котором не было ничего, кроме восхищения мастерством своих врагов в верховой езде.


"Да, и теперь мы собираемся разнести все это на куски", - ответил Том. Кастер кивнул, а затем почувствовал, как его лицо запылало. То, чем они могли бы разбить его, было заряжающимися с казенной части карабинами - современная промышленность противопоставлена средневековой храбрости. Возможно, полковник Рузвельт в конце концов знал, о чем говорил.


Кастер оценил дистанцию. "Огонь по желанию!" он крикнул. Позади него и по обе стороны от него залаяли Спрингфилды. Он вскинул свой карабин к плечу, выбрал одного из этих улан и выстрелил в него.


Этот человек не упал. Кастер не особенно ожидал, что он упадет, хотя и надеялся, что это произойдет. Но множество солдат стреляло по англичанам. По всей линии копьеносцев эти большие лошади рухнули на землю. Люди соскальзывали с седел или бросали свои копья со стальными наконечниками, чтобы зажать раны. Те, в кого не попали, продолжали наступать. Всадники поднялись со второго ряда, чтобы занять места тех, кто пал в первом.


Когда уланы приблизились, Кастер почувствовал… не страх, потому что он никогда не испытывал страха на поле боя, но определенную долю устрашения. Большие, крепкие мужчины выглядели готовыми проехаться верхом по Пятой кавалерийской и втоптать их в траву и грязь прерии, как будто их никогда и не было.


Затем он выстрелил в англичанина и попал ему прямо в грудь. Несчастный выронил копье, вскинул руки и замертво рухнул на шею своей лошади. Все больше и больше англичан падало по мере сужения дистанции, и они ничего не могли сделать, чтобы нанести ответный удар. Однако никто из них не дрогнул.


"Господи, они храбрые!" - крикнул он.


"Господи, они глупы", - крикнул в ответ его брат, перезаряжая свой Спрингфилд.


Улан с грохотом понесся к Кастеру. Он выстрелил в парня и промахнулся. Наконечник копья нацелился прямо ему в грудину. Еще пара секунд, и британский солдат выплюнет его, как если бы он был цыпленком из прерий, жарящимся на костре. Он выхватил свой револьвер "Кольт" и сделал три быстрых выстрела. Один из них тоже промахнулся, но один попал в лошадь, а другой - во всадника. Кастер не думал, что какая-либо из ран приведет к смерти, но улан потерял интерес к тому, чтобы проткнуть его.


Тут и там британские уланы выбивали его людей копьями из седел. Здесь и там тоже англичане вытаскивали свои револьверы и стреляли в его солдат. Но многие всадники в красных туниках пали, и с каждой минутой их становилось все больше. Плоть и кровь, даже самая храбрая плоть и кровь, могли выдержать не так много. После нескольких минут отчаянного боя с превосходящими силами в ближнем бою уланы оторвались от Пятого кавалерийского полка и, спасая свои жизни, поскакали обратно к своей пехоте или на фланги, чтобы укрыться среди всадников, чьи винтовки могли их защитить.


Кастер подбадривал и махал шляпой. "Вперед, ребята!" он прокричал - приказ, который он всегда любил больше всего. "Следуйте за мной! Мы преподали их лошади хороший урок. Теперь займемся ногой ".


Он проскакал галопом мимо мертвого красного мундира, затем мимо британской лошади со сломанной спиной, пытающейся тащиться на передних ногах. Затем он и его солдаты с грохотом бросились к британской пехоте, которая ждала на линии огня в два ряда, чтобы встретить их. Снаряд прогрыз прерию справа от него. Осколки оболочки просвистели мимо его головы. Он пожал плечами и продолжил ехать.


Время от времени на этом огневом рубеже погибал солдат в красной форме. Британцы удерживали свои позиции так же устойчиво - на самом деле, так же флегматично - как и любые войска, которые Кастер видел во время войны за отделение. Когда он ехал к британской линии, в его груди закралось сомнение. Кавалерии было чертовски трудно менять стойкую пехоту во время последней войны. Правда, его люди теперь носили заряжающие с казенной части, но то же самое было и с их врагами. Британские уланы были такими же храбрыми, как и все, кого он когда-либо видел. Будут ли пехотинцы чем-то отличаться?


Он сделал то, что всегда делал с сомнениями - он подавил их. "Поехали!" он крикнул. "За Соединенные Штаты Америки! Чаааарж!"


Как будто в руках одного человека, все винтовки вдоль британского огневого рубежа нацелены на Пятого. Как будто в руках одного человека, все эти винтовки выстрелили в одно и то же мгновение. Огромное облако черного порохового дыма поднялось над врагом и вокруг него. Сквозь него языки пламени, похожие на штыки, вырывались из дул английских "Мартини-Генри".


Три пули просвистели мимо Кастера. Не всем его людям повезло настолько, что пули прошли мимо них. Атака распалась, как будто солдаты врезались в стену. Люди закричали. Лошади кричали громче, пронзительнее, ужаснее, чем могли бы вырваться из человеческого горла.


Британская пехота зарядила больше патронов в свои винтовки. Точные, как многие паровые машины, они дали по Пятой кавалерийской еще один залп, и еще, и еще. Всадники отвечали, как могли. Их лучших сил было недостаточно, совсем немного. Красные мундиры не только превосходили их числом, но и стреляли пешими, а не со спин скачущих зверей. Англичане, много англичан, упали, корчились, проклинали и визжали. Американцы, однако, растаяли, как снег теплым весенним днем.


"Мы не можем этого сделать, Малыш!" Том Кастер кричал.


Если Том сказал, что бой невозможен, то ни один человек на земле не смог бы этого сделать. "Нам придется отступить", - сказал Кастер, а затем обратился к горнисту: "Трубите отступление". Но призыва не прозвучало. Горнист был мертв. "Отступаем!" Кастер заорал во всю мощь своих легких. "Отступаем!" Слова были горькими, как щелочная пыль Юты у него во рту. Насколько он мог вспомнить, он никогда раньше их не употреблял.


Его людей услышало меньше, чем услышало бы звук рога. Но они отступили бы, приказал он это или нет. Теперь они сделали то же открытие, что и британские уланы незадолго до этого: некоторые пожары были слишком сильными, чтобы их можно было вынести.


Затем Том снова закричал, на этот раз без слов. Крик оборвался сдавленным бульканьем. Кастер уставился на своего брата. Изо рта Тома и из большой раны в груди хлынула кровь. Очень медленно, или так показалось Кастеру, Том свалился с лошади. Когда он упал на землю, он не пошевелился.


Кастер издал один протяжный вопль боли. Хуже всего было то, что это было все, на что у него было время. Даже без Тома - а Том, несомненно, никогда больше не восстанет до Судного дня - ему пришлось экономить свои силы. Его голова дико поворачивалась на восток и запад. Знала ли добровольческая кавалерия, что он не сможет продолжать бой? Если бы они этого не сделали, им пришлось бы противостоять весу всей британской армии в одиночку.


Но нет - они тоже выходили из боя, отступая, чтобы прикрыть отступление регулярных войск. Это было унизительно. Еще более унизительным было то, что британская кавалерия не проявляла особого желания преследовать противника. Несанкционированный полк Рузвельта дал "лайми" все, что они хотели, и даже немного больше.


Юный полковник подъехал к Кастеру. "Что теперь, сэр?" спросил он, как будто его начальник только что не закончил бросать свой собственный ценный полк в мясорубку.


Что теперь, в самом деле? Кастер задавался вопросом. Без Тома ему было все равно. Но он должен был ответить. Он знал, что должен ответить. "Мы отступаем к нашей пехоте и ждем британской атаки, как враг ждал нашей", - пробормотал он. Это было неудачное решение - даже с пехотой Уэлтона у него не было такой живой силы, как у генерала Гордона. Но, каким бы избитым и ошеломленным он ни был, это было единственное решение, которое он мог найти.


"Да, сэр!" Рузвельт, судя по его тону, счел это блестящим решением. "Не волнуйтесь, сэр - мы их еще побьем".


"Вперед, ребята!" Крикнул Теодор Рузвельт. "Мы должны еще немного не подпускать чертовых лаймов к спинам завсегдатаев".


Первый лейтенант Карл Джобст бросил на него укоризненный взгляд. "Сэр, я бы хотел, чтобы вы нашли более вежливый способ выразить это".


"Почему?" Спросил Рузвельт. "Это правда, не так ли? Прямо сейчас люди генерала Кастера не смогли бы отбиться от класса воскресной школы, не говоря уже о британской армии. Ты это знаешь, я это знаю, и Кастер тоже это знает ".


Его адъютант все еще выглядел несчастным. "Они сражались с людьми генерала Гордона наиболее доблестно - разбили улан вдребезги и ранили пехоту тоже".


"Что они и сделали. Они бросились домой так храбро, как вам хотелось бы", - сказал Рузвельт. "То же самое сделали шестьсот человек в Балаклаве. Они заплатили за это, как и постоянные игроки. Я слышал, что брат Кастера ранен среди слишком многих других. Мы выиграли свою часть боя. К сожалению, результат измеряется целым, которое здесь оказывается меньше, чем сумма его частей ".


Позади него раздался короткий треск винтовочной очереди. Британская кавалерия, уверенная, что он не повернет против нее со всем Несанкционированным полком, шла по следам американских войск, не спуская с них глаз, когда они отступали. Время от времени британские разведчики и его собственный арьергард обменивались любезностями.


"Сэр, вы случайно не знаете, где полковник Уэлтон разместил Седьмую пехотную часть?" Джобст задавал этот вопрос не в первый раз. Хотя обычно он был хладнокровным парнем, он не смог скрыть беспокойства в своем голосе. Седьмой пехотный был его полком, Генри Уэлтон - его командиром, под чье командование он вернется, когда Рузвельт вернется к гражданской жизни.


Теперь, однако, Рузвельту пришлось покачать головой. "Я хотел бы это сделать, но генерал Кастер не счел нужным доверить мне эту информацию". Он проехал еще несколько шагов, затем задал свой собственный вопрос: "Вы профессионал в этом деле, лейтенант, каково ваше мнение о Кастере-солдате?"


"Я говорил вам, прежде чем он приехал в Монтану, сэр, что у него было имя для безудержной смелости". Карл Йобст начал было говорить что-то еще, остановился, а затем начал снова: "Репутация, похоже, вполне обоснована".


Через некоторое время Рузвельт понял, что это все, что он получит от своего адъютанта. Если бы Джобст сказал что-нибудь еще - что-нибудь о приказе, например, "Он взял отличный полк и порубил его на котлеты", - и слух об этом дошел бы до Кастера, это погубило бы карьеру лейтенанта. Никто не мог усомниться в мужестве Кастера. Он сделал все, что мог, направившись прямо к британцам. Но этого было недостаточно, и даже близко не подошло к тому, чтобы повернуть их вспять.


Рузвельт вздохнул. "Что ж, на его месте я вполне мог бы поступить так же. Имея врага перед собой, он не мог думать ни о чем, кроме как прогнать его".


"Я действительно верю, сэр, что вы могли бы вести себя во время боя с гораздо большим изяществом", - сказал Джобст. Рузвельту понадобилось мгновение, чтобы осознать, что это была похвала, и еще одно мгновение, чтобы осознать, насколько. Если офицер регулярной армии считал, что полковник добровольцев мог бы добиться большего успеха, чем обычный бригадный генерал, это действительно хорошо говорило о Добровольце - и не так хорошо о Джордже Кастере.


Несколько минут спустя Кастер вернулся, чтобы посовещаться с Рузвельтом. Даже если Кастер переусердствовал в атаке, даже если из-за потери брата его лицо исказилось от боли, он справился с отступлением примерно так же хорошо, как и любой другой мужчина. Он держал в узде как свое подразделение, так и Несанкционированный полк и удостоверился, что выяснил все, что могли узнать всадники Рузвельта о британских диспозициях и намерениях.


Рузвельт нашел момент, чтобы сказать: "Я сожалею о вашей потере, сэр".


"Да, да", - нетерпеливо сказал Кастер - он, несомненно, делал все возможное, чтобы не думать об этом. "Теперь мы должны позаботиться о том, чтобы потери нашей страны не включали в себя все эти силы".


"Да, сэр. Хотел бы я рассказать вам больше", - сказал Рузвельт. "Их кавалерийский заслон не позволяет нам узнать столько, сколько нам хотелось бы, точно так же, как наш - им".


Кастер прикусил ус. "Хотел бы я знать, насколько кавалерия опережает их пехоту. Недостаточно далеко, чтобы меня это устроило, если я не ошибаюсь в своих предположениях. Пехота, наседающая изо всех сил, почти не отстает от всадников. Как только мы присоединимся к полковнику Уэлтону, скорее всего, нам не придется долго ждать, прежде чем они нападут на нас. "


"Вы же не думаете, что они просто проигнорируют нас и продолжат спускаться к шахтам вокруг Хелены, которые, как я предполагаю, являются их целью?" Сказал Рузвельт.


"Ни малейшего шанса на это, полковник". Кастер говорил решительно. "Мы будем слишком большой силой, чтобы они осмелились оставить нас у себя во фланг и тыл. Мы могли бы и нанесли бы им всевозможный вред ".


"Это действительно имеет смысл", - сказал Рузвельт. "И, судя по тому, что я слышал, их генерал Гордон - отчаянный скандалист, о чем, кажется, я уже упоминал однажды".


"Да, да", - снова сказал Кастер. Рузвельт ощетинился от этого тона, даже если Кастер не был, не мог быть вполне самим собой. Неужели генерал, командующий американскими войсками на территории Монтаны, действовал так хорошо, что мог позволить себе игнорировать то, что ему говорили? Ответ был слишком очевиден. Если бы генерал справился со всем этим так же хорошо, он и Рузвельт ехали бы на север, а не на юг. Но затем Кастер показал, что он все-таки услышал: "Если он такой уж безрассудный, может быть, он бросится на наш меч, как это делают быки на арене".


"Я очень надеюсь на это, сэр", - сказал Рузвельт. Ответ Кастера позволил ему задать вопрос, в ответе на который он и Карл Йобст были крайне заинтересованы: "Где полковник Уэлтон оборудовал позицию, которая нас ожидает?"


"Недалеко от реки Титон", - ответил Кастер, что сказало Рузвельту меньше, чем ему хотелось бы, но больше, чем он уже знал. Бригадный генерал продолжал: "У него приказ выбрать наилучшую возможную оборонительную позицию. Мы должны быть на ней, где бы она ни оказалась, к наступлению ночи".


Информация, которую стоило получить. "Если это так, мы будем сражаться утром", - сказал Рузвельт.


"Я думаю, что так и будет", - сказал Кастер. Он заколебался, снова покусывая ус. Это было на него не похоже. Через мгновение он продолжил: "Я подумываю о том, чтобы спешить своих людей и заставить их сражаться пешими. Тогда ваш полк, полковник, останется нашей единственной конной силой. Я буду полагаться на вас, чтобы удержать британскую кавалерию у наших флангов ".


"Мы сделаем это, сэр", - пообещал Рузвельт. "Именно для такой работы и были созданы винчестеры". Несанкционированный полк никогда бы не подобрался достаточно близко к британской пехоте, чтобы поразить ее из самозарядных винтовок, эффективная дальность стрельбы которых была невелика. При Спрингфилдсе Кастер и Пятый кавалерийский полк отбились от пехотинцев в красном - и вышли сухими из боя.


"Я буду полагаться на вас, как я полагался в сражении дальше на север", - сказал Кастер. Рузвельт не упомянул, что его часть войск отбросила их противников. Кастер уже знал это. Он рассеянно кивнул Рузвельту, а затем рысью поехал на юг, в полк, которым долгое время командовал.


Не успел он уйти, как Карл Джобст подъехал к Рузвельту с вопросительным выражением лица. Рузвельт повторил то, что сказал Кастер. Джобст просиял. "Полковник Уэлтон знает, как ориентироваться на местности, не хуже любого другого, кого я когда-либо видел", - сказал он. "Он выберет лучшее место, которое сможет найти для нас, чтобы занять позицию".


"Хорошо", - сказал Рузвельт. Мгновение спустя он пожалел, что его адъютант не выразился по-другому. Отстаивание позиции подразумевало, что поражение влечет за собой катастрофу. Вероятно, здесь это было правдой, но он предпочел бы, чтобы ему об этом не напоминали.


Как сказал бригадный генерал Кастер, они встретились с Генри Уэлтоном около четырех часов дня в тот день. И, как сказал лейтенант Джобст, Уэлтон действительно умел ориентироваться в поле. Он выбрал для обороны передний склон низкого, пологого подъема. Никто не мог приблизиться незамеченным и быть обстрелянным с такого расстояния, насколько позволяли винтовки.


И он не только выбрал хорошую позицию, он улучшил то, что предоставила природа. Его люди вырыли три длинных траншеи и насыпали перед ними землю, которую они выгребли лопатами. Траншеи и брустверы не выглядели так уж много с фронта. Рузвельт задавался вопросом, стоят ли они того труда, которого они стоили.


То же самое сделал Кастер, который спорил с Уэлтоном, когда подъехал Рузвельт. Уэлтон выглядел упрямым. "Сэр, - говорил он, - из всего, что я видел в войне за отделение, любая защита намного лучше, чем просто стоять на открытом месте и палить по ублюдкам на другой стороне".


"Хорошо, хорошо". Кастер вскинул руки в воздух. "Будь по-твоему, Генри. Пунктирные линии выкопаны, и ты не сможешь их как следует расковырять. Но пока вы строили, как бобры, мы сражались, как дьяволы ".


"Да, сэр, я это знаю", - сказал Генри Уэлтон. Он кивнул Рузвельту . "И был ли я прав насчет Несанкционированного полка?"


"Они хорошо сражались, я не буду этого отрицать", - ответил Кастер. Теодор Рузвельт выпрямился от похвалы. Он думал, что его солдаты заслуживают даже большего; с воскресенья они семь раз побеждали регулярных войск. Но, что бы еще Кастер ни собирался сказать, он этого не сказал. Вместо этого он уставился и указал. "Полковник, вы разместили все мои чертовы" - он не стал утруждать себя dashed; он был тренирован - "кофейные мельницы в переднем окопе? Тебе не кажется, что нам было бы лучше, если бы там были стрелки?"


"Сэр, я подумал, что мы могли бы с таким же успехом использовать пушки Гатлинга, раз уж они у нас есть", - ответил Уэлтон. Рузвельт с интересом уставился на них; он никогда раньше их не видел. Они действительно выглядели как нечто среднее между пушкой и кофейной мельницей. Уэлтон продолжил: "Если они действуют так, как рекламируется, я думаю, они должны быть далеко впереди. Если они этого не сделают, мы всегда можем привести стрелков вместе с ними ".


"Это единственная артиллерия, которая у нас есть", - обеспокоенно сказал Кастер. "Это означает, что им место в тылу". Он огляделся - вероятно, в поисках своего брата, подумал Рузвельт. Он не видел Тома Кастера. Он никогда больше не увидит Тома Кастера. Не увидев его, бригадный генерал-бревет остановился на Рузвельте. "Каково ваше мнение по этому поводу, полковник?"


"Они уже установлены, - ответил Рузвельт, - и они не совсем похожи на артиллерию, не так ли, сэр? Если вы спрашиваете меня, я предлагаю оставить их".


Кастер уступил, чего он, вероятно, не сделал бы, если бы Том поддержал его: "Тогда будь по-твоему. Если они не работают, не имеет значения, где в творении они находятся. Я и сам считаю это вероятным. Однако, как вы сказали, полковник Уэлтон, мы всегда можем подтянуть стрелков.


"Сэр, с вашего разрешения, я собираюсь выставить широкую сеть кавалерийских пикетов, чтобы убедиться, что британцы ничего не предпримут ночью", - сказал Рузвельт. "Когда начнется настоящая битва, я буду держать их подальше от твоих флангов".


"Это то, для чего вы здесь", - согласился Кастер. "Идите и сделайте это". Это было не совсем быстрое увольнение, но оно было близко к этому. Рузвельт отдал честь и потопал прочь.


Редкие винтовочные выстрелы прерывали ночь, когда американские и британские разведывательные группы сталкивались в темноте. Британцы не пытались атаковать ночью; их пикеты выехали впереди своих основных сил, чтобы удержать американцев от неожиданного нападения на них. Рузвельту удалось урвать несколько часов беспокойного сна, который то и дело прерывали приезжающие с докладом всадники.


Он пил горячий, крепкий, отвратительный кофе до восхода солнца, когда разворачивал своих людей. Он командовал правыми, как и в предыдущем сражении против армии генерала Гордона. Левое крыло было в основном предоставлено самому себе; он знал, что не сможет поддерживать с ним связь, как только начнутся бои.


И это скоро начнется. Когда люди нашли цели, которые они действительно могли видеть, кавалерийская перестрелка возобновилась в спешке. Наступала британская пехота, развернутая в боевую линию, двигаясь прямо к позиции, которую защищали Кастер и Уэлтон. Люди Рузвельта безуспешно пытались задержать их; их британские коллеги сдерживали их.


За британской линией фронта полевые орудия, сопровождавшие людей в красном, открыли огонь по американским укреплениям. Кастеру и Уэлтону было нечем ответить; "Гатлинги" не могли приблизиться к этим пушкам. Регулярные войска, пехота и спешившаяся кавалерия, в равной степени принимали то, что предлагал враг. Уважение Рузвельта к ним росло. Это должно было быть сложнее, чем сражаться в битве, где они могли нанести ответный удар тому, что их мучило.


"Как только генерал Гордон должным образом смягчит нас, или думает, что смягчил, он пошлет пехоту", - сказал Карл Йобст.


Гордон позволил двум полевым орудиям обстреливать окопы в течение получаса, его пехотинцы остановились на расстоянии выстрела. Затем пушка замолчала. Где-то вдалеке раздался звук горна. Британская пехота опустила свои винтовки со штыками, а кавалерия опустила свои копья. Горн зазвучал еще раз. Англичане издали громкий, бессловесный крик и двинулись вперед.


"Что за шоу хулиганов!" Воскликнул Рузвельт. "Они могут быть врагами, но они великолепные люди". Он поднял свой винчестер к плечу и попытался с очень большого расстояния подстрелить нескольких из этих великолепных людей.


В отличие от незадачливых улан, британская пехота стреляла на ходу; их заряжатели с казенной части позволяли быстро и легко перезаряжать оружие на ходу, что было практически невозможно во время войны за отделение. Облако дыма поднялось над ними, становясь все гуще и гуще с каждым их шагом вперед.


Из окопов, где тоже притаились синие мундиры, поднимался дым. Англичане начали падать. Их места заняли их товарищи. Без сомнения, американцы тоже падали, но Рузвельт не мог этого видеть. Что он мог видеть, так это красную британскую волну, текущую вперед, устойчивую и неудержимую, как прилив. Красные мундиры подошли на расстояние четырехсот ярдов к самому переднему окопу, на расстояние трехсот…


"Они собираются ворваться!" Рузвельт плакал от горькой боли.


И затем, сквозь грохот винтовок, он услышал звук, подобного которому он никогда раньше не слышал, свирепое, взрывное рычание, которое могло быть откашливанием гиганта, прочищающего горло, и прочищающего его, и прочищающего его.


... Удивительные клубы дыма расцвели в центре линии фронта США. "Гатлинги!" Карл Джобст закричал где-то между изумлением и экстазом.


У Рузвельта не было слов, только благоговейный трепет. Казалось, что в мгновение ока, а на самом деле это было, возможно, две или три минуты, эти стойкие британские линии внезапно прекратили свое существование, примерно так же, как кусок льда начинает гнить, когда на него льется горячая вода. В течение первой половины этого времени пехота продолжала пытаться идти вперед под огнем, с которым они никогда не сталкивались и не представляли себе ничего подобного. Они падали, падали и падали. Ни один из них не приблизился к траншее ближе чем на сто ярдов. После этого пехотинцы, те из них, кто еще был на ногах, поняли, что это невозможно. Они также поняли, что будут покойниками, если не уберутся за пределы досягаемости ужасного потока пуль, льющихся из пушек Гатлинга.


Это не было отступлением. Кастер возглавил отступление. Это был разгром, паническое бегство, паническое бегство. Британцы, несомненно, были так же непоколебимы перед лицом знакомой опасности, как и все когда-либо рождавшиеся мужчины. Перед лицом рычащей неизвестности они сломались. Некоторые из них - Рузвельт снял очки и протер глаза, чтобы убедиться, что видит прямо, - отбросили винтовки, чтобы бежать быстрее.


Он провел совсем немного времени, наслаждаясь изумлением. Затем он снова начал думать как солдат. "За ними!" - крикнул он. "За ними, клянусь джинго! Они думали, что переедут нас, как поезд, не так ли? Что ж, ребята, они только что попали в крушение поезда. Теперь мы вывозим мусор ".


Теперь его люди, ликуя так, словно у них вот-вот разорвется горло, изо всех сил наседали на убегающего врага. Британской кавалерии, которая прикрывала наступление, внезапно пришлось попытаться прикрыть отступающую разбитую армию. Полевые орудия противника выпустили несколько картечин, прежде чем солдаты Несанкционированного полка, наступавшие на них сразу с трех направлений, окружили их и перебили их экипажи.


"Захваченных орудий", - весело сказал лейтенант Джобст. "Это истинное мерило победы. Так было с тех пор, как пушки пошли на войну".


"За ними!" Крикнул Рузвельт. "Мы не хотим позволить уйти даже одному из них. Нет, может быть, один, чтобы рассказать своим приятелям в Канаде, что значит вторгнуться в Соединенные Штаты ". Он выстрелил в английского кавалериста и выбил его из седла. "Легко, как стреляющие зубчатые рожки!" он ликовал.


Погоня через прерию двинулась на север, как и днем ранее на юг. Солдаты Несанкционированного полка отобрали винтовки у легкораненых или измученных англичан, мимо которых они проходили, и поскакали дальше вслед за основными силами. Рузвельт не думал, что у него достаточно людей, чтобы победить их, но они были настолько потрясены, что он намеревался попытаться, если у него будет шанс. Все они могли бы бросить оружие и сдаться при демонстрации силы.


И затем сзади он услышал, как не один, а несколько горнистов затрубили "Стоп". Его люди удивленно переглянулись, но большинство, повинуясь выучке, которую он в них вбил, натянули поводья. "Нет!" - бушевал он. "Черт возьми, нет! Я этого не заказывал! Я убью идиота, который это заказал. Мы их обобрали до нитки".


"Стой!" - крикнул громкий голос: Джордж Кастер, который, должно быть, чуть не убил свою лошадь, догоняя людей Рузвельта. К изумлению Рузвельта, по щекам Кастера потекли слезы, не просто слезы горя, но слезы ярости. К его еще большему изумлению, от Кастера с расстояния двадцати футов разило виски. "Стойте, черт бы вас побрал!" - снова крикнул он.


"Что случилось, сэр?" Потребовал ответа Рузвельт.


"Не так? Я покажу тебе, что не так!" Кастер помахал листом бумаги. "Что не так, так это то, что вчера вступило в силу соглашение о прекращении огня с английскими сукиными детьми, только мы этого не знали. Мы только что облизали сапоги с дерьмовых лайми, из-за нас только что убили моего брата в битве, в которой нам никогда не следовало участвовать, и теперь мы должны отпустить то, что осталось от ублюдков, домой. Я не пил спиртного, за исключением медицинских целей, почти двадцать лет - с тех пор, как женился на Либби. Ты удивляешься, Рузвельт, ты удивляешься, что я загорелся, когда ехал за тобой?"


"Нет, сэр", - сказал Рузвельт, а затем: "Черт возьми, нет, сэр". Через мгновение он добавил: "В вашей бутылке что-нибудь осталось, сэр?"


"Ни капли", - ответил Кастер. "Ни единой гребаной капли". "Очень жаль", - сказал Рузвельт. "В таком случае мне просто придется найти свой собственный".


****


Фредерик Дуглас сошел с поезда в Рочестере. Его жена и сын были единственными чернокожими лицами на платформе. Анна Дуглас расплакалась, когда увидела его. Льюис заключил его в крепкие, мускулистые объятия. "Рад видеть тебя дома, отец", - сказал он. "Позволь мне отнести твою сумку туда".


"Спасибо тебе, мой мальчик", - сказал Дуглас. "Поверь мне, это очень, очень хорошо - снова быть дома". Он нежно поцеловал Анну, затем встал перед ней, высокий и прямой. "Как видишь, моя дорогая, я прошел через все это невредимым".


"Не говори так гордо о себе", - резко сказала она. "Я думаю, что это было делом рук Господа, намного большим, чем твое".


Он опустил взгляд на доски пола платформы. "Поскольку я не могу с тобой спорить, я даже не буду пытаться. Господь провел меня через долину смертной тени, но Он решил позволить мне выйти с другой стороны целым и невредимым. За это я могу только восхвалять Его имя".


Анна удовлетворенно кивнула. Льюис Дугласс задал вопрос, который, как знал его отец, он задаст: "На что это было похоже, сэр, выступать перед Стонуоллом Джексоном?" Нахмуренные черты исказили его сильные черты; он печально рассмеялся. "Если работа с вами в газете еще не научила меня тщетности спрашивать, на что похоже что-то, а затем ожидать, что я почувствую ответ, как человек, у которого был подобный опыт, я не думаю, что это когда-нибудь произойдет".


"Если это еще не научило меня этой тщетности, почему это должно было случиться с тобой?" Дугласс вернулась. "На что это было похоже? Это было страшно". Он поднял руку, прежде чем его сын или жена смогли заговорить. "И не в том смысле, в каком вы думаете. Это было страшно, потому что я оказался в присутствии человека одновременно грозного и, я полагаю, хорошего, но того, кто глубоко в своем сердце верит в вещи, совершенно противоположные тем, во что верю я, и кто рассуждает с неизменной логикой, исходя из своих ложных предпосылок ". Он вздрогнул. "Это было, во всех смыслах этого слова, тревожно".


Они все направились к экипажу, Анна под руку с Фредериком. Когда Льюис ставил последний чемодан за сиденье, он заметил: "Вы уже говорили раньше, что рабовладелец может быть хорошим человеком".


"Да". Дуглас помог подняться жене, затем забрался на борт сам и сел рядом с ней. "Это возможно", - продолжил он, когда Льюис взял вожжи. "Это возможно, но это нелегко. Джексон... удивил меня".


"Я думаю, ты тоже удивил его". Анна похлопала мужа по руке.


"Я надеюсь, что сделал. Я скорее думаю, что сделал", - сказал Дуглас. "И у меня есть, возможно, отличные новости: в Чикаго я слышал, что конфедераты планируют - нет, возможно планируют - освободить своих рабов, как только война, которая сейчас приостановлена, действительно закончится, это услуга за услугу в обмен на помощь их союзников против Соединенных Штатов ".


"Замечательные новости, если это правда", - сказал Льюис. "Однако мы слышали подобное время от времени на протяжении многих лет, и из этого ничего не вышло. Кто рассказал тебе на этот раз, отец? Линкольн?"


"Нет, Джон Хэй", - ответил Дуглас. "Поскольку он был министром Конфедеративных Штатов, он должен знать, о чем говорит. У Линкольна были другие заботы ". Он горько вздохнул. " У Линкольна раньше были другие заботы, кроме негритянских, о чем я говорю, хотя он есть и всегда был моим другом. Летом 1862 года он составил прокламацию об освобождении всех рабов на территории Конфедеративных штатов, затем дождался победы США, чтобы опубликовать ее, чтобы это не было воспринято скорее как мера отчаяния, чем как политика. Победа так и не пришла, и, когда наше положение действительно стало отчаянным, он оставил эту газету томиться, будучи убежден, что к тому времени было уже слишком поздно что-либо делать. Я сойду в могилу, убежденный, что он ошибался ".


"Конечно, он был, отец", - сердито сказал Льюис. Он оглянулся через плечо. "За все прошедшие годы ты никогда не говорил об этом, как и кто-либо другой, кого я когда-либо слышал".


"Провозглашение никогда не было широко известно по очевидным причинам", - ответил Дугласс. "Как только Конфедеративным Штатам удалось отделиться, это стало спорным, и какой был бы смысл упоминать об этом? Как вы помните, борьба за освобождение негритянских рабов, оставшихся на территории США после войны за отделение, была достаточно тяжелой ".


"Это так, и вы, возможно, правы и насчет остального, - сказал Льюис, - но мне неприятно думать, что Соединенные Штаты потерпели поражение, когда у нас все еще было оружие, которое мы могли использовать против врага".


Фредерик Дуглас хрипло расхохотался. "Вы говорите это после позорного прекращения огня, на которое согласился президент Блейн? У нас есть оружие, достойное армии - нет, нации, - которое мы не использовали против наших врагов в этой битве, и теперь мы его не потеряем ".


"И это тоже очень хорошо, - сказала Анна Дуглас, - потому что единственное, что мы могли бы сделать с 'cm, - это прострелить себе ногу".


Льюис указал на север, в сторону озера Онтарио. "Два броненосца, летающие на парах "Юнион Джек" туда-сюда. Мы изгибаемся под их пушками, как и были с тех пор, как они впервые обстреляли нас. Мы беспомощны против них. Проблема не только в плохом использовании имеющегося у нас оружия, но и в том, что нам его не хватает ".


"Мы уже дважды оказались неподготовленными к войне", - сказал Дуглас. "Дай Бог, чтобы там, где мы не усвоили урок в первый раз, мы сделали это во второй. Я надеюсь, что в ближайшие годы над трубами заводов, производящих всевозможное оружие и боеприпасы, будет подниматься дым, так что, если когда-нибудь начнется еще одна война, мы, наконец, будем готовы к ней ".


Когда экипаж достиг улицы, на которой жил Дуглас, Льюису пришлось резко натянуть поводья, чтобы лошади не сбили Дэниела, который крутил педали своего велосипеда, не обращая ни малейшего внимания на то, куда он едет. Мальчик управлялся с обычным автомобилем на высоких колесах с гораздо большей уверенностью, чем он демонстрировал до отъезда Дугласа в Луисвилл: возможно, слишком большой уверенности.


Увидев Дугласа, он со свистом пронесся рядом с экипажем. "С возвращением!" - крикнул он. "Добро пожаловать домой!"


"Спасибо тебе, сынок", - ответил Дуглас. К тому времени Дэниел снова ускорился. Дуглас задумался, услышал ли он. Несмотря на это, журналист тихо повторил слова: "Спасибо вам". Для Дэниела он не был негром, или, по крайней мере, не был негром в первую очередь. До этого он был соседом и мужчиной. Для Дугласа это было так, как и должно быть.


Льюис снова натянул поводья перед домом, где Дуглас и Анна прожили так долго. "Вот мы и приехали, отец". Он ухмыльнулся и приподнял кепку. "Стоимость проезда на такси - пятьдесят центов".


Дуглас дал ему два четвертака и десятицентовик на чай в придачу. Он также не позволил Льюису вернуть деньги, сказав: "Это лучшая поездка, в которой я участвовал с тех пор, как уехал из дома, и к тому же одна из самых дешевых".


"Хорошо, раз ты так говоришь". Льюис сунул монеты в карман. "Приятно знать, что у меня есть сделка, к которой я могу прибегнуть в случае необходимости. Видит бог, газетный бизнес не так устойчив, как мне хотелось бы ".


"Видишь, что ты получаешь за то, что не потворствуешь самым популярным мнениям?" Фредерик Дуглас говорил легким тоном, но слова были серьезными, и он и его сын оба знали это. Он спустился, затем помог Анне. Она чувствовала себя хрупкой, костлявой в его объятиях. Встревоженный, он спросил: "Моя дорогая, как ты?"


"Такой, какой меня хотел видеть добрый Господь", - ответила она, на что он не нашел ответа. Она продолжала: "Довольно скоро я увижу Его лицом к лицу, и я намерена хорошо и долго поговорить с Ним о том, как обстоят дела в этом мире".


"Хорошо", - сказал Дугласс. "Я уверен, что он мог бы добиться гораздо большего успеха, если бы у него были ваши советы".


Анна свирепо посмотрела на него, затем ткнула его в ребра. Они оба рассмеялись. Вместе они вошли в дом. Дуглас остановился в прихожей. Ощущение мягкого коврика под ногами, ряды фотографий в рамках на стенах, бесконечно знакомый вид гостиной с одной стороны и столовой с другой, слабый запах бумаги, табака и еды - все говорило ему, что он дома, и нигде больше. У него вырвался долгий, счастливый вздох.


"Ты рад вернуться?" Лукаво спросила Анна.


"О, может быть, совсем немного", - ответил он. Они снова рассмеялись.


Льюис спустился вниз, бодрый, быстрый и уверенный в себе. "Я отнес твои сумки в спальню, отец. Для вас это решено ". Он был все еще молодым человеком и уверен, что все легко уладится. Решив небольшую проблему, он перешел к более серьезной: "Что нам делать дальше?"


"Что ты это имеешь в виду?" Спросил Фредерик Дуглас. "Я сам вскоре поднимусь наверх, чтобы выяснить, помню ли я еще, каково спать в собственной постели. Если, однако, вы имеете в виду, куда отсюда денется цветной человек? или куда отсюда денутся Соединенные Штаты? - что ж, эти вопросы требуют немного больше размышлений. Совсем немного, вы понимаете."


"Я подозревал, что они могут". Льюис усмехнулся без особого веселья. "Какие-нибудь быстрые ответы, прежде чем я займусь лошадьми и экипажем?"


"Ты даешь своему отцу отдохнуть", - сказала Анна с оттенком резкости. "Ему и самому пришлось нелегко".


Ничто не могло быть лучше рассчитано, чтобы заставить Дугласа сказать: "Я отвечу - предположение на лошадях, прежде чем Льюис вернется к лошадям. Как я уже говорил ранее, участь цветного человека в Конфедеративных Штатах может улучшиться, хотя до какой степени я сейчас не могу догадаться. Участь цветного человека в нашей собственной стране? Я не вижу больших перемен на горизонте, хотя и хотел бы этого. Нам придется продолжать работать от штата к штату над законами, утверждающими наши права, поскольку национальное правительство, наконец разорвав наши цепи, не может идти дальше без очередной поправки к конституции, и вы не хуже меня знаете, насколько это вероятно ".


"Не-", - криво усмехнулся Льюис. "Хорошо, для нас это неплохой итог. Можете ли вы сделать то же самое для страны?"


"Никто не может угадать, куда пойдет страна отсюда", - сказал Дуглас, качая своей массивной головой. "Мы должны увидеть, каково полное воздействие на нас этого поражения. Линкольн считает, что на белого рабочего будут давить до тех пор, пока он не станет ничем не лучше негра - но Линкольн, будучи белым, не может полностью осознать все превратности бытия чернокожего. Бен Батлер, если я правильно его понимаю, считает, что национальное правительство должно организовать нас вплоть до шнурков на ботинках, чтобы быть уверенным, что наши враги больше никогда не застукают нас врасплох. Может ли национальное правительство сделать это, сделает ли оно это, должно ли оно это сделать - если бы я мог читать по хрустальному шару, я бы носил на голове тюрбан, а не котелок ".


"Что думает президент Блейн?" Спросил Льюис. "Вы получили какой-нибудь намек на это в Чикаго?"


"Нет", - ответил Дуглас. "На удивление мало было сказано о нем на той встрече. Возможно, это было потому, что он наверняка потерпит неудачу на переизбрании по истечении своего срока, возможно, потому, что он явно не показал, что у него есть какие-либо мысли, чтобы говорить о прошлой непоколебимой враждебности к Конфедеративным Штатам, и он приобрел только дурную славу на этой политике ".


"Больше демократов", - сказал Льюис со вздохом.


"Больше демократов", - согласился Фредерик Дуглас столь же скорбно.


Анна сказала: "Ты был прав в первый раз, Фредерик. Теперь иди наверх и немного отдохни. Ты можешь сделать это сам, и сделай это сию минуту. Остальное все еще будет здесь, когда ты встанешь ".


"Она права, отец", - сказал Льюис.


"Обычно она такая", - ответил Дугласс. Он направился к лестнице.


****


Под флагом перемирия генерал Томас Джексон приблизился к линии, где его люди остановили наступление армии Огайо на Луисвилл.


Его охранники выглядели встревоженными, хотя уже несколько дней не стреляли пушки. "Вы действительно доверяете чертовым янки, сэр?" - спросил один из них.


"Они сражались с честью", - ответил Джексон. "Если я не побоялся прийти сюда, когда бушевали бои, почему я должен бояться делать это при действующем прекращении огня?"


"Мне это не нравится", - сказал охранник, все еще упрямый. Его глаза метались то сюда, то туда. "Господи, они устроили здесь адский беспорядок, не так ли?" Он на мгновение задумался. "Конечно, мы помогли, я полагаю".


С линии связи США поступил звонок: "Это вы, генерал Джексон?"


"Да, это я", - ответил Джексон. На его слух американский акцент был резким, хриплым и неприятным.


"Выходите вперед, генерал", - сказал янки. "Генерал Уилкокс здесь, ждет вас".


"Я приду", - сказал Джексон. Он пробирался по битым кирпичам и обугленным доскам. Здесь, в центре Луисвилля, не осталось ничего, кроме щебня. Единственными стенами, которые можно было увидеть, были те, что солдаты США и К.С. возвели из обломков. Не сохранилось ничего из изящной архитектуры, которая делала Луисвилл таким приятным местом до войны.


И президент Лонгстрит, подумал Джексон, готов отпустить Соединенные Штаты без компенсации в полдюйма. Его рот сжался. Христианское милосердие было очень хорошо, но какой смысл проявлять милосердие к тем, кто этого не заслуживал?


Показалась пара мужчин в синей форме. Они встали немного настороженно; долгое время демонстрация любой части своего тела была приглашением снайперу проделать в ней дыру. Один из них сказал: "Если бы ты был здесь несколько дней назад, Стонуолл..."


"Без сомнения, мои люди сказали бы тебе то же самое, молодой человек", - ответил Джексон. Он был не так суров, как мог бы быть; это была солдатская шутка янки, а не откровенная ненависть.


Подтянутый молодой капитан в кителе и брюках, слишком чистых и опрятных для того, чтобы он служил на передовой, вышел из траншеи и кивнул. "Я Оливер Ричардсон, генерал Джексон - адъютант генерала Уилкокса. Если вы будете так добры пройти со мной, сэр..."


Когда Джексон увидел Уилкокса, он ткнул в него указательным пальцем. "Я помню вас, сэр!" - воскликнул он. "Если я не сильно ошибаюсь, ты был в классе Вест-Пойнта годом позже моего - в классе 47-го, не так ли?"


"Это все, конечно же", - ответил Орландо Уилкокс. "И я пошел в артиллерию, как и ты". Он издал хриплый смешок. "Когда-то мы все были на одной стороне, мы, старожилы. Еще несколько лет, сэр, и ни в вашей стране, ни в моей не останется людей, которые служили друг с другом до войны за отделение".


"Вы правы, генерал", - сказал Джексон. "Сейчас мы разделены и с каждым днем становимся все более разделенными - несмотря, я мог бы добавить, на опрометчивые усилия Соединенных Штатов по оказанию несуществующего влияния на наши мирные внутренние дела". Вспомнив о прекращении огня, он поднял руку. "Но пусть это пройдет. Это позади нас, дай Бог, навсегда. Ваши люди здесь сражались наиболее доблестно. У вас есть все основания гордиться ими ".


"Те же ваши захваты", - сказал Уилкокс.


Он сделал паузу, возможно, ожидая, что Джексон похвалит его командование, чтобы он мог снова ответить на комплимент. В Джексоне было не так уж много дипломатичности. "К делу", - сказал он. "Президент Лонгстрит поручил мне узнать у вас, когда вы намерены оставить эти рубежи и вывести все силы армии Огайо с территории Конфедеративных Штатов".


"В настоящее время я не могу ответить на этот вопрос, генерал Джексон", - ответил Уилкокс. "Я пока не получал никаких приказов по этому вопросу. В отсутствие таких приказов, какой у меня выбор, кроме как удерживать людей на месте?"


"Сэр, я не хочу проявить неуважение к вам или вашему правительству, но это не совсем удовлетворительно". Если это не было преуменьшением, Джексон никогда его не произносил. "Соединенные Штаты потребовали нынешнего прекращения огня, предположительно потому, что вы чувствовали себя в невыгодном положении. Учитывая это, я должен сказать вам, что мы не будем бесконечно терпеть вашу оккупацию территории, которая принадлежала нашей нации с момента окончания войны за отделение ".


"Пойдемте со мной, генерал", - сказал Орландо Уилкокс и начал отходить от собравшихся людей с обеих сторон. Когда его адъютант тоже начал подходить, он махнул молодому капитану назад.


Восприняв это как намек, Джексон также жестом приказал солдатам, которые сопровождали его внутри американских позиций, оставаться на своих местах. Он последовал за командующим армией штата Огайо, пока они не оказались вне пределов слышимости своих подчиненных. Уиллкокс остановился, его ботинки захрустели по битым кирпичам. Джексон остановился рядом с ним. Главнокомандующий конфедератами тихо спросил: "Что теперь, сэр?"


"Как теперь?" Спросил Уилкокс, тоже тихим голосом, но с явным гневом. "Как теперь? Я расскажу вам, как сейчас, генерал. Получение каких-либо заказов из Вашингтона - простите, из Филадельфии; я говорил по привычке - это чудо, сравнимое с тем, которое сотворил наш Спаситель с хлебами и рыбами. Своевременное получение приказов было бы чудом, сравнимым с Воскресением. Я говорю "было бы", а не "есть", поскольку я не видел своевременных приказов ".


"Это не так, как должно быть", - сказал Джексон и попытался решить, было ли это большим преуменьшением, чем то, которое он сделал мгновением раньше.


"Да, кое-какая подобная концепция уже сформировалась в моем сознании", - сказал Уилкокс. Джексон не помнил в нем ни малейшей сардонической жилки, но они почти не общались друг с другом более тридцати лет и не имели ничего общего друг с другом более двадцати. Возможно, Уилкокс изменился. Может быть, с другой стороны, его только что испытали на прочность.


"Тогда что я должен сказать своему президенту?" Спросил Джексон. "Он заподозрит ваше правительство в том, что оно попросило об этом прекращении огня, чтобы вы могли укрепить свои позиции здесь, а не в качестве прелюдии к отказу от него". Лонгстрит, безусловно, заподозрил бы это. Лонгстрит и подозрение были созданы друг для друга.


Генерал Уилкокс развел руками. "Это не тот случай. Запрошенное прекращение огня было на всех фронтах, против всех врагов. Какой смысл обращаться с такой просьбой с целью укрепления одной относительно небольшой позиции, с которой, как вы должны быть в состоянии видеть так же хорошо, как и я, у нас нет перспектив для крупного или быстрого продвижения?"


"Это так", - признал Джексон. Но затем он почувствовал, что должен уточнить свои слова: "Я говорю, что это так в моем личном лице, вы понимаете. Как президент посмотрит на этот вопрос, когда я доложу ему, еще предстоит выяснить ".


"Конечно, генерал". Смех Уилкокса был горьким. "Ответственность за войну и мир и, в широком смысле, за ведение войны лежит на гражданских ветвях власти. Кто, однако, берет вину на себя, когда их планы идут наперекосяк? Винят ли они себя? Вы когда-нибудь видели, чтобы они винили себя?"


Джексон не ответил. В основном, он согласился с Уилкоксом. Большинство профессиональных солдат, как в США, так и в CSA, согласились бы с Уилкоксом. Но не все ошибки в американской кампании в Кентукки были совершены мирными жителями. Уилкокс не смог бы более ясно объявить о своих намерениях, даже если бы телеграфировал Джексону заранее, и его фланговая атака прискорбно запоздала.


Уилкокс продолжал: "Я не желаю больше здесь сражаться. Ни один человек в моем подчинении не хочет больше здесь сражаться. Однако, если нам прикажут возобновить борьбу, - он снова развел руками, - мы так и сделаем. Что такое удел солдата, как не повиноваться?"


"Как вы оцениваете, вероятным ответом президента Блейна был бы ультиматум с требованием вывода войск из Луисвилля под страхом возобновления войны?" Спросил Джексон.


"Я не могу ответить на этот вопрос", - сказал Уиллкокс. Это был правильный ответ, но все равно разочаровал Джексона; он надеялся, что гнев Уиллкокса может привести его к показательной неосмотрительности. Командующий армией Огайо продолжал: "Единственный, кто наверняка знает, что у Блейна на уме, - это сам Блэйнк, и, судя по всему, что мы видели, он тоже не слишком уверен в этом".


Это было нескромно. Это могло бы быть показательным, если бы недавние события не показали, что это простая констатация факта. Джексон сказал: "Президент Лонгстрит недоволен тем, что вы остаетесь здесь, и с каждым днем будет все меньше радоваться".


"Хотел бы я сказать вам больше", - ответил Уилкокс. "Однако я не являюсь свободным агентом, так же как и вы, сэр. Вероятно, меньше, чем вас, потому что я сомневаюсь, что завязки фартука, удерживающие вас перед вашим правительством, такие же тугие, как те, которые я вынужден носить ".


"Я сомневаюсь в этом - но тогда я бы сделал это, не так ли?" Сказал Джексон. Он и Уилкокс посмотрели друг на друга с кривой симпатией. Солдаты с одной стороны часто имели больше общего с солдатами с другой, чем с гражданскими лицами, которые указывали им, что делать. "У вас нет лучшего слова, чтобы сказать мне, генерал? Я ничего не могу отправить в Ричмонд, чтобы гарантировать, что нас здесь никто не потревожит?"


"Если бы у меня это было, я бы с радостью отдал это: уверяю вас в этом", - сказал Уилкокс. "Но я не могу отдать то, чего у меня нет".


"Очень хорошо". Кивок Джексона был почти поклоном. "Я благодарю вас за уделенное время, сэр, и я благодарю вас за вашу любезность. Пожалуйста, примите как данность, что, если вы в любое время пожелаете посетить меня в моей штаб-квартире, у вас не возникнет трудностей с прохождением через линию фронта, и вам там будут очень рады ".


"Вы очень добры, сэр". Уилкокс поклонился. После дальнейших заверений во взаимном уважении двое мужчин расстались. Джексон направился обратно на территорию, удерживаемую Конфедератами. Там он сел на своего коня; въезд верхом на американские позиции мог бы сделать его похожим на человека, который считал себя победителем, и поэтому он воздержался (даже если он сам себя так осуждал).


По мере того, как он ехал на юг, разрушения постепенно уменьшались. Появлялись отдельные здания, а затем и целые кварталы, как будто они вырастали из обломков. Его штаб-квартира, находившаяся за пределами досягаемости американской артиллерии, располагалась среди невредимых деревьев и домов на окраине города и была довольно приятной. Однако, в целом, Луисвиллю потребовалось бы долгое время на восстановление.


Он телеграфировал Лонгстриту о результатах, или, скорее, об отсутствии результатов, его встречи с генералом Уилкоксом. Ответ пришел через несколько минут: ПОМОЖЕТ ЛИ ЕЩЕ ОДИН УДАР ПЕРЕЛОМИТЬ ПОЛОЖЕНИЕ ЯНКИ? ЕСЛИ ДА, МОЖЕТЕ ЛИ ВЫ


ПОЛОЖИ ЭТО НА?


Я МОГУ, ответил он по телеграфу, УИЛЛКОКС СУДИТ БЛЕЙНА, НО НЕ


ЗНАТЬ, ЧТО У НЕГО НА УМЕ. УДАР МОЖЕТ ВОЗОБНОВИТЬ ВОЙНУ.


Он ходил взад-вперед, ожидая решения президента. Лонгстрит был прав; телеграфные конференции - это не все, чем они могли бы быть. Через некоторое время кликер привел к ответу президента, по словам Лонгстрита, "МОЛНИЕНОСНАЯ РТУТЬ НЕРАЗУМНА". МЫ МОЖЕМ ПОДОЖДАТЬ.


ОЖИДАНИЕ РАНИТ США ЕЩЕ СИЛЬНЕЕ.


ВСЕ В ГОТОВНОСТИ ЗДЕСЬ, ПРИ НЕОБХОДИМОСТИ, Джексон телеграфировал.


Я НЕ ПРЕДПОЛАГАЛ НИЧЕГО МЕНЬШЕГО, в конце концов ответил Лонгстрит, я ПОЛАГАЮСЬ НА


ТЫ. ДЕРЖИ МЕНЯ В КУРСЕ СВОЕЙ СИТУАЦИИ.


Это последнее сообщение заставило Джексона почувствовать себя хорошо. Он знал, что Лонгстрит отправил его только для того, чтобы ему стало хорошо. Знание того, почему Лонгстрит отправил его, должно было уменьшить эффект. Каким-то образом этого не произошло. Джексон воспринял это как означающее, что Лонгстрит действительно был грозным политиком.


Он усмехнулся, что заставило телеграфиста, ожидавшего его ответа, удивленно взглянуть на него. "Не бери в голову, сынок", - сказал ему Джексон. "Нет ничего такого, чего бы я уже не знал".


****


Кабинет Альфреда фон Шлиффена в Филадельфии не был ни таким удобным, ни таким тихим, как тот, которым он наслаждался в Вашингтоне . У немецкого военного атташе также не было здесь справочников, которыми он там пользовался. То, что Филадельфия не лежала под пушками Конфедерации, на данный момент, по его мнению, было меньшим преимуществом, чем другие факторы, которые вызывали раздражение.


У него были - он надеялся, что были - книги, которые были ему нужны здесь. Он перевел взгляд с отчета о продвижении Ли в Пенсильванию, продвижении, которое привело к победе в войне за отделение для КСА, на атлас мира. Отслеживание движений Ли день за днем, бой за боем дало ему новую оценку не только того, чего Ли достиг, но и того, как именно он этого достиг.


Косвенный подход, нацарапал Шлиффен на листе бумаги. Он изучал кампании Ли с тех пор, как приехал в Соединенные Штаты; они не были так хорошо известны Генеральному штабу, как следовало бы. Когда он проследил на карте передвижения армии Северной Вирджинии, он увидел стратегическую проницательность высочайшего порядка. Кое-что из этого он видел все это время. Теперь он увидел больше. Он также увидел, или думал, что увидел, как применить это понимание к ситуации в его собственной стране. До сих пор он был слеп к этому.


Испытывал ли Бетховен это вдохновенное чувство, этот ослепительный всплеск озарения, когда тема для симфонии поразила его? Шлиффен надеялся на это ради него самого. Немецкий военный атташе чувствовал себя богом, отмечая движения на карте, как будто он смотрел сверху вниз на мир, который он только что создал, и находил его хорошим.


Он подчеркнул непрямой подход. Затем он снова подчеркнул слова - для него это почти беспрецедентное проявление эмоций. Целью Ли с самого начала был Вашингтон, округ Колумбия, но он ни разу не переезжал в столицу Соединенных Штатов. Он пронесся мимо этого, а затем обошел его сзади, разбив армию Макклеллана и оказавшись здесь, в Филадельфии, прежде чем Британия и Франция вынудили США к посредничеству.


Но Вашингтон был Шверпунктом всей кампании. Ли не только воспользовался настоятельной потребностью правительства США защитить свою столицу, он также использовал большое колесо вокруг города, чтобы получить для Конфедерации максимально возможные моральные и политические преимущества.


Шлиффен перевернул страницы атласа. Поскольку он был напечатан в США, штаты Соединенных Штатов и Конфедеративные Штаты появились раньше, чем народы Европы, и были показаны более подробно. Провинциализм, презрительно подумал Шлиффен. Но нужные ему карты были там, пусть и в конце книги.


"Ах, кишка тонка", - пробормотал он: на карте Франции также были показаны Нидерланды и изрядный кусок западной части Германской империи. Во время франко-прусской войны армии Пруссии и ее меньших союзников двинулись прямо во Францию и, разгромив французские войска у границы, направились прямо к Парижу. Этот переворот было бы не так легко повторить в новой войне; он сам видел, как стойко хорошая артиллерия и хорошие винтовки могут обеспечить оборону.


Словно сам по себе, указательный палец его правой руки описал широкую дугу, от Германии вокруг Парижа. Он улыбнулся и нацарапал еще несколько заметок. Такого рода маневр заставил бы французов выступить и сражаться в местах, которые они никогда не собирались защищать и не тратили годы на укрепление. И какой француз, даже в своих самых диких кошмарах, мог представить, что Париж атакован с тыла?


Палец снова провел по этой дуге. Шлиффен заметил, что она проходила не только через Францию, но также через Люксембург, Бельгию и, возможно, Голландию. В случае войны между Германией и Францией все три страны Бенилюкса, вероятно, были бы нейтральны. Был бы этот маневр достаточно ценным, чтобы оправдать нарушение этого нейтралитета и навлечь позор на голову Германии?


"Да", - решительно сказал Шлиффен. Согласится ли с ним Генеральный штаб, он не знал. Он знал, что его коллеги в Берлине должны были увидеть эту идею, и должны были увидеть ее в ближайшее время. Даже если они не примут ее, это даст им новую отправную точку для их собственного мышления.


Он яростно писал, перемещаясь взад и вперед между картами Франции и Пенсильвании, когда заметил, что кто-то стучит в дверь. Стук был громким и настойчивым. Он задавался вопросом, как долго это продолжалось, прежде чем он заметил это.


"Как мужчина может выполнять хоть какую-то работу?" пробормотал он и бросил на дверь обиженный взгляд. Когда это не остановило стук, он вздохнул, встал и открыл дверь. Курд фон Шлозер стоял в коридоре, сам выглядя далеко не счастливым. "О. Ваше превосходительство. Извините меня", - сказал Шлиффен. "Чем я могу вам служить?"


Увидев раскаяние Шлиффена, германский посол в Соединенных Штатах заставил свое собственное хмурое выражение исчезнуть. "Вы должны пройти со мной в резиденцию президента Блейна", - сказал он. "Возможно, только между нами двумя мы сможем убедить его не возобновлять эту идиотскую войну".


"Должен ли я?" - спросил Шлиффен, бросая тоскующий взгляд обратно на карты и бумаги.


"Вы должны", - сказал Шлозер. Снова вздохнув, Шлиффен повиновался.


Находясь в Филадельфии, президент Блейн проживал в Пауэл-Хаусе, трехэтажном здании из красного кирпича на Третьей улице, примерно на полпути между Вашингтон-сквер и рекой Делавэр. Приемный зал был полон дорогого, красноватого красного дерева. Шлиффен заметил это лишь краем глаза. Он обратил более пристальное внимание на Джеймса Г. Блейна, которого никогда прежде не встречал.


Блейну было около пятидесяти, с седеющими каштановыми волосами и бородой, и он был бы очень красив, если бы его нос не имел некоторого небольшого сходства с картофелиной. Он производил впечатление сильного и энергичного человека. Женатых на здравом смысле, это были ценные черты лидера. Энергичный лидер без здравого смысла мог быть более опасным для своей страны, чем ленивый лидер аналогичного склада.


"Министр Шлозер, полковник Шлиффен - говорите, что считаете нужным". Голос Блейна звучал резко, как будто ничто из того, что могли сказать два немца, не могло заставить его передумать.


Курд фон Шлозер сделал вид, что ничего не заметил. "Благодарю вас, господин президент", - ответил он по-английски более свободно, чем Шлиффен. "Мой атташе и я здесь, чтобы попытаться убедить вас в том, что, поскольку вы мудро выбрали мир, вы оказали бы своей стране медвежью услугу, если бы допустили провал переговоров между вашими представителями и представителями ваших оппонентов".


"Я оказал бы своей стране еще большую медвежью услугу, если бы позволил своим врагам грубо управлять Соединенными Штатами", - прорычал Блейн.


"Но, ваше превосходительство, каким оружием вы можете помешать им сделать это?" Спросил Шлиффен. "Они победили вас на всех фронтах".


"Только не в Монтане, клянусь джинго!" Блейн воскликнул с диким удовольствием.


"О, да - битва после прекращения огня", - сказал Шлиффен. Американская пресса превозносила эту битву до небес. Сопоставив то, что говорилось в американских газетах, с тем, что поступало из Канады и Лондона через Берлин, военный атташе пришел к выводу, что США и Великобритания пытались напороться на оружие друг друга, и британцам это удалось.


"Это показывает, что мы можем сделать, когда настроимся на это", - заявил Блейн.


"Да, ваше превосходительство, но как насчет всех боев до прекращения огня? Как насчет всех боев, которые заставили вас просить о прекращении огня?" Сказал Шлиффен.


Блейн выглядел так, словно ненавидел его. Вероятно, так и было. Шлиффен переносил ненависть американца с безразличием, лишь слегка окрашенным сожалением; не то чтобы это могло иметь для него какое-то важное значение. Президент Соединенных Штатов сказал: "Я сделал то, что должен был сделать, чтобы вызвать общественный резонанс. Это было сделано, и теперь я обязан добиваться наилучшего возможного мира для моей страны".


Шлиффен подумал о Талейране, сражавшемся за Францию на Венском конгрессе после свержения Наполеона - и добившемся уступок, несмотря на слабость своей позиции. Затем он подумал снова. Талейран был одаренным дипломатом, чего американцам, несмотря на их многочисленные способности, еще предстояло добиться.


"Если бы только мы не были так одиноки в мире", - ворчливо сказал Блейн. "Если бы только рука каждой нации не была поднята против нас".


"Это не так", - сказал Курд фон Шлозер. "На протяжении всего этого неудачного времени, господин Президент, рука Германии была протянута в дружбе и в поисках мира".


"Сэр, в этом вы правы, и я прошу у вас прощения", - ответил Блейн. "Германия сделала все, что может сделать хороший сосед. Но Германия, хотя она и хороший сосед, не является ближайшим соседом. Все ближайшие соседи Соединенных Штатов объединились, чтобы угнетать нас".


Как вы и должны были предвидеть, подумал Шлиффен. К чему вы должны были подготовиться. Но теперь вода перелилась через плотину. Вслух он сказал: "Ваше превосходительство, мы с генералом Розкрансом говорили об этом. Германия не является вашим ближайшим соседом, нет. Но Германия для Франции является ближайшим соседом, ближайшим соседом. Франция теперь ваш враг. Франция была нашим врагом и, вероятно, снова станет нашим врагом. Две страны с одним и тем же врагом могут счесть за благо дружить ".


Он наблюдал за Блейном. Президент Соединенных Штатов медленно кивнул. "Роузкранс упоминал мне об этих разговорах", - сказал он. "За всю свою историю Соединенные Штаты избегали запутанных иностранных союзов". Роузкранс тоже использовал эту фразу; казалось, она глубоко укоренилась в умах всех американских лидеров. Блейн, возможно, почти цитировал Священное Писание.


"Ваше превосходительство, у Конфедеративных Штатов были иностранные союзники", - сказал Курд фон Шлозер. "У Соединенных Штатов их не было. Когда вы с ними поссорились, кому из них досталось больше?"


Губы Блейна сморщились. Его щеки напряглись до кости, на которой они лежали. "Я понимаю суть, ваше превосходительство". И затем, вместо того, чтобы просто сказать, что он принял это, он хотел принять это по правде. "Когда вы сражались с французами, вы били по ним, как по барабану. В последний раз, когда мы били кого-то, как в барабан, это были мексиканцы: не такой уж большой враг, и это было давным-давно ".


"Возможно, тогда вы пошлете в Берлин офицеров, чтобы они изучили наши обычаи", - сказал Шлиффен. "Возможно, также ваш министр в моей стране поговорит с канцлером Бисмарком, чтобы посмотреть, какими еще способами мы можем работать вместе, чтобы помочь нам обоим".


"Возможно, мы это сделаем", - сказал Блейн. "Возможно, он сможет. В любом случае, это может стоить изучить. Если из этого ничего не выйдет, нам не хуже".


Шлиффен и Шлозер переглянулись. Шлиффен знал коллег-офицеров, которые были заядлыми рыбаками. Они бы бесконечно, скучно рассказывали о том, как форель или щука покусывают крючок, решая, брать ли наживку. Там сидел Джеймс Г. Блейн, внимательно изучая извивающегося червя.


"Враг моего врага является - или может быть - моим другом", - пробормотал Шлиффен. Блейн снова кивнул. Возможно, он не укусит здесь и сейчас, но Шлиффен думал, что он укусит. Ничто другое в бассейне, в котором плавали Соединенные Штаты, не походило на еду, это было несомненно.


"Можем ли мы теперь вернуться к вопросу о прекращении огня и мире, который должен наступить после него?" Сказал Шлозер. Шлиффен пожалел, что немецкий министр не был столь прямолинеен; он мог заставить Блейна уплыть.


И, конечно же, президент Соединенных Штатов нахмурился. "Конфедераты относятся к нам с презрением, - угрюмо сказал он, - а британцы стремятся отнять у нас земли, которые они уступили по договору сорок лет назад. Как я могу отдать часть своего родного государства этим наглым грабителям и пиратам?"


"Ваше превосходительство, я чувствую вашу боль", - сказал Шлозер. "Но на данный момент, какой у вас выбор?"


"Даже Пруссия на какое-то время уступила Наполеону", - добавил Шлиффен.


Блейн не ответил. После пары минут молчания двое немцев поднялись и покинули зал приемов.


## Глава 18


Такси остановилось у края тротуара. Чикагская улица была такой узкой, что все еще блокировала движение. Позади него сердито взревел парень на фургоне, запряженном четверкой лошадей, набитом мешками с цементом. То же самое сделал мужчина в мешковатом костюме в собачью клетку, проносившийся мимо на обычном. Таксист сказал: "С тебя шестьдесят пять центов, приятель. Плати, чтобы я мог убраться отсюда к чертовой матери".


Авраам Линкольн дал ему полдоллара с четвертью и спустился, не дожидаясь сдачи. Не успели его ноги коснуться земли, как такси укатило, избежав оскорблений, которые сыпались на него дождем.


Это был Чикаго, сильно отличающийся от элегантного, просторного района Норт-Сайд, в котором жил Роберт. Люди заполонили улицы. У Линкольна было ощущение, что, будь эти улицы в три раза шире, они все равно были бы забиты людьми. Один магазин, построенный из дешевых кирпичей, был загроможден другим. Все они были ярко раскрашены, рекламируя ткань, обувь, шляпы, сыр, галантерейные товары, сосиски, карманные часы или очки, продаваемые внутри. У большинства в витринах были вывески, провозглашающие огромную экономию, если только клиент выложит свои деньги сейчас. РАСПРОДАЖА! ЗАКРЫВАЮ БИЗНЕС! ГОТОВЬТЕСЬ К Рождеству пораньше!


Капитализм в самом разгаре, с несчастьем подумал Линкольн. Погода тоже была сырой, дул зимний ветер. Ганнибал Хэмлин, который, будучи родом из штата Мэн, знал все о зиме, назвал такой ветер ленивым, потому что он дул прямо сквозь тебя, вместо того чтобы утруждать себя обходом. Линкольн плотнее закутался в пальто; сейчас он чувствовал холод сильнее, чем в дни своей молодости. Ветер тоже проникал сквозь пальто.


Он огляделся. Там, через пару дверей от нас, рекламируя себя, как и все его соседи, стоял мрачный, заляпанный сажей офис Chicago Weekly Worker. Линкольн поспешил к двери и вошел внутрь. Его встретил порыв жары. Поскольку зимы в Чикаго были такими суровыми, средства борьбы с ними были столь же мощными. Он поспешно расстегнул пальто. На лбу у него выступил пот.


Лысый мужчина в фартуке и козырьке, который держал в руках наборный кейс, поднял глаза на звон колокольчика над дверью. "Чего бы вы хотели..." - начал он со своим английским акцентом немца. Затем он понял, кто пришел в редакцию газеты, и был на волосок от того, чтобы уронить футляр и рассыпать тысячи печатных листов по всему полу. "Чего вы хотите, мистер Линкольн?" ему это удалось со второй попытки. Печатный металл загремел по своим квадратам, но не вырвался.


"Я хотел бы видеть мистера Сорджа, если вы будете так любезны", - ответил Линкольн так вежливо, как будто обращался к одному из клиентов своего сына, а не к наборщику, который несколько дней не мылся. "Я правильно понимаю, не так ли, что он возглавляет Чикагский социалистический альянс?"


"Да, это верно", - сказал мужчина в фартуке. "Пожалуйста, подождите здесь, э-э..." Он выглядел смущенным и сердитым на себя. Он, вероятно, собирался сказать "сэр", но потом спохватился, потому что "сэр" - это не то, что должен говорить социалист. Он поставил на стол набор, вздохнул с облегчением, избавившись от груза, и поспешил в заднюю комнату.


Пара печатников и парень, который, хотя он, несомненно, тоже был социалистом, выглядел так же, как большинство других репортеров, которых Линкольн видел за эти годы, прекратили то, что делали, и уставились на него. Затем наборщик вышел из задней комнаты с худощавым мужчиной лет пятидесяти, парень, чьи настороженные, затравленные глаза говорили о том, что за свою жизнь он сделал много шагов на шаг впереди полиции.


"Вы Авраам Линкольн", - сказал он с некоторым удивлением. "Я задавался вопросом, понимает ли Людвиг, о чем говорит". Как и у наборщика, в его речи был гортанный оттенок. "А я, я Фридрих Зорге. Мне пришлось бежать из Германии. Мне пришлось бежать из Нью-Йорка - демократы могут быть такими же яростными в своей реакции, как прусские юнкера. Но я не сбегу из Чикаго. 'Hier steh' ich, ich kann nicht anders.' "


"Я этого не понимаю", - сказал Линкольн. "Мне жаль".


"Вот я стою, я не могу поступить иначе", - перевел Зорге. "Мартин Лютер. Прогрессивный в свое время, помогающий растущей буржуазии в борьбе против церкви и феодальной аристократии, которая ее поддерживала. Итак, мистер Линкольн, почему вы стоите здесь?"


"Потому что мне до боли ясно дали понять, что Республиканская партия не является и не может быть партией, представляющей трудящийся класс в Соединенных Штатах", - ответил Линкольн. "Я считаю, что этот класс заслуживает представительства. Я верю, что эта демократия потерпит крах, если у этого класса не будет представительства. Если Республиканская партия не справится с этой задачей, то социалистам придется это сделать ".


Фридрих Зорге и Людвиг наборщик обменялись несколькими взволнованными комментариями на немецком. Примерно через минуту Зорге вернулся на английский: "Это то, чем мы занимались с момента основания партии десять лет назад".


"Я знаю", - сказал Линкольн. "Я наблюдал за вами. Я наблюдал за вашим прогрессом с немалым интересом. Я бы наблюдал за этим с еще большим интересом, если бы был больший прогресс, за которым можно было наблюдать".


"Слишком много американских рабочих влюблены в статус-кво, чтобы добиться быстрого прогресса", - сказал Зорге с гримасой. "Здесь то же самое, что и в Европе. Нет, это хуже, чем в Европе. В Соединенных Штатах человек, отчаявшийся в фабричном труде, отправится на ферму или в поисках золота в надежде одним махом разбогатеть. Это никогда не может быть ответом, но может выглядеть таковым, и это дает капиталистам предохранительный клапан для отвода революционной энергии ".


"Предохранительный клапан недолго останется открытым", - сказал Линкольн. "Прерии заполняются. Шахтеры-неудачники становятся пролетариями в западных городах вместо восточных, или они остаются шахтерами для горстки счастливчиков, которые разбогатели, и служат рабочими в шахтах крупных компаний ".


"Да". Зорге выразительно кивнул. "Итак, как я уже сказал, хотя прогресс идет медленно, революция придет и свергнет капиталистов и их приспешников".


"Вы считаете, что двигатель сломан и взорвется", - сказал Линкольн. Зорге снова кивнул. Людвиг тоже. Экс-президент продолжил: "Я полагаю, что двигатель сломан, но, возможно, его можно отремонтировать. Республиканцы не услышали меня, потому что я осмелился сказать, что с двигателем что-то не так. Теперь ты изгонишь меня, потому что я осмелюсь сказать, что это может быть исправлено?"


На мгновение он подумал, что Зорге скажет ему "да", и на этом все. Затем социалистический газетчик сказал: "Возвращайтесь в мой кабинет, мистер Линкольн. Нам не нужно говорить об этих вещах, стоя здесь у прилавка, как мужчины, выбирающие соленые огурцы из бочки ".


Кабинет был маленьким, тесным, темным и заставленным книжными полками. Большинство книг на них были на немецком, остальные - на английском и французском. Слово "Социалист" выглядело очень похоже на всех трех языках. Зорге пришлось убрать еще книги со стула перед своим столом, чтобы дать Линкольну место сесть. Сам стол представлял собой беспорядочную груду бумаг.


Видя, как Линкольн меряет шагами маленькую комнату, Сордж криво усмехнулся. "Я, видите ли, никогда не стану богатым капиталистом. К счастью для меня, я никогда не хотел быть богатым капиталистом ".


"Если бы вы хотели быть одним из них, я был бы здесь или, возможно, где-нибудь еще поблизости, говорил бы об этом с кем-нибудь другим, - ответил Линкольн, - потому что у социалистов в Чикаго был бы лидер, независимо от того, были вы им или нет. Теперь вернемся к вопросу, который я задал в начале: будете ли вы осуждать меня за то, что я недостаточно революционен, как республиканцы осуждали меня за то, что я слишком революционен?"


"Социалистические взгляды разделились по поводу того, неизбежна ли пролетарская революция", - сказал Зорге. "Марксистские социалисты теперь верят, что это так, и..."


"Я знаком с этим разделением", - вмешался Линкольн. "Не так давно на территории Монтаны полковник Теодор Рузвельт обвинил меня в том, что я марксистский социалист, и я сказал ему, что должен отказаться от этой чести. Это было до того, как он стал национальным героем, вы понимаете ". Его смех был таким же кривым, как у Зорге. "Теперь, конечно, я ни в чем не мог ему отказать".


"Конечно", - ответил социалист, и его голос был полон иронии. "Единственная путаница, возникшая в газетах, заключается в том, кому больше подлизываться - Рузвельту или Кастеру. Если что-то находится у них перед глазами, они никогда не будут смотреть дальше. Тьфу!"


"Это отступление - моя вина", - сказал Линкольн. "Я приношу за это извинения. Позвольте мне задать свой вопрос в третий раз: не слишком ли я мягок для вас, как и слишком суров для мужчин из того, что было моей партией?"


Зорге задумчиво нахмурился. "Я мало что видел в поведении капиталистов, что заставило бы меня поверить, что они не вызовут такого возмущения среди пролетариата, чтобы сделать революцию неизбежной".


"Вы также никогда не видели, чтобы поведение капиталистов обуздывалось правительственным регулированием", - ответил Линкольн.


"Нет, я не видел", - сказал Зорге. "Я также не видел второго пришествия Иисуса Христа. Я не ожидаю увидеть то или другое, пока жив, и что менее вероятно, я бы даже не стал предполагать ".


"Здесь, в Соединенных Штатах, власть избирательных урн дает трудящимся классам власть или потенциал для власти, которого им не хватало в те дни, когда Маркс писал "Манифест коммунистической партии", и в тех местах, которые он знал лучше всего", - сказал Линкольн.


"Маркс все еще жив. Маркс все еще пишет", - ответил Зорге тоном упрека.


"Но он здесь не живет. Он здесь не пишет", - сказал Линкольн. "Судя по тому, что я читал о его работах, он плохо понимает Соединенные Штаты. Вы говорите, что жили в Нью-Йорке. Теперь вы живете в Чикаго. Можете ли вы сказать мне, что я ошибаюсь?"


Он отдал должное Фридриху Зорге: социалист серьезно обдумал вопрос, прежде чем ответить. Наконец, Зорге сказал: "Нет, Маркс не понимает эту страну так хорошо, как мог бы".


"Хорошо. Мы можем продолжить с этого. Согласны ли вы также, что это верно для многих социалистов в Соединенных Штатах?" - Спросил Линкольн, нажимая на газетчика, как будто он все еще был адвокатом, допрашивающим свидетеля противоположной стороны. "Учитывая проблемы с рабочей силой в этой стране, разве вы не добились бы большего успеха, если бы могли понять, как заставить человека, принимающего участие в голосовании, смотреть на вещи по-вашему?"


"Это могло быть. Не уверен, но это могло быть", - осторожно сказал Зорге. "Я думаю, вы сейчас подходите к тому, чтобы сказать то, что является вашей целью сказать. Тогда скажи это."


"Я скажу это", - ответил Линкольн. "Оставляя революцию вне сделки, кроме как в качестве последнего средства, я чувствую, что социалисты предлагают рабочим этой страны их лучший шанс отобрать ее у богатых. Если и когда я сверну Республиканскую партию, я смогу привести сюда с собой значительную часть ее членов - треть, может быть, половину, если мне повезет. Этого недостаточно для избрания президента или сенаторов, пока нет, но этого достаточно для избрания конгрессменов, законодателей штатов, мэров, и это основа, на которой можно строить. Когда Блейн уйдет в отставку в 84-м, а вы знаете, что так и будет, больше людей увидят, что республиканцы обречены, и присоединятся к нашим рядам. Итак, как вам это кажется?"


Зорге облизал губы. Он был искушаем; Линкольн мог это видеть. Перспектива какой-то реальной власти подействовала на газетчика, как большой глоток протухшего виски. Игра на победу сильно отличалась от игры на агитацию. Медленно произнес Зорге: "Это не то, что я могу решить сразу. Также это не то, что я могу решить в одиночку. Мне придется поговорить с некоторыми людьми здесь и передать другим, что вы предлагаете ". Он порылся в мусоре на своем столе, пока не нашел карандаш.


Облизав кончик, он что-то писал в течение минуты. Затем он сказал: "Если я тебя понял, то ты имеешь в виду..."


"Да, это верно, но недостаточно близко", - сказал Линкольн, когда социалист закончил зачитывать свои заметки. "Неофициально, мистер Сордж, как вам это кажется?"


"Я более революционер, чем вы; в этом вы правы", - ответил Зорге. "Но вы также правы, говоря, что мы сделали не так много, как могли бы. Может быть - может быть, говорю я, - это укажет нам путь ".


"Так родилась Республиканская партия, более поколения назад", - сказал Линкольн. "Борцы с рабством, виги, вольноотпущенники, Ничего не знающие, даже несколько северных демократов, которые не смогли смириться с расширением рабства - мы все объединились, чтобы работать ради общей цели. Я думаю, что эта новая коалиция может сделать то же самое в отношении наемного рабства ".


"Я надеюсь, вы правы". Сордж бросил на него проницательный взгляд. "Президент Блейн назовет вас предателем, и, когда он проиграет следующие выборы, он скажет, что это не по какой-либо иной причине, кроме того, что вы и ваши последователи покинули партию".


"Президент Блейн не имеет привычки слушать то, что я говорю, независимо от того, как трудно мне приходится убеждать людей в том, что это так", - сказал Линкольн, с грустью вспоминая просчет Джона Тейлора. "Я не вижу причин, по которым я должен быть обязан принимать во внимание то, что говорит президент Блейн, особенно учитывая, что с этого дня мы больше не будем членами одной партии".


Фридрих Зорге открыл картотечный шкаф за своим столом. Когда его рука вылезла из ящика, в ней была зажата бутылка виски. Продолжая рыться в шкафчике и в своем столе, он извлек два стакана, разномастных и не слишком чистых. Он налил пару изрядных порций, протянул один стакан Линкольну, а другой высоко поднял. "За социализм!" - сказал он и выпил.


Линкольн тоже пил. Виски было плохим, но крепким. "За социализм", - сказал он.


****


Бригадный генерал Джордж Кастер проехал всего в нескольких ярдах к югу от сорок девятой параллели широты, границы, отделяющей территорию Монтана от Канады, вместе с отрядом Пятой кавалерийской. Всего в нескольких ярдах к северу от границы, не совсем на расстоянии выстрела, но и недалеко от нее, отряд британских кавалеристов в красных мундирах проехал по его следу. Ни одна из сторон не сделала ни единого выстрела с тех пор, как генерал Гордон отвел свою изувеченную армию вторжения обратно за границу. Обе стороны были готовы. Со своей стороны, Кастер был полон энтузиазма.


Несколько репортеров поехали вместе с Пятой кавалерийской. Один из них, энергичный молодой парень по имени Уорт, спросил: "Каково это, генерал, когда ваше временное звание становится постоянным?"


"Ну, я скажу тебе, Чарли, это чертовски лучше, чем идти к дантисту, чтобы ему вырвали зуб", - съязвил Кастер. Чарли Уорт и остальные репортеры одобрительно рассмеялись. Кастер поднял руку, показывая, что он еще не закончил. Газетчики замолчали, чтобы услышать, какие еще жемчужины мудрости могут сорваться с его уст. Он продолжил в серьезном, даже напыщенном тоне: "Я сожалею только о том, что повышение по службе произошло в результате сражения, в котором мы не смогли в полной мере воспользоваться плодами победы из-за того, что перемирие вступило в силу. Если бы не это, мы должны были бы уничтожить головорезов, которые посмели осквернить нашу священную землю ".


Репортеры неуклюже строчили по дороге. "Черт возьми, но у него хорошая копия", - восхищенным тоном пробормотал один из них другому. Второй мужчина кивнул. Кастер не думал, что должен был услышать. Его грудь распирало от гордости. Воистину, он был героем часа.


Он помахал Чарли Уорту. Репортер, польщенный проявленным доверием, подъехал к нему вплотную. Кастер сказал: "Ты не возражаешь, если я совершу еще одну пробежку среди твоих сигар, Чарли?"


"Ну, совсем нет, генерал". Уорт протянул кожаный портсигар. Кастер достал из него толстую сигару и натянул поводья, чтобы можно было чиркнуть спичкой. Он пару раз кашлянул после того, как раскурил сигару и втянул дым в рот. До битвы у реки Титон единственный табак, который он курил, был в нескольких трубках мира, подаренных ему вождями индейских племен, которые он разгромил.


Репортер спросил: "Каково ваше мнение о прекращении огня, генерал?"


"Я сожалею, что это произошло тогда, когда это произошло, поскольку это помешало нам наказать британцев так, как они того заслуживали", - ответил Кастер. "Я также сожалею об этом еще больше из общих соображений, поскольку это унизило нас перед народами мира во второй раз менее чем за двадцать лет".


Его желудок скрутило узлом при этой мысли. Он любил свою страну дольше и преданнее, чем любил свою жену. Сейчас, как и в 1862 году, Соединенные Штаты потерпели унизительное поражение, и это несмотря на его победу, победу, которая, узнай он о прекращении огня вовремя, никогда бы не произошла. Когда он женился на Либби после войны за отделение, он пообещал перестать сквернословить и бросить пить.


Он держался за обещание, пока не понял, что его победа ничего не значит. После этого он несколько дней оставался пьяным и произнес все клятвы, которые были в нем. Он все еще пил, он все еще сквернословил, и он начал курить для пущей убедительности.


В тот вечер в лагере все собрались поближе друг к другу; мужчины оставались у костров из хвороста, чтобы согреться. На севере костры отряда британской кавалерии казались созвездием ярко мерцающих звезд на горизонте.


Кастер и его солдаты с жадностью набросились на соленую свинину и сухари. Некоторые из них крошили бисквиты и обжаривали их в свином жире, которого всегда было в достатке. "Как вы, люди, едите это изо дня в день, неделю за неделей и живете, чтобы рассказать об этом?" - спросил один из репортеров.


"Извините, ребята", - сказал Кастер. "В следующий раз, когда вы поедете с нами, мы позаботимся о том, чтобы обслуживать мероприятие из Денвера".


Это вызвало взрыв смеха, как он и надеялся. Затем один из репортеров - это был Чарли Уорт, черт бы его побрал - спросил: "Как полковник Рузвельт и Несанкционированный полк перешли на армейский паек?"


"Боюсь, я действительно не знаю", - ответил Кастер, и его голос сразу стал таким же холодным, как свистящий ветер с севера. "Я никогда не обсуждал это с мистером Рузвельтом". Он сделал малейшее ударение на гражданском титуле.


Репортеры, конечно, зарабатывали на жизнь, замечая крошечные стрессы. "Давайте, генерал", - сказал один из них. "Что вы на самом деле думаете о полковнике Рузвельте", - он слегка подчеркнул воинское звание, - "как о солдате? Что вы думаете о людях Несанкционированного полка как о солдатах?"


"Сжальтесь, джентльмены", - сказал Кастер. "За последние недели я много раз отвечал на те же вопросы". И мне бы хотелось, чтобы было намного лучше, если бы вы задавали им чертовски много вопросов реже. Необходимость делить центр внимания с мальчиком-полковником вызвала у него диспепсию похуже, чем у репортеров соленая свинина и сухарики.


Они не оставили бы его в покое. Он мог бы знать, что они не оставят его в покое. "Давайте, генерал", - уговаривал Чарли Уорт. "Расскажите нам все начистоту. Вы можете это сделать".


"Я могу только повторить то, что говорил множество раз", - ответил Кастер: "Полковник Рузвельт и его добровольцы были одаренными, патриотичными солдатами-любителями и сражались так хорошо, как только можно ожидать от людей такого сорта". Каждое слово из этого было правдой. Если репортеры сочли, что в тоне было так мало пренебрежительного, была ли в этом его вина?


Один из газетчиков сказал: "Генерал, разве это не факт, что Несанкционированный полк выступил против лайми лучше, чем Пятая кавалерийская?"


"Черта с два, это факт, - прорычал Кастер, - и если Рузвельт так говорил, то он чертов жаждущий славы лжец".


"Нет, генерал, я никогда не слышал этого от него", - поспешно ответил репортер. "Но разве Несанкционированный полк не сыграл вничью с кавалерией Гордона, а затем преследовал красных мундиров на полпути обратно в Канаду после того, как как-вы-это-называете-ems - пушки Гатлинга - разнесли их в пух и прах?"


"Несанкционированный полк", - сказал Кастер, как будто читал лекцию о стратегии в Вест-Пойнте классу идиотов, - "вступил в бой с силами противника в соответствии с моими приказами. Если бы я разместил их в центре, а нас на флангах, мы бы так же хорошо справились с британской кавалерией, но против пехоты Гордона им пришлось бы гораздо хуже. Поскольку в битве при Тетоне мои люди сражались без коней, у них были не такие удачные позиции для преследования, как у Добровольцев."


Все это тоже было правдой. Если бы Теодор Рузвельт сидел у лагерного костра, Кастер был уверен, что он согласился бы с каждым словом. (Кастер также был уверен, что он попытался бы возвеличить себя тем или иным способом; однако, поскольку эта черта была в нем остро развита, у него был орлиный глаз, чтобы замечать ее в других.) Но репортеры не стремились к соглашению. Соглашение не продавало газеты. Аргумент продавал. "А как насчет ... Гаттерлинга?- оружия, генерал?" - спросил другой репортер.


"Пушки Гатлинга", - поправил Кастер. "Гатлинги". Действительно идиоты, подумал он. "Ну, а что насчет них? Даже если бы у нас не было ни одного из них, люди Гордона и помыслить не могли о том, чтобы удержать наши позиции ".


Он тоже думал, что это правда, но не был так уверен. Каким бы смелым он ни был, он не стал бы устраивать пехотную атаку на людей на земляных укреплениях. Даже во время войны за отделение подобный бизнес оказался ужасно дорогостоящим. Однако с подходящими войсками - хорошими американскими парнями, а не этими липовыми ублюдками - у него могло бы все получиться.


Чарли Уорт сказал: "Я слышал, Телль Рузвельт говорит, что эти пушки Гатлинга спасли вашу шкуру в том бою - пожевали англичан и выплюнули их снова".


"Поскольку это свободная страна, мистер Рузвельт может говорить все, что ему заблагорассудится", - ответил Кастер. "Если вы предпочитаете слова человека, который стал солдатом только потому, что был достаточно богат, чтобы купить себе полк, словам того, кто посвятил всю свою жизнь служению своей стране, вы можете поступить так, но осмелюсь предположить, что впоследствии никто не воспримет вас всерьез".


Этот расплющенный молодой Уорт, который залпом выпил свой кофе в спешке, чтобы успеть поднести большую жестяную кружку к своему красному лицу. Но один из других мужчин спросил: "Полковник Уэлтон из Форт-Бентона рассказывает об этом примерно так же, не так ли?"


"Я не слышал, что сказал Генри", - ответил Кастер. "Я отмечу, что, хотя я и многие офицеры моего полка были повышены Титоном за нашу работу, полковник Уэлтон остается полковником. Здесь вы можете ознакомиться с мнением Военного министерства о ценности нашего соответствующего вклада ".


Репортеры яростно царапали. Один из них пробормотал: "Когда, черт возьми, мы сможем добраться до телеграфного кликера?"


Чарли Уорт задал вопрос, который никто другой Кастеру не задавал: "Эндрю Джексон победил британцев после окончания войны 1812 года, и в итоге он стал президентом Соединенных Штатов. Теперь, когда вы сделали то же самое на этой войне, хотели бы вы закончить так же?"


"Ну, Чарли, до этого момента такая мысль никогда не приходила мне в голову", - честно ответил Кастер. Также честно он продолжил: "Теперь, когда это есть, я должен сказать вам, что мне это нравится". Репортеры рассмеялись.


"Вы демократ, не так ли, генерал?" - спросил кто-то.


"Какой разумный человек не такой?" Ответил Кастер. "Правильно ли я расслышал, что Линкольн показал истинное лицо республиканцев, став коммунаром?" Несколько репортеров заверили его, что он расслышал правильно. К сожалению, он покачал головой. "Если бы Блейна не было в Белом доме, генерал Поуп мог бы оказать стране хорошую услугу, повесив старого честного Эйба. Теперь он доставит еще больше неприятностей, попомни мои слова ".


"Много политиков-демократов, которые могли бы баллотироваться в президенты", - заметил Чарли Уорт. "У нас не так много солдат, которые знают, как выигрывать сражения. Что, если они захотят, чтобы ты остался в армии?"


"Я буду служить Соединенным Штатам везде, где эта служба может оказать наибольшую помощь", - заявил Кастер высокопарным и, в целом, искренним тоном.


****


Зима приближалась к Соноре и Чиуауа. Для Джеба Стюарта это было очевидно: вместо того, чтобы быть жарче, чем пламя, погода была все время теплой. Что касается самого Стюарта, то он был на пути в Эль-Пасо, что устраивало его до мозга костей.


Он повернулся в седле и обратился к майору Горацио Селлерсу:


"Разве не было бы здорово провести Рождество где-нибудь на краю цивилизации?"


"Да, сэр", - с энтузиазмом согласился его адъютант. "Если Эль-Пасо и не является цивилизацией, то, по крайней мере, он находится на железнодорожной ветке к ней".


"Мне это нравится", - сказал Стюарт. "Это верно как в буквальном, так и в переносном смысле. Нам придется строить линию до Тихого океана так быстро, как только мы сможем наскрести капитал. Пока у нас не будет одного и фидерных линий до города Чиуауа и Эрмосильо, мы не сможем контролировать эти провинции ... Территории ... штаты… как бы мы их в конечном итоге ни называли ".


"Это правда, сэр". Майор Селлерс кивнул. "Я ожидаю, что в конечном итоге в составе ВМС у нас тоже будет Тихоокеанская эскадра, и нам также понадобится железная дорога, чтобы ее снабжать". Он усмехнулся. "Проклятым янки" тоже понравится иметь нас в качестве соседей; вы можете просто держать пари на это".


"Одна из причин, по которой они вели эту войну, заключалась в том, чтобы не допустить соприкосновения нашей границы с Тихим океаном; в этом нет сомнений", - сказал Стюарт. "Но они проиграли, и теперь им придется извлечь из этого максимум пользы".


"Так им и надо за то, что они вообще начали борьбу", - сказал Селлерс. "Вы спрашиваете меня, сэр, президент Лонгстрит должен был бы выжать из них компенсацию, от которой у них глаза полезли бы на лоб. Тогда платить за железную дорогу было бы намного проще ".


"Старина Пит знает, что делает - вы можете сомневаться во многих вещах, майор, но вам лучше дважды подумать, прежде чем сомневаться в этом", - сказал Стюарт. "Я предполагаю, он считает, что Соединенные Штаты сильно ненавидят нас теперь, когда мы дважды нанесли им поражение. Требовать возмещения ущерба было бы еще большим оскорблением: я думаю, именно так он бы это воспринял".


Прежде чем майор Селлерс смог ответить, суматоха сзади заставила его и Стюарта обоих оглянуться через плечо. Вскоре Стюарт услышал, как люди выкрикивают его имя. Он помахал шляпой и крикнул, чтобы показать, где он находится.


К нему подскакал грязный, потный всадник на взмыленной лошади. "Генерал Стюарт, сэр", - выдохнул солдат Конфедерации, - "в Кананее все полетело к чертям, сэр".


"О, Господи". Стюарт не смотрел на своего адъютанта. Горацио Селлерс был уверен, что из сотрудничества с апачами ничего хорошего не выйдет, и, возможно, в конце концов, он оказался прав. "Я оставил там отряд кавалерии, чтобы убедиться, что мексиканцы и индейцы не нападут друг на друга".


"Да, сэр", - сказал солдат. "Этого было недостаточно, сэр. Ты помнишь того Яхножу, который сбежал с мексиканской девчонкой, и она говорит, что он накачал ее наркотиками, а он говорит, что она умоляла о большем?"


"О, да. Я помню", - сказал Стюарт, чувствуя, как у него опускается сердце. "А что насчет него? Он украл другую женщину?"


"Нет, сэр", - ответил солдат. "Отец девушки и ее брат, они лежали за ним, и один из них всадил около трех пуль ему в живот, а другой, он всадил еще две-три ему в голову. Затем они отрезали ему половые органы, сэр, и оставили 'cm сидеть' возле туши, чтобы индейцы нашли. С этого начались боевые действия, и с тех пор это была обычная война - вам лучше в это поверить ".


"Господи", - сказал Стюарт, и это восклицание не имело никакого отношения к приближению сезона отпусков. "Какого дьявола вы, ребята, делали, чтобы снова закрыть заведение крышкой?"


Взгляд, который бросил в его сторону солдат, напомнил ему, насколько непокорными были многие солдаты Конфедерации во время войны за отделение. Они были людьми, привыкшими высказывать свое мнение, невзирая на тонкости ранга. Этот кавалерист был вылеплен по тому же образцу. Он сказал: "То, что мы делали, сэр, это пытались не дать себя убить. У Кананеи чертовски много апачей, чем у нас, и у каждого из них есть Тредегар, точно такой же, как у нас. Мексиканцев, черт возьми, намного больше, чем нас, тоже. У них все винтовки, какие ты когда-либо видел. Мы пытаемся прорваться между "смазчиками" и "краснокожими", но это означает только то, что в нас стреляют сразу с обеих сторон ".


"Кто выигрывает?" Спросил майор Селлерс. Его голос был жизнерадостным, почти ликующим. "Кого бы ни убили, пока это не наши собственные солдаты, мы надежно от них избавились". Стюарт сердито посмотрел на него. Он смотрел прямо в ответ, не так шумно, не подчиняясь, как человек, который приехал из Кананеи, но и не отступая от своего мнения ни на дюйм.


"Что ж, сэр, это действительно трудно сказать", - ответил солдат Конфедерации. "Мексиканцы, они не часто выходят из своих домов, но у них полно съестных припасов, и любой индеец, высунувший голову на стрельбище, может оказаться с перестроенными мозгами, понимаете, что я имею в виду? Время от времени кто-нибудь из смазчиков, у кого самые лучшие ружья и больше всего яиц, они ускользнут ночью и постреляют по лагерю апачей ".


"Мы не можем допустить этого", - сказал Стюарт. "Мы не можем допустить ничего подобного. Если мы позволим этому продолжаться там, это будет продолжаться по всем этим двум провинциям". Он испустил глубокий вздох сожаления. "Вот и все для Рождества на краю цивилизации. Горнист!"


"Да, сэр!" Солдат достал свой отполированный медный рожок.


"Остановись", - сказал Стюарт. Он снова вздохнул. "Тогда разворачивайся. Нам придется вернуться туда и искоренить эту глупость".


"Вся армия, сэр?" Голос майора Селлерса звучал потрясенно. Он тоже с нетерпением ждал Рождества в Техасе, возможно, даже того, чтобы взять отпуск и отправиться обратно в Вирджинию на Рождество со своей семьей.


Но Стюарт ответил: "Да, вся армия. Апачи и хананеи подумают, что они прогуливались вдоль железнодорожных путей, когда их переехал поезд. Если мы разобьем обе стороны сейчас, это избавит Конфедеративные Штаты от множества неприятностей на долгие годы вперед ".


"Хорошо, сэр; тогда мы сделаем это". В смехе Селлерса слышался мрачный рокот обреченности. "Я все время говорил, что мы должны вычистить этих индейцев. Чем быстрее и усерднее мы это сделаем, тем лучше будет для этих провинций ".


"Я знал, что вы скажете: "Я же вам говорил", майор", - сказал Стюарт, и его адъютант ухмыльнулся, совершенно не смущаясь. Командующий Транс-Миссисипским департаментом погладил бороду, обдумывая приказы, которые ему придется отдать, чтобы заставить армию повернуть свой курс вспять. "Первое, что нам нужно сделать, это отправить телеграмму в Эль-Пасо, чтобы люди знали, что произошло. Следующее..." Он бросил недовольный взгляд на пустыню вокруг. "Мы уже по другую сторону Яноша, в двух днях пути от Кананеи, как бы сильно мы ни старались." Он покачал головой, раздраженный своим умом за то, что он работал медленнее, чем следовало. "Нет, большинство из нас находятся более чем в двух днях пути от Кананеи. Полковник Рагглз!"


"Сэр!" При этом крике командир Пятого кавалерийского полка Конфедерации подъехал на своем верблюде. Лошадь Стюарта фыркнула от вони другого животного и попыталась встать на дыбы. Он этого не допустил. Кэлхаун Рагглз продолжал: "Что я могу - что мы можем - сделать для вас, сэр?"


Вкратце Стюарт объяснил, что пошло не так в Кананее. Он закончил: "Я хочу, чтобы Пятый отряд на верблюдах выехал впереди остальной армии и ударил по индейцам и мексиканцам прежде, чем какая-либо из сторон вас ожидает. Если сможете, разбейте их сами. Если вы не можете справиться с этим, делайте все, что в ваших силах. Вы знаете, что мы не будем далеко позади вас ".


"Хорошо, сэр, мы справимся с этим", - сказал полковник Рагглз. "И если краснокожие направятся к горам, я думаю, мы догоним их прежде, чем они смогут туда добраться. Они говорят, что пешком могут передвигаться быстрее, чем солдаты верхом. Хотел бы я посмотреть, как они попытаются обогнать моих тварей ". Он наклонился вперед в своем необычном седле и ласково положил руку на шею своего скакуна. Верблюд изогнулся и попытался укусить. Рагглз рассмеялся, как будто ничего другого и не ожидал.


Как Стюарт убедился сам, Верблюды не имели привычки терять время. На своих стонущих, фыркающих, отвратительно невзрачных лошадях солдаты Рагглза вскоре отправились на запад. Стюарт мог бы поклясться, что его лошадь вздохнула с облегчением, когда верблюды затрусили прочь.


Майор Горацио Селлерс хитро взглянул на Стюарта. "Я заметил, что на этот раз вы не выступаете с Пятым полком, сэр", - сказал он.


"Это верно, я не такой, и я приведу вам две веские причины, почему", - ответил Стюарт. "Первая из них заключается в том, что любой, кто садится на верблюда более одного раза, доказывает всему миру, что он чертов дурак". Он подождал, пока его адъютант хрюкнет от смеха, затем продолжил: "И второе, что полковник Рагглз и его полк прекрасно способны справиться с масштабом проблем, с которыми они столкнулись в Кананее, без меня, и я не хочу, чтобы они думали, что я думаю, что они не могут".


"А". Селлерс кивнул. "Да, сэр, в этом есть смысл".


Мужчины ворчали, направляясь обратно в Кананею. У некоторых из них были жены в Эль-Пасо. У некоторых были возлюбленные. Все они к настоящему времени наелись чихуахуа и соноры. Но, если не считать этого ворчания, без которого они вряд ли были бы солдатами, они пошли туда, куда им приказали.


Когда они прибыли в Янош незадолго до захода солнца, они обнаружили, что в городе царит суматоха. Верблюды Пятой кавалерийской прошли через город двумя или тремя часами ранее. Пара рот солдат Конфедерации заняли глинобитную крепость, которая была главной причиной существования Яноша и из которой мексиканские войска были выведены, когда Максимилиан продал свои северные провинции CSA. Они были так же возмущены и почти так же расстроены, как и все остальные в городе; Верблюды проехали мимо так быстро, что у людей гарнизона едва ли была возможность узнать, почему они были в движении.


"Что-то в Кананее, не так ли?" - спросил один из конфедератов, когда отряд, возглавляемый Стюартом, готовился разбить лагерь на ночь.


Горны разбудили солдат задолго до рассвета. Стюарт пил чашку за чашкой крепкий черный кофе и все еще зевал, когда вскочил на своего коня. У него болели кости. Он задавался вопросом, не становится ли он слишком старым для продолжения предвыборной кампании. Если бы это было так, он бы не признался в этом даже самому себе - возможно, особенно самому себе.


Он и его солдаты ехали в умеренном темпе по дороге между Яношем и Кананеей, дороге, которую они слишком хорошо узнали. Между двумя городами не так много воды, и слишком сильное движение могло бы погубить лошадей даже в это время года. Майор Селлерс заметил: "Спросите меня, не стоят ли апачи ни одной хорошей кавалерийской лошади, и то же самое относится к мексиканцам".


"Нам бы и близко не было так весело на территории Нью-Мексико, если бы не апачи", - заметил Стюарт. Поскольку Селлерс вряд ли мог с этим не согласиться, он хмыкнул и сделал все возможное, чтобы притвориться, что не слышал этого.


Стюарт ждал, получит ли он больше сообщений от солдат Конфедерации, которых выгнали из Кананеи, но ни одно ему не вернулось. "Либо они не придут, - сказал он майору Селлерсу, - либо полковник Рагглз приберегает их для себя. Если бы мне пришлось держать пари, я бы выбрал второй путь".


Его адъютант кивнул. "Я тоже так думаю. Он впереди нас, поэтому ему нужно знать больше, чем нам".


"Что не означает, что мы вообще не должны знать", - раздраженно сказал Стюарт.


Пару часов спустя погонщик верблюдов вернулся в отряд Стюарта с новостями о том, что бои в Кананее и вокруг нее все еще продолжались, или все еще продолжались, когда солдаты, которые сообщили об этом полковнику Рагглсу, покинули город. "Судя по тому, что все говорят, сэр, - доложил посыльный, - они взялись за это молотком и щипцами". Он сделал паузу, чтобы сплюнуть струю темно-коричневого табачного сока в светло-коричневую грязь. "Думаю, они просто не нравятся друг другу".


Стюарту досталась еще одна короткая ночь, и он слишком рано проснулся от рева клаксонов. Пешком, галопом, рысью - вместо неторопливого темпа, который они задавали по пути на восток, когда не видели необходимости спешить, его солдаты использовали чередующиеся аллюры, которые сохраняли свежесть их лошадей, пока они поедали землю. Когда утро перешло в день, он услышал, как один из мужчин сказал другому: "Я надеюсь, что чертовы верблюды перебьют всех паршивых сукиных детей с обеих сторон, так что, когда мы доберемся туда завтра, нам ничего не останется, как плюнуть на их могилы".


Ближе к вечеру на западе поднялся густой столб дыма, силуэт которого вырисовывался на фоне светлого неба. Солдаты приветствовали нас. "Я полагаю, что это "Кэмелри", завершающий бой", - сказал Горацио Селлерс.


"Надеюсь, ты прав", - сказал Стюарт и завернулся в одеяло на своей раскладушке, как только позаботился о своей лошади.


Где-то посреди ночи часовой разбудил его, разбудив. "Извините за беспокойство, сэр, - сказал мужчина, - но только что прискакал полковник Рагглз".


Этого было достаточно, чтобы заставить Стюарта открыть глаза. Он натянул ботинки и выскользнул из палатки. Кэлхаун Рагглз стоял у тлеющих углей походного костра примерно в двадцати футах от него. "Я видел дым, полковник", - сказал Стюарт, сдерживая зевок. "Это были мы, расправлявшиеся с апачами и мексиканцами одинаково?"


Он ожидал, что Рагглз кивнет, но командир Пятого кавалерийского полка Конфедерации покачал головой. "Нет, сэр. Это были проклятые апачи, они сожгли почти всю Кананею к чертовой матери и исчезли как раз перед тем, как мы туда добрались. От этого места мало что осталось, и чертовски много мексиканцев погибло ".


"Господи", - сказал Стюарт, снова зевая. К нему присоединился Рагглз. Он продолжил: "Как, черт возьми, это произошло?"


"В пламени прав", - ответил полковник Рагглз. "Пара выживших мексиканцев - один из них, алькальд Салазар, - говорит, что индейцы каким-то образом раздобыли немного керосина, и этот умный парень по имени Бацинас вылил его перед дверями и все такое. Затем они выпустили в него огненные стрелы, а ветер сделал за них всю остальную работу ".


"Господи", - снова сказал Стюарт. "Держу пари, это тоже был план Бацинаса". Апачи так стремились учиться у белого человека и тоже нашли способ использовать некоторые продукты белого человека со смертельным эффектом. Стюарт продолжал: "В любом случае, я надеюсь, что ты победил краснокожих, как только добрался до Кананеи".


Калхаун Рагглз снова мрачно покачал головой. "Нет, сэр. Когда мы добрались туда, они все умчались в горы". Еще более мрачно он указал на юг. "Я отправил людей преследовать их, но у них было более чем приличное начало, и они тоже могут двигаться. Говорю вам, сэр, они действительно могут двигаться, намного быстрее, чем я когда-либо думал, что они на это способны. Я думаю, они отсиживаются где-то в Сьерра-Мадре, и будь я проклят, если мне не терпится их оттуда откопать ".


****


Дождь барабанил по Сан-Франциско. Выросший и проживший большую часть своей жизни в месте, где в любое время мог пойти дождь, Сэм Клеменс воспринял это спокойно. Его жена, уроженка Сан-Францисканца, не одобрила этого. "Он не имеет права так поступать", - сказала она. "Это не что иное, как досадная помеха, особенно в тот день, когда тебе нужно идти на работу".


"Не такая уж большая неприятность", - ответил Клеменс. "Если есть что-то в вашем брате, на что мы можем рассчитывать, так это то, что у него больше одного зонтика. Возможно, он даже захочет одолжить мне один, при условии, что я внесу залог, что никого им не зарежу и не буду использовать его как место для купания чаек ".


И действительно, из уродливой керамической вазы в прихожей выросли ручки от четырех или пяти зонтиков. И, конечно же, Вернон Перкинс не жаловался на то, что Сэм одолжил его, и не просил залога, который предсказывал Сэм. Он был так рад видеть, что его шурин покидает свой дом, что помог бы всем, чем мог.


Клеменс осторожно ступал по мокрым тротуарам и пробирался через лужи на улицах. Каким бы осторожным он ни был, к тому времени, как он добрался до офиса утреннего вызова, его ноги промокли. Если бы он был репортером, он не был бы слишком горд, чтобы снимать обувь и класть ноги в носках поближе к огню, пока они не высохнут. Как редактор, он считал это ниже своего достоинства. Это оставило его с достоинством, невредимым и мокрыми ногами.


"Слава Богу за хороший кофе", - сказал он, снимая кофейник с плиты и наполняя чашку. "Я никогда не знал, что эта ужасная мутная жижа - хороший кофе, пока моя невестка не расширила мой кругозор. Вода для ванн со сливками - это то, что она готовит ". Он сделал глоток и кивнул. "От этого, сейчас, от этого вырастут волосы на груди у мужчины - может быть, даже у моего шурин. Если бы не то, что дочери Верна похожи на него, бедняжки, я бы сказал, что он был самым вероятным мужчиной в этом городе на следующую должность охранника гарема турецкого султана ". Его голос поднялся до визгливого фальцета.


"По той или иной причине, Сэм, у меня такое чувство, что тебе не нравится твой шурин", - протянул Клей Херндон. "С какой стати это происходит?"


"С какой стати это "который"?" Спросил Клеменс. "Почему у тебя такое чувство, или почему мне не нравится эта бледнолицая, самодовольная, чопорная, прижимистая лошадиная задница?" Клянусь Иисусом, Клэй, если бы мозги были под давлением, он не смог бы высморкаться сам ".


"Держу пари, он тоже тебя любит", - сказал Херндон, смеясь.


"Разве не все?" Вежливо спросил Сэм, отчего Херндон и все остальные газетчики, находившиеся в пределах слышимости, рассмеялись еще громче. Сэм сделал еще один глоток шипучего кофе, затем спросил: "У кого-нибудь есть для меня рождественский подарок?"


"Может быть, еще наждачной бумаги, чтобы держать язык острым?" Предложил Херндон.


"И это запас угля для уважаемого корреспондента Morning Call", - сказал Клеменс, на что Херндон сделал вид, что собирается бросить свою чашку в редактора. Сэм продолжил: "Чего бы я действительно хотел, так это чего-то более близкого к миру, чем это жалкое прекращение огня, которое мы терпим. Рано или поздно CSA устанет от этого, или Англии, и тогда какой-нибудь бедный городок на границе попадет в ад - или, может быть, снова попадет в ад, в зависимости от обстоятельств ".


Высказался Эдгар Лири: "Если смотреть на вещи правильно, Сан-Франциско - это город на границе".


"Нет, Эдгар", - мягко сказал Сэм. "Если ты смотришь на вещи неправильно, Сан-Франциско - это город на границе. Вот что беспокоит меня больше всего: я вижу, как какой-нибудь британский адмирал на Сандвичевых островах проверяет, достаточно ли у его флота угля, чтобы добраться оттуда сюда, поэтому он может оставить визитную карточку в приемной президента Блейна - э-э, Блейна, - просто чтобы напомнить ему, что Англия не хочет оставлять свои дела незаконченными ".


"Проблема в том, что визитная карточка была бы нацелена на Блейна, но она попала бы к нам", - сказал Клэй Херндон.


"В этом суть войны", - согласился Клеменс. "Люди наверху глупы - нужно быть глупым, чтобы хотеть быть наверху, - поэтому вам приходится убивать множество обычных людей, прежде чем вы получите их уведомление. Пока вы этого не сделаете, они будут продолжать в том же духе, что и всегда. Почему бы и нет? Это не они истекают кровью ".


Он допил кофе, налил еще в чашку - на этот раз не так много, чтобы оставить место на случай, если ему захочется подкрепиться из бутылки виски в ящике стола, - и унес ее, чтобы немного поработать. Эдгар Лири последовал за ним. Он не счел это хорошим знаком; Лири иногда напоминал ему щенка, пускающего слюни на его ботинки, которые, как он думал, и так были достаточно влажными. Надеясь опередить молодого репортера, он устроил спектакль из раскуривания одной из своих мерзких сигар.


Лири не выказал никаких признаков исчезновения, даже когда Сэм (достаточно близко, чтобы случайно, он мог сказать, что это было так, и звучало так, как будто он имел в виду именно это) выпустил дым ему в лицо. Вздохнув, Клеменс сдался и спросил: "Ну, что у тебя есть для меня сегодня, Эдгар?"


"Сэр, вы помните, как вы сказали мне порыскать вокруг и посмотреть, что я могу придумать о том, куда идут деньги на восстановление?" спросил юноша.


"О, да, я помню это", - согласился Клеменс. Это держало тебя подальше от меня в течение нескольких недель. Я надеялся на большее, но это не так уж плохо.


"Я нашел несколько интересных вещей", - сказал Лири. "Могу я показать их вам? Надеюсь, вы не слишком заняты".


Рабочий стол Сэма был разочаровывающе незагроможден. Если бы он заявил о чрезмерной нагрузке, то выставил бы себя лжецом настолько откровенным, что даже Лири мог видеть его насквозь. "Да, покажи мне, на что ты способен, Эдгар", - сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал с энтузиазмом по поводу любой тривиальной чепухи, которую детеныш хотел ему преподнести.


Сияя, Лири поспешил прочь. Он отпер ящик своего стола, достал оттуда толстый конверт из манильской бумаги и поспешил обратно к Клеменсу, который мужественно подавил стон: если Лири собирался показать ему чепуху, почему ее должно было быть так чертовски много? Молодой репортер вытащил из конверта стопку бумаг толщиной примерно в полдюйма. "Вот, пожалуйста", - сказал он. "Почему бы вам не начать с этих? Они дадут вам общее представление о том, что я раскопал. Я расположил их в хронологическом порядке, чтобы вы могли начать с самого начала и проработать до конца ".


"Спасибо", - натянуто сказал Сэм. Он начал переворачивать листы бумаги. Первые несколько были счетами: строительные фирмы выставляли своим клиентам счета на суммы, которые не казались слишком уж запредельными, учитывая, насколько срочным был весь ремонт и как много вещей нужно было переправить в Сан-Франциско. Сэм собирался начать задавать грубые и колкие вопросы, когда счета уступили место буквам. Редакторским взглядом он сначала отметил плохую грамматику в самом верхнем из них. Затем он понял, что речь шла о распределении прибыли от некачественного объекта строительства. Как только он заметил это, его глаза опустились к подписи. Они расширились.


"Боже мой!" - выдохнул он. "Крокер - один из правых людей Сутро". Он покачал головой. "Нет, это неправильно. Сутро - один или два пальца на правой руке Крокера ". Он посмотрел на Эдгара Лири. "Где, черт возьми, ты это придумал?"


"О каком из них ты говоришь?" Лири оглянулся через плечо. "О, это. Это даже не очень хорошее". Он пренебрежительно махнул рукой. "Почему бы тебе не продержаться еще немного?"


"Я не знаю. Почему я не знаю?" Пробормотал Сэм. Продолжай, он продолжал, теперь с разгоревшимся интересом. К тому времени, когда он дочитал до половины стопки бумаг, он продолжал время от времени останавливаться, чтобы посмотреть на Лири. Когда он дочитал до конца, он издал долгий, пронзительный свист. "Вы понимаете, что то, что у вас здесь, означает тюремное заключение примерно для половины городского правительства Сан-Франциско?"


"Только если у другой половины лучшие юристы в стране", - ответил Лири и похлопал по конверту из манильской бумаги. "Здесь еще много такого, чего ты не видел, не забывай. Единственное, чего не хватает, - он выглядел разочарованным, - это чего-то, что напрямую связывает Его честь с взяточничеством.


"Это не имеет значения", - ответил Клеменс. "Я никогда не думал, что скажу это, но это правда. Это не имеет значения. Единственный оставшийся вопрос о нашем великолепном мэре Сутро заключается в том, наберет ли он на следующих выборах в Сан-Франциско еще меньше голосов, чем Блейн на своих. Я бы никогда не подумал, что такое чудо возможно, но теперь я вижу, что, возможно, ошибался ".


"О, я не знаю", - ответил Лири. "Если все боссы строительных фирм и все их рабочие проголосуют за Сутро, он может быть переизбран".


Сэм содрогнулся. "Это ужасная мысль, Эдгар". Он сделал паузу, чтобы раскурить еще одну сигару, затем указал ею на Лири. "Я хочу, чтобы ты все это написал для меня. Я думаю, у вас здесь историй на неделю, и каждая из них на первой полосе - черт возьми, каждая из них главная история дня, если только мы не добьемся мира, или не вернемся к войне, или Блейн не упадет замертво, или не сделает что-нибудь еще полезное. Все под вашей подписью, конечно."


Глаза Лири загорелись. "Спасибо", - прошептал он. Он мог быть молодым, но он больше не был детенышем, иначе его бы не было после того, как разошлись эти истории. Он просто написал свое имя на карте большими буквами.


"Вы заслужили это", - ответил Клеменс. Он мог бы представить редакторов, которые взяли бы работу Лири и написали на ее основе свои собственные истории. Он тоже знал, что тот думает об этих редакторах. "Теперь, прежде чем ты пойдешь и напишешь это, скажи, во имя всего святого, где ты раздобыл все эти бумаги?"


Лицо Эдгара Лири напряглось. Клеменс знал, что это значит. Конечно же, юноша сказал: "От людей, которые не хотят, чтобы их имена появлялись в газетах. Когда ты смотришь на то, что они передали мне, можешь ли ты винить их?"


"Эдгар, после того, как это дело прекратится, ты будешь задаваться вопросом, зачем тебе вообще понадобилось, чтобы твое имя появилось в газете". Сэм поднял руку, показывая Лири, что он еще не закончил. "Я серьезно. Эти истории натянут за хвост некоторых из самых богатых и важных людей в Сан-Франциско. Они начнут охотиться за вами, и это, скорее всего, не фигура речи ".


"Если Королевская морская пехота не смогла достать меня, я не думаю, что шишки на Ноб-Хилл тоже справятся с этой работой", - сказал Лири.


"Ах, беспечная уверенность молодости", - пробормотал Сэм. Это была та же самая уверенность, которая заставляла солдат атаковать вражеские линии, уверенных, что пули их не задели. Однако у молодежи был и другой тип уверенности. "Вы уверены - абсолютно уверены - что все ваши игрушки здесь подлинные?"


"Мог бы кто-нибудь собрать сноп такой толщины только для того, чтобы подготовить нас к падению?" Спросил Лири.


"Я бы так не подумал, но я был удивлен в тот день, когда узнал, что дети тоже появляются не с капустной грядки", - сказал Клеменс.


Лири ярко покраснел. Он сказал: "Кроме того, я сравнил почерк на некоторых из этих бумаг с тем, который, как я знаю, подлинный, и я не видел ни одной, которая не соответствовала бы".


"Теперь ты заговорил!" Воскликнул Сэм. "Это то, что я хотел услышать от тебя. Однажды, через год, многие адвокаты богатых людей назовут тебя лжецом всех мастей, какие только есть в книге, и они вставят несколько новых страниц и нарисуют твое лицо на каждой из них. Радикалы нанимают маньяков, бросающих бомбы. Богатые люди нанимают адвокатов. Они дороже, но так и должно быть, потому что они наносят больший ущерб ".


"Значит, это делает вас социалистом?" Лукаво спросил Лири. "Вы собираетесь следовать за Эйбом Линкольном под красным флагом?"


"Эдгар, если ты помнишь, я не следовал примеру Эйба Линкольна двадцать лет назад". Впервые с тех пор, как его недолгая связь с "Марион Рейнджерс" поставила его в затруднительное положение, Сэм говорил об этом без стеснения. "С тех пор я не видел никаких причин менять свое мнение. Маньяки, бросающие бомбы, не приносят пользы стране, ради всего святого - они не так плохи, как адвокаты, вот и все. И говорить об осуждении со слабой похвалой; это примерно то же самое, что сказать "красивее верблюдов", "влажнее Сахары" или "интереснее, чем брат моей жены".


Все еще лукавя, Лири спросил: "И что бы он сказал о тебе?"


"Я не имею ни малейшего представления", - ответил Клеменс. "Я всегда засыпаю, прежде чем у меня появляется шанс выяснить". Лири рассмеялся. "Думаешь, я шучу, да?" Строго сказал Сэм. "Это только показывает, что ты никогда не встречался с дорогим Верном - или, может быть, просто не помнишь этого. Вот." Он вернул бумаги молодому репортеру. "Приступайте к работе. Не теряйте больше ни минуты. Все городское правительство только и ждет, когда его опозорят".


Лири вернулся к своему столу и начал писать. Сэм встал, потянулся и направился к двери. Все еще шел дождь, небо было серым, как цемент. "Какой прекрасный день", - сказал он.


****


Церковный колокол в городке Форт-Бентон торжественно пробил час. Мгновение спустя гораздо меньшие часы в кабинете полковника Генри Уэлтона тоже начали бить. Теодор Рузвельт сосчитал с его помощью: "... десять, одиннадцать, двенадцать". Он оглядел кабинет с затуманенным удивлением. "Уже полночь. Не-эй! - кажется, полночь. Счастливого Рождества вам, полковник".


"И вам счастливого Рождества, полковник". Голос Генри Уэлтона тоже звучал не так отчетливо, как мог бы быть. Бутылка на столе между двумя мужчинами была почти полной. Однако это была не та бутылка, с которой они начали вечер. Уэлтон налил виски сначала в свой стакан, затем в стакан Рузвельта. "И за что же мы теперь выпьем?"


Рузвельт ответил без колебаний: "За истинного героя битвы у Титона!" Он выпил. Виски почти не обжигало, когда скользнуло по его пищеводу. Он уже выпил много.


Уэлтон тоже пил. "Вы добры к старику", - сказал он. "Репортеры не считают, что вы правы. Военное министерство не считает, что вы правы. А ты всего лишь чертов офицер добровольцев, самое близкое к званию почетного полковника, что не имеет никакого значения. Так что, черт возьми, ты знаешь? Что, черт возьми, ты можешь знать?"


"Я знаю, что если бы вы не разместили эти пушки Гатлинга на передовой линии траншей, люди генерала Гордона, вероятно, захватили бы позицию", - ответил Рузвельт. "Я знаю, что генерал Кастер изо всех сил пытался уговорить вас переместить их, но вы этого не сделали. Я знаю, что Кастер присвоил себе все заслуги за победу в битве и не оставил тебе ни крошки ".


"Нет, Кастер не заслужил всех похвал", - сказал Уэлтон. "Вам самому удалось наложить лапы на солидный кусок. И знаете что, полковник? Я не думаю, что бригадному генералу Кастеру это чертовски нравится. И знаете, что еще? Мне наплевать, что нравится или не нравится бригадному генералу Кастеру ". Он отхлебнул еще виски.


"Вы знали его долгое время", - сказал Рузвельт, на что Уэлтон молча кивнул. Рузвельт тоже сделал еще один глоток. Справедливости ради он сказал: "Он храбрый человек".


"Я видел очень немногих храбрее", - согласился Уэлтон. "Но я скажу вам и кое-что еще: я видел очень немногих, кто любит себя больше или кто усерднее работает, чтобы другие люди любили их. Есть старая поговорка, что если ты сам не затрубишь в свой рог, никто не затрубит в него за тебя. У Кастера щеки больше, чем у бурундука, вылезающего из кукурузной кочерыжки ".


Рузвельт нашел бы это забавным, будь он трезв. Пьяный, он смеялся до тех пор, пока слезы не покатились по его собственным щекам. "Я буду скучать по вам, полковник, клянусь Богом, буду", - сказал он с глубоким чувством бутылки виски. "Они не могут дольше тянуть с освобождением Несанкционированного полка от службы, и тогда я вернусь к работе на ранчо за пределами Хелены".


Уэлтон зевнул, несмотря на время и выпивку. "Все будет по-другому, правда, Тедди?" Он никогда раньше не называл Рузвельта так. "Теперь ты не просто двадцатитрехлетний старик, ты вдобавок настоящий живой герой".


"Я... я..." Рузвельт тоже зевнул. Внезапно выяснение того, кем он был, показалось мне слишком сложной задачей. "Я иду спать, полковник".


"Спокойной ночи", - неопределенно сказал Уэлтон. Судя по всему, он собирался заснуть прямо там, где сидел. Рузвельт встал и вышел на улицу. Накануне шел снег; холод ударил Рузвельту в лицо, немного отрезвив его. Сейчас снега не было - ночь была ослепительно ясной.


Луна зашла за пару часов до этого. Юпитер и Сатурн сияли на юго-западе; Марс был ярким и красным, как кровь, высоко на юге.


Медленно, методично Рузвельт пробирался к воротам. Лагерь Несанкционированного полка был всего в нескольких ярдах от них. "Вот и старик вернулся", - кричали один другому его собственные часовые. Он нашел свою палатку, завернулся в одеяло и шкуру бизона и либо отключился, либо заснул очень, очень быстро.


Наступило утро, в голове у него стучало, как у локомотива, поднимающегося по крутому склону. Ослепительный блеск солнца на снегу только усугубил его боль. Каждый из его солдат, который его замечал, приветствовал его словами "Счастливого Рождества. Полковник!" - громко и пронзительно приветствовали его, по крайней мере, так ему казалось в его хрупком состоянии. Он тоже должен был отвечать людям, что означало, что он должен был слушать свой собственный голос. Это прозвучало так же громко и неприятно, как и у всех остальных.


После завтрака, состоявшего из кофе, двух сырых яиц и половины бокала бренди, выпрошенного у полкового врача на том основании, что облегчение похмелья, несомненно, является лекарственным средством для этого вещества, он почувствовал себя человеком, хотя, возможно, его части не были полностью взаимозаменяемыми. Сигара помогла ему еще больше успокоиться. Он докурил ее до крошечного окурка, бросил его в снег, закурил другую и направился в город.


Салуны были открыты. Насколько он мог судить, салуны в Форт-Бентоне никогда не закрывались. Кто-то играл на пианино, не очень хорошо, в первом, мимо которого он проходил. Несколько человек пели. Эти слова не имели никакого отношения к сезону отпусков. Несмотря на это, в салоне была рождественская елка с весело горящими свечами на всех ветвях и красной стеклянной звездой на верхушке. Почему дерево не загорелось и не спалило дотла салун и половину города, было непонятно ему, но этого не произошло.


Через две двери находился другой салун, также украшенный рождественской елкой, полной свечей. Внутри люди пели колядки тем же громким, пьяным тоном, который люди изначально использовали для своих непристойных песен. Был бы Бог счастлив услышать, как колядки поют подобным образом? Рузвельт обдумывал этот вопрос, направляясь к церкви.


Прежде чем он добрался до белого обшитого вагонкой здания, оттуда вышел мужчина, заметил его и протянул в его сторону указательный палец. "Полковник Рузвельт!" - крикнул парень. "Счастливого Рождества!" Могу я поговорить с вами минутку?"


"И тебе счастливого Рождества, Зик", - ответил Рузвельт. Зик Престон не был проповедником. Он был репортером. Большинство людей, которые вторглись на территорию Монтаны, чтобы прикрыть британское вторжение, к настоящему времени ушли. Из горстки тех, кто все еще оставался в Форт-Бентоне, Престон, вероятно, был лучшим. Мало того, многие газеты штата Нью-Йорк напечатали то, что он написал. Таким образом, Рузвельт знал, что ему следует оставаться на стороне репортера. "Что я могу сделать для тебя сегодня?"


Престон спустился по ступенькам и проложил себе дорогу по снегу. "Могу я побеспокоить вас парой вопросов, прежде чем вы войдете?" Это был худощавый мужчина лет тридцати с небольшим, носивший моржовые усы, которые не сочетались с его бледным узким лицом; Рузвельт подумал, не чахоточный ли он.


"Продолжайте", - сказал Рузвельт. "Вы поймали меня честно".


"Хорошо". Репортер полез в карман пальто и достал блокнот и карандаш. "К счастью, у меня нет ручки", - заметил он. "В такую погоду чернила застыли бы, как голова Блейна". Он дождался смешка Рузвельта, затем сказал: "Чем больше времени проходит после битвы у Титона, тем больше уважения к себе приписывает генерал Кастер. Что вы об этом думаете?"


Он сказал полковнику Генри Уэлтону все, что он об этом думает. Уэлтон был его другом. Он знал репортеров достаточно хорошо, чтобы понимать, что у них были свои собственные цели. "Он был главным командиром, Зик. Если бы мы проиграли, на кого бы в итоге легла вина?"


"Он говорит, что ваши люди хорошо сражались - для добровольцев". Черт возьми, Престон пытался подтолкнуть его к тому, чтобы сказать что-нибудь, из чего получилась бы живая история.


"Это Рождество. Я не собираюсь затевать ссору в Рождество". Но Рузвельт не мог оставить это дело в покое. "Я скажу, что Несанкционированный полк был той силой, которая погнала Гордона и его людей обратно в Канаду, когда до нас дошло известие о прекращении огня и заставило нас оставаться на месте".


Престон нацарапал, кашлянул, снова нацарапал. "Каково ваше мнение о пушках Гатлинга, полковник?"


Рузвельт тоже обсуждал это с Генри Уэлтоном. Что касается репортера, то он изобразил зубастую улыбку и ответил: "Мое мнение таково, что я бы предпочел быть позади них, чем перед ними. Если вы спросите генерала Гордона, я ожидаю, что вы найдете его мнение таким же ".


"Я слышал некоторые споры о том, как должны были располагаться эти пушки", - заметил Престон после одобрительного смешка в ответ на комментарий Рузвельта. "Что вы думаете по этому поводу?"


"Они преуспели там, где были", - сказал Рузвельт. "Я не видел смысла отводить их с линии фронта - и они не были отведены, если вы помните. Генерал Кастер был убежден, что их место там ".


Он ждал, что Зик Престон спросит его об этом убеждении. Возможно, с запозданием, полковник Уэлтон в конце концов не был бы невоспетым героем. Но Престон захлопнул блокнот и сунул его вместе с карандашом обратно в карман. "Большое спасибо, полковник. Я больше не буду вас беспокоить, не сегодня, не буду. Счастливого Рождества тебе". Он ушел, дыхание дымилось в холодном воздухе.


Рузвельт вздохнул и поднялся в церковь. Это был методист, чего и следовало ожидать; эта вера, безусловно, была ближе к его собственной, чем та, которую проповедовали в двух католических церквях, которыми также гордился Форт Бентон. Когда он вошел, прихожане пели "Далеко в яслях", намного мелодичнее, чем тот же гимн был бы исполнен в салуне.


Он добавил к песне свой собственный раскатистый баритон. Его голос, его униформа и прямая осанка привлекли внимание людей, которые толпились в маленькой церкви, почти все в праздничных нарядах. Рузвельт не только обратил на это внимание, но и привлек его; некоторые женщины заслуживали внимания. Блондинка в темно-синем платье принцессы с атласным жабо и кружевными плиссированными манжетами - это было бы верхом стиля в Нью-Йорке пятью годами ранее - привлекла его внимание и удержала его.


Когда ему надоело петь гимны - и более чем достаточно методистского проповедника с черносливовым лицом, - он направился к двери. Симпатичная молодая женщина ухитрилась покинуть церковь одновременно. Они спустились по узкой лестнице бок о бок. От нее пахло розовой водой.


"Счастливого Рождества вам, мисс", - сказал Рузвельт, когда они снова оказались на утоптанной заснеженной земле.


"И вам того же, полковник". Она продолжала идти рядом с ним. Его надежды возросли. Небрежным тоном она продолжила: "Если хочешь пирога с мясом, я испекла его вчера. Я бы днями напролет ела все это в одиночестве".


"Что ж, это очень любезно с вашей стороны - действительно, очень любезно с вашей стороны". Он улыбнулся. "Если ваша семья не против поделиться, я был бы рад".


"Я вдова", - ответила она.


Иногда это был эвфемизм для обозначения уличной проститутки. Иногда это было не так. Если она и была женщиной легкого поведения, то, судя по всему, более чистой и добродушной, чем большинство ее падших сестер. "Тогда пирог с мясом", - сказал Рузвельт, и если бы она захотела дать ему больше, чем пирог с мясом, это тоже было бы прекрасно.


Она жила в крошечной, подчеркнуто опрятной хижине по соседству с салуном - не то чтобы что-то в Форт-Бентоне было далеко от салуна. И действительно, на столе стоял пирог с мясом. Она отрезала Рузвельту кусочек. Это было вкусно. Он сказал это громко, добавив: "Спасибо вам за то, что сделали солдата вдали от дома счастливым".


"Насколько счастливым ты хотел бы быть?" - спросила она, обошла стол и села к нему на колени.


Кровать была рядом с печкой. Все в каюте было близко к печке, что помогало поддерживать в помещении сносное тепло. У Рузвельта была пара других женщин, которые бросались на него с тех пор, как он прискакал в Форт Бентон героем, или настолько героем, насколько позволяла эта война. Опыт был одновременно новым и восхитительным. Он не был уверен, была ли это награда очередного героя или деловая сделка. Пока он возился с пуговицами на брюках, он решил побеспокоиться об этом позже.


"О", - сказала она, когда вскоре он вошел в нее. После этого она затихла, сосредоточенно работая под ним, пока снова не напряглась, не задрожала и не закричала: "О, Джо! О Боже, Джо!" Он не думал, что она понимала, что говорила; тогда он сам едва ли понимал, что она говорила. Его собственный экстаз пришел меньше чем через минуту. Впоследствии он решил, что она, вероятно, все-таки была вдовой.


В свои двадцать три года он был бы готов ко второму раунду в кратчайшие сроки, но она встала с кровати и снова начала одеваться, поэтому он сделал то же самое. После этого у него возникла загадочная проблема с этикетом. Если бы она была не только вдовой, но и уличной проституткой, он бы разозлил ее, если бы не предложил заплатить. Если бы это было не так, он бы оскорбил ее, если бы сделал.


Он стоял в нерешительности, редкая для него поза. Не отвечая на стоящий за этим вопрос, она решила проблему за него: "Счастливого Рождества, полковник Рузвельт".


"Большое тебе спасибо", - сказал он и поцеловал ее. "Не думаю, что у меня когда-либо был более приятный подарок или более очаровательно завернутый". Она улыбнулась на это. Он открыл дверь и крякнул от холода снаружи. Он сделал несколько шагов назад к лагерю Несанкционированного полка, прежде чем понял, что так и не узнал ее имени.


## Глава 19


Часы в гостиной Фредерика Дугласа пробили двенадцать. По всему Рочестеру часы пробили двенадцать. Дуглас поднял бокал вина за свою жену и сына. "С Новым годом", - торжественно произнес он.


"С Новым годом, Фредерик", - сказала Анна Дуглас и выпила. "Когда я была молода, я никогда не думала, что доживу до того, чтобы увидеть такое большое число, как


1882."


"Пусть ты увидишь еще много новых лет, мама", - сказал Льюис Дуглас.


"Ты не пьешь, сынок". Фредерик Дуглас осушил свой стакан и потянулся за графином, чтобы снова наполнить его.


"Нет, это не так, - сказал Льюис, - потому что предстоящий год, по-моему, не слишком радует".


"Сравните это с только что прошедшим годом", - сказал Дуглас. "Если смотреть с этой точки зрения, как этот год может не стать счастливым?"


Льюис серьезно обдумал это. Он продемонстрировал результат своего размышления не словами, а тем, что опрокинул вино, стоявшее перед ним, в пару быстрых глотков. Когда Дуглас протянул графин, он снова наполнил и свой стакан. "По сравнению с только что прошедшим годом любой год, за исключением, возможно, 1862-го, показался бы счастливым".


Анна склонила голову набок, прислушиваясь к безудержному звону колоколов и взрывам петард, пистолетов и винтовок на улице, некоторые совсем рядом. "Это звучит не так, как должно", - сказала она.


"Это не так, не так ли?" Сказал Дугласс. "Чего-то не хватает".


Льюис восполнил недостаток: "В этом году никаких пушек. Никаких пушек по приказу мэра, губернатора и того солдата, который больше всех шумит в этих краях. Все они боятся, что британские канонерские лодки на озере примут празднование за нападение на них самих и используют это как предлог для бомбардировки города. Действительно, счастливый новый год, не так ли?"


"Они тоже могли бы это сделать", - мрачно сказал Дугласс. "Возможно, им это доставит удовольствие, чтобы лучше вынудить президента уступить их требованиям".


"Он мог бы с таким же успехом", - сказала Анна. "Дела не становятся лучше от того, что он этого не делает. Они победили нас, поэтому они могут указывать нам, что делать".


Грамматика Анны была не такой, какой должна была быть. Это не делало то, что она сказала, менее правдивым. Льюис, должно быть, думал так же, потому что он сказал: "Мама, мы должны отправить тебя в Вашингтон, потому что ты видишь эти вещи намного яснее, чем способен президент Блейн".


"То, что видит Блейн, и то, что он может сделать, скорее всего, являются двумя разными предложениями", - сказал Дуглас, сожалея о каждом слове в защиту человека, у которого был лучший шанс со времен президентства Авраама Линкольна что-то сделать с Конфедеративными Штатами - был и упустил его. "Он застелил свою постель, и теперь..."


"И теперь в этом должна лежать вся страна", - вмешался Льюис. Он снова потянулся к графину с вином, затем отдернул руку. Горечь наполнила его голос, когда он продолжил: "Я бы напился, но что в этом толку? Когда я снова протрезвею, все будет ничуть не лучше".


"Ну, я не ставлю перед собой цель каким бы то ни было способом напиться", - сказала Анна Дуглас. "Это греховный поступок - пойти и сделать. Что я собираюсь сделать, так это лечь спать". Она с трудом поднялась на ноги. "Фредерик, ты поможешь мне подняться по лестнице".


"Конечно, я сделаю это, моя дорогая". Дугласс тоже поднялся. Его тело все еще с готовностью откликалось на его волю. Он помог своей жене подняться в спальню, помог ей снять платье и корсет и убедился, что ей удобно, прежде чем спуститься вниз, чтобы еще немного поговорить со своим сыном.


Льюис делал короткие, быстрые, яростные затяжки сигарой, когда Фредерик Дуглас вернулся в гостиную. "Какой в этом смысл, отец?" спросил он, когда Дугласс снова сел. "Ради Бога, какой в этом смысл? Почему бы нам всем не собрать вещи и не переехать в Либерию? Мы могли бы чего-нибудь добиться там".


"Ты можешь, если хочешь", - спокойно ответил Дугласс. "Я думал об этом раз или два - может быть, не раз и не два". Его сын уставился на него. Он кивнул с серьезным лицом. "О, да, я думал об этом. В Либерии пруд настолько мал, что делает меня - или вас, если вы когда-нибудь решите уехать - действительно очень крупной рыбой, которая не может не тешить мужскую гордость. Но если бы я ушел, я должен был бы отказаться от борьбы здесь и тем самым доказать правоту конфедератов, когда они говорят, что черный человек не может на равных конкурировать с белым. Каждая колонка, которую я пишу здесь, показывает, что CSA основано на лжи. Как я мог сделать то же самое в Африке?"


Льюис ответил не сразу. Он вынул сигару изо рта и некоторое время сидел, уставившись на тлеющий уголь. Затем яростно затушил сигару. "Что ж, ты прав", - сказал он. "Молю небеса, чтобы тебя там не было, но ты есть". Он встал и похлопал Дугласа по плечу. "С Новым годом, отец. Ты был прав и в этом. Рядом с тем, которого мы избежали, предстоящий год не может быть таким уж плохим. Спокойной ночи. Тебе не нужно вставать - отдыхай спокойно ".


Дуглас отдохнул спокойно. Он слышал, как его сын снял пальто с вешалки в прихожей, надел его, открыл дверь и закрыл ее за собой. Колокольчики на экипаже звенели, когда Льюис ехал домой. Дуглас посмотрел на графин с вином. Это соблазнило его, как путешествие в Либерию. Но с тех пор, как он сбежал из рабства, он редко убегал, и он никогда не был человеком, который пил в одиночку. Взяв пробку из граненого стекла, он поставил ее на место. Затем, кряхтя, он снова поднялся и отправился спать. Он слушал, как часы бьют час. Он ожидал, что тоже послушает, как они бьют два, но отключился раньше, чем они это сделали.


За исключением нового календаря, 1882 год, казалось, мало чем отличался от исчезнувшего 1881 года. Военные корабли с флагом "Юнион Джек" оставались за пределами гавани Рочестер, как и за пределами других гаваней США вдоль Великих озер. Ни один военный корабль со звездно-полосатыми флагами не вышел, чтобы бросить им вызов. Отчасти это было вызвано прекращением огня, но только отчасти. Остальное заключалось в том, что флотилия ВМС США на Великих озерах была неспособна бросить вызов своему британскому коллеге.


Однажды в середине января Военное министерство объявило, что войска армии штата Огайо возвращаются на территорию США. Судя по тому, как прозвучало объявление, никто бы не догадался, что это означает, что армия США покидает последний плацдарм, который она удерживала в Кентукки. В телеграмме этот шаг прозвучал как триумф.


"Посмотри на это!" Дуглас помахал объявлением перед лицом своего сына. "Посмотри на это. Сколько мертвецов в Луисвилле? Они не вернутся в Индиану. И за что они умерли? За что, я спрашиваю вас?"


"Ради амбиций президента Блейна", - ответил Льюис. "Больше ничего". Вопиющий провал военных усилий США сделал его еще более отчужденным от общества, в котором он жил, и циничным по отношению к нему, чем он был до начала боевых действий.


Но Дуглас покачал головой. "Дело, за которое мы сражались, было благородным", - настаивал он, как настаивал все это время. "Мощь Конфедеративных Штатов не должна была расти. Трагедия была не в том, что мы сражались, а в том, что мы сражались, будучи столь явно неподготовленными к жестокой борьбе. Блейн получает часть вины за это, но демократы, которые так долго держали нас такими слабыми, должны разделить это с ним. Если мы хотим вступить в ответное сражение с Конфедерацией, мы должны быть более готовы во всех отношениях. Я не вижу другого выхода ".


"Я никогда не думал, что доживу до того дня, когда вы с Беном Батлером предложите одно и то же лекарство от нашей болезни", - сказал Льюис. "Демократам он тоже нравится".


Это поставило Дугласа в тупик. Батлер умолчал о предложениях, которые он сделал на встрече в отеле "Флоренс" под Чикаго, не больше, чем Авраам Линкольн о своих. Оба человека сеяли смуту по всей истерзанной стране, и последователи каждого из них яростно противостояли сторонникам другого. Как Линкольн примкнул к социалистам, так и Батлер действительно возвращался к демократам, из рядов которых он дезертировал во время войны за отделение.


Дуглас неохотно сказал: "Идея может быть хорошей, независимо от того, кто ее выдвигает".


"Нерон играл на скрипке, пока горел Рим", - парировал Льюис. "Вы тянете время, пока Республиканская партия горит".


"Я не тянула время", - с достоинством сказала Дугласс. "Я сделала все, что могла, чтобы удержать вечеринку вместе. Я все еще делаю все, что в моих силах. Этого может быть недостаточно - я всего лишь один человек. Но я делаю все, что в моих силах ".


"У вас было бы больше шансов, если бы ваша кожа была белой", - сказал Льюис. Дуглас пристально посмотрел на него. Негры в США редко так открыто говорили о том недостатке, от которого они страдают из-за того, что они черные. Льюис посмотрел в ответ с яростным вызовом. "Это правда, и ты, черт возьми, прекрасно знаешь, что это правда".


Но Дуглас покачал головой. "Не для меня. Если бы я родился белым - если бы я родился полностью белым", - поправил он себя, чтобы напомнить сыну, что в жилах у них обоих течет белая кровь, - "Я подозреваю, что занялся бы каким-нибудь легким, прибыльным ремеслом, никогда не задумываясь ни о чем другом, или даже сначала, о политике. Будучи цветным, я был вынужден столкнуться с проблемами, которые в противном случае должен был бы игнорировать. Это был нелегкий путь, но я справился с ним лучше ".


"У меня нет твоей отстраненности, отец, и, честно говоря, я не хочу этого", - сказал Льюис. "Я желаю тебе доброго утра". Он покинул дом Дугласс без особых церемоний и с изрядной долей гнева.


Дугласу пришлось выйти самому пару дней спустя, когда у его жены начался сильный кашель. Новые сиропы от кашля, настоянные на соке опийного мака, действительно смогли остановить хрипение и лай, которые казались такими характерными звуками зимы. Поблагодарив небеса за современную медицину, Дуглас собрался с силами и поплелся в ближайшую аптеку, в нескольких кварталах отсюда.


Он тоже поблагодарил небеса за этот день. По прошествии январских дней в Рочестере все было достаточно хорошо - лучше, чем достаточно хорошо. Было светло и ясно, и, как он догадался, немного выше нуля. На земле лежало не слишком много снега. Несмотря на это, он осторожно ступал; на тротуарах была своя доля обледеневших участков.


"Полдоллара", - сказал аптекарь, ставя на прилавок стеклянную бутылку с этикеткой, выполненной шрифтом в стиле рококо, почти нечитаемым. Его голос был вежливым и подозрительным одновременно. Пальто Дугласа с меховым воротником доказывало, что у него были деньги, чтобы заплатить за лекарство. То, что он был негром, доказывало слишком многим белым мужчинам, что он, скорее всего, был бездельником и мог стать вором.


Он полез в карман и нашел пару четвертаков, которые положил рядом с бутылочкой эликсира от кашля. Только после того, как аптекарь ссыпал монеты в кассу, его другая рука оторвалась от бутылки. Эта забота вызвала у Дугласа желание рассмеяться. Он был тучным, чернокожим, ему было далеко за шестьдесят. Даже если бы он действительно скрылся с лекарством, как он мог надеяться пройти больше пары кварталов, не будучи узнанным или, что более вероятно, схваченным без каких-либо церемоний вообще?


Он выносил из магазина бутылочку сиропа от кашля, когда в магазин начали входить трое белых мужчин средних лет. Он посторонился, чтобы пропустить их через узкий дверной проем перед собой. Однако, вместо того, чтобы пройти мимо, парень, шедший впереди, остановился, покачнулся на каблуках и посмотрел на него со смесью презрения и оскорбления.


"Ну, посмотри сюда, Джим. Посмотри сюда, Билл", - протянул он. "Разве это не отличный черномазый, который у нас есть?" Его друзья смеялись над тем, что они и он считали остроумием.


Дуглас напрягся. "Если вы, джентльмены, извините меня ..." сказал он, его голос был холоднее, чем погода снаружи.


"Послушай его, Джош", - воскликнул то ли Джим, то ли Билл. "Он говорит совсем как белый человек. Вероятно, внутри него живет белый человек, которого он съел на завтрак ". Все трое тоже нашли эту вылазку очень забавной.


"Если вы, джентльмены, извините меня ..." - повторил Дуглас, сдерживая ярость, которую он чувствовал. Он сделал шаг вперед. Чаще всего его простого физического присутствия было достаточно, чтобы позволить ему облегчить подобные конфронтации.


Сегодня это не сработало. Вместо того, чтобы уступить ему дорогу, белый человек впереди - Джош - намеренно преградил ему путь. "Нет, мы не извиняем тебя, Самбо", - сказал он и оглянулся через плечо. "Правда, мальчики?"


"Нет", - сказал один из Джима и Билла, в то время как другой говорил: "Черт возьми, нет".


Джош ткнул пальцем Дугласу в лицо. "И ты знаешь, почему мы не прощаем тебя, мальчик? Я не прощаю тебя, потому что это все твоя чертова вина".


"Я понятия не имею, о чем вы говорите", - сказал Дуглас, теперь встревоженный и разъяренный. Такого с ним в Рочестере не случалось уже много лет. Он слишком хорошо знал, насколько уродливым это может стать, и как быстро это может стать таким образом. Осторожно он сказал: "Я не знаю, в чем, по вашему мнению, моя вина, но я точно знаю, что никогда в жизни не видел никого из вас". И, если Бог будет милостив, я больше никогда тебя не увижу.


"Не вы, вы - вы, ниггеры", - сказал Джош. "Если бы не вы, ниггеры, здесь все еще была бы одна страна. Мы бы не вели две войны против паршивых повстанцев, и они бы тоже не победили нас дважды ".


"Да", - сказал Джим или Билл.


"Это верно", - согласились Билл или Джим.


Они не были пьяны. Дугласса это немного утешило. Возможно, это уменьшит вероятность того, что они втопчут его в доски пола. Он сказал: "Чернокожие люди не просили, чтобы их доставляли на эти берега, и мы пришли сюда не по своей воле. Трудность заключается не в том, что мы здесь, а в том, как нас использовали. Я сам ношу на своей спине шрамы от плети надсмотрщика ".


"О, разве он не говорит причудливо", - сказал один из мужчин позади Джоша.


"Думаю, именно поэтому надсмотрщик выпорол его", - ответил Джош, что было тревожно точным предположением. Он не нападал, он не сжимал кулак, но и не убирался с пути Дугласа. "Всем следовало бы вернуться в Африку, каждому вонючему из вас. Тогда мы бы здесь все наладили ".


"Нет". Теперь Дуглас дал волю своему гневу. "К лучшему или к худшему, я тоже американец - в такой же степени, как и вы. Это моя страна, как и ваша".


"Лжец!" Крикнул Джош. Его друзья вторили ему. Теперь он действительно сжал руку в кулак. Если бы бутылка, которую держал Дуглас, была потолще, он бы использовал ее, чтобы придать силы своему удару. В сложившейся ситуации он боялся, что она разобьется и порежет ему ладони и пальцы. Вместо этого он приготовился бросить это в лицо Джошу.


Позади него раздался короткий, резкий щелчок. Это был негромкий звук, но он потребовал немедленного, полного и уважительного внимания со стороны Дугласа и трех белых мужчин, с которыми он допустил оплошность. Очень медленно Дуглас повернул голову и посмотрел через плечо. В правой руке аптекаря был револьвер, курок взведен и готов к падению.


"Хватит, мужики", - резко сказал он. "Я сам не очень-то разбираюсь в ниггерах, но этот парень не причинил вам никакого вреда. Оставь его в покое и убирайся отсюда ко всем чертям, пока ты этим занимаешься ".


Джош, Джим и Билл, спотыкаясь друг о друга, выходили из аптеки. Аптекарь осторожно снял пистолет с предохранителя и убрал его с глаз долой. Фредерик Дуглас склонил голову. "Я действительно очень вам благодарен, сэр".


"Я сделал это не столько для вас, сколько для того, чтобы уберечь заведение от разгрома", - ответил аптекарь будничным тоном. "Как я уже сказал, мне не очень нравятся ниггеры, особенно такие, как ты, которые важничают, но это не то же самое, что сказать, что ты заслужил взбучку, когда ты ничего не сделал, чтобы заслужить ее. Теперь прими свой эликсир от кашля и иди домой ".


"Я сделаю это", - сказал Дугласс. "Человек, который по какой бы то ни было причине не позволит несправедливо избить другого, имеет в себе семена справедливости". Он приподнял шляпу и вышел из магазина.


Оказавшись на тротуаре, он настороженно огляделся, не захотят ли белые хулиганы еще раз напасть на него. Но их нигде не было поблизости. Должно быть, с них было достаточно. Его вздох облегчения поднял в воздух приличных размеров морозное облако.


Когда он вернулся домой, Анна сидела в гостиной и кашляла, как чахоточная. "Держись, моя дорогая", - сказал он. "Столовая ложка этого принесет облегчение".


"Принеси мне с ним стакан воды, потому что у него отвратительный вкус", - ответила она. Она вздохнула, когда он принес лекарство и воду. "Я уже довольно давно не выходил из дома. Произошло что-нибудь интересное, пока ты был в аптеке?"


Дуглас серьезно обдумал это. Через мгновение он покачал головой. "Нет", - сказал он. "Ничего особенного".


****


Снег бил в лицо Фридриху Зорге. Как это обычно бывало в Чикаго, завывал ветер. Зорге схватился за свою шляпу. У журналиста-социалиста было восторженное выражение лица. Повернувшись к Аврааму Линкольну, он крикнул: "Вы только посмотрите на размер этой толпы? Ты когда-нибудь за всю свою жизнь видел что-нибудь подобное?"


"Ну да, на самом деле, очень много раз", - ответил Линкольн и спрятал улыбку, когда Сордж выглядел ошарашенным. Он положил руку в перчатке на плечо своего нового союзника. "Ты должен помнить, мой друг, что ты был в политике агитатором, оводом. С этого момента мы будем играть в игру на победу, а это совсем другое дело".


"Да". Голос Зорге все еще звучал ошеломленно. "Я вижу это. Я знал, что наше объединение придаст движению новую силу, но, должен сказать, я не представлял, что это принесет так много". Он засмеялся. Ветер сделал все возможное, чтобы унять смех. "До сих пор я не представлял, насколько мы были слабы и какими сильными мы могли бы стать. Это... удивительно. С тех пор, как я покинул старую страну, я не участвовал ни в чем, что могло бы сравниться с этим, а в старой стране нас подавляли с оружием в руках ".


У Линкольна были другие стандарты сравнения. Для него это был просто еще один политический митинг, и притом не особенно масштабный. Закутавшись от холода и ветра, мужчины и женщины тащились на юг по Коттедж-Гроув-авеню в сторону Вашингтон-парка. Учитывая погоду, это была совсем неплохая толпа. Кроме того, это была, без сомнения, самая энергичная толпа, которую Линкольн видел со времен войны за отделение.


Красные флаги развевались на ветру. Он уже разорвал некоторые из них на растяжки. Мужчинам приходилось бороться, чтобы не развеялись знаки, которые они держали в руках: "СПРАВЕДЛИВОСТЬ ДЛЯ РАБОЧЕГО ЧЕЛОВЕКА", - говорили одни, "ОБЛАГАТЬ НАЛОГОМ ДОХОДЫ КАПИТАЛИСТОВ", другие убеждали, "РЕВОЛЮЦИЯ - ЭТО ПРАВО", третьи предупреждали.


Некоторые люди на тротуарах приветствовали проходящих мимо участников марша. Другие спешили вперед, занятые своими делами или пытаясь найти какое-нибудь место, где можно укрыться от холода. Полицейские в шинелях военного синего цвета были начеку. В руках у них были дубинки, а на поясах пистолеты. Если бы мирный протест перерос в восстание - или, возможно, если бы полиция подумала, что это возможно, - это собрание тоже можно было бы подавить с помощью оружия.


Деревья в парке Вашингтона были голыми, как скелеты. Та небольшая трава, которую снег не прикрыл, была желтой и мертвой. Это было самое мрачное и отталкивающее место, какое Линкольн мог себе представить. Но это также показалось ему идеальным местом для проведения митинга за новое слияние социалистов и его крыла Республиканской партии.


"Летом, вы знаете, и когда погода хорошая, богатые люди прогуливаются здесь, демонстрируя свои модные экипажи, подобранные команды и дорогую одежду", - сказал он Фридриху Зорге.


Сордж кивнул. "Да, я видел это". Он нахмурился. "Им недостаточно того, что они имеют. Они должны быть замечены, чтобы иметь. Их собратья-плутократы должны знать, что они тоже являются частью элиты, а пролетариату следует напомнить, что они слишком богаты и могущественны, чтобы с ними можно было шутить".


"Благодаря их деньгам они думают, что в Соединенных Штатах круглый год лето", - сказал Линкольн. "Для людей, приходящих сейчас в Вашингтон-парк, метели дуют одинаково и в январе, и в июле".


"Это верно", - решительно согласился Зорге. Он поколебался. "Это также очень хорошо сказано, хотя с моим несовершенным английским вы, возможно, не найдете в этом особой похвалы. Но я думаю, что в тебе есть задатки поэта".


"Интересно, что ты так говоришь", - ответил Линкольн. "Я пробовал стихи несколько раз, много лет назад - полжизни назад, теперь, когда я думаю об этом. Я не считаю, что результаты были совсем уж плачевными, по крайней мере, лучшие из них, но они были не того качества, к которому я стремился, и поэтому я отказался от усилий и вернулся к политике и юриспруденции, которые больше соответствовали моим наклонностям ".


"Возможно, вы сдались слишком рано", - сказал Зорге. "Даже больше, чем другие виды письма, поэзия вознаграждает за постоянные усилия".


"Даже если вы правы, а вы вполне можете быть правы, прошло слишком много лет, чтобы это имело значение сейчас", - сказал Линкольн. "Если, по счастливой случайности, какая-то фраза в речи или в статье поразит слух или разум удачно сформулированной, возможно, это поэт, который после стольких лет все еще пытается вырваться на свободу".


Еще более несчастные с холодным видом полицейские вывели толпу на открытую площадку перед деревянной платформой, с которой развевалось еще больше красных знамен. Ветер методично рвал их в клочья. "Скажите свое слово, а затем идите домой", - сказал Линкольну полицейский. Бывший президент счел, что это, скорее всего, была мольба, идущая от сердца, чем политическое заявление; зубы парня стучали так громко, что его было трудно понять.


Фридрих Зоргк сказал: "Не слишком ли сложно узнать, кто из наших последователей был из вашего лагеря, а кто из моего?"


"Нет, не трудно", - сказал Линкольн. Разница заинтересовала его и позабавила Сорджа. Примерно четверо из пяти человек в толпе беспрекословно подчинились полиции, которая согнала их туда, куда они должны были идти. Пятый, лишний человек, называл чикагских полицейских всеми известными именами, иногда сердито, иногда с беспечным видом, который говорил, что все это игра. Пятый человек, странный человек, с гораздо большей вероятностью нес красный флаг, чем остальные четверо.


"Видишь ли, Линкольн, некоторые люди действительно верят в революцию пролетариата", - сказал Зорге.


"Я действительно помню это, поверьте мне", - ответил Линкольн. "Что вы должны помнить, так это то, что некоторые люди этого не делают. Глядя на присутствующую здесь толпу, я бы сказал, что большинство людей в ней этого не делают. Что мы должны сделать, чтобы построить эту партию, так это заставить людей, которые не верят в революцию, захотеть присоединиться, чтобы они могли реформировать страну, и в то же время сохранить в рядах тех, кто является революционерами ".


Рот Зорге сморщился, как будто он откусил от незрелой хурмы. "Вы говорите - вы говорили с тех пор, как мы впервые заговорили, - что мы должны смягчить доктрины партии, как нечестный дистиллятор разбавляет виски, которое он продает".


"Посмотрите на толпу, которая собралась у нас здесь сегодня", - терпеливо сказал Линкольн. "С такой толпой, как эта, мы можем заставить боссов дважды подумать, прежде чем они вышвырнут работников на улицы или урежут им зарплату. С такой толпой, как эта, мы можем избрать людей, которые смотрят на вещи по-нашему. Разве вам не хотелось бы увидеть дюжину или две дюжины конгрессменов-социалистов в поезде, направляющемся в Вашингтон после выборов этой осенью?"


"Я не знаю", - сказал Зорге. "Я действительно не знаю. Если они называют себя социалистами, но занимают позиции, которые не являются социалистическими".


"Если они недостаточно чисты, чтобы удовлетворить тебя, ты имеешь в виду", - сказал Линкольн, и Сордж кивнул. Вздох Линкольна окутал его туманом. "Вы можете стоять у стены и кричать "Революция!" так громко, как вам нравится, но в этом случае вас поддержит не так много людей. Если ты хочешь выйти на танцпол и потанцевать, ты должен знать мелодии, под которые там танцуют люди ".


Другой полицейский подошел к Линкольну и Сорджу. Он размахивал руками взад-вперед и хлопал в ладоши, и все еще выглядел ужасно замерзшим. У него были густые усы, полные ледяных кристаллов. "Если вам, утятам, приходится выступать, почему, черт возьми, вы не делаете этого и не заканчиваете со всем этим?" он сказал. "Чем больше времени ты тратишь впустую, тем больше шансов, что кто-нибудь замерзнет до смерти, ожидая, пока ты продолжишь. Я, например".


"Это хорошая идея", - сказал Линкольн, и Сордж не стал спорить.


Они вместе поднялись на платформу. По толпе пробежал гул предвкушения. Бескомпромиссное социалистическое меньшинство начало выкрикивать лозунги: "Рабочие всего мира, объединяйтесь!", "Долой капиталистических угнетателей!", "Революция!". Они попытались превратить последнее в ритмичное песнопение.


Авраам Линкольн поднял руки, призывая к тишине. Постепенно он добился своего.


Фридрих Зорге согласился, с некоторой неохотой, что он должен заговорить первым. Логика Линкольна заключалась в том, что пламенный призыв к революции отпугнул бы более умеренных членов толпы, если бы они услышали его раньше, чем что-либо еще: они бы подумали, что в партии для них нет места. Линкольн надеялся показать им обратное. Как только он это сделает, Зорге сможет быть таким вспыльчивым, как ему заблагорассудится.


"Друзья мои, - сказал Линкольн, - позвольте мне начать с разговора с вами о религии". Это заинтриговало некоторых из толпы и, без сомнения, привело в ужас остальных, включая мужчин, размахивающих красными флагами. Заинтригованные или напуганные, они слушали. Он продолжал: "Некоторые люди думают, что Бог дал им право есть свой хлеб в поте лица других людей. Это не та религия, следуя которой люди могут попасть на небеса ".


Тишина сохранялась еще несколько секунд. Затем в толпе поднялся громкий рев, причем не только обычных, респектабельных людей, которые были республиканцами и пытались выяснить, почему Линкольн покидает партию, которую он привел в Белый дом, но и тех, кто находился в тяжелом положении, размахивая красными флагами. Фридрих Зорге снова и снова хлопал в ладоши в перчатках.


"Здесь", - сказал Линкольн, и теперь толпа сразу притихла, чтобы услышать его. "Я плохо умею цитировать Священное Писание, но я попробую. В одном из наставлений Господа сказано: "Как совершенен Отец ваш небесный, будьте совершенны и вы."Он установил это в качестве стандарта, и тот, кто больше всего сделал для достижения этого стандарта, достиг высшей степени морального совершенства. Поэтому я говорю в связи с принципом, что все люди созданы равными. Если мы не можем дать совершенную свободу каждому человеку, давайте не будем делать ничего, что могло бы навязать рабство кому бы то ни было.Ему снова пришлось сделать паузу, потому что никто не смог бы услышать его сквозь приветственные крики.


Когда он смог заговорить еще раз, он продолжил: "Давайте вернем это правительство в то русло, в которое его изначально направили разработчики Конституции. Давайте твердо стоять друг за друга. И давайте отбросим все придирки по поводу этого класса, и того, и другого". Теперь Зорге выглядел менее восторженным. Линкольну было все равно. Он вырвался вперед: "Давайте больше не будем слышать о том, что этот человек всего лишь чернорабочий и поэтому ничего не значит. Давайте больше не будем слышать о том, что этот человек - великий и богатый капиталист, и поэтому его воле нужно повиноваться. Давайте отбросим все это и объединимся как один народ по всей этой земле, пока мы снова не встанем, провозгласив, что все люди созданы равными ".


И снова он вызвал одобрительные возгласы обеих фракций в толпе. Когда они нахлынули на него, он не почувствовал себя ни замерзшим, ни старым. Когда они пошли на убыль, он продолжил: "Я думаю, что эта новая социалистическая партия состоит и будет состоять из тех, кто, насколько это возможно, мирно будет выступать против расширения капиталистической эксплуатации и кто будет надеяться на ее окончательное исчезновение - кто будет верить, что, если она перестанет распространяться, она находится на пути к окончательному исчезновению.


"Мы должны вести эту битву из принципа, и только из принципа. Поэтому я надеюсь, что у тех, кто меня здесь окружает, хватит принципов, чтобы собраться с духом для выполнения поставленной задачи и не оставить ничего незавершенного, что можно было бы честно сделать, чтобы добиться нужного результата. То, что мы должны это сделать, вполне уместно. Я не буду задерживать вас здесь надолго, друзья мои. Наша цель должна быть простой: делать все, что может способствовать достижению справедливого и прочного мира между нами и со всеми нациями".


Он отступил. На мгновение аплодисментов не последовало, и он подумал, не потерял ли он каким-то образом свою аудиторию, когда закончил. Но нет: когда раздались одобрительные крики и хлопки, он понял, что толпа даровала ему тот момент зачарованной тишины, о котором мечтает каждый оратор и который мало кому удается получить. Он склонил голову. За этот короткий промежуток времени часть горечи почти двадцатилетних скитаний по пустыне наконец покинула его, и, когда он снова выпрямился, он стоял действительно очень прямо.


Фридрих Зорге дернул себя за рукав пальто. Он наклонился, чтобы услышать своего коллегу сквозь непрекращающийся рев толпы. Наполовину сердито, наполовину восхищенно Зорге спросил: "Что я должен сказать после того, как вы все это сказали?"


"То, что ты собирался сказать - что еще?" Ответил Линкольн. "Я подлил масла в воду, где только мог. Теперь ты продолжаешь и снова поднимаешь ее до шторма".


И Зорге сделал все, что мог. Это была речь, которая зажгла бы огонь под одной из небольших групп самоотверженных людей, к которым он привык обращаться, и она действительно зажгла огонь под некоторыми из толпы в Вашингтон-парке. Когда он говорил о Марксе, когда он говорил о 1848 году, когда он осуждал жестокое подавление Парижской коммуны, он задел струны во многих из них. Однако для многих, кто его слышал, это были чуждые вещи, не имеющие большого значения, и он ничего не сделал, чтобы соотнести их с опытом рабочего человека в Соединенных Штатах.


Слушая его, Линкольн понял, почему социализм так долго оставался таким незначительным движением: оно просто не было нацелено на простых американских рабочих. Он стремился изменить это. Он думал, что сделал хорошее начало.


Зорге шел все дальше, значительно дольше, чем Линкольн. Люди начали расходиться из парка. Когда социалист закончил: "Присоединяйтесь к нам! Тебе нечего терять, кроме своих цепей!"Некоторые аплодисменты, которые он получил, казались скорее облегченными, чем вдохновенными.


Полицейские начали кричать: "Теперь вы их слышали! А теперь убирайтесь отсюда к черту! Шоу окончено. Идите по домам". Возле платформы один из этих полицейских повернулся к своему приятелю и сказал: "Если кто-то хочет знать, мы должны взять всех этих сумасшедших фанатиков, бросающих бомбы, и вздернуть их. Это имело бы большое значение для наведения порядка в стране ".


Он не прилагал никаких усилий, чтобы говорить тише; если уж на то пошло, он хотел, чтобы люди на платформе услышали. Зорге повернулся к Линкольну и сказал: "Вы видите, как прислужники угнетателей выучили язык своих хозяев. Вы также видите, как они подражают мыслям своих хозяев. Когда мы пойдем на баррикады..."


Но Линкольн покачал головой. "Вы заметили, что он ничего не предпринимает по этому поводу. Первая поправка к Конституции защищает наше право свободно говорить". Он издал смешок, унесенный ветром. "Первая поправка также защищает его право свободно высказываться, каким бы неприятным я ни считал его мнение".


Зорге скорчил кислую мину. "Ба! Я иногда думаю, что вы, американцы, страдаете от избытка этой свободы".


"Если вы так считаете, вам следовало вступить в союз с Бенджамином Батлером или с демократами, а не со мной", - ответил Линкольн. "И когда вы говорите, что вы американцы, вы показываете, почему социалисты до сих пор не проявили себя лучше. Вы должны помнить, что вы не смотрите на Соединенные Штаты и их граждан с какой-то внешней точки зрения. Вы - мы - часть их ".


Если бы он говорил сердито, союз между его крылом Республиканской партии и социалистами мог бы распасться тут же. Как бы то ни было, взгляд, который послал ему Зорге, был скорее задумчивым, чем раздраженным. "Возможно, вы касаетесь здесь чего-то важного. Возможно, вы действительно это делаете", - сказал газетчик. Задумчивым тоном он продолжил: "Социализм во Франции отличается от социализма в Германии. Возможно, социализм в Соединенных Штатах окажется отличным от обоих ".


"Спускайтесь оттуда, вы, проклятые сумасшедшие придурки, - сказал полицейский, который минуту назад приказал их повесить, - пока вы оба не замерзли до смерти, и пока я тоже".


Зорге, возможно, не слышал его. "Когда придет время для роста, поскольку диалектика доказывает, что это время придет, мне интересно, какое лицо будет у социализма в Конфедеративных Штатах".


Линкольн остановился на полпути вниз по ступенькам. "Черный", - предсказал он. "Если когда-либо и был пролетариат, безжалостно угнетаемый и ценимый только за свой труд, то это негритянское население КСА".


"Интересная идея", - сказал Зорге. "На данный момент это люмпен-пролетариат, лишенный интеллигенции, через которую можно излить свой гнев. Но со временем это тоже может измениться ". Казалось, он внезапно осознал, что остался один на платформе. Также внезапно, казалось, он осознал, насколько ему холодно. "Брр! Давайте отправимся ".


Окруженные своими сторонниками, Зорге и Линкольн вышли из парка Вашингтона. Такси ждали, чтобы отвезти их обратно в Чикаго. Фридрих Зорге вскочил в одно из них. Он помахал Линкольну. "Сегодня город, завтра мир", - весело сказал он, затем дал водителю свой адрес. Такси с грохотом отъехало.


Пригнув голову, чтобы протиснуться в короткий узкий дверной проем, Линкольн забрался в другое такси. "Куда?" - спросил его водитель. Он назвал адрес своего сына. Кучер ничего не сказал, но щелкнул вожжами и тронулся с места.


Фридрих Зорге жил в тесной, захламленной, темной квартире на южной стороне. Линкольн навещал его там. Он не посетил Линкольна в свою очередь; Роберт очень ясно дал понять, что, в то время как его отцу были рады в его роскошном доме, политические партнеры его отца - нет. Линкольн вздохнул. Когда-нибудь скоро ему придется искать собственное жилье. Идея о социалистическом лидере, действующем из особняка, показалась ему слишком абсурдной, чтобы выразить это словами.


Такси медленно пробиралось сквозь суету Чикаго. Чем дальше в город, тем больше разводов сажи было на снегу на земле. Линкольн выглянул через грязное окно на суету и грязь. "Завтра мир", - тихо сказал он. "Завтра - мир".


****


Джеб Стюарт обозревал великолепную местность, окружающую его, с чувством, более близким к отчаянию, чем восхищению. Горы Сьерра-Мадре, продолжение Скалистых гор к югу от границы с США, были крутыми и коварными и изобиловали бесконечными тропами, недостаточно широкими для того, чтобы двое мужчин могли ехать рядом - часто едва достаточными для одного человека на верблюде или верхом - и полными бесконечных долин, где бесконечное количество индейцев могло разбить лагерь и ускользнуть от его людей. А перемещать оружие было еще труднее, чем перемещать людей.


Полковник Кэлхаун Рагглс ехал всего на пару человек впереди себя. "Жаль, что верблюдам не удалось загнать проклятых апачей", - сказал Стюарт. Он пожалел о своих словах, как только они слетели с его губ; он знал, что Рагглз сделал все, что мог, чтобы сбросить краснокожих воинов с небес.


Командир Пятого кавалерийского полка Конфедерации оглянулся через плечо. "Сэр, я, честное слово, думал, что мы прогоняем их, как гончие гонятся за енотом. Они сделали дураков из меня и моих солдат, и мне не стыдно в этом признаться. Любой человек, который может сделать дураков из моих солдат - что ж, это люди из моей книги ".


"Они много лет дурачили "Янкиз"", - сказал Стюарт, делая все возможное, чтобы подбодрить Рагглса после того, как сбили его с ног. "Они тоже помогли нам одурачить янки, помните. Может быть, они решили, что теперь наша очередь".


Полковник Раглкс покачал головой. "Дело не в этом, во всяком случае, не во всем. После того, как они сожгли Кананею, они чертовски хорошо знали, что мы не могли позволить им пройти мимо, и поэтому они направились в горы ". Его голова тоже моталась то в одну, то в другую сторону, без малейшего признака того, что он наслаждался пейзажем. "И теперь мы должны их откопать. Ррр". Шум, который он издавал, был очень недовольным.


Из-за спины Стюарта выступил майор Горацио Селлерс: "Во всем этом деле есть одна хорошая вещь".


"Что? О блуждании по горам больше месяца, причем, черт возьми, едва ли не единственный раз, когда апачи проявляют себя, - это когда они убивают в кустах нескольких наших разведчиков?" - Воскликнул Стюарт. Кэлхаун Рагглз тоже недоверчиво покачал головой.


Но, конечно же, Селлерс придумал одно, сказав: "Если мы выгоним апачей из их здешних укрытий, нет ни малейшего шанса, что они когда-нибудь придумают новые, потому что во всем мире не может быть ничего лучше".


"Клянусь Богом, майор, в этом вы правы", - сказал Рагглз. Стюарт обнаружил, что тоже кивает. Странным образом слова Селлерса принесли утешение. Адъютант был прав: хуже, чем сейчас, просто не было.


Медленно, с трудом солдаты спускались в долину, где они собирались разбить лагерь на ночь. У Стюарта и близко не было с собой таких больших сил, какие отправились из Кананеи в погоню за апачами. Во-первых, снабжение больших сил на этой изрезанной земле было невозможно. Во-вторых, охрана доставленных припасов требовала большого количества солдат. Некоторые из этих припасов, которые плохо охранялись, теперь находились в руках апачей.


Что-то маленькое, яркое и разноцветное, как драгоценный камень, на мгновение зависло перед Стюартом. Мгновение оно смотрело на него черными глазками-бусинками, а затем невероятно быстро метнулось под таким же невозможным углом.


"Колибри!" сказал он, пораженный. Он, конечно, видел колибри в Виргинии, знакомых рубиновогорлых птиц; в Эль-Пасо были и другие, иногда он видел их мельком, когда они жужжали от цветка к цветку, как огромные пчелы. Но он никогда раньше не видел ни одного с пурпурной короной и блестящим зеленым горлом. Ему стало интересно, какие еще странные существа обитают в горах.


Должно быть, он сказал это вслух, потому что майор Селлерс хрюкнул от смеха. "Ну, для начала, есть апачи", - сказал он. Он снял седло со своей лошади и положил его на круглый коричневый камень, затем начал чистить животное. Как и у любого хорошего солдата, его лошадь была первой.


К Стюарту подошел разведчик. "Сэр, - сказал он, - впереди есть тропа, во всяком случае, она похожа на ту, по которой когда-то давным-давно ходили апачи. Повсюду мексиканская добыча: платья, седла, мешки с мукой и тому подобное. Хотя ничего из этого нельзя назвать свежим. Думаю, они прошли этим путем в какой-то другой раз, когда совершали набеги в этих краях. Хотя это может означать, что мы подбираемся к ним все ближе. "


"Возможно". Стюарт осмотрел вершины впереди. На некоторых из них все еще светило солнце, хотя долину заполняла тень. Где-то там, наверху, вдоль этих хребтов, апачи шпионили за его лагерем, даже если у него не было ни малейшей надежды обнаружить их. Почти у всех индейцев было острое зрение. У них также были телескопы, украденные у армии США, и они знали, как ими пользоваться. Они, вероятно, знали, чем он занимается, лучше, чем он сам.


Едва эта мысль пришла в голову Стюарту, как Горацио Селлерс разразился шквалом гневных проклятий. Стюарт резко обернулся. "В чем дело, майор?" - спросил он.


"Мое проклятое седло исчезло", - ответил Селлерс. "Я поставил эту дурацкую штуку на камень прямо там", - он указал, - "и теперь его нет".


Этого не было. "Ты действительно положил это туда", - сказал Стюарт. "Я видел, как ты это сделал. Сейчас этого там нет". Это указывало на очевидное.


"Этот сукин сын, черт возьми, не мог встать и уйти сам по себе", - сказал Селлерс. "Если я найду ублюдка, который это поднял, я заставлю его пожалеть, что он вообще родился". Он обвел взглядом веселящихся солдат, которые наблюдали и слушали его. Стюарт мог бы заподозрить - Стюарт действительно подозревал - их тоже. Следующий солдат, которому не понравилась бы шутка над начальством, был бы первым.


Один из мужчин указал на участок низкорослого дуба высотой по пояс недалеко от границы света, отбрасываемого костром. "Сэр, разве это не ваше снаряжение?"


Взгляд Селлерса проследил за поднятым пальцем полицейского. "Так и есть, клянусь Иисусом!" - прогрохотал он. "Как, черт возьми, это могло там оказаться?" Он повернулся к ближайшим кавалеристам. "Хорошо, признавайтесь. Кто из вас, мерзавцев, пошел и сдвинул его?"


Вместо того, чтобы признаться, солдаты все отрицали, каждый яростнее предыдущего. В свое время Стюарт слышал, как очень многие солдаты говорили очень много лжи. Как и во всем остальном, некоторые были хорошими, некоторые плохими, некоторые безразличными. Либо все эти люди были вдохновенными лжецами, либо... "Майор, я думаю, что они, возможно, говорят вам правду".


"Да, сэр!" Майор Селлерс вытянулся по стойке смирно, застыв, как трупное окоченение: уважение, преувеличенное до пародийности. Он точно развернулся и протопал к седлу. Когда он поднял его, то выругался, скорее испуганно, чем яростно: "Сукин сын! Ты это видел?"


Несколько человек, включая Стюарта, ответили "Нет". Большинство из них добавили "Что это было?" или что-то в этом роде.


"Броненосец". Селлерс стоял, держась за седло, с необычайно глупым выражением на лице. "Должно быть, я положил эту штуку", - он взвесил ее в руке, - "на гребаный броненосец вместо камня. Она просто убежала в кусты".


С определенной долей удовольствия Стюарт сказал: "Седло не поднялось и не слетело само по себе, а? На этот раз, черт возьми, все получилось".


Селлерс перенес его обратно на своей лошади и с показной осторожностью поставил на ровный участок земли. Эта осторожность не помешала ему быть безжалостно избитым солдатами Конфедерации остаток ночи. Стюарт внес свою лепту в драку, или, может быть, чуть больше. Если бы притаившиеся апачи, где бы они ни были, смогли понять, из-за чего весь сыр-бор и перья, они, вероятно, тоже смеялись.


Однако, когда наступило утро, время для смеха прошло. Армия Стюарта снова пришла в движение, продвигаясь по тропе, которую разведчики обнаружили накануне вечером. Поначалу она была широкой и легкой, но вскоре сузилась и стала круто подниматься. Вьючный мул перевалился через борт и скатился на дно оврага. Он вскарабкался на ноги, ничуть не потрепанный, если не считать лоскута шкуры, содранного с его бока. Несколько минут спустя другой мул сбился с шага. Его вопль ужаса резко оборвался на полпути вниз по каменистому склону. Он не поднялся, когда перестал катиться, и больше не поднимется. Его голова вывернута под неестественным углом.


Чуть позже полудня разведчик вернулся в Стюарт с добычей: патроном "Тредегар", который, должно быть, обронил апач. "Должно быть, один из краснокожих, за которыми мы охотимся, сэр", - сказал парень. "Означает, что мы на правильном пути".


"Да". Стюарт поднял голову. "Не может означать ничего другого". На земле к югу от границы было очень мало людей - тогда, когда это было к югу от границы. "Может быть, мы их еще догоним". Он нахмурился. "И, может быть, они оставили это там, чтобы ты нашел, чтобы они могли заманить нас в ловушку". Он приказал еще разведчикам выдвигаться вперед и послал людей карабкаться вдоль линии хребта, чтобы вынюхать любую засаду на обоих флангах.


В следующей долине, куда они пришли, они нашли остатки лагеря мексиканской армии. Лагерь выглядел так, словно был покинут в большой спешке пару лет назад, а затем разграблен индейцами. "Они действительно пытались их подавить", - сказал полковник Кэлхаун Рагглз.


"Да, и посмотри, к чему это их привело". Майор Селлерс говорил как человек, выносящий суждение.


"Мы добьемся большего", - сказал Стюарт. "Мексиканскую империю никто не назвал бы энергичной в борьбе с индейцами. Мы сделаем это, потому что им отсюда некуда бежать ".


"Они могли бы отправиться в США, сэр", - сказал Селлерс.


Стюарт покачал головой. "Не после того, как они выступили с нами заодно против янки. США скорее убьют их, чем посмотрят на них после этого, попомните мои слова. Мы были бы такими же. Если банда команчей выйдет из Нью-Мексико и захочет встать на нашу сторону против "проклятых янки", позволим ли мы им?"


Рагглз был лучше всех подготовлен, чтобы ответить на это, и ответил: "Нет, сэр. Это случилось один или два раза, вскоре после войны за отделение: некоторые команчи посчитали, что смогут натравить нас и Соединенные Штаты друг на друга ". Его улыбка была совершенно мрачной. "Несколько дней после этого канюки хорошо питались".


Двумя долинами глубже в горы конфедераты наткнулись на заброшенный лагерь апачей, и к тому же не старый: часть золы в кострищах была еще теплой, в то время как мухи жужжали над костями разделанных коров. "Теперь мы кое-чего достигли", - сказал Стюарт с большим удовлетворением, чем выказывал с тех пор, как армия погрузилась в божественно красивую, адски пересеченную местность Сьерра-Мадре. "Если мы сможем обратить их в бегство, они начнут совершать ошибки, а они не могут себе этого позволить".


Он отдал приказы. Из долины вели три тропы. Конные разведчики быстро проскакали по всем из них. С интервалом в полминуты три взрыва разорвали тишину. В целом, они стоили четырех человек убитыми и полудюжины ранеными. Один из этих раненых, один из самых удачливых, сказал Стюарту: "Это был заряд, зарытый в землю, сэр, с растяжкой для лошади или человека, чтобы привести его в действие". Кровь пропитала тряпку, обернутую вокруг его предплечья. "Я не думал, что эти ублюдки-апачи знают о подобных маленьких трюках".


Стюарт и майор Горацио Селлерс посмотрели друг на друга. Оба одновременно произнесли одно и то же имя: "Бацинас". Стюарт продолжал: "Как зовут того янки, который каждый день перед завтраком придумывает новое изобретение? Том Эдисон, вот кого я имею в виду. В лице этого парня апачи заполучили себе настоящего Тома Эдисона ".


"Если они собираются начать устанавливать торпеды на дороге, мы не сможем броситься за ними", - сказал Селлерс.


"В любом случае, мы не можем броситься за ними в этой стране", - ответил Стюарт. "Пока мы их получаем, это главное".


К несчастью, Селлерс сказал: "Проклятые краснокожие даже не дали нам подсказки о том, каким путем они пошли. Если бы они пустили торпеду по одному следу и оставили в покое два других, у нас было бы довольно четкое представление, по какому из них следовать ".


"Не обязательно", - сказал Стюарт. "Торпеда на одном следе может с такой же легкостью заманить нас в засаду или на ложную тропу, как и указать путь, которым действительно ушли индейцы. Они более чем достаточно умны, чтобы сделать что-то подобное. Мы это видели ".


Майор Селлерс выглядел еще более несчастным, прежде чем, наконец, кивнул. "Я уже говорил раньше, нам следовало их перебить", - пробормотал он.


"Мы нашли им хорошее применение на территории Нью-Мексико", - сказал Стюарт. "Если бы они не поссорились с мексиканцами, мы бы все еще были с ними в хороших отношениях". Он вытянул шею, чтобы оглядеться. На какой из скал впереди прятались апачи с тредегарами? За какими кустами они прятались? Он не мог даже предположить, и это его беспокоило. Он что-то пробормотал себе под нос: "Теперь мы должны убедиться, что они нас не убьют".


С некоторыми опасениями он направил свой отряд вниз по тропе, которой, по сообщениям разведчиков, чаще всего пользовались. Колонна не успела уйти далеко, когда валуны с грохотом покатились по склону горы над ними. Лавина смела нескольких людей, лошадей, верблюдов и мулов с тропинок в ущелье внизу. На мгновение Стюарт заметил людей наверху, смотрящих на то, что сотворили их руки. Когда солдаты Конфедерации открыли по ним огонь, они исчезли. Он надеялся, что его люди подстрелили кого-нибудь из них, но он бы не стал на это ставить.


"Вперед", - крикнул он солдатам. "Мы просто продолжим преследовать их, вот и все".


Примерно в полумиле дальше по тропе произошел еще один оползень. Конфедераты упрямо продвигались вперед. "В этом разница между нами и Мексиканской империей", - сказал майор Селлерс. "Если бы апачи немного поколотили мексиканцев, они бы ушли. Краснокожие, должно быть, считают, что мы сделаем то же самое". Он покачал головой. "Этого не произойдет".


"Действительно, нет", - сказал Стюарт. "Мы научим их новому счету".


Возможно, упорство его армии привело индейцев к новой расплате. Или, может быть, он все-таки выбрал правильную тропу и приближался к какому-то лагерю, который разбили люди Джеронимо, покинув укрытия, которые уже нашли его солдаты. Какова бы ни была причина, апачи начали стрелять в конфедератов со склонов над ними и из-за камней и кустов впереди.


Солдаты, в которых попали, кричали. Солдаты, которые, однако, не пострадали, вступили в бой с яростной радостью. Если бы апачи выстояли и сражались, они могли бы дать отпор. По выкрикнутому приказу Стюарта они вышли вперед, спешившись, чтобы продвигаться по местности, которую не могли пересечь их лошади. Серую и орехово-коричневую форму было трудно разглядеть на фоне камней и грязи, когда они продвигались вперед.


Стюарт выкрикнул и другие приказы бегущему. Мужчина бросился назад по тропе, пробиваясь сквозь поток идущих вперед солдат. Он выполнил свою работу лучше - что означало быстрее, - чем Стюарт смел надеяться. Прошло всего несколько минут, прежде чем сначала одно, а затем и другое армейское полевое орудие начали выпускать снаряды по позициям, с которых вели бой апачи. Пронести это оружие по тому, что считалось тропами в Сьерра-Мадре, было непосильным трудом - к счастью, не убийственным трудом, - но теперь это принесло свои плоды.


Апачи не любили попадать под обстрел - или, возможно, это нервировало их там, где мимо проносились пули, потому что это было менее привычно. Это заставляло некоторых из них выходить из укрытий, ошибка, часто фатальная. С криками и улюлюканьем конфедераты пешком пошли вперед.


Американские солдаты на позиции, подобной той, которую занимали апачи, сразились бы со своими противниками-конфедератами и заставили бы их платить высокую цену за каждый отвоеванный фут. Если бы Стюарт защищал эту позицию против янки, он поступил бы так же. Однако апачи сражались не для того, чтобы тратить людей. Он видел это раньше. Когда на них оказывалось давление, они не видели ничего постыдного в бегстве от опасности.


Стрельба постепенно затихла, поскольку солдаты К.С. больше не находили целей, реальных или воображаемых: Стюарт был уверен, что его люди часто стреляли по кустам, камням и даже - он взглянул на майора Селлерса - по броненосцам. "Вперед!" - крикнул он, и колонна двинулась вперед.


В нескольких сотнях ярдов от того места, где обосновались апачи, тропа вела в другую широкую плодородную долину. Из родников на склонах холмов стекала вода. Даже зимой все было зеленым. Щебетали птицы. Жужжали мухи. У апачей там был лагерь. Он был покинут в гораздо большей спешке, чем тот, который армия Стюарта захватила ранним утром. Пара голов крупного рогатого скота, которых индейцы не смогли забрать с собой, жалобно замычали.


Майор Горацио Селлерс потер руки. "Мы обратили их в бегство, клянусь Богом!"


Джеб Стюарт огляделся, как и в другом покинутом лагере. Он не увидел никого, кроме своих людей. Это не означало, что никто, кроме его собственных людей, не видел его, и он знал это. "У них достаточно мест, куда можно бежать", - сказал он, не в таком восторге от того, что изгнал индейцев из их убежища, как он предполагал.


"Рано или поздно мы их достанем", - сказал его адъютант.


"Да, я думаю, мы тоже", - согласился Стюарт. "Как вы сказали, майор, мы намного упрямее мексиканцев. Но я не представлял, сколько тайных мест предлагает эта страна, пока не путешествовал по ней. Боюсь, мы еще долго будем работать - скорее всего, годы ".


Рот Селлерса скривился. "Мне не очень нравится эта идея".


"Я тоже, ни капельки". Стюарт выпрямился. "Тем не менее, это должно быть сделано, и я ожидаю, что мы это сделаем… в конце концов". После того, как последнее слово слетело с его губ, он пожалел, что произнес его. Затем он снова оглядел Сьерра-Мадре. Он вздохнул. В конце концов, ему нужно было сказать.


Из такого маленького куста, что ни одному белому человеку и в голову не пришло бы использовать его в качестве укрытия, рявкнула винтовка. Что-то сильно ударило Стюарта в живот. Он хрюкнул, как при остром несварении желудка. "Боже мой!" Воскликнул Горацио Селлерс. "Генерал застрелен!"


Следующее, что осознал Стюарт, он лежал в грязи. Кто-то издавал звуки, похожие на лисицу, попавшую лапой в капкан. Он понял, что это был он. Началась боль. Это было очень плохо. Это было хуже, чем очень плохо. Это было потрясающе, ужасающе, всепоглощающе. Он корчился и стонал, а затем закричал, не стыдясь. Ничего из этого не принесло пользы.


Склонившись над ним, Селлерс крикнул: "Приведите хирурга, черт возьми!"


Кровь полилась между пальцами Стюарта, когда он схватился за себя. Хирург тоже не помог бы. Желая снова потерять сознание, Стюарт был в этом слишком уверен. Он снова закричал. Он ничего не мог с собой поделать. Как бы долго в конечном итоге это ни продолжалось, его бы здесь не было, чтобы увидеть это.


****


Бригадный генерал Джордж Кастер подбросил еще угля в печь в своей квартире в Форт-Бентоне. Огонь в плите горел веселым красным светом. Несмотря на это, ему было совсем не тепло. Снаружи завывала метель.


Он чиркнул спичкой о подошву своего ботинка и зажег сигару. Либби бросила на него неодобрительный взгляд. "Тебе обязательно это делать?" - потребовала она.


"Черт возьми, я должен", - сказал Кастер и втянул дым. Теперь он совсем не кашлял. Иногда дым даже был приятным на вкус.


"Разбита?" Либби уперла руки в бедра. Ее глаза загорелись. Она была очень решительным человеком. "Оти, ты не просто обещал не ругаться там, где я мог услышать. Ты обещал вообще не ругаться."


Кастер обнаружил еще одну приятную особенность сигары - это то, что она давала ему повод немного помолчать. Либби была не просто решительной; она была цепкой, как терьер. Знал бы Том, как неодобрительно она отнесется к его новым порокам. Том тоже любил ее, любил как брата. Бедный Том. Кастер задавался вопросом, исчезнет ли когда-нибудь пустота внутри него. Он так не думал. Когда он больше не мог использовать сигару, чтобы молчать, он сказал: "Времена изменились, и не к лучшему".


"И", - неумолимо продолжала Либби, - "ты пообещала своей сестре, что никогда больше не будешь пить спиртное, и я знаю, что ты также нарушила это обещание".


"Когда я обещал ей, я никогда не мечтал, что моя любимая страна потерпит унизительное поражение от рук чернокожих республиканцев не один, а дважды", - сказал Кастер. "Можешь ли ты винить меня, если я ищу утешения?"


"Я могла бы не винить тебя, если бы ты хоть раз искал утешения, хотя даже это было бы нарушением твоего обещания", - сказала Либби. "Но, вновь обретя привычку, от которой ты отказался так давно, ты потворствовал ей не один раз, а неоднократно".


Причина этого была проста: спустя двадцать лет Кастер заново открыл для себя, как сильно ему нравится ощущать, как виски струится по его телу. Однако выйти прямо и сказать об этом, показалось ему невежливым. Что он действительно сказал, так это "Я гораздо более умеренный, чем в прежние времена".


"Если ты имеешь в виду, что тебя не тошнит через каждые несколько шагов, то да, это правда". Голос Либби наполнился такой кислотой, что Кастер вздрогнул от нее так, как никогда не вздрагивал от вражеского огня. Она неумолимо продолжала: "Но если ты думаешь, что выполняешь свое обещание, я не могу согласиться".


Кастер не ответил. Он чувствовал себя в ловушке. Снежная буря не только помешала ему сбежать от жены, но и от полковника Генри Уэлтона. Уэлтон был образцом военной пунктуальности; ничто из того, что он делал, что бы он ни сказал, не могло быть истолковано как оскорбление по отношению к недавно получившему повышение начальнику, который теперь проживал в том, что так долго было его фортом. Тем не менее, Кастер чувствовал себя желанным гостем, как человек на последней стадии холеры.


Либби, возможно, выудила эту мысль из его головы. Она сказала: "Этот глупый полковник пехоты думает, что ему следует приписать больше заслуг за победу в битве при Тетоне, Оти. Я не могу представить почему, но он явно хочет. Каждый хочет немного славы, которая по праву должна принадлежать тебе ".


Что бы она ни думала о недостатках Кастера - а она редко скрывала свои мысли, - она была так же полна решимости, как и он, извлечь как можно больше пользы из его достоинств. Он сказал: "Я по-прежнему утверждаю и буду продолжать утверждать, что мы могли бы так же хорошо справиться с британцами без пушек Гатлинга, как и с ними. Том поддержал бы меня, я это знаю. Дорогой Господь, если бы только он мог тогда! Я бы хотел, чтобы этих глупых тварей вообще не было на поле боя; в этом случае не было бы и не могло возникнуть повода для спора ".


"Конечно, нет", - успокаивающе сказала Либби. Затем ее лоб, который, как она гордилась, оставался гладким, нахмурился. "Я бы хотел, чтобы полковника Рузвельта тоже не было на поле боя. Он украл большую часть одобрения, которое в противном случае досталось бы вам".


"Я думал об этом, - сказал Кастер, - и я решил, что это не имеет значения".


"Это определенно имеет значение", - возмущенно воскликнула Либби. Он кивнул, совсем чуть-чуть; ему удалось отвлечь ее от своих недостатков. Она продолжила: "Как ты можешь говорить, что это не имеет значения, когда у него есть то, что должно быть твоим?"


"Потому что, есть у него это или нет, что он может с этим сделать?" Сказал Кастер. "Он полковник добровольцев, чей полк был отозван с военной службы в США, поэтому он не может навредить моей армейской карьере. И он двадцатитрехлетний щенок, так что он не может быть моим соперником на каком-либо политическом посту, Конституция лишает его права заниматься такой деятельностью из-за его возраста. Q.E.D., как любили говорить мои инструкторы по тайнам геометрии."


"Все это может быть так", - сказала Либби, а затем неохотно добавила: "Я полагаю, что все это так. Тем не менее, я очень рада, что он покинул Форт Бентон. Говорите о нем, что хотите, в этом человеке горит столько амбиций, что хватило бы на сотню Генри Уэлтонов. Отрицайте это, если можете. Ее подбородок вызывающе вздернулся.


"Пусть он будет настолько амбициозен, насколько ему нравится", - сказал Кастер. "Его желания не могут пересекаться с моими".


Ее голос понизился почти до шепота: "Как вы думаете, вас можно выдвинуть на пост президента? Как вы думаете, вас выдвинут на пост президента?"


"Я могу быть", - ответил он. "Джексон был. Харрисон был. Тейлор был. Уинфилд Скотт тоже был, хотя и потерпел неудачу на выборах ".


"Кто бы ни встретился с Блейном через год, он не проиграет", - сказала Либби.


"Нет, я бы так не думал", - согласился Кастер. "Буду ли я выдвинут, зависит от того, смогу ли я сохранить свое имя в глазах общественности до настоящего времени, а также от того, решат ли лидеры партии, что я тот человек, чье имя они хотят выдвинуть на съезде".


"И какую бы славу этот Рузвельт ни приобрел за ваш счет, обе эти вещи станут менее вероятными", - указала Либби. "Вот. Вы видите? Вы противоречите сами себе". Она выглядела такой торжествующей, как будто только что отбросила вторгшуюся британскую армию.


Прежде чем Кастер смог ответить, кто-то постучал в дверь его каюты. Сквозь завывающий ветер донесся голос солдата: "Приветствия полковника Уэлтона, генерал, и не могли бы вы и ваша дама присоединиться к нему за ужином?"


"Да, мы придем", - сказал Кастер, а затем, обращаясь к Либби: "Укутайся потеплее, моя дорогая, и мы посмотрим, что повара приготовили на ужин". Ее пальто было из ангорской овцы и теплым. Его собственное, из шкуры буйвола, хорошо послужило ему в полевых условиях.


Тем не менее, тот первый ужасный глоток воздуха, как только он покинул свою каюту, почти заморозил его легкие снаружи. Его зубы стучали. Мгновение спустя он тоже услышал щелканье Либби вдали.


Вокруг него кружился снег, превращая даже короткую прогулку до офицерской столовой в приключение. Путь был еще более неопределенным, потому что ставни в столовой, как и на большинстве других помещений в Форт-Бентоне, были закрыты, чтобы сохранить тепло. Кастеру пришлось нащупывать защелку. Только когда он открыл дверь, желтый свет лампы вырвался наружу и осветил бесконечно летящий снег - и как только он открыл дверь, изнутри раздались крики "Закрой ее!".


Он махнул Либби, чтобы она шла впереди него, затем вошел в столовую и закрыл за собой дверь. Первый глоток теплого воздуха внутри был почти таким же ошеломляющим, как и первый морозный вдох снаружи. На его лбу выступил пот. Он в спешке сбросил пальто. Либби сделала то же самое.


"Добрый вечер, генерал Кастер, мэм", - сказал Генри Уэлтон. Он встал и отдал честь.


Кастер отдал честь в ответ. "Добрый вечер, полковник", - сказал он. Да, все было совершенно пристойно, совершенно корректно и холоднее, чем снежная буря снаружи. Все было так с тех пор, как он привел Пятую кавалерийскую в Форт Бентон после начала года. Он шмыгнул носом и улыбнулся. "Что у нас на ужин?" он спросил. "Что бы это ни было, оно определенно вкусно пахнет".


Иногда его притворство ненадолго растопляло лед. Сегодня был один из таких случаев. Генри Уэлтон действительно улыбнулся в ответ и ответил вежливым тоном: "Жареный картофель с нашего собственного огорода, вареные бобы и соленая свинина, а также жареные цыплята из прерий". Он даже придумал небольшую шутку: "Не так уж сложно сохранить мясо свежим в это время года".


"Действительно, нет". Кастер попытался пошутить в ответ: "Не слишком сложно сохранять мясо твердым, цитер, в это время года".


Уэлтон снова улыбнулся. То же самое сделали пара его младших офицеров. То же самое сделал Кастер, с некоторым усилием. Это не сильно помогло. Он и офицеры Седьмого пехотного полка Уэлтона улыбались, проходя мимо друг друга, как экипажи, проезжающие по противоположным сторонам дороги.


Кастер любил жареную картошку, хотя жареный лук - или лук любого другого сорта - ему понравился бы еще больше. Фасоль и свинина были фасолью и свининой; он ел их столько лет, что почти не замечал их на своей тарелке, разве что они помогали набить желудок. Ему понравились цыплята из прерий. Все они были с темным мясом и насыщенным вкусом.


Пара бутылок виски и кувшин лимонада из концентрата разошлись по столу. Большинство офицеров пили виски. Либби наполнила свою жестяную кружку лимонадом и демонстративно передала кувшин Кастеру. "Не хочешь немного, Аутист?"


Это прозвучало бы безобидно для любого, кто плохо ее знал. Для Кастера это было совсем не так. "При такой погоде, я действительно думаю, что предпочел бы иметь что-нибудь, что помогло бы мне согреться", - сказал он. Одна из бутылок виски стояла в пределах досягаемости. Он налил немного - ни в коем случае не огромную порцию - в свою чашу, затем высоко поднял ее. "Посрамление нашим врагам!"


Даже Уэлтон и его офицеры не могли придраться к этому тосту. Они выпили с Кастером. Когда ликер потек по его горлу, Либби одарила его взглядом, который должен был полностью нейтрализовать его согревающий эффект, но почему-то не совсем. Она не сделала ничего больше. На публике она стояла на четвереньках позади Кастера, потому что любое другое поведение могло бы навредить его шансам. Что она могла сказать, когда они вернутся в свою каюту, было другим вопросом. Кастеру не хотелось думать об этом. Чтобы отвлечься от мыслей об этом, он налил в стакан еще виски. Либби послала ему еще один ледяной взгляд.


"Действительно, замешательство для наших врагов", - сказал Генри Уэлтон. Он тоже пил виски и не скрывал этого. "С нашей точки зрения, это лучшее, что могло бы поразить их, и единственное, что могло бы низвести их до нашего уровня".


Когда дело доходило до политики - без сомнения, за исключением политических амбиций Кастера, - Кастер и офицеры Седьмого пехотного полка были не так уж далеки друг от друга. Почти все до единого они ненавидели администрацию, находящуюся в настоящее время в Вашингтоне, или, скорее, в Филадельфии, после того, как она была изгнана из Вашингтона. Только присутствие Либби Кастер и жен некоторых других офицеров удержало их от выражения своего мнения в выражениях еще более резких, чем те, которые они использовали.


Кастер сказал: "Мы не знали, какого черта мы делали, когда развязывали войну, и мы также не знаем, какого черта мы делаем сейчас, когда пытаемся заключить мир".


" Блейн не может смириться с тем, что отдаст половину штата Мэн", - презрительно сказал Уэлтон. "Если он это сделает, штат, в который мы отправим его обратно, станет меньше".


"Мы должны были повесить Линкольна - посмотрите на то, что он сейчас творит, - и мы должны были повесить этого проклятого идиота Блейна тоже", - сказал Кастер. Даже с виски в нем, он не стал бы ругаться в присутствии женщин.


"Вот что получается при избрании республиканцев", - сказала Либби. Там ее мнение совпало с мнением мужа.


"Когда у нас наконец наступит мир - если у нас наконец наступит мир, - это тоже будет притворством, ничем иным, как мистификацией и надувательством", - сказал Кастер. "Так было всегда. Рано или поздно Пятая отправится обратно в Канзас, и мы проедем вдоль границы с КСА, и наверняка, как дьявол, подъедут кайова и команчи и сожгут ферму, убьют мужчин и поступят еще хуже с женщинами, а затем они вернутся на индейскую территорию, где мы не сможем последовать за ними. Это продолжается со времен Войны за отделение, и что мы можем с этим поделать? Ничего ужасного я не вижу. Последовало продолжительное молчание. После этого Кастер добавил: "Так было всегда, и я не думаю, что это изменится в ближайшее время. Хотел бы я это сделать, но я этого не делаю ".


Не совсем тихо один из офицеров Генри Уэлтона пробормотал: "Я бы хотел, чтобы Иисус Пятый вернулся в Канзас и избавил нас от дьявола".


Еще одна многозначительная тишина заполнила комнату, на этот раз далеко не такая сочувственная и дружелюбная, как первая. Кастер мог бы взорваться. Вместо этого (и он увидел, что Либби смотрит на него с удивлением) он потягивал виски и делал вид, что не слышит. Когда Пятый полк вернется в Канзас, он не вернется с ним, по крайней мере, не в качестве командира полка. Это была слишком маленькая должность для бригадного генерала. Может быть, как это делал Джон Поуп до отправки в Юту, он взял бы на себя командование несколькими полками. Может быть, Военное министерство отправило бы его обратно в Вашингтон, чтобы помочь навести там порядок. Сделал он это или нет, кто-то должен был бы позаботиться об этом.


И, может быть, когда наступит 1884 год, он сложит с себя полномочия, снимет форму, наденет гражданский мешковатый костюм и цилиндр и начнет кампанию не против британцев, конфедератов или индейцев, а против явных и многообразных беззаконий Республиканской партии. Это, однако, зависело не только от него. Ему придется посмотреть, что - и кого - имели в виду лидеры демократов.


Генри Уэлтон сказал: "Генерал, когда вы все-таки вернетесь в Канзас, не могли бы вы оставить здесь несколько своих расчетов "Гатлинга" для защиты от очередного британского вторжения?"


"Ну, конечно", - сказал Кастер. "На самом деле..." Он собирался сказать: "Добро пожаловать в каждый из них, черт возьми". Прежде чем он успел это сделать, он увидел, что Либби пристально смотрит на него. Этот взгляд напомнил ему о бойне, которую гатлинги учинили кайова. Они могут сделать то же самое снова. Том, несомненно, так бы и подумал. Он смягчил свои слова: "На самом деле, ты можешь взять их несколько".


"Спасибо, сэр". Судя по тону Уэлтона, он ожидал, что Кастер отдаст ему все хитроумные приспособления.


Возможно, виски помогло разжечь смех Кастера. Быть слишком предсказуемым не годилось. "Приходите ко мне завтра, полковник, и мы посмотрим, сможем ли мы решить, сколько человек может остаться здесь, а сколько отправится с нами".


"Да, сэр, я сделаю это", - ответил Уэлтон. "Я действительно желаю вам всего наилучшего по возвращении в Канзас". Это было более вежливо, чем то, как выразился его младший офицер, но означало то же самое. Генри Уэлтону не нравилось, что с ним в вигваме был более крупный вождь.


Когда ужин закончился, Кастер и Либби вернулись в свои покои. Снаружи было холодно, и с тех пор, как они пришли в столовую, стало еще холоднее. Внутри было приятно и тепло. Либби произнесла одно слово: "Виски". Внезапно внутри стало холоднее, чем на улице, в снегу. Кастеру захотелось еще выпить.


## Глава 20


Значит, вы согласились, генерал?" Alfred Von Schlieffen asked. "Вы пошлете офицеров в Берлин для изучения методов Германской империи?" Вы пошлете офицеров в Берлин, чтобы они научились все делать правильно? вот что он имел в виду, но, хотя он и не дипломат, он знал, что лучше так не формулировать.


Генерал-майор Уильям С. Роузкранс почесал кончик своего длинного носа, затем кивнул. "Это согласовано, полковник, - сказал он немецкому военному атташе, - или, скорее, президент, государственный секретарь и я согласны с этим. У Королевского военно-морского флота, к сожалению, другие идеи".


Шлиффен сказал: "Если бы президент Блейн заключил мир некоторое время назад, британцы не сочли бы необходимым возобновлять блокаду вашего побережья".


"Я болезненно осознаю это", - сказал Роузкранс, и в его голосе действительно звучала боль. "Я бы сказал, что вся страна болезненно осознает это - вся страна, за вычетом одного человека".


"Что можно сделать, чтобы убедить его?" Спросил Шлиффен. "Даже если бы он хотел подготовиться к новой войне, он не может больше сражаться сейчас. Ему нужно выиграть время, за которое Соединенные Штаты смогут оправиться от этой борьбы. Так было всегда. Так, я думаю, будет всегда ".


"Вы знаете басню о чертовом осле, мечущемся между двумя тюками сена, полковник?" Спросил Розкранс. После того, как Шлиффен кивнул, главнокомандующий США продолжил: "Что ж, сэр, Джеймс Г. Блейн и есть тот осел, за исключением того, что оба тюка отравлены. Если бы ты был одним из моих полковников, а не одним из полковников кайзера, я бы тоже сказал, что он был задницей призовой лошади. Но это не так, поэтому я не буду."


"Но вы только что..." Шлиффен замолчал, осознав, что именно сделал Роузкранс. Военный атташе шмыгнул носом, как будто у него была простуда. Он и раньше чувствовал запах спиртного в дыхании Роузкранса. Сейчас он этого не чувствовал. Гнев и разочарование также могли толкнуть мужчину на неосторожный поступок.


Роузкранс продолжал: "Один тюк сена - это заключение мира с ублюдками, которые нас избили. Но это означает признание, что они нас избили, и он не может этого вынести. Другой бейл возвращается к войне с 'cm. Но если мы это сделаем, единственное, что произойдет, это то, что они еще немного поколотят нас. Он знает столько же, но продолжает пытаться довести это до тошноты. И это не оставляет ему ничего другого, кроме как колебаться. Тупой дурак тоже неплохо справляется с этим, не так ли? В любом случае, в последнее время у него было достаточно практики."


"Однако это колебание..." Шлиффену понравилось звучание этого слова, и он повторил его: "Это колебание не может продолжаться долго. Президент Блейн должен помнить, что он не единственный, кто может снова начать войну. Приди рано или поздно, твои враги заставят тебя сражаться, если ты не подчинишься сейчас. Эта блокада - всего лишь мелочь. Могло бы произойти гораздо больше. Пришло бы гораздо больше ".


Морщины Роузкранса стали глубже. "Я знаю это, черт возьми. У тебя будет друг в Ричмонде - я имею в виду твоего атташе в Конфедеративных Штатах".


"Aber naturlich, a colleague." Шлиффен внес исправление, не заметив, что он это сделал. После смерти его жены - в значительной степени и до смерти жены тоже - он настолько погрузился в работу, что у него не оставалось времени на друзей.


"Тогда вы получите от него известие, так или иначе, что Конфедеративные Штаты перебрасывают войска к Потомаку", - сказал Роузкранс.


"Да, я слышал это", - сказал Шлиффен, кивая. "Я не собирался бы говорить об этом, если бы вы этого не сделали; это не мое место".


"Они перебрасывают довольно много войск". Голос Роузкранса был кислым, тяжелым. "Железная дорога облегчает переброску большого количества войск в спешке - это намного проще, чем было бы перебрасывать их по дорогам по колено в грязи. Они приближаются к границе не для своего развлечения или для нашего ".


"Я знаю, вы также перебрасываете войска", - сказал Шлиффен.


"О, да". Главнокомандующий США покачал головой вверх-вниз. "Если они нападут на нас, мы дадим им лучший, черт возьми, бой, на который мы способны - ни на минуту не сомневайтесь в этом, полковник, лучший бой, на который мы способны. Но чего вы, возможно, не слышали, - теперь он почти шептал, как мальчик, рассказывающий о каком-то пугале или домовом, - так это того, что генерал Джексон вернулся в Ричмонд .


"Нет, я этого не слышал", - сказал Шлиффен. Услышав это, он услышал также, что Розкранс был побежденным человеком. Независимо от того, сколько людей США перевели на Потомак, Джексон нашел бы способ победить их, потому что Роузкранс думал, что Джексон найдет способ победить их. Кто-то - Шлиффен досадовал на себя, не вспомнив, был ли это Наполеон или Клаузевиц, - мудро сказал, что моральное отношение к физическому на войне такое же, как трое к одному. Как австрийская и прусская армии так долго шли в бой против Бонапарта, убежденные еще до начала боевых действий в том, что они проиграют, так и Роузкранс столкнулся с перспективой противостояния Джексону.


"Что ж, это правда; Черт побери, это правда", - сказал Розкранс.


Шлиффен слушал вполуха, пытаясь вспомнить, какой военный гений выдвинул это изречение. Он не мог. Подобно кусочку хряща, застрявшему между двумя задними зубами, это будет беспокоить его, пока он этого не сделает. Он осознал, что Роузкранс сказал что-то еще, что-то, что он полностью пропустил. "Извините, пожалуйста?" - сказал он, смущенный тем, что нагромождает одну профессиональную неудачу на другую.


"Я сказал, что несколько друзей в мире, несомненно, пригодились бы сейчас", - повторил Роузкранс.


"В этой войне у вас нет друзей, которые могли бы оказать вам помощь", - сказал Шлиффен. "Это была, я слышу от каждого американца, идея вашего президента Вашингтона. Этот человек уже много лет не был вашим президентом. Может быть, пришло время подумать о том, что с его времен положение, возможно, изменилось ".


"Я скажу вам, что я начинаю думать", - свирепо сказал Розкранс. "Я начинаю думать, что Вашингтон был никем иным, как вонючим виргинцем, и Ребс, черт возьми, вполне могут сохранить и его, и его идеи".


Шлиффен не улыбнулся. Он взял за правило не улыбаться. Улыбка не только противоречила бы его интересам и интересам его страны, он был таким решительно умеренным человеком, что улыбка все равно давалась ему нелегко. В своей обычной осторожной манере он сказал: "Я надеюсь, вы также скажете это своему президенту и своему министру иностранных дел - нет, государственному секретарю, как вы его называете".


"Я говорю это с тех пор, как все начало катиться под откос без всяких тормозов", - ответил Роузкранс. "Я говорю это всем, кто готов слушать. Полковник, если вы думаете, что президент Блейн склонен выслушать меня, вам лучше подумать еще раз. Если вы думаете, что он склонен выслушать кого угодно, вам лучше подумать еще раз ".


"Это нехорошо", - сказал Шлиффен.


Зазвонил телефон. Роузкранс дернулся, как будто его укусил слепень. "Угадай, кто это", - сказал он с мученическим вздохом. "Может, он и не слушает, но, клянусь Иисусом, ему нравится говорить".


Шлиффен покинул кабинет главнокомандующего. Позади него Розкранс проревел в новомодный инструмент. Когда Шлиффен вышел в приемную, капитан Сол Берриман оторвался от своих бумаг с выражением мученика на лице. "Auf Wiedersehen, Herr Oberst, " he said.


"До свидания, капитан", - ответил Шлиффен. Он испытывал большую симпатию к адъютанту Розкранса, способному молодому человеку, оказавшемуся в ситуации, когда его способности приносили его нации меньше пользы, чем это могло бы принести на поле боя.


Календарь говорил, что до весны осталось всего несколько дней. Несмотря на то, что говорилось в календаре, лил ледяной дождь. Шлиффен едва ли заметил это, когда подошел к ожидавшему его экипажу и забрался в него. Его мысли были где-то в другом месте. Наполеон или Клаузевиц? Клаузевиц или Наполеон? То, что он не мог заставить известный ему факт всплыть и привлечь к себе внимание, приводило его в ярость.


"Возвращаемся в заведение консула, полковник?" спросил водитель.


"Да", - отрезал Шлиффен. Он обращал на стучащие зубы водителя не больше внимания, чем на погоду, которая их вызвала. Колеса кареты немного поскользнулись на обледенелых камнях мостовой, но затем подковы лошади прикусили, и карета начала крениться.


Несмотря на погоду, недалеко от здания Военного министерства проходила какая-то политическая демонстрация. Социалисты, подумал Шлиффен, увидев красные флаги, которые намокли на их древках. В Германии он видел больше социалистических демонстраций, чем ему нравилось, но никогда до сих пор ни одной такого масштаба в Соединенных Штатах.


Когда он сообщил об увиденном Курду фон Шлозеру, немецкий посол в США кивнул. "Одна фракция собственной партии Блейна объединилась с социалистами", - сказал Шлозер.


"Неужели? Я не слышал". За исключением того, что они касались военных дел, Шлиффен уделял мало внимания политике.


Шлозер бросил на него взгляд, который говорил, что ему следовало бы внимательнее прислушаться к ним. "Если у нас не будет мира, скоро начнутся уличные бои. Теперь, когда социалисты стали сильнее, у нас может быть революция, Красная революция ", - сказал он. "Это страна революции, и социалисты - я имею в виду новых социалистов - знают это и используют это".


"Боже упаси", - сказал Шлиффен. "Если они попытаются поднять революцию, пусть их встретят железом и кровью". Использовав знаменитую фразу Бисмарка, он кивнул Шлозеру. "Вы знаете, я чувствую то же самое по отношению к социалистическому движению в Отечестве".


"О, да, мой дорогой полковник, конечно", - сказал Шлозер. "Ни один состоятельный, ни один здравомыслящий человек не мог бы сказать иначе. Но слишком много американцев, как и слишком много немцев, не имеют ни собственности, ни здравого смысла. А лидеры социалистов здесь, как и лидеры там, обладают избытком хитрости, если не здравого смысла".


"В Соединенных Штатах это было не так", - сказал Шлиффен. "Я так много знаю - иначе здешние социалисты вызвали бы гораздо больше проблем, чем они есть".


"Однако теперь люди, которые действительно что-то смыслят в политике, начали размахивать красными флагами в своих собственных целях", - сказал немецкий министр. "В вопросах политики Блейн теперь мертв, как соленая селедка. Даже если бы он мог быть переизбран раньше - для чего потребовался бы акт Божий - у него нет никакой надежды, поскольку большая часть его партии перешла на сторону радикалов. Он должен это понимать ".


"Это нехорошо", - сказал Шлиффен, обращаясь к Розекрансу. "Человек без надежды будет совершать иррациональные поступки. Поскольку Блейн совершал иррациональные поступки, даже когда ситуация для него самого и его страны выглядела лучше, кто знает, каким сумасшедшим и необузданным он может стать сейчас?"


"Посмотрим". Голос Курда фон Шлозера звучал менее мрачно, чем это сделал бы Шлиффен. Шлиффен подумал, не обманывает ли его начальник себя относительно того, насколько разумным может быть президент Блейн. Судя по тому, что видел немецкий военный атташе, ожидать здравого смысла от американцев было все равно что искать воду в пустыне: вы могли бы найти ее, но даже если бы и нашли, это был бы всего лишь оазис на обширном участке горячего, сухого, обжигающего песка.


"Наполеон!" - внезапно воскликнул он и почувствовал себя намного лучше в отношении мира. Горячий песок заставил его подумать о Египте, который заставил его подумать о кампании Бонапарта там, что, в свою очередь, напомнило ему о том, чья поговорка пришла ему в голову во время разговора с Розкрансом.


Курд фон Шлозер бросил на него любопытный взгляд.


Пару дней спустя, после телеграммы из Берлина, Шлозер попросил аудиенции у Блейна. Когда просьба была удовлетворена, немецкий министр попросил Шлиффена сопровождать его. "Конечно, ваше превосходительство, - сказал Шлиффен, - если вы считаете, что мое пребывание там принесет какую-то пользу. Если нет, у меня есть другие дела, которыми я должен занять свое время". Он все еще дорабатывал план действий против Франции, основную идею которого он позаимствовал из кампании Ли в Пенсильвании. У него были свои телеграммы из Берлина; Генеральный штаб с энтузиазмом воспринял присланный им набросок.


Но Шлозер сказал: "Вероятно, будут обсуждаться военные вопросы, поэтому ваше место со мной". Как бы Шлиффену ни хотелось продолжать копаться в своих книгах - какими бы неадекватными ни были его исследовательские инструменты здесь, в Филадельфии, - он мог только повиноваться. Подавив вздох, он отложил ручку и, тщательно заперев за собой дверь в свой кабинет, последовал за Шлозером вниз по лестнице к экипажу.


Яркий солнечный свет заставил его зажмуриться. Накануне над Филадельфией пронеслась плохая погода; теперь он мог поверить, что весна уже близко. Скоро - слишком скоро - лето сожмет восточное побережье Соединенных Штатов в своих жарких, потных кулаках.


Из Джермантауна карета двинулась в путь, петляя среди других подобных ей, грохочущих фургонов, мужчин верхом на лошадях, мужчин на велосипедах с невероятно высокими передними колесами и толп мужчин и женщин пешком. А затем, как это случилось со Шлиффеном, возвращавшимся из Военного министерства, политический митинг вызвал пробки, которые и без него были бы плохими. Теперь красные флаги развевались на дружеском ветру; теперь под флагами собрались не только самые преданные социалисты, те, кто не боялся ни катара, ни пневмонии. Теперь нервно выглядящие солдаты помогали полиции направлять багги, лошадей и пешеходов по улицам, запруженным демонстрантами.


Шлиффен и Шлозер так и не подошли ближе чем на два квартала к месту проведения митинга. Несмотря на это, крики социалистов заглушали цокот лошадиных копыт, скрежет железных шин по асфальту и визги и стоны осей, нуждающихся в смазке. "Вы можете разобрать, что они говорят, ваше превосходительство?" - спросил Шлиффен.


"Я верю, что крик - это "Справедливость!", - Шлозер прищелкнул языком между зубами. "Если бы я обращался с петицией к Всевышнему или даже к своему правительству, я бы скорее попросил о милосердии. Но ведь я старый человек и хорошо понимаю, как сильно мне это нужно. Размахивать флагами на улице - не спорт для стариков ".


Из-за митинга они опоздали к Дому Пауэла на пятнадцать минут. Президент Блейн отмахнулся от извинений Курда фон Шлозера. "Не беспокойтесь об этом, ваше превосходительство", - сказал Блейн. "Я хочу сказать вам, что вчера я получил телеграмму от американского министра в Берлине, в которой сообщается, что его переговоры с канцлером Бисмарком продолжают проходить успешно и что перспективы расширения сотрудничества во всех сферах между нашими двумя великими странами выглядят радужными".


"Я рад это слышать, господин президент", - сказал Шлозер, и Шлиффен кивнул, зная, что все сферы включают в себя военные. Но немецкий министр выглядел мрачным, когда продолжил: "Я также получил вчера телеграмму из Берлина, содержание которой я хотел бы обсудить с вами сейчас. Я должен сказать вам, что правительства Великобритании, Франции и Конфедеративных Штатов крайне недовольны медленными темпами переговоров с вашим правительством. Поскольку Германия нейтральна в этом конфликте, они объединились, попросив канцлера Бисмарка сделать меня каналом, через который они выражают вам свое недовольство. Если вы откажетесь выполнить их требования, я не могу отвечать за последствия ".


Блейн покраснел. Его большой нос луковицей покраснел больше, чем все остальное лицо. "Их требования возмутительны, невыполнимы!" - кричал он, как будто находился на трибуне, а не сидел в своем кабинете. "Как я могу уступить захватчикам такую большую часть моего родного штата? Как я могу согласиться с приобретением Конфедерацией земель, на которые эта нация не имеет права?"


"Если бы вы уступили Сонору и Чиуауа раньше, вам бы не грозила потеря части штата Мэн", - сказал Шлиффен. "Вы проиграли войну. "За победу", как сказал Бренн Галл римлянам, которых он победил ".


Блейн свирепо посмотрел на него. "Римляне закончили тем, что разгромили галлов, так что "Горе побежденным" относилось к завоевателям. Мы тоже можем сражаться".


К сожалению, Шлиффен покачал головой. "Нет, ваше превосходительство, не в этой войне. Вы побеждены".


Курд фон Шлозер сказал: "Причиной нашего опоздания, господин президент, была крупная демонстрация социалистов, которая вынудила транспорт объезжать ее".


Цвет лица Блейна снова потемнел. "Социалисты!" - сказал он, словно произнося непристойность. "Большинство из них - предатели Республиканской партии, и больше ничего".


"Как может быть", - сказал Шлозер. "Однако вы бы не согласились, что они оставляют ваше собственное политическое будущее более ... неопределенным, чем оно было до того, как произошел раскол в вашей партии?"


Теперь Блейн слышал откровенные высказывания как немецкого атташе, так и немецкого министра. "Вы подходите близко к краю, сэр", - прорычал он. Шлозер сидел бесстрастный, ожидая более чуткого ответа. Наконец, явно ненавидя каждое слово, Блейн сказал: "Возможно, ты прав".


Это был ответ, которого ждал Шлозер. "Будучи сейчас без надежды и, следовательно, без страха, ваше превосходительство, не можете ли вы действовать как бескорыстный государственный деятель и всем сердцем служить нуждам вашей страны? У вас есть шанс, господин Президент, и это редкий шанс для избранного должностного лица, сделать именно это, не думая о ваших собственных будущих политических преимуществах, поскольку у вас их не может быть ".


Если бы Блейна не было в комнате, Шлиффен, возможно, улыбнулся бы. Шлозер не смог бы навязать президенту Соединенных Штатов более разумный, более логичный курс. Оставался единственный вопрос, смогут ли здравый смысл и логика все еще достучаться до Джеймса Дж. Блейна.


Шлиффен добавил несколько слов от себя: "Если вы не сделаете этого, ваше превосходительство, ваша страна пострадает еще больше. В глубине души вы должны знать, что это так".


Снова Блейн долго молчал. Наконец, очень тихо он повторил: "Возможно, ты прав". Он испустил долгий, прерывистый вздох. "Заключить мир с врагами моей страны - все равно что заглянуть в мою открытую могилу. Но, как вы сказали, я уже мертв, так какая разница, как меня похоронят?"


"Подумайте о своей стране", - сказал Шлозер.


"Подумайте о будущем и о том, что ваша страна и моя могут там сделать", - сказал Шлиффен. Блейн медленно кивнул.


****


Филандер Сноу сплюнул коричневую струйку в сугроб с веществом, название которого он носил. Теодор Рузвельт пару дней назад перевел календарь с марта на апрель. Он видел весенний снег в штате Нью-Йорк; увидев его на территории Монтаны, он не пришел в восторг, но и не удивился.


Его разум стремился к тому, что могло бы быть. "Мы должны посадить как можно скорее, Фил", - сказал он. "У нас не будет долгого вегетационного периода - у нас никогда не бывает, не здесь, но в этом году он будет еще короче. Все должно быть готово к переезду, как только позволят условия".


Сноу снова сплюнул. "Будет сделано, полковник". Он стал называть Рузвельта так с тех пор, как его босс вернулся с командования Несанкционированным полком. Будучи уволенным из армии США, Рузвельт больше не имел формального права на этот титул. Следующий раз, когда он исправит работника ранчо по этому поводу, будет первым.


"Это хорошо, Фил. Это то, что я хотел услышать", - сказал он и добавил примерно в сотый раз: "Я знаю, что могу на тебя положиться. Если бы у меня когда-либо были какие-либо сомнения - которых у меня нет, - то, как ты и остальные рабочие, которые не присоединились к моему полку, собирали урожай прошлой осенью, я бы выстрелил им прямо между глаз."


"Это бело с вашей стороны, полковник. Мы посчитали, что это меньшее, что мы могли сделать, видя, как вы и Несанкционированный полк делали все возможное, чтобы не дать этим чертовым английским ублюдкам спуститься вниз и сжечь нас дотла ". Сноу выпустил еще одну струю табачного сока. "Спросить тебя о чем-нибудь?"


"Вы можете спрашивать", - сказал Рузвельт. "Я не обещаю ответить".


"Достаточно справедливо". Сноу кивнул. "Ходят всевозможные разговоры о том, что ты возьмешь и продашь это ранчо и вернешься в Нью-Йорк, чтобы заняться там какой-нибудь политической деятельностью. Так ли это, или это нагромождение обмана?"


"Я бы с удовольствием вернулся в Нью-Йорк и занимался там политикой", - ответил Рузвельт. "Единственная проблема с этим представлением заключается в том, что для того, чтобы баллотироваться в Ассамблею штата, мне должно было исполниться двадцать пять лет. Я достаточно стар, чтобы сражаться за свою страну и командовать людьми в битве, но недостаточно стар, чтобы помогать принимать законы в моем штате ".


"Ты спрашиваешь меня, что я сумасшедший", - высказал мнение Филандер Сноу. "Конечно, меня никто не спрашивал".


"Возможно, это безумие", - сказал Рузвельт. "Таков закон штата. И поэтому я останусь здесь, на территории Монтаны, здесь, на ранчо, во всяком случае, еще некоторое время". Он изо всех сил старался говорить непринужденно, как будто это мало что значило для него. Внутри он кипел от беспокойства, что непостоянное население забудет его до того, как он достигнет возраста, когда сможет предложить себя для одобрения.


"Что ж, я безумно рада это слышать", - сказала Сноу. "Безумно рада. Я был доволен своим положением здесь, и мне бы не хотелось отправляться на поиски другого из-за того, что ты продал это место только для того, чтобы вернуться на Восток и лгать людям до конца своих дней ".


"Это то, что для вас значит политика?" Требовательно спросил Рузвельт. Работник ранчо кивнул без колебаний. Вздох Рузвельта выпустил облачко пара в холодный воздух. "Я даю вам свое торжественное слово: я всегда буду говорить людям правду".


"Я слышал, как многие люди говорили это". Сноу говорил задумчивым тоном. "Может быть, вы говорите правду, полковник. Я надеюсь Иисусу, что это действительно так. Но я бы не испугалась, если бы узнала, что это не так ".


"Я всегда буду говорить людям правду", - повторил Рузвельт. "Всегда. Не сомневайся во мне в этом, Фил; я имею в виду каждое свое слово. Вы правы, когда утверждаете, что американский народ уже услышал слишком много лжи".


Сноу склонил голову набок и некоторое время изучал Рузвельта, прежде чем сказать: "Это обещание молодого человека, полковник. Может быть, есть причина, по которой парню должно быть двадцать пять, прежде чем он все-таки сможет баллотироваться. Становишься старше, понимаешь, что между черным и белым много серого ".


"Человек, который однажды увидел серое, будет видеть серое все время". Теодор Рузвельт презрительно вскинул голову. "Человек, который видит серое, никогда не увидит ни черного, ни белого, даже когда они есть. Это, я думаю, определяет вашего заурядного политика до Т. Возможно, однажды я стану политиком - я бы солгал, если бы сказал, что мне не нравится эта идея, - но, что бы еще история ни записывала обо мне, она никогда не скажет, что я был заурядным ".


Филандер Сноу дал ему еще одну оценивающую оценку, подчеркнув это тем, что поставил еще одно коричневое пятно на белом у его ног. "Я не думаю, что кто-нибудь будет называть тебя так. Может быть, что-то еще, но не то, что там ".


"Я надеюсь, что никто не помнит", - сказал Рузвельт. "Даже тех, кто был великим в свое время, так легко забыть. Кто сейчас вспоминает деяния Лисандра Спартанца или Фридриха Барбароссы?"


"Не я, это уж точно, черт возьми", - сразу сказала Сноу.


"Именно так", - сказал Рузвельт. "Именно так. Я хочу, чтобы мое имя жило, чтобы оно стало достоянием на все времена". Фил тоже не слышал о Фукидиде, поэтому Рузвельт не потрудился объяснить, откуда он взял эту последнюю фразу. Но, даже если бы работник ранчо не слышал о нем, многое из того, что греческий историк сказал о войне между Афинами и Спартой в пятом веке до Рождества Христова, с таким же успехом можно было бы написать о современной борьбе между США и CSA. Точно так же, как Спарта получила помощь от богатой Персии против Афин, которые в остальном, вероятно, были сильнее, так и Конфедеративные штаты воспользовались помощью Англии и Франции, чтобы свергнуть Соединенные Штаты, которые единственные были больше, богаче и густонаселеннее из двух.


Сноу сказал: "Приятно было поболтать с вами, босс. Я отправляюсь проверить запасы". Он поплелся к сараю, его ботинки хрустели, когда каждый шаг разбивал корку последнего выпавшего снега.


Рузвельт зашел в дом, чтобы разобраться с бухгалтерией. Не успел он приступить к работе, как солнце закрыли темные тучи. Он зажег лампу в кабинете. Через несколько минут оно высохло, наполнив комнату запахом керосина. Когда он пошел подлить в него еще, то обнаружил, что дом на ранчо почти сгорел.


Он подошел к двери и позвал Филандера Сноу. В конце концов, Сноу высунул голову из сарая. Когда Рузвельт спросил его, есть ли там керосин, работник ранчо ответил: "Чертовски уверен, что нет. Нам следовало купить немного, когда Корзина в последний раз доставлялась Хелене, только мы забыли ".


"Проклятие", - пробормотал Рузвельт. "В квартале рабочих тоже никого?"


"Чертовски уверен, что нет", - повторил Сноу. "О, может быть, хватит на день или два, ты разложишь это там, в сарае и на ранчо. Но, может быть, и не так уж много".


"Проклятие", - снова сказал Рузвельт. Затем он просиял. "Что ж, запрягайте лошадей в Корзину для рук. Нам просто придется снова съездить в Хелену и взять немного". Любой предлог, чтобы попасть в город, даже его собственная рассеянность, был хорош для него. Здесь, на ранчо, он снова чувствовал себя изолированным. Годом ранее он был участником великих событий. Теперь, если только он не поехал в Хелену, он даже не знал о них до тех пор, пока они не произошли, - до тех пор, пока кто-то случайно не принес известие на ранчо.


Думая вместе с ним, Сноу сказал: "У нас появился шанс выяснить, что, черт возьми, пошло не так за последние несколько дней. Клянусь Иисусом, иногда я смеюсь до упаду, слушая, как ты ругаешь старину Блейна, социалистов и кого бы то ни было еще, из-за чего тебе по утрам не по себе ".


"Я так рад, что позабавил вас", - сказал Рузвельт. "Хотел бы я позабавиться сам. Вы знаете, что то, над чем вы смеетесь, - это унижение Соединенных Штатов?"


"О нет, полковник, я смеюсь над тем, что вы ругаете унижение Соединенных Штатов", - сказал Сноу, отличию которого мог бы позавидовать иезуит. Прежде чем Рузвельт смог что-то сказать по этому поводу, рука вернулся в сарай, предположительно, чтобы запрячь лошадей в фермерский фургон. Когда он вывел фургон, он бросил на Рузвельта задумчивый взгляд. "Не думаю, что тебе понадобится компания по пути к Хелене?"


"Я один совершил грех упущения", - ответил Рузвельт. "Я один искуплю это". Филандер Сноу порывисто вздохнул. Он сделал все возможное, чтобы избавиться от нескольких часов работы: сделал все возможное и потерпел неудачу, в чем он был похож на свою страну. Потерпев неудачу, он вернулся к бесконечной рутинной работе, которая так велика в жизни на ферме.


Рузвельт прогрохотал по дороге в одиночестве. В задней части фургона пятигаллоновые бидоны из-под молока, в которых он привозил масло для ламп, сами по себе издавали значительное дребезжание. На них большими красными буквами был нарисован керосин, чтобы убедиться, что в них по ошибке не попало молоко.


Покрытая снегом земля все еще была твердой. Вскоре снег растает, и все вокруг превратится в грязь. Добираться до Хелены через образовавшееся болото могло занять целый день, в отличие от пары часов в одну сторону.


По дороге в сторону Рузвельта выехал всадник. Когда парень рысью проезжал мимо, он снял шляпу и помахал ею, сказав: "Доброго вам дня. Полковник".


"И вам, Магнуссен", - ответил Рузвельт. "Вы хорошо выглядите. Как себя чувствует ваша нога? Я помню, ваш капитан говорил, что вы храбро сражались".


"О, спасибо, полковник". Бывший солдат Несанкционированного полка покраснел, как девчонка. "Нога хорошая. Как вы вспоминаете всех своих людей, и кто получил ранение в ногу, а кто в руку, и так далее?"


"Как? Вы просто делаете это". Рузвельт не видел ничего необычного в том, чтобы держать в голове множество деталей. "Это не сложнее, чем запомнить таблицу умножения - проще, потому что у мужчин есть лица и голоса, а у чисел - нет".


Магнуссен рассмеялся. "Для вас, может быть, и легче, полковник, но не для таких, как я". Он снова приподнял шляпу, затем поехал дальше.


"Человек может делать все, что ему взбредет в голову", - крикнул ему вслед Рузвельт. Магнуссен не подал виду, что услышал, хотя и находился вне пределов слышимости. Рузвельт пожал плечами. Слишком много людей не задумались бы ни о чем стоящем. По его мнению, именно поэтому они не добились успеха. Он сердито фыркнул по поводу абсурдности социалистических идей Авраама Линкольна.


Когда он добрался до Хелены, ему потребовалось некоторое время, чтобы добраться до универсального магазина. Мужчин, которые служили в Несанкционированном полку, было много в столице территории. Если бы Рузвельт предложил им всем выпить, которыми они хотели его угостить, он бы забыл свое имя, не говоря уже о таких мелочах, как то, где он жил и что он приезжал в город, чтобы купить.


Он наполнил молочные бидоны из большой деревянной бочки за прилавком в магазине. Владелец, крупный рыжеволосый мужчина по имени Макна-мара, сказал: "Я думал, что в прошлый раз, когда вы были здесь, полковник, у вас было мало денег, но вы всегда так хорошо знаете свое дело, что я сам решил, что сошел с ума".


"Даже Юпитер кивает", - сказал Рузвельт, что ничего не значило для владельца магазина. Кряхтя, Рузвельт отнес полные бидоны молока к фургону. Он отказался от еще одного напитка, пока делал это.


Чистая добродетель отправила бы его прямиком обратно на ранчо. Его добродетель оказалась не совсем свободной от примеси. Вместо того, чтобы уехать из города с керосином, он отправился в редакцию "Хеленской газеты". Как обычно, перед зданием собралась толпа, чтобы почитать газету, выставленную под стеклом.


Рузвельт запряг фургон и начал прокладывать себе путь через толпу к редакции газеты. Он не беспокоился о керосине; никто не мог незаметно уйти с пятигаллоновой молочной банкой, полной этого вещества. Люди уступали ему дорогу, так что он добрался до "Газетт" гораздо раньше, чем мог бы до того, как завербовался в Несанкционированный полк. Они тянулись, чтобы пожать ему руку или хлопнуть по спине. Если бы Хелене было что сказать по этому поводу, он мог бы быть избран президентом уже завтра.


Однако то, что он прочитал, заставило его заскрежетать зубами. "Высокомерие наших врагов!" он взорвался. "Что касается штата Мэн, то им не принадлежит ни единого квадратного дюйма нашей священной земли, и все же они позволяют себе командовать нами, как если бы мы были вьючными животными".


"Что мы собираемся с ними сделать?" - спросил кто-то. "Что мы можем с ними сделать? Мы слишком заняты ссорами между собой, чтобы причинить вред кому-то еще". Он указал на историю о социалистическом параде в Бостоне, который вышел из-под контроля. Полиция открыла огонь, и четверо были убиты, включая одного полицейского. Красный - это цвет крови мучеников, цитировались слова представителя социалистов.


"К черту Авраама Линкольна", - выдавил из себя Рузвельт. "Кастер был прав - Поуп должен был повесить его, пока держал под замком на территории Юты. От него в десять раз больше проблем, чем от всех мормонов и всех их жен, вместе взятых ". Он с некоторым удивлением услышал себя; он не думал, что может в чем-то согласиться с Кастером.


Примерно половина толпы перед экземпляром "Газетт" громко одобрила его слова. Другая половина - в основном шахтеры - так же громко сказала ему, куда идти и как туда добраться. Хелена, вспомнил он, устроила беспорядки после одной из речей Линкольна, в то время как Грейт-Фоллс оставался спокойным. Для человека, которому нечего было предложить, кроме пота своего, классовая война была действительно соблазнительной шлюхой.


"Я не думаю, что Линкольновщина - лучший способ для трудящихся этой страны добиться честной сделки", - сказал он, выпятив подбородок. "И кроме того, если мы будем сражаться друг с другом, кто победит? Победят ли капиталисты? Победят ли рабочие? В любом случае ни единого шанса. Я скажу вам, кто победит: британцы, французы и конфедераты. Больше никто ".


Это заставило его задумчиво помолчать. Он был достаточно счастлив, что получил даже так много; он задавался вопросом, взорвется ли Хелена снова из-за него. Он знал, где находятся пушки Гатлинга. Полковник Уэлтон сохранил большинство из них даже после того, как Кастер вернулся в Канзас. Они были самым убедительным аргументом, который когда-либо был подготовлен против подъема социализма.


Но потом один шахтер сказал: "Полковник, вы можете говорить о победителях и проигравших сколько угодно - когда вы один из победителей. Когда ты проводишь под землей по двенадцать-четырнадцать часов шесть дней в неделю и зарабатываешь недостаточно, чтобы прокормить себя, не говоря уже о жене и детях, что ж, черт возьми, ты уже проиграл. Чем тебе станет хуже, если ты попытаешься сделать что-то другое? Что ты можешь выбросить, что еще не ушло?"


Шахтер вызвал аплодисменты людей, которые освистали Рузвельта; те, кто согласился с ним, стояли молча, ожидая, что он скажет. Он тщательно подбирал слова: "Вы хотите сжечь бревна, которые дугой поддерживают крышу туннеля? Вот что означает Красная революция. Если вы хотите укрепить крышу, чтобы она не рухнула вам на голову, мирно подайте прошение правительству об удовлетворении жалоб ".


"И от этого будет чертовски много пользы", - сказал шахтер. "Они слушают только ублюдков с деньгами".


"Нет", - сказал Рузвельт. "Они прислушиваются к ублюдкам с голосами. И попомните мои слова, сэр: они пойдут чертовски далеко, чтобы предотвратить революцию. Мужчина совершит великое множество поразительных поступков, если все остальные его решения будут выглядеть хуже. На это ты можешь положиться ".


"Линкольн сказал то же самое, черт возьми, а вы говорили о том, чтобы повесить его", - сказал шахтер.


"Линкольн на словах говорит о мирном возмещении ущерба, но он в это не верит", - сказал Рузвельт. "Я верю".


Шахтер оглядел его с ног до головы. "Вы не возражаете, что я так говорю, есть чертовски большая разница между тем, что думает какой-то щенок, который недолгое время был полковником кавалерии, и тем, что приходит в голову парню, который был президентом Соединенных Штатов и который всю свою жизнь пытался помочь маленькому парню, труженику".


Какой-то маленький щенок, который некоторое время был полковником кавалерии. Румянец залил щеки Рузвельта и заставил его уши запылать. Теперь он знал, что последовало за hero: был. Свирепо он сказал: "Линкольн - это прошлое. Я - будущее. А социализм, сэр, социализм - это путь к гибели".


Если он и произвел впечатление на шахтера, человек, который должен был быть по меньшей мере вдвое старше его, не показал этого. "Разговоры ничего не стоят", - сказал он. "Когда тебе становится столько же лет, сколько сейчас Линкольну, ты оглядываешься назад и видишь, что ты сделал, понимаешь, соответствуешь ли ты себе. Спросите меня, это маловероятно".


"Я приму это пари, и я воспользуюсь этим шансом", - сказал Теодор Рузвельт. "И есть одна вещь, которую сделал Линкольн, которую, клянусь перед всемогущим Богом, я никогда не сделаю".


"Да?" Шахтер рассмеялся. "Что это?"


"Если мне выпадет шанс сразиться с Конфедеративными Штатами Америки, я никогда не проиграю им войну", - пообещал Рузвельт. Шахтер снова рассмеялся. Рузвельту было все равно.


****


Генерал Томас Джексон только что доел последний кусочек жареного цыпленка на своей тарелке и вытирал пальцы, когда кто-то постучал в дверь его дома в Ричмонде. "Кто бы это мог быть?" с некоторым раздражением сказала его жена. "Я надеялась провести тихий вечер дома. Поскольку война так надолго оторвала тебя от семьи, я думаю, что имею право провести несколько тихих вечеров дома с тобой ".


"Тогда будем надеяться, что это какой-нибудь путник, который сбился с пути и ищет указания", - сказал Джексон. "Но если это не так, Мэри, на это тоже воля Божья".


Сайрус, дворецкий, вошел в столовую. "Генерал Джексон, сэр, сенатор Хэмптон говорит, что хочет поговорить с вами", - доложил раб.


"Хэмптон?" Брови Джексона поднялись. Он тоже. "Конечно, я увижу его. Вы разместили его в гостиной?" Сайрус кивнул. Джексон направился в этом направлении. "Интересно, какого черта он может хотеть от меня".


Когда он вошел в гостиную, Уэйд Хэмптон III поднялся с дивана, чтобы пожать ему руку. Сенатор от Южной Каролины был на пять или шесть лет старше Джексона, дородный, но прямой, лысеющий, с аккуратной бородкой, когда-то каштановой, но теперь по большей части седой, и великолепными усами. Они с Джексоном знали друг друга двадцать лет, с тех времен, когда бывший плантатор командовал кавалерийской бригадой под командованием Джеба Стюарта.


После того, как с приветствиями было покончено, после того, как Хэмптон отказался от еды и питья, южнокаролинец закрыл обе двери в гостиную, предварительно осмотрев каждый коридор, чтобы убедиться, что поблизости никто не притаился. Завершив мелодраматический спектакль, он сказал: "Я должен получить от вас слово, генерал, что, что бы ни случилось, то, что мы говорим и делаем здесь сегодня вечером, останется исключительно между нами двумя".


"Ну, сэр, это зависит", - сказал Джексон. "Если вы замышляете измену правительству Конфедеративных Штатов, боюсь, я не смогу вам помочь".


Он хотел пошутить, слегка пошутить. Меньше всего он ожидал, что Уэйд Хэмптон будет выглядеть так, словно только что получил огнестрельное ранение. Медленно произнес Хэмптон: "Измена правительству Конфедеративных Штатов - это не то же самое, что измена Конфедеративным Штатам. В этом я убежден до глубины души. Если вы не согласны, скажите мне сразу, и я пожелаю вам доброго вечера и попрошу прощения за то, что побеспокоил вас ".


"Вам лучше рассказать мне больше", - также медленно произнес Джексон. "Должен признаться, я не имею ни малейшего представления о том, о чем вы говорите. Верите ли вы, что в моем недавнем разговоре с генералом Роузкрансом и мистером Хэем я каким-то образом предаю нашу страну? Если это так, сэр, нам было бы разумнее продолжить этот разговор через наших друзей ". Дуэли были запрещены в Виргинии на протяжении многих лет. Однако время от времени джентльмены все еще перестреливались на поле чести.


Но Хэмптон поспешно поднял руку. "Ни в коем случае!" - воскликнул он. "Вы не бросаете тень на честь Конфедерации; каждое ваше действие украшает ее. Молю Бога, чтобы другие могли сказать то же самое вместо того, чтобы втаптывать нашу любимую Конституцию в пыль ".


"Присаживайтесь, сэр, присаживайтесь", - настаивал Джексон. После того, как сел Хэмптон, то же самое сделал главнокомандующий Конфедератов, на стуле с тростниковой спинкой, хорошо подходящей к его напряженной позе. "У вас все еще есть преимущество передо мной, поскольку я не знаю ни о каких заговорах, готовящихся против нашего правительства".


"У вас есть значительная армия в северной Вирджинии, готовая принудить янки к повиновению", - сказал Хэмптон. После того, как Джексон кивнул, сенатор продолжил: "Я верю, что люди также подчинились бы вам, если бы вы призвали их сохранить нашу республику от тех, кто разрушил принципы, на которых она была основана".


"Высказывай свое мнение, если это то, за чем ты пришел", - сказал Джексон. Уэйд Хэмптон не сделал ничего подобного, но сидел молча. Кустистые брови Джексона низко опустились на глаза. Хмурый вид, который заставлял солдат трепетать, никак не подействовал на сенатора. Вздохнув, Джексон сделал нечто необычное для него: он уступил. "Очень хорошо - я даю вам обещание".


"Я знал, что ты настоящий патриот", - выдохнул Хэмптон. "Тогда вот что: я задам свой вопрос, который заключается в следующем: если вы прикажете своим людям защищать Конституцию Конфедеративных штатов, выступят ли они против людей здесь, в Ричмонде, которые свели ее к нулю?"


Когда Хэмптон заговорил о том, чтобы двинуть армию против Ричмонда, это можно было расценить как государственную измену, хотя Джексон не мог представить своего старого товарища по оружию нелояльным к CSA. "От кого, по вашему мнению, требуется защищать Конституцию?" он спросил.


И, наконец, сенатор от Южной Каролины вынес свой страх и гнев на свет: "От президента Лонгстрита, генерал, и от любого другого человека, который вмешался бы в структуру общества, которую мы так долго поддерживали в нашей любимой стране".


"Ах". Джексон испустил долгий выдох. "Ты выступаешь против него, потому что он намерен освободить негра".


"Конечно, я верю", - сказал Хэмптон. "Какой здравомыслящий белый человек в этой стране не верит? Мой родной штат первым покинул США из-за продолжающегося вмешательства федерального правительства в проблему рабства, как ясно показывает наш указ об отделении. Должны ли мы терпеть тиранию Ричмонда, которая привела нас к разрыву с Вашингтоном?"


Джексон снова вздохнул, на этот раз с глубоким сожалением. "Боюсь, что так и будет, сенатор", - сказал он. Хэмптон уставился на него. Он продолжил: "Президент убедил меня, что его политика отвечает наилучшим интересам нашей страны. Если бы не вмешательство Великобритании и Франции, мы вполне могли потерпеть неудачу в войне за отделение. Если бы не их вмешательство, нам пришлось бы гораздо труднее в этой войне. Если мы лишимся их поддержки, поддерживая институт, который они презирают, как мы справимся с янки в следующий раз, когда нам придется встретиться с ними лицом к лицу?"


"Конечно, мы их победим", - сразу же ответил Уэйд Хэмптон III. "Мы всегда побеждали. Мы всегда будем побеждать".


"Я хотел бы разделить вашу уверенность", - сказал Джексон. "От всего сердца я хотел бы разделить вашу уверенность. Но я этого не делаю. Я не могу. Поскольку я этого не хочу и не могу, и поскольку я знаю, что президент намеревается дать неграм название свободы, но не многое о самой вещи, я готов приостановить свое несогласие с ним по этому вопросу и поверить, что он лучше меня знаком с тем, что послужит нам наилучшим образом ".


Лицо Хэмптона помрачнело. "Генерал, вы совершаете ошибку, если принимаете сторону человека, который хочет разрушить наш особый институт".


"Сенатор, вы совершаете ошибку, если пытаетесь склонить меня к измене против должным образом избранного главы моего правительства", - спокойно ответил Джексон. "Армия поддержит президента, сэр; вы можете считать это такой же данностью, как одна из геометрических аксиом Евклида. Раз так, можем ли мы еще что-нибудь сказать друг другу?"


"Я думаю, что нет". Сенатор Хэмптон направился к двери. "Вам не нужно сопровождать меня, генерал; я сам найду выход". Он открыл дверь из гостиной в прихожую, затем захлопнул ее.


Еще один стук разбитого окна ознаменовал его уход из дома Джексона.


"Боже мой!" воскликнула его жена, когда он вернулся к столу. "Ты отослал сенатора недовольным, Том". Она дольше смотрела на Джексона. "И ты несчастен, больше всего несчастен сам. Что произошло между вами двумя?"


"Ничего такого, что я хотел бы обсудить", - ответил Джексон. "Меньше всего сказано, быстрее всего исправлено". Он всем сердцем надеялся, что его категорический отказ от предложений Хэмптона убедит сенатора, что любая попытка государственного переворота обречена на провал. Если бы этого не произошло, сила оружия убедила бы Хэмптона и тех, кто его поддерживал, в том же самом. "У нас были разногласия, вот и все, а сенатор от Южной Каролины есть и всегда был человеком несколько вспыльчивого характера".


Глаза его сына загорелись. "Хэмптон раскалился докрасна за то, что прижал ниггера и наступил ему ногой на шею", - сказал Джонатан. "Держу пари, он пытался уговорить отца пойти против освобождения".


Джексон закатил глаза к небесам. "Сенатор Хэмптон - дурак", - прорычал он. Джонатан широко улыбнулся, убежденный, что слова его отца означали, что он был прав. Так они и поступили, хотя и не совсем по той причине, о которой он думал. Сам Джексон уделял политике так мало внимания, как только мог. Обращение Хэмптона застало его врасплох. Но если его цель была настолько очевидна, что даже юноша - юноша, более политически проницательный, чем главнокомандующий Конфедерацией, - мог ее увидеть, то ее увидели бы и люди более выдающиеся, чем этот юноша.


И, конечно же, когда Джексон отправился в Военное министерство на следующее утро, чтобы продолжить дискуссию с генералом Роузкрансом и министром Хэем, он не был совсем удивлен, когда молодой лейтенант отвел его в сторону и провел по коридору в маленькую комнату, где сидел ожидающий президент Лонгстрит. Без предисловий Лонгстрит сказал: "Прошлой ночью вас навестил Уэйд Хэмптон".


"Да, ваше превосходительство, я это сделал", - сказал Джексон.


"Он просил вас помочь свергнуть правительство, если я буду упорствовать в продвижении нас к освобождению". Лонгстрит сформулировал это не как вопрос.


"По его просьбе, господин президент, то, что произошло между нами прошлой ночью, является частным делом", - сказал Джексон.


"Вам не нужно говорить мне - я знаю, что у Хэмптона на уме", - сказал Лонгстрит. "Я также знаю, что вы отослали его с блохой в ухе".


"Откуда ты знаешь...?" Джексон сделал паузу. "Вы наблюдаете за ним". Сказанное так откровенно, это прозвучало как преступление.


Но Лонгстрит кивнул, ничуть не смутившись. "Я, безусловно, рад. Если бы он был достаточно актером, чтобы сымитировать ярость, которую он продемонстрировал у вашего дома, он бы лучше выступил перед рампой, чем в Сенате. Уверяю вас, генерал, я не хочу, чтобы наша нация была разорвана на части в час нашего величайшего триумфа ".


"Наш величайший триумф". Джексон вздохнул. "Очень жаль, что генерал Стюарт не может сейчас насладиться им вместе с нами".


"Это так", - согласился Лонгстрит. "Тем не менее, он пал в бою, как, без сомнения, хотел бы сделать, и мы отомстили и будем многократно мстить апачам за его убийство". Но ничто, даже смерть многолетнего друга, не могло надолго нарушить ход мыслей Лонгстрита. "Поверьте мне, генерал, я рад, что вы разделяете мои взгляды на целостность нашей нации".


"Я действительно верю", - сказал Джексон. С другой стороны, Авраам Линкольн также не хотел, чтобы Соединенные Штаты были разорваны на части.


Но Лонгстрит, словно в ответ на мысль Джексона, продолжил: "И я также не позволю Хэмптону и его товарищам ни малейшей возможности причинить нам вред. Я украду их гром. Пасха пришла и прошла; приближается конец апреля. Блейн все медлит, и медлит, и медлит. Он больше не будет медлить. Готова ли армия, собранная у Потомака?"


"Вы знаете, что это так, ваше превосходительство", - ответил Джексон, как будто его оскорбили.


"Конечно, знаю", - успокаивающе сказал президент. "Тем не менее, вопрос нужно было задать. На сегодняшней встрече с янки вы и министр Бенджамин должны сказать им, что война возобновится через сорок восемь часов, если мы, Британская империя и Франция не получим полного согласия Соединенных Штатов на все требования, выдвинутые против них до истечения этого срока ".


"Да, сэр!" Голос Джексона звенел от энтузиазма. "Мы накажем их так, как они заслуживают". Он на мгновение задумался. "И, поступая таким образом, мы превращаем Хэмптона и его жалобы в нечто меньшее, чем они были бы в противном случае".


"Именно так", - сказал Джеймс Лонгстрит. "Я уже говорил вам раньше, я полагаю, что вы более проницательны в политических вопросах, чем можно было бы предположить".


"Вы раздражаете меня сверх моих заслуг, сэр", - сказал Джексон. "Как и у вас, у моего сына не составило труда разгадать причину, по которой сенатор Хэмптон нанес мне визит, хотя я не понимал, в чем дело, пока он не высказался безошибочно".


"Джонатан - умный парень", - сказал Лонгстрит, улыбаясь. "Помните, у Соединенных Штатов должно быть сорок восемь часов с момента предъявления вами ультиматума. Внимательно следите за временем, чтобы мы не могли неоправданно откладывать их наказание, если его применение окажется необходимым ".


"Я буду выполнять ваши приказы во всех деталях, мистер Президент", - сказал Джексон. "Вы можете быть уверены на этот счет".


"Да, генерал, поверьте мне". Лонгстрит поднялся на ноги. "А теперь лейтенант Лэтем отведет вас к мистеру Бенджамину. Я оставляю на ваше усмотрение то, каким образом вы предъявите ультиматум Соединенным Штатам. Я уверен, что благодаря вашей с ним изобретательности вы разработаете план, который с большей вероятностью удовлетворит наши потребности, чем любой из тех, что могут прийти в голову моему бедному уму ".


"Я уверен, что узнаю человека, который прячет свой свет под спудом, когда я вижу его", - сказал Джексон. Проигнорировав скромный взмах Лонгстрита, он продолжил: "Я также очень верю в изобретательность мистера Бенджамина". Он встал и последовал за молодым офицером в комнату, где ждал министр Конфедерации в США.


"А, генерал Джексон!" Джуда П. Бенджамин воскликнул от восторга или искусно поддел его. "Президент сообщил вам о своем намерении?"


"У него есть". Джексон знал, насколько резким был его кивок. Круглое, улыбающееся семитское лицо Бенджамина, обрамленное волосами и бородой, выкрашенными в черный цвет, который бросал вызов его годам, никогда не переставало нервировать главнокомандующего Конфедератов. Государственный деятель был слишком откровенно успешным, слишком откровенно умным евреем, чтобы соответствовать суровому христианству Джексона.


"Мое мнение, генерал, заключается в том, что вы должны быть тем, кто предъявит ультиматум", - сказал сейчас Бенджамин. "Исходящий из ваших уст, он будет обладать аурой авторитета, которую я никогда не смог бы ему придать. Если бы я представил это Хэю и Роузкрансу, они с большей готовностью предположили бы, что это можно обсудить ".


"Так бы и было", - согласился Джексон. Улыбка Бенджамина не дрогнула. Джексону и в голову не пришло задуматься, не оскорбил ли он еврея, предположив, что тот будет гибким при любых обстоятельствах. Достав карманные часы, он сказал: "Янкиз будут здесь через несколько минут".


Другой молодой лейтенант Конфедерации сопроводил представителей США в комнату. После вежливых приветствий Джон Хэй сказал: "Я хотел бы довести до вашего сведения новое предложение, которое президент Блейн уполномочил меня..."


"Нет", - прервал Джексон.


"Прошу прощения?" - сказал американский посланник в Конфедеративных Штатах.


"Нет", - повторил Джексон. "Время предложений от президента Блейна прошло. Он не в том положении, чтобы их предлагать. На самом деле у него остался только один выбор: мир на наших условиях или война ". Он предъявил ультиматум Лонгстрита настолько свирепым тоном, насколько мог. Сделав это, он записал время на клочке бумаги: двадцать семь минут одиннадцатого утра.


Хэй и Роузкранс оба уставились на него, один с чем-то похожим на ужас на его красивом лице, другой с какой-то усталой покорностью. Роузкранс первым обрел дар речи: "А что произойдет, если президент Блейн не ответит, не сказав ни "да", ни "нет"?"


"Это колодец, который он выпил досуха: это будет истолковано как отклонение ультиматума", - ответил Джексон. "Если мы не услышим, что он принял наши условия в течение сорока восьми часов, сейчас меньше", - он снова посмотрел на часы, - "двух минут, война начнется снова, и где она закончится, известно только Богу".


"Генерал, это жестокий и самый неразумный способ навязать нам свою волю", - сказал Джон Хэй.


"Да, это так, не так ли?" Джексон безмятежно согласился. Больше он ничего не сказал, не оставив американскому посланнику в Конфедеративных Штатах ничего, к чему он мог бы приписать дальнейший протест.


Впервые заговорил Джуда П. Бенджамин: "Джентльмены, я бы посоветовал вам, принимая во внимание нынешние обстоятельства, как можно скорее передать этот ультиматум президенту Блейну, чтобы дать ему как можно больше времени для принятия решения".


Генерал Роузкранс пробормотал себе под нос: "У Блейна были месяцы, чтобы принять решение. Что, черт возьми, изменят еще два дня?"


Джексон и Бенджамин начали говорить одновременно. Министр Конфедерации в США поймал взгляд Джексона. Собственные глаза Бенджамина, темные и почти бездонные, блеснули. Джексон склонил голову, позволяя своему умному собеседнику сказать все, что он намеревался. Одарив представителей США еще одной из своих ранящеискренних улыбок, Бенджамин заметил: "Я полагаю, что Сэмюэл Джонсон, джентльмены, заметил: "Когда человек знает, что через две недели его повесят, это чудесным образом концентрирует его разум".


Хэй поморщился. Роузкранс снова что-то пробормотал, на этот раз неразборчиво. Взяв себя в руки, Хэй сказал: "Я надеюсь, вы позволите нам прервать заседание, чтобы передать ваши требования нашему президенту".


Теперь Иуда Бенджамин кивнул Джексону. "Я не только разрешаю это, - сказал главнокомандующий Конфедератов, - я требую этого".


Комментарии Роузкранса самому себе звучали едко, даже если Джексон не мог разобрать их в деталях. Со вздохом Хэй спросил: "Можем ли мы получить письменную копию ультиматума, чтобы быть уверенными, что он будет точно передан президенту Блейну?"


Джексон покачал головой. "Нет, потому что у меня нет ни одного. Однако условия самые простые: либо ваше правительство уступит в течение сорока восьми часов, либо… осталось тринадцать минут, или война возобновится ".


"Война за границу", - добавил Бенджамин. Розкранс, который явно не понял французской фразы, уставился на него. Хэй, который явно это сделал, тоже посмотрел на них по-другому, почти с отчаянием. Два представителя США встали, еще раз пожали руки своим коллегам из Конфедерации и удалились.


"С этого момента, сэр, я полагаю, эти переговоры будут только в ваших руках", - сказал Джексон Бенджамину. "Вскоре я отправлюсь на север, к Потомаку, чтобы взять на себя руководство операциями против Соединенных Штатов в этом регионе".


"По моему мнению, генерал, вам не нужно торопиться", - ответил министр в Соединенных Штатах.


"Я не смею рисковать тем, что вы ошибаетесь", - сказал Джексон.


"Как хочешь". Бенджамин обычно выглядел удивленным. В данный момент он выглядел более удивленным, чем обычно. "Однако, независимо от того, начнем мы войну или нет, президент эффективно усилил оружие сенатора Хэмптона, вы не согласны?"


"Вы знаете о сенаторе Хэмптоне?" Выпалил Джексон, а затем почувствовал себя необычайно глупо: что бы ни происходило в Конфедеративных Штатах без ведома Джуды П. Бенджамина, знать не стоило.


От смеха Бенджамина затрясся его большой живот. "О, да, генерал, я знаю о сенаторе Хэмптоне. О сенаторе Хэмптоне знает очень много людей. То, чего ты не делал до прошлой ночи, хорошо говорит о твоей преданности долгу ".


Еврей действительно был государственным деятелем, подумал Джексон; его никогда еще так вежливо не называли слепым. Задумчивым тоном он спросил: "Мог ли он поднять революцию с моей помощью?"


"С вашей помощью, генерал, все было бы возможно", - ответил Иуда Бенджамин. "Без этого он обречен на неудачу". Бенджамин поколебался, затем продолжил: "Если бы президент Лонгстрит посчитал, что ваша помощь, вероятно, будет оказана, уважаемый сенатор от Южной Каролины, к сожалению, не смог бы обратиться к вам вчера".


"А он бы стал?" Пробормотал Джексон. Бенджамин торжественно кивнул ему. Он кивнул в ответ, ничуть не удивленный. После минутного раздумья он снова кивнул, на этот раз с твердым решением. "Хорошо".


****


Сэмюэл Клеменс проснулся от того, что кровать затряслась. Он резко сел, готовый бежать, если бы это было землетрясение. Судя по тому, как Александра улыбнулась ему, это было не землетрясение. Он едва мог видеть ее улыбку; солнце еще не взошло. "Который час?" спросил он, зевая.


"Чуть раньше пяти", - ответила его жена. "Ты хотел, чтобы я подняла тебя пораньше, помнишь? Филадельфийское солнечное время здесь более чем на три часа опережает наше".


Клеменс поморщился и кивнул. "Что означает, что, что бы Блейн ни намеревался сделать, он сделает это слишком рано утром". Он встал с кровати с мученическим вздохом. "Зажги лампу, будь добра, моя дорогая?" Зашипел газ. Александра чиркнула спичкой. Спальню залил желтый свет. Сэм снова вздохнул, подходя к шкафу. "Наконец-то мы вернулись в наш собственный дом - в нашу собственную постель, клянусь Богом, - и Блейн вытаскивает меня оттуда субботним утром. В мире нет справедливости - и, судя по всему, чистых штанов тоже нет".


"Есть и такие", - заявила Александра. К тому времени Сэм уже надевал одну из них. Она бросила на него неодобрительный взгляд.


Он делал вид, что игнорирует это, но с тех пор направлял свои колкости в адрес администрации, а не своего гардероба: "Ему вообще не следовало начинать войну. После того, как он все испортил, ему следовало уволиться, когда Лонгстрит дал ему шанс. Это спасло бы Сан-Франциско и избавило нас от пытки жить с твоим братом ".


"Вы не можете винить президента за это", - сказала Александра.


"Кто сказал, что я не могу? Я только что сделал". Клеменс поддержал свою тему: "Он колебался, пока тоже не потерял половину штата Мэн. И теперь, когда ультиматум предъявлен ему, он все еще не может принять решение, черт возьми. Если он не сдастся до половины восьмого или около того, мы собираемся получить еще одну взбучку, и за что? За что, я тебя спрашиваю?"


Его жена сказала: "Почему бы тебе не закончить одеваться? Я спущусь вниз и приготовлю тебе кофе". Это был неважный ответ, но Сэм сомневался, что Джеймс Дж. Блейн мог бы дать ему ответ получше. И только небеса знают, какой кофе варит Блейн, подумал он, роясь в ящике в поисках галстука.


Подкрепившись кофе, хлебом с маслом и ломтиком ветчины, оставшимся от ужина накануне вечером, он направился на восток по Терк-стрит в направлении Утреннего звонка. Не все дома по соседству были еще отстроены; пустые участки придавали улице вид драчуна в баре, который вел зубами, а не левой.


Каждые несколько шагов Клеменс оглядывался через плечо. Холмы скрывали Тихий океан от его глаз. Мог он видеть это или нет, но он знал, что это было там. Где-то на нем, вероятно, где-то недалеко от Сан-Франциско, плавала флотилия Королевского флота. Он был уверен в этом. Тихоокеанская эскадра ВМС США, или то, что от нее осталось, тоже была там, но он не верил в ее способность остановить британские военные корабли или даже сильно замедлить их ход. Когда быстроходный пароход с Сандвичевых островов дал им команду двигаться…


После британского нападения на Сан-Франциско полковник Шерман перебросил гораздо больше орудий для защиты побережья. Клеменс тоже не думал, что от них будет много пользы: это были полевые орудия малого калибра, которые обладали двойным преимуществом - были обычными и мобильными, но вряд ли могли сравниться с огромными пушками, установленными на броненосцах Королевского флота. Тем не менее, Шерман прилагал усилия, которые поставили его впереди большинства членов правительства США.


Маркет-стрит была тихой, когда Сэм свернул на нее. Мало того, что для большинства людей суббота была занята на полдня, он раньше обычного добрался до офиса. Он пришел туда без четверти семь. Он тоже был не первым человеком там, далеко не первым. Репортеры столпились вокруг "телеграф кликер", как родственники у постели больного, который, как ожидалось, не выживет.


"Пока никаких новостей, а?" Спросил Клеменс.


"Ни слова", - ответил Клэй Херндон, прежде чем кто-либо еще смог заговорить. "Остается единственный вопрос, идет ли телеграмма из Филадельфии или с Потомака. Поймет ли Блейн здравый смысл, или он откажется от Вашингтона и Мэриленда, чтобы согласиться с Мэном?"


"Блейн позволит войне продолжаться". Эдгар Лири говорил с большой уверенностью. Вся его манера изменилась с тех пор, как в "Утреннем звонке" появились его рассказы о коррупции при восстановлении Сан-Франциско. Теперь он, казалось, считал себя мужчиной среди мужчин, а не щенком больше. У него тоже были основания для этой новообретенной уверенности; благодаря этим рассказам, несколько известных людей в настоящее время занимали маленькие комнаты с плохими удобствами и неприятным видом. Он продолжил: "Он тащился изо всех сил весь этот бардак. С чего бы ему меняться сейчас?"


Никто с ним не спорил. Часы в офисе и снаружи пробили семь. "Осталось меньше получаса", - пробормотал Херндон. "Так или иначе, грядет большая история".


"Ублюдки", - тихо сказал кто-то. Клеменс задумался, имел ли этот парень в виду врагов Соединенных Штатов или администрацию Блейна. Через мгновение он понял, что проклятие может быть всеобъемлющим.


В девятнадцать минут восьмого в трубке телеграфа раздался щелчок. "Еще рано", - заметил Эдгар Лири. "Ребс поторопились, или Блейн что-то напутал с губкой?" Моя ставка на повстанцев ".


Но телеграмма пришла из Филадельфии. Клэй Херндон, который оказался ближе всех к аппарату, читал символы азбуки Морзе, появляющиеся слово за словом на ленте, так легко, как если бы они были установлены в четырнадцатиточечном Гарамонде. "Президент Блейн соглашается с ультиматумом Конфедерации", - сказал он, а затем, сквозь взрыв изумленных восклицаний и одобрительных возгласов, "следует полное заявление президента Блейна".


"Зачитай это, Клэй", - сказал Сэм. "Зачитывай это дальше. Давай посмотрим, как он представит это в лучшем свете, на какой способен".


Он тут же пожалел об этом, потому что Блейн продолжил более пространно, чем он ожидал. Но ни он, ни кто-либо другой в офисе Morning Call не прервали репортера, когда он озвучивал слова, льющиеся из щелкающей трубки:


"Не имея никакой надежды на успешное применение нашего оружия против врагов, которые окружают нас и которые несправедливо объединились против нас, я вынужден в этот час уступить требованиям, предъявленным Соединенным Штатам Конфедеративными Штатами, Великобританией и Францией. Я делаю это с тяжелейшим сердцем и только с определенным знанием того, что все другие курсы хуже.


"Это отречение дает подходящий случай предстать в смирении и молитве перед тем Богом, Который предопределил, чтобы это было так. Мы надеялись, что только что прошедший год завершится победой нашего праведного дела, но Верховному Распорядителю событий было угодно распорядиться иначе. Нам не позволено представлять исключение из правила Божественного правления, которое предписало страдание как правило для наций, так и для отдельных людей. Наша вера и настойчивость должны быть испытаны, и наказание, которое кажется тяжким, если его правильно принять, принесет соответствующие плоды.


"Поэтому нам следует обратиться к единственному Подателю всякой победы и, смиряясь перед Ним, молиться, чтобы Он укрепил нашу уверенность в Его могущественной силе и праведном суде. Тогда мы можем с уверенностью верить в Него, что Он выполнит Свое обещание и защитит нас, как щитом.


"В этом доверии и с этой целью я, Джеймс Г. Блейн, президент Соединенных Штатов, настоящим выделяю сегодняшний день, субботу, двадцать второго апреля, как день поста, унижения, молитвы и поминовения, и настоящим я приглашаю преподобное духовенство и народ Соединенных Штатов отправиться в свои соответствующие места поклонения и смириться перед всемогущим Богом и молиться о Его защите и благоволении к нашей любимой стране, и чтобы мы могли быть спасены от наших врагов и от руки всех, кто нас ненавидит.


"И я далее призываю и направляю граждан Соединенных Штатов отмечать двадцать второе апреля в каждом последующем году как день унижения и памяти, чтобы позорное поражение, которое мы потерпели в этот день, никогда не изгладилось из памяти упомянутых граждан до тех пор, пока оно, по милости Божьей, не будет отомщено сторицей".


Кликер замолчал. Несколько человек вздохнули. Сэм понял, что он был не единственным, кто затаил дыхание к концу. Клэй Херндон сказал: "Ну, ну, кто бы мог подумать? Даже Джеймс Г. Блейн может прочесть надпись на стене, при условии только, что вы сделаете буквы достаточно крупными ".


"Надпись на стене, да?" Сказал Сэм. "Должно быть, поэтому он винил Бога в нашем проигрыше, или, во всяком случае, по одной из причин этого. Два других, которые приходят на ум, это то, что Бог не голосует, и Он вряд ли когда-нибудь встает на задние лапы и называет кого-то проклятым лжецом ".


Снаружи начали звонить церковные колокола. Шум на улице быстро нарастал: крики, приветствия и обрывки песен. Тут и там раздавались выстрелы. Один из них прозвучал так, как будто он раздавался прямо за пределами офисов. Кто-то крикнул: "Это парень, Рубен! Пристрелите их всех - они нам больше не понадобятся". Утро сотряс еще один выстрел, предположительно, из пистолета Рубена.


"Мы не единственные, у кого есть новости", - заметил Херндон. "На это ушло бы целое множество телеграфных аппаратов".


"Всем, у кого это есть, это тоже нравится", - сказал Эдгар Лири.


Сэмюэл Клеменс заставил себя перестать думать как американец, восхищенный тем, что война действительно закончилась - независимо от условий, на которых она закончилась, - и снова начать думать как газетчик. "Половина людей, у которых есть собственные печатные издания word", - прорычал он. "Из этой группы мы будем теми, кто первыми разнесет новости по улицам, или я узнаю причину".


Это резкое объявление заставило людей отскочить от телеграфного кликера, как будто он внезапно раскалился докрасна. Один из наборщиков крикнул: "Нам понадобится расшифровка того, что сказал Блейн. Если кто-нибудь запишет это, установить будет намного быстрее, чем если бы нам пришлось делать это азбукой Морзе ".


"Клэй, ты позаботишься об этом", - сказал Сэм. "Ты уже прочитал это один раз, так что у тебя есть преимущество перед всеми остальными. Заголовок над этим будет "Война заканчивается" - в стиле крикунов, конечно ".


"Вы хотите семьдесят два пункта?" спросил наборщик.


"Нет, девяносто шесть, Чарли", - ответил Клеменс. "Черт возьми, 108, если у тебя все в порядке. Это не тот заголовок, который мы используем каждый день. Если бы только мы могли написать Блейна, вымазанного дегтем, в перьях и вывезенного из Филадельфии на рельсах под ним, все было бы идеально ". Он колебался. "Ну, почти идеально: нам пришлось бы значительно уменьшить размер шрифта, чтобы уместить это в одной строке".


"Босс, вы дадите нам редакционную статью, чтобы разместить ее рядом с заявлением Блейна?" Сказал Лири.


"Что?" Сэм нахмурился. "О. Да, я полагаю, так было бы лучше, не так ли?"


Он вернулся к своему столу, смел с дороги сугроб бумаг, чтобы у него было место писать, и положил чистый лист посреди расчищенного места. Обмакнув ручку в чернила, он уставился на чистый лист бумаги. Для человека, который зарабатывал на жизнь писательством, начало работы всегда было самой трудной частью работы.


Слова не хотели приходить. Он заставил всех остальных на утреннем звонке бегать, как собаку с консервной банкой, привязанной к хвосту, и слова не хотели приходить. Он впился взглядом в бумагу. Он уставился на ручку. В них не было вины. Он знал, где была ошибка. У него не было зеркала на столе, поэтому он не мог смотреть на себя.


Он достал сигару, чиркнул спичкой и зажег вонючую сигару. Ни едкий дым, который он держал во рту, ни вонючий туман, которым он окружил себя, не помогли ему сосредоточиться на текущем деле, как это часто случалось с ними. Он докурил сигару до сырого окурка быстрыми сердитыми затяжками, затем закурил другую. Не произошло ничего, даже отдаленно напоминающего вдохновение.


Положив вторую сигару в грязную латунную пепельницу, в которой лежал труп первой, он открыл ящик стола. Если вдохновение сегодня не таится в табаке, возможно, оно прячется где-то еще. Он зубами вытащил пробку из бутылки и сделал большой глоток. Виски расплавленным потекло по его горлу. Его глаза широко раскрылись. Он сделал еще глоток. Это взорвалось у него в животе, как десятидюймовый снаряд с британского броненосца. Он чувствовал, что готов ударить всем своим весом в "уайлдкэтс".


Он взял ручку и занес ее над бумагой. Не было произнесено ни слова. Он был таким же молчаливым и расстроенным, как актер-ветеран - скажем, один из братьев Бут, чья карьера началась еще до войны за отделение и чьи гастроли с тех пор пересекли США и CSA, - необъяснимым образом охваченный страхом сцены перед битком набитым залом.


Клей Херндон подбежал к нему, неся лист, исписанный словами от края до края и сверху донизу. Сэм стиснул зубы, хотя и знал, что слова принадлежали Блейну, а не Херндону. "Вот расшифровка заявления", - сказал Херндон, размахивая им. "Я передам его наборщикам. Что вы собираетесь сказать в своем...?" Большая часть предложения была произнесена слишком поздно, его взгляд упал на все еще пустую страницу перед Клеменсом.


Взгляд Сэма тоже упал на это ... злобно. "Будь я проклят, если знаю", - выдавил он.


"Даже если это всего лишь "У Мэри был маленький ягненок", вам лучше произнести это побыстрее", - сказал Херндон. "Вы были правы - мы не можем быть единственной газетой, выпускающей новое издание так быстро, как мы можем установить тип".


"Я знаю, черт возьми, но я высох", - сказал Сэм. "Я не был таким сухим с тех пор, как ехал в дилижансе через пустыню из Солт-Лейк-Сити в Вирджиния-Сити".


"Ты должен что-то сказать", - настаивал Херндон.


"Да, но что?" Сказал Клеменс. "Что, черт возьми, я могу сказать такого, чего Блейн еще не сделал? Война закончена. Мы проиграли. Любой дурак может видеть это, и даже дурак может видеть это сейчас, иначе Блейн не сдался бы. Это настолько очевидно, что невозможно писать об этом, не выставляя себя идиотом ". Херндон ничего не сказал. Сэм поймал его на том, что он ничего не говорит. "Когда это меня раньше останавливало, а?"


"Вы не можете доказать, что это то, о чем я думал", - с усмешкой ответил репортер.


"И тебе чертовски повезло, что я тоже не могу", - сказал Сэм. "Давай, собирай этот набор. Я что-нибудь придумаю в ближайшие несколько минут, иначе нам просто придется продолжать без меня ". Ему это не понравилось. Это было неловко. Но распространять новости на улице третьим было бы гораздо более неловко. Херндон бросился к наборщикам.


Все кончено. Почти по собственной воле ручка Клеменса написала два слова. Он уставился на них. Они сами по себе были близки к тому, чтобы служить редакционной статьей. Что еще ему нужно было сказать? Он подумал об этом несколько секунд, затем написал еще одно предложение: "Слава небесам!" Он кивнул, взял бумагу и поспешил за Клеем Херндоном.


Примечание автора


Это роман о последствиях победы Конфедерации в гражданской войне. Он ни в коем случае не является продолжением моего более раннего романа о победе конфедерации в гражданской войне "Пушки Юга". Здесь предполагается, что Конфедерация победила, так сказать, по естественным причинам, а не благодаря вмешательству путешественников во времени со своими собственными планами, и сделала это в 1862, а не в 1864 году.


Различия имеют решающее значение. Гражданская война является и заслуживает того, чтобы быть, пожалуй, наиболее тщательно изученным периодом американской истории. К лучшему или к худшему, все, чем являются Соединенные Штаты сегодня (даже то, что мы называем Соединенными Штатами, а не Соединенные Штаты являются), это из-за того, что произошло во время Гражданской войны и сразу после нее. Измените что-нибудь там, и последующая история кардинально изменится.


Возьмите три сигары, в которые был завернут специальный приказ Ли № 191. В реальной истории два солдата Союза, капрал Бартон Митчелл и первый сержант Джон Блосс, обнаружили их после того, как их потерял курьер Конфедерации. Изучение плана сражения Ли и того, как широко Ли разделил свою армию во время вторжения на территорию США, позволило генералу Макклеллану выиграть битву при Антиетаме. Эта победа, в свою очередь, позволила Линкольну издать Прокламацию об освобождении, которая изменила моральный облик войны. Это фактически гарантировало, что Британия и Франция, которые в то время были на грани признания Конфедеративных Штатов и принуждения Соединенных Штатов к посредничеству, не сделали этого.


Если бы те сигары и тот порядок не были утрачены ... мир был бы сегодня другим местом.


Мне нужно сделать пару замечаний о моем обращении с персонажами этого романа. Все речи и сочинения, приписываемые, в частности, Сэмюэлю Клеменсу, принадлежат моему собственному изобретению. То же самое не относится к политическим речам, которые я вложил в уста Авраама Линкольна. В них я часто использовал его собственные слова об отношениях между трудом и капиталом и между работником и работодателем, иногда дословно, иногда адаптируя его мысль о рабах и владельцах применительно к работникам и владельцам. Я сделал это не только для драматического эффекта, но и для того, чтобы показать правдоподобность (а чего еще можно требовать от романиста?) взглядов, которые я ему приписал, в изменившихся обстоятельствах, которые я здесь представил.